Книга обид Карак-Азум

Предисловие

Гномы — одна из древнейших рас этого мира. С незапамятных времен их твердыни стояли в Краесветных горах — в той неприступной каменной цепи, что очерчивает восточные пределы Старого Света. В золотой век владения этого народа не знали равных: они простирались от вечных льдов севера до палящего юга, а их шахты вонзались в самую утробу земли.

Но дни славы давно обратились в прах. Теперь многие цитадели лежат в руинах или захвачены омерзительными тварями. Великие свершения предков превратились в печальные саги, которые поют в залах немногих уцелевших крепостей под гулкое эхо былых времен.

Даже сегодня богатства, хранящиеся в гномьих сокровищницах, остаются желанной добычей для орков, гоблинов и безрассудных искателей приключений. За долгие тысячелетия гордые крепости одна за другой пали под натиском зеленокожих захватчиков: их народы были истреблены или рассеяны, а великие реликвии разграблены и растащены по всему свету.

Однако гномы помнят всё. Они одинаково свято хранят память и о друзьях, и о врагах. Гном держит слово, даже если цена его исполнения — кровопролитная война, что делает их самыми надежными союзниками. Но тот, кто однажды предал или оскорбил гнома, обретает врага не только для себя, но и для всех своих потомков.

Гномы никогда не забывают обид. Каждое прегрешение, каждая капля пролитой крови и каждое нарушение клятвы методично заносятся в массивные тома в переплетах из стали и кожи — Даммаз Крон, Книги Обид. И эти записи не исчезнут, пока за каждое оскорбление не будет выплачена цена кровью…

Глава 1 У подножия гор Карак-Азум

Кланы вернулись с войны из близлежащего Перевала Чёрного Огня. Победные горны возвестили об их прибытии. Вместе гномы и люди надеются сковать союз и изгнать зеленокожих с запада. Много тех, кто заснет сегодня в гробницах, но и много обид, за которые отплачено кровью зеленокожих…

— летопись Дамаз-Крон

После говорили, что незнакомец прошел через ущелье Пустынных Черепов. Его звали Торвальд Горфанг.

В каждой пяди этого гнома был виден клан с Восьми-Пиков-Карака. Высокий, крепкий, одетый в тяжёлую кольчугу. Казалось он к её весу был привыкший. Притом, что на лице у него густая спутанная борода и длинный волос спадал до плеч. С виду он провёл в пути уже множество дней.

Торвальд вошёл в деревню гномов, уверенно и молча. Никто не преградил ему путь. Никто из встреченных гномов не сказал ни слова. Ведь те, кто выходили из ветхих каменных лачуг, взглянуть на чужака, уступали ему как в силе духа, так и в мастерстве. И воин об этом знал.

Деревня Кил-Азар, как и другие семь деревень подножия гор Карак-Азум, прозябала свою жизнь в бедности не присущей народу гномов. Подобия шахт, что встретил Торвальд на пути, казались страшным сном стариков. Несмотря на то, что империя гномов давно в руинах, даже истерзанные войной горны цитаделей, не сравнятся в ничтожности с бедным поселением, представшим перед ним.

Он остановился в центре деревни, напротив самой большой лачуги — внушительный вид дома свидетельствовал о том, что мастерство его хозяина востребовано. Все живущие в Кил-Азар стали толпиться вокруг, не шептались, смотрели на незнакомца с тревогой и опасением. Даже сейчас, когда гном обвёл взглядом сбившихся в толпу оборванцев, он не увидел искры и желания молвить хоть слово.

Торвальд отпустил поднятую сторону сундука с грохотом на землю, подняв тем самым в воздух облако пыли. А после, крепче сжал свой горе-топор.

— Неужели… — сказал он спокойно, но голос его прогремел среди безмолвия и эхом отозвался в горах. — Неужели никто в этой заднице не скажет мне хоть слово?

Тишина. Гномы лишь переглянулись, а Торвальд хмыкнул и продолжал:

— Грунгни Великий! Разве нет среди вас дави, что преградил бы мне путь, а? Неужто каждый может войти в ваш дом? Я вас спрашиваю, вы дерьмо грязных гроби! Неужели вы уронили свою честь, а нанесённая обида сейчас же не будет отомщена?!

Торвальду показалось, будто бороды мужчин встопорщились от ворчания. Мнилось будто вот-вот кто-то из этого отребья возьмётся за молот и в справедливой ярости набросится на незнакомца, напоив эти земли выжженные солнцем кровавым месивом из его мозгов.

Но Торвальду показалось.

С каждым словом глаза окружающих тускнели точно Лунный камень с рассветом! Женщины прижимали к груди детей, с надеждой смотря на мужчин. Смотрели, как они подметают землю и без того пыльными бородами, как отводят взоры, пытаясь скрыть охватившие их стыд и позор. Один за другим эти дави склонили головы, как презренные животные перед хозяином. Перед ним.

"Они не достойны носить бороды", — подумал он горько и закрыл глаза. — "О предки! Это больше не камни, а презренная глина!".

Когда-то и он, Торвальд житель Восьми пиков, жил в более благодатном краю. Он размахивал молотом среди скалистых предгорий Железных холмов и Караз-а-Карака, прищуривая глаза от яркого солнечного света и брызг вонючей крови «гроби». Когда-то его народ был един. Плечом к плечу сражались они и единой лавиной железа катилась волна смерти со склонов, стремительно побеждая дикарей. Вместе они пировали у очагов, отмечая очередную кровавую победу, в то время как их дети дремали за неприступными стенами цитаделей, повторяя во сне подвиги отцов.

И остались неукротимые воины, готовые сражаться до смерти, не примирившись с потерями. Они где-то там, за Пустошью на востоке, среди хребтов Караз-Анкора и на севере, за землями людей Порубежных Королевств. Пусть они закрылись в своих крепостях, пусть даже погибнут так и не собравшись в единую силу, но ни один гном не уступит там пяди своей земли.

Жалкая горстка кланов гномов, сумевшая пережить те чёрные дни поражений и скорби, прозябала у бедного подножия гор Карак-Азум, обречённая на верную и позорную смерть как от рук гроби, так и от других тварей населяющих Старый Свет. Если судьба не решит иначе, если боги не потеряли веру в своих детей...

Тихий знакомый звук, донёсшийся из большого дома, заставил Торвальда открыть глаза. Его грубое, изрезанное морщинами лицо, на которое наложили свой отпечаток злобный нрав и бурная жизнь, смягчилось. Кто бы не ворчал, кто бы не открыл двери этой лачуги изнутри, он одним звуком заставил сердце гнома забиться с могучей силой.

Но в дверном проёме никто не показался. Прогремел лишь старческий, но уверенный голос:

— Клянусь вершинами Караз-Анкора! Здесь есть один гном, который заставит тебя забрать свои слова назад, и волею Грунгни я сделаю это!

Торвальд сощурился. Солнце в этих горах слепило. Несмотря на долгие странствия по поверхности, глаза гнома лучше видели в темноте подземелий.

— Покажись и отомсти! Так требуют традиции нашего народа.

— Традиция должна уважаться, поскольку это — голос наших предков, — прорычал голос. — Не спеши, сынок, не спеши, позволь мне натянуть портки!

Последнее слово заглушил ружейный выстрел. Искры и пламя с треском ударили из дверного проема, тут же уложив Торвальда на лопатки. Когда чёрный дым рассеялся, показался начищенный до блеска ствол «Громобоя».

— Похоже, живой. — Голос был мягкий и высокий.

Торвальд услышал шарканье множества ног. Он шевельнулся и с трудом приподнял тяжёлые веки.

Рядом стоял старец с плотной серой бородой, облаченный в толстую железную кольчугу обитую громриловой каймой вокруг рукавов и накидку с красным молотом на груди. Он опирался на своё ружье, так как левую ногу ему заменял старый механический протез, а отсутствие правого глаза скрывала чёрная потрёпанная повязка. Старик добродушно улыбался, наблюдая единственным глазом, как поверженного воина окружала удивлённая и теперь уже шумная толпа.

Кто-то из молодняка подступил совсем близко, принялись собирать с земли крупные осколки пули. Всё это время Торвальд приходил в себя. Молча наблюдая за происходящим, он ощупал на груди уцелевшие кольца кольчуги — даже его тело осталось невредимым.

— Разве это возможно, дядя Хаакам? — обратился молодой гном к старцу. — Почему чужак жив, а твоя пуля раскололась на части?

Толстые губы Хаакама растянулись в улыбке, обнажив ряд белых и всё ещё крепких зубов.

— Доверяй камню и железу – камень и железо всегда были истинными друзьями гномов, — сказал старик исполнившимся благоговения наблюдателям и протянул руку Торвальду. — Смотрите и учитесь доверять железу, что ковали в кузницах Восьми-Пиков-Карака, а не в адских горнах Хаоса или пустошах ненавистных гроби. Смотрите и знайте, что не в силах дави причинить вреда своему брату. Это знак! Валайя не оставила нас!

Они посмотрели на него, и сердце подпрыгнуло в груди Торвальда. В обращённых к нему лицах он заметил слабые, нерешительные проблески надежды.

***

Хаакам позволил Торвальду прийти в себя. Через час, когда они уселись поговорить в доме долгоборода за большим столом, ночь уже опускала на деревню своё чёрное покрывало.

Сперва они говорили на чистом Кхазалиде, но слов прощения нет на древнем гномьем языке, поэтому Торвальд перешёл на наречие людишек:

— Благороднейший Хаакам, прошу прости меня за мою дерзость. Я не собирался ни кого здесь убивать. Лишь хотел убедиться в слухах... — Торвальд бросил мрачный взгляд на ногу старика. — Никто из твоих гномов не откликнулся на обиду.

— Нет лучшего встряски для гнома чем обида и нет лучшего знака от предков, чем уцелевший от выстрела гном! — Ответил Хаакам посмеиваясь. — Твои знания были верны о горах Карак-Азума и действия, я верю, не напрасны. Ты своими глазами увидел как у нас тут обстоят дела…

Хаакам улыбнулся — как надеялся, ободряюще.

— Сядь подле меня, Торвальд Молотобоец, страж Королевских палат Восьми-Пиков-Карака, — сказал он. — Да! я узнал тебя, а как не признать столь великого воина?

Торвальд нахмурился. Стыдливо прятал глаза от удивлённых взглядов.

— Ты наверное меня с кем-то перепутал, почтенный, — сказал он не настолько уверенно, насколько хотелось бы.

Старик кивнул понимающе.

— Все мы уже не те, кем были прежде. Вот ты, к примеру, ещё недавно был наглецом!

Он снова громко расхохотался, как будто с ним уже много лет не случалось ничего более забавного.

Торвальд почувствовал облегчение. Отсмеявшись, Хаакам дружески положил руку на плечо молодого — по меркам долгоборода —гнома.

— Мы закончим ужин, и ты поведаешь мне свою историю, а я расскажу тебе о моих гномах то, чего больше никто не расскажет...

Теперь, когда все узнали, кем на самом деле был таинственный незнакомец — жители Кил-Азара, наконец, могли проявить все надлежащее уважение почётному гостю. Принесли нескольких зайцев, чьё мясо рассчитывали засушить про запас и повесили жариться над огнём. Открыли никудышное людское пиво, что при гномах зовётся "Грог". И всё-таки, хоть Порубежные королевства людишек знают в нём какой-то толк.

Дверь в хижине Хаакама была открыта, Торвальд видел как другие гномы сгрудились у костра, протягивая к танцующим языкам пламени израненные крепкие ладони. Ночь была безлунной, лишь огоньки звёзд тускло мерцали в небе. Хороший день он выбрал для возвращения к своему роду, хорошая ночь чтобы вновь оказаться со своими братьями.

Поначалу Хаакаму было неловко, и он говорил без особой охоты, но Торвальд внимательно слушал его, задавал наводящие вопросы, пока не вытянул из него всё. Лицо старика потемнело, в глазах замерцала злость. На мгновение, будто вспыхнули огоньки минувших сражений, резни, произошедшей сотню лет назад. Единственный глаз старика все ярче наливался кровью, а кулаки сжались и трещали от могучей силы, не смотря на века долгой и воинственный жизни. Пока его горькая история бурлила словно кипящая река злобы.

Он говорил о крепости Караз-Ханора, что казалось бы совсем недавно ещё была его домом. Стиснув зубы процедил о том, как подло и хитро проникли мерзкие гроби через природные пещеры, в шахты, ударив в спину там, где ни один дави их не ждал. Эту историю знал каждый гном. Ведь не было места в Вечном Царстве, что не пострадало от землетрясений и коварства зеленокожих в те дни. Лишь самые сильные, не без огромных потерь сумели предотвратить казалось бы неминуемую гибель всей Империи гномов. Вооружаясь на ходу, крепость Караз-Ханор погибала под хохот гроби, а рубленые останки лежат и по сей день среди испражнений и нечистот зеленокожих...

—... немало мы постранствовали, прежде чем найти эту землю.

Когда Хаакам закончил, Торвальд заговорил не сразу.

— Караз-Ханор — произнёс он, наконец, — он похож на Восемь Пиков, хоть я там и не бывал. Придет час и мы отомстим за дом твоих предков, вычеркнем обиду кровавой местью!

Хаакам кивнул:

— Наш народ отплатит за каждую обиду. Я уверен, настанет тот час, о котором ты говоришь и буду сражаться одними зубами, если эти твари лишат меня второй ноги и рук! Но эти гномы… Я вывел их из крепости совсем юнцами, детьми, а другие и вовсе лишились камня в сердце, — Хаакам вздохнул. — В других деревнях Карак-Азума дела обстоят не лучше нашего. У меня нет сил обучить их, нет умения и укрепить дух отомщения. Поэтому ты здесь, волею Валайи.

Торвальд снова помолчал. Наконец он проговорил:

— Мне нужно было побыть одному, поразмыслить над тем, что произошло. Подумать. Вспомнить о том, кто я есть, кто есть все мы как единый народ. Также, как и гномы Карак-Азума, я не понаслышке знаю, что такое лишиться камня в сердце.

Пока Торвальд говорил, он неотрывно смотрел в костёр, теперь он повернулся к Хаакаму. И хотя его серые глаза были ясными, отсветы огня вдруг заплясали в них подобно пламени преисподней, пылавшему во взгляде гномов Хаоса.

— Я бежал, как и ты. И так же, как тебе, мне удалось окрепнуть духом. И всё же для тех, кто сбившись в кучу сидит в грязных лачугах, это по-прежнему невыполнимо. Шахтные подпорки от беды в пещере, нужны, когда нет золота, как нужен щит от злых стрел. Нужно, чтобы они сами хотели выйти в дверь, когда мы откроем её для них.

Хаакам начал понимать, куда клонит Торвальд.

— Чтобы принести победу нашему народу, мало просто раздать молоты в руки, — заметил он. — Где бессильны слова, нужны действия.

Торвальд кивнул:

— Мы должны снова напомнить им о пути Грунгни и Книге Обид. Они должны изгнать из своих отравленных душ шёпот страха и вернуться к своему истинному пути — пути воина и твердости скалы. Сила гномов подобна хорошо выкованной кольчуге, каждый гном в ней – это прокованное и закалённое стальное кольцо, которое намертво связано с теми, кто стоит с ним в одном строю узами чести, долга и верности. Я ищу воинов, готовых стать первыми кольцами в кольчуге Грунгни.

Торвальд задумался, подбирая слова.

— Они заслуживают большего, — вздохнул он и пальцем показал на дверь. — И все наши братья, осаждённые в крепостях, заслуживают большего.

Хаакам кивнул потому что слова его были истинны.

— Ты снискал восхищение этой деревни, хотя они и сами того ещё не понимают. — Глянул на Торвальда, чуть улыбнувшись. Хоть и тяжело было на сердце, Торвальд улыбнулся в ответ. — Выслушайте же меня, Молотобоец! Даже предки не родились на свет великими, все мы начинаем с малого. В тебе есть сила и опыт, а также путь проторённый судьбой. Клинки врагов могут украсть твою старость, воры могут украсть твоё золото, клевета может украсть твою репутацию... но мастерство, достигнутое однажды, останется с тобою навсегда. Если на свете и есть гном, который может помочь нашим павшим духом собратьям вспомнить, кто они на самом деле, — так это ты. Клянусь я поддержу тебя, Торвальд, до моего смертного часа, и волею Грунгни я сделаю это.

Старый гном взглянул на пыльную кипу книг, в углу дома.

— Слишком долго мы ждали! — прорычал он. — Стань нашим предводителем и обучи их сражаться. Начнём же, прямо сейчас!

Торвальд почувствовал, как невидимая рука сдавила грудь. Гнома вновь охватили ужас, потрясение и ярость, которые захлестнули его, в те дни когда "Вечные царства" перестали быть вечными.

Он кивнул и тяжело вздохнул принимая обязанности Лорда. Заставив себя не думать, о жертве, которую готов принести ради своего народа. Ведь раса гномов подобна кольчуге сотканной из тысяч колец и каждое звено обязано поднять своего родича как на жизнь, так и на славную смерть. Но сейчас дело далеко не в славе, нет, дело в судьбе всего его народа...

Гроби - орки, зеленокожие на языке гномов.

Громобой - ружье гномьих стрелков.

Глава 2 От глины к железу

Тринадцать гномов и волынка делают восстание

— пословица гномов

На следующий день, часа в три пополудни, Торвальд сидел у окна в выделенной для него хижины и точил свой топор. Он ждал, когда же, наконец, повеет ветерок и освежит тяжёлую, душную атмосферу. Низенькие, выбеленные известью домики, построенные из камня или из обожженной глины, превращали улицу в настоящее пекло.

Пусть горы Азум и стали пристанищем для многих гномов, но это бесплодное место никогда не станет настоящим домом для гордого народа. Настал час волею Грунгни изменить свою судьбу. Если, конечно, жители Кил-Азар согласятся присоединиться к рискованному делу…

"Я должен их объединить, " — твердо решил Торвальд. — "Теперь, когда враг насытился богатством, мучением и плотью дави, стоит ударить по его жирному чреву. И в этот раз мы ударим первыми! "

Во времена Скорби зеленокожие уничтожили множество крепостей и воинов дави, а те, кто выжил, закрылись в пока ещё неприступных оплотах или скрылись в низинах, подобно беженцам Карак-Азума. Но как удовлетворить бурлящую жажду крови? И орки подняли боевые топоры друг против друга, банда уничтожала банду в отчаянном стремлении утолить жестокие страсти, клокотавшие в их сердцах. Жажда крови затмевает оркам разум, и буйные, неуправляемые орды нуждаются в сильном неудержимом военачальнике. Но пока последний из «Крупных» вожаков гниёт на границе Империи людей, сраженный рукой самого Императора, у гномов есть шанс подняться с колен и обрушить ненависть на гроби, открыв врата всех осажденных цитаделей.

Если потребуется, в этот раз гномы нарушат свои обеты, ради народа и возрождения Вечного Царства. Пусть в этот раз они поступят подобно исконному врагу, если нельзя поступить иначе. Нет, сейчас не до скорби и милости к гроби — настал век Возмездия!

— Скарсник... — процедил Торвальд и так сильно надавил на точильный камень, что металл человеческого топора заскрипел и прогнулся.

Это имя ненавистно всем гномам. В те тёмные и скорбные времена для дави, Ночные Гоблы клана Ущербной Луны, под предводительством самого хитрого и подлого военачальника гоблина Скарсника, отыскали путь для захвата крепостей среди пещер неизвестных даже гномам. Скарсник знаменит среди расы зеленокожих своей изумительной подлостью. Он невероятно хитёр, отличается страстью к сложным тактически схемам и постоянно заманивает противников в засады и ловушки. Однако, самым жестоким поступком этой твари, является садистская коллекция оскальпированных бород. Но сейчас он далеко, а все его хитроумные планы и многочисленная армия гоблы неиствуеет на востоке, оскверняя великую крепость Восемь-Пиков-Карака. Значит, самое время ударить в тыл врага по более слабым частям разрозненных орков и, возможно, при удачном течении дел, даже те ничтожные начинания могут обернуться могучей силой против этой злобной твари и других воевод зеленокожих.

Возможно в будущем. Не сейчас. Но, как известно, гномы терпеливы, потому способны вечно таить свою обиду. Придёт час, когда они вычеркнут и эту строку из Великой Книги Обид — Дамаз-Крона.

Когда Торвальд выровнял свой горе топор и высек камнем последнюю искру, дверь в выделенной для него лачуге распахнулась.

Он кивнул им, когда они вошли. Один за другим одиннадцать гномов принялись ворчливо разбирать из сундука Торвальда различное человеческое оружие. Эта горстка откликнулась на его зов. Тот самый маленький камень, что призовет сокрушительную лавину…

Несколько дней спустя, ранним утром, Торвальд наблюдал за обучением молодых гномов. Улыбался, чувствуя рвение молодняка обучится ратному ремеслу. У солдат должны быть крепкие спины, чтобы нести не только доспех; Кровавые упражнения в учебе — залог победы в кровавых битвах.

Он знал, предчувствовал, этот разговор и понимал, что не уйти от ответа. Видел, как другие гномы в нерешительности столпились у дома Хаакама, а после лениво направились к Торвальду, желая высказать свои мысли насчёт рискованного дела:

— Мы пришли к тебе, Торвальд. Наши жизни и топоры в твоих руках, — говорили новоприбывшие гномы желающие вступить в отряд.

Торвальд, внимательно выслушал каждого, позволил он говорить и тем, в чьих сердцах поселился страх:

— Деньги, оружие и союзники, — зашумел седовласый гном во весь голос, впившись взглядом в юных рекрутов. — Серебро влияет на ход битвы не меньше чем железо. У нас ничего нет! Куда ты хочешь отправить наших детей? На смерть?

— Тренировки, — заметил Торас Троллебой. Немногословный старейшина Карак-Акула, как обычно, экономил на словах, насколько это было возможно. — Тренировки — значит битва.

Другие долгобороды тоже ворчали. Им всем было жаль молодых. Тем более что они, лидеры общин, поровну поделили полномочия.

— Сколько вы готовы заплатить за свободу нашего народа? — возразил Хаакам, известный всем своей мудростью. — Ничто столь ценное не обходится дёшево. Даже самая простая военная подготовка может спасти жизни!

Кое-кто прекратил жаловаться, оценив тонкое замечание. Хаакам знал, что такое свобода… и что такое, когда этой свободы нет. Его дом остался лишь в памяти. От большей части Карака и вовсе не осталось камня на камне.

— Ты не оставил нам выбора, — говорили они. — Теперь, зеленокожие прознают о нашем укрытии, они придут за нашими женщинами и детьми!

Эти слова словно нож прошлись по сердцу Торвальда. Пусть и не винил он братьев за страх, но не мог не винить себя, за былую слабость в душе. Была ли его затея личным возвышением и искуплением за грехи? Нет, конечно нет! Он, так же как и гномы столпившиеся перед ним, был поднят с колен не своим, но сторонним усилием воли. Волею предков!

— Вы правы, братья... — отвечал воевода, —... вскоре, орки прознают о вашем укрытии, они придут за вами, это так. Но могло ли быть иначе? Когда придёт тот час, когда орки сами отыщут ваше логово и прирежут вас словно беспомощных младенцев?

— Кто ты такой, чтобы ставить под угрозу жизни наших детей!

— Я гном! Как и каждый из вас по праву я – воин! Что оставите вы своим детям? Руины некогда Вечного царства? Бедность и страх перед ордами зеленокожих?

Торваль яростно указал рукой на восток, где-то там, за горизонтом, скрывается родина народа дави:

— Когда вы были там последний раз? А кто из них вообще бывал в месте, что каждый гном называл своим домом?! Уже три месяца как пал Карак-Ундо, а за ним и Карак-Ивран, клянусь Вам, я видел это! Что дальше?! Что дальше, спрашиваю я вас, храбрые воины?

Гномы нахмурились и посмотрели друг на друга. Это стало новостью для них всех.

— Не я, а вы кто такие чтобы ставить под угрозу будущее наших детей? Возьмитесь за оружие!

Нет сомнений — Торвальд прав. Рано или поздно орки вновь соберутся в кулак, предсказуемость их главный враг и сильнейшее оружие. Несомненно они придут, сумеют отыскать каждого ненавистного дави, чтобы глумиться и истязать поверженного врага. Но больше гномы этого не допустят! Нет, не допустят!

— Пустошь совсем рядом, — прошептал Торвальду Малый Бьёри, когда другие гномы разошлись принимая правду Молотобойца. Юный гном один из первых решился присягнуть на верность новому лорду и вовсю призывал других присоединиться. — Долго мы скрывались у самого носа врага, в надежде спасти свои шкуры! Придёт час и они сметут нас, словно буря песчинки в этом безжизненном краю. Что будем делать, воевода?

Конечно Торвальд понимал, на каждый вопрос именно он, воевода, должен дать ответ. Рядовой солдат должен думать о битве, но тот кто ведёт воинов в бой, должен думать о многом, куда большем нежели выполнять приказы.

— Мы должны рискнуть, — заявил Торвальд. — Нам нужно сплотить армию гномов и готовиться к войне.

— Согласен, — сказал Бьёри и одобрительно кивнул.

— Пока все деревни разрозненны, а сила наша невелика, — продолжал Торвальд, — наша задача сплотить и вооружить наших братьев. Ты молод, но ты прав — полагаться лишь на себя мы не можем. Поэтому, мы отправим весть на восток, в Карак-Изор!

— Королю?

— Истинному наследнику Восьми-Пиков -Карака!

Некогда Страж королевских палат и наследник Королевства Восьми Пиков были больше, чем просто товарищами по оружию. Торвальд всегда думал, что они истинные друзья. Однако, не смотря на все попытки удержать королевство и спасти отца Белегара — короля Луна — Торвальд потерпел неудачу, а после вовсе исчез без надежды вновь служить королевскому роду.

Белегару нужны воины, Торвальд знал об этом наверняка. Ведь король днём и ночью думает о том как вернуть свою крепость…

***

1. "Да будет записано, что мы, гномы Карак-Азума впервые записываем обиду. Пишем мы её от имени новорожденного клана разрушенных Караков, что сливается воедино из кланов утративших свои дома, по вине мясников именуемых – гроби. Наша общая цель непоколебима, мы будем мстить, пока наш народ не воспрянет с новой силой".

2. "С юга пришла весть, что небольшой отряд налётчиков орков собирается у Карак-Акула. Одиннадцать горцев Карак-Азума, под предводительством Торвальда Молотобойца, придет на помощь им в эту трудную минуту, знаменуя свой первый общий поход, ведь наши братья подавлены и требуют поддержки".

Ранним утром, когда солнце ещё скрывалось за горизонтом бескрайней Пустоши зеленокожих на юге, а ветер ласкал приятной прохладой, отряд обошел Карак-Азум с запада, по низинам и быстрым темпом устремился на север, по извилистому Змеиному ущелью.

Теперь Торвальд надеялся взобраться на вершину ущелья и выследить орков с высоты. Ведь гроби были замечены днём ранее, пешим отрядом, вразвалку, они обогнули гору и направились к Карак-Акулу бранясь и размахивая мечами.

Как по сигналу, Торвальд рванул вперёд, а другие, пригнувшись, двинули следом. Бежал быстро, прыгал через камни, проскакивал засохшие кусты. Для гнома, Торвальд двигался довольно резво. Несколько прыжков — он ощущал лёгкость полета — воин оказался перед ручьем и с разбегу взял препятствие.

Тело его само делало нужные точные движения, не мешая ему видеть и соображать. Таков результат подготовки ко всем случайностям боевой жизни с раннего детства. Слабые воины Восьми Пиков быстро погибали от преждевременного истощения, зато тела выживших были закалены, а руки и ноги послушны. Ведь сражение с Ущербной Луной, одурманенной галлюциногенными грибами, часто требовало не только прочного строя, но порой скорости и умения резво махать топором.

Внезапно, Торвальд сбавил скорость и остановившись у предгорной чапарели, стал дожидаться остальных бойцов. Заливаясь потом они упали на колени, жадно хватая воздух ртом.

— Вот так, парни, — сказал Торвальд смеясь и подхватив самого крупного гнома Йордома Пузана усадил беднягу на валун скрытый кустарником. А после, взял с собой нескольких самых крепких гномов, для наблюдения за ущельем. Радовался он потому, что эти гномы не сдались, не завыли, несмотря на непривычный для их кланов забег и воспрянув духом теперь сами посмеивались друг с друга.

— Последний раз, парни, я так смеялся полвека назад, — стараясь отдышаться произнес Бьёри, молодой рыжеволосый гном. — Право слово, это была славная шутка, когда Король Дарвиг придумал швырять пленных гоблов с катапульты! Смекаешь? Клянусь своей бородой, они верещали хлеще свиней!

— Позволь мне отдышаться, малый Бьёри, — отрывисто проговорил Йордом, — я покажу тебе, как в свое время метал головы гроби! Помнится, мы даже устроили атлетический кружок. Берешь значит, двумя пальцами за ноздри – вот так, нужно поглубже запихнуть, чтобы раньше времени не соскользнула...

Торвальд обернулся и посмотрел на свой отряд с гордостью присущей только гному, пусть даже они ещё не вступили в бой. Ведь несколько дней назад они напоминали живых мертвецов, что скитаются среди склепов без кукловода некроманта, а теперь всё ещё бедных, но крепких неотёсанных гномов.

—... истинно так! — продолжал Йордом, — головы гоблы конечно доставались детишкам. Их удобно швырять за уши и..

— Торвальд! — один из наблюдателей схватил предводителя за рукав. — Смотри!

Торвальд заметил какое-то движение. Присмотревшись, он увидел, как из другой ветви ущелья показалось с десяток орков с рубилами и щитами. Лучники, не более пяти гроби, тоже заняли свои позиции, стали рассматривать вершины ущелья, потому гномам пришлось прижаться к земле. Однако напряжение быстро утихло, так как орки тут же опустили луки и принялись разбивать лагерь и жечь костры. По всей видимости эти орки, были из "цивилизованных", тех, кто пожалуй не так давно покинул Бесплодные земли. Они обитают на границах Империи людей и среди руин крепостей гномов.

Орки больше людей различаются по величине и наружности: некоторые не выше человека, но многие значительно крупнее, а большие орки достигают в высоту более семи футов. Они мощнее людей, но не сильнее гнома, с могучими плечами и длинными, мускулистыми руками. У орков большие головы, массивные челюсти, но узкие лбы, за которыми скрываются толстые кости черепа и капелька мозгов.

Орки не являются великими мыслителями этого мира, но при этом они не колеблются и не сомневаются – когда орк хочет сделать что-то, он это делает. Эта целеустремленность – их величайшая сила, тем более что орки больше всего на свете любят драться. Орки всю жизнь дерутся друг с другом, чтобы утвердить право командовать другими орками.

Но сейчас, эта малая банда мирно присела у огня и на завтрак у них был мертвый...

— Гном! — произнес Бьёри дрожащим голосом. Он подполз на коленях поближе к Торвальду и увидел как массивный орк срезает бедняге бороду с кожей, — Они хотят съесть гнома, Торвальд!

Торвальд не слышал его. В ушах у него гремел гром. Колени его ослабли, и он рухнул на землю. Ярость, смешанная с отвращением, поднималась в нём, и всё плыло у него перед глазами.

Торвальд тупо смотрел на то как орк покончил с бородой, а после уставился на окровавленную расечёную шею. Потом страшное зрелище затуманилось. Гном ощутил, как по его лицу течёт влага. Жгучая боль вспыхнула у него в груди, когда он вспомнил тот ужасный день, когда Зеленокожие проломили стены в нижних палатах Восьми-Пиков-Карака и устремившись из неизведанных пещер зелёной волной, стали рвать бедных просыпающихся гномов.

После он обернулся и увидел, как другие гномы заворчали и обозлились. Орки сами сделали то, к чему он стремился, жертвой бедного гнома он получил что хотел. Теперь у них было куда излить свою боль. В сражение, в месть! Кровавая пелена заволокла взор воинов, и они быстро но осторожно стали спускаться с вершины, скрываясь за скалами и огромными валунами, стараясь не шуметь раньше времени сыпучим щебнем.

— Нужно подобраться как можно ближе, — шепнул Торвальд остальным, — у нас нет доспеха от стрел, потому убьем их как можно скорее.

Некоторое время гномы терпеливо ожидали, пока орки ковыряясь в клыках, стали беспорядочно укладываться среди камней, беззаботно бросая оружие, в ожидании ужина.

— Даже боги оскорблены дерзостью наших врагов, — процедил Торвальд. — Пусть они заплатят кровью за свои преступления — так будет только справедливо. Вы чувствуете, как пробуждаетесь? Вы чувствуете, как ваш дух рвётся драться, убивать, чтобы завоевать свободу? Вперёд, братья!

С типичным для них стоицизмом гномы поняли, что вскоре, возможно, настанет их час, и начали завещать свои души Грунгни. Гномы готовились продать свои жизни как можно дороже. Даже не посмотрев, идут-ли они за ним, Торвальд бросился на лагерь.

За спиной он слышал нерешительные голоса, которые с каждым шагом к драке становились все громче и увереннее. Один из гномов с громким воплем бросился вперёд. Остальные последовали за ним.

— Што такое?!

Первый орк на пути подскочил от криков схватив зазубренный меч, он лишь успел замахнуться.

— Ну, держись! — выдохнул Торвальд, взмахнул топором на длинном топорище и наискось, между латным плечом доспеха и низким краем завешенного кольчужной сеткой рогатого шлема, врубился в первую жилистую орочью шею.

— Карлы! — заорал один из орков натягивая тетиву. — Харэ балтать! Стреляй пацаны!

Внезапно плечо Торвальда охватила дикая боль. Стрела с черным оперением почти насквозь прошила предплечье. Он заставил себя забыть о боли — сейчас есть дела поважнее.

Вокруг закипела драка, звенела сталь, стонала рассекаемая орочья плоть. Некоторые орки сообразили, что происходит, и попытались занять позицию для стрельбы. На мгновение Торвальд почувствовал жалость к своим гномам, думая, что привел их на верную смерть.

Он поднял безоружной рукой оружие павшего орка желая бросится на стрелы, как вдруг раздался выстрел, потом второй и лучники пали на землю с пробитыми черепами увлажняя сухую землю остатками мозгов.

— Бейтесь же, бейтесь! — крикнул Лорд, махнув орочьим мечом, с гордостью смотря на вершину, откуда тройка громобоев ведёт точную стрельбу. Там на вершине Хаакам заиграл на волынке.

Оружие взлетало и падало в руках Торвальда, орки, корчась, валились в кровавую грязь под ногами. Все гномы вокруг него бросались на ненавистных врагов, размахивая и вопя от боевого азарта.

Когда пыль улеглась, а звон стали и крики утихли, Торвальд оглянулся и увидел окровавленных гномов, и каждый из них был жив! Они добивали орков с праведной яростью, нанося рубящие и колющие удары.

— Получилось! — выдохнул восторженно Большое Пузо. Торвальд обернулся на здоровяка, в перемазанной орочьей кровью рубахе и массивной башкой в руках их вожака. — Сыны Грунгни, возможно, досыта испили горькой воды злоключений, но всё же выжили. Пока хоть один гном ещё дышит, мы будем бороться с злом, что нападает на нас, и никогда – никогда! – не сдадимся.

Крик, вырвавшийся из дюжины глоток, наполнил сердце Торвальда Молотобойца радостью.

А после, израненные и уставшие гномы обнимались со слезами на глазах и восхваляя Торвальда свирепо трясли сбитыми куклами. Клялись честью и бородой идти за воеводой до конца!

Однако, Бьёри не радовался и бросив топор на землю принялся расстёгивать ремень на штанах, рядом с израненным, но ещё дышащим орком. У орка отсутствовала нога и добрая половина руки, он поднял кровоточащую культю и что-то гаркнул захлебываясь кровью.

— Что ты делаешь, Бьёри? — спросил Хаакам с высоты, дивясь поведению молодого гнома.

— Помнишь ли ты, дядя, когда гроби использовали собственный топор Арнтольфа, чтобы обрубить ему каждую ногу в три чудовищных, неуклюжих удара, а потом задрали свои балахоны и нагадили на него, умирающего?...

***

Между тем за ними следили. Наблюдавшего привлек шум яростного боя и не сумев сдержать интерес он наблюдал, скрывался среди камней. Он видел, как один из гномов рвался в бой и своим примером поднял остальных, менее уверенных гномов. Он знал, гномы не заметят его, так как магия редко касается этих существ. Знал и о том, что они его не слышат. В основе своей они лишь гномы, а он был совсем иным, и обладал опытом слишком долгой жизни.

Глаза подобны кошке, двигался не нарушая тишины, а очень древний плащ скрывал его от палящего солнца. Вмешиваться в их дела не входило в его планы — и, может быть, к лучшему. Хотелось просто уйти, исчезнуть среди темного ущелья, до наступления темноты. Но жестокость и выгодная натура всегда брали верх над ним…

Глава 3 Жубодёры

Хороший коротышка — это мёртвый коротышка, и лучше мёртвого коротышки может быть только умирающий коротышка, который может рассказать, где можно найти его приятелей.

— Морглум Шеелом

«Записывая нижеследующее, я скрепляю пергамент личной печатью, подтверждающей мои учёные степени Высшей академии наук Тилии. Ибо должно перенести на сии листы сведения о моём изыскании. Для потомков… Ежели таковые сумеют отыскать эти рукописи в руинах.

Никто в Старом Свете не знает доподлинно, откуда берутся орки. Но у каждой цивилизованной расы есть предания о богах Горке и Морке, сотворивших самых глупых и в то же время самых целеустремлённых существ этого мира.

Что же касается моего подопытного… О Зигмар Унбероген! Разгадка всё это время была у меня под носом! Те, кого простонародье зовёт «орками», оказались подвидом поганки! Amanita phalloides Orkus! Волокна изрубленного тела на моём столе при контакте с воздухом начинают окисляться и менять цвет. При температуре свыше 35 градусов по Галлео рост грибницы угнетается; зачастую наблюдается полное прекращение развития плодовых тел…

…похоже, умирая, они разбрасывают споры, которые при должном стечении условий порождают на свет множество новых тварей. Именно этим объясняется их невероятная популяция и быстрорастущий, пусть и примитивный, организм.

Именно поэтому зеленокожие покидают Пустоши, стремясь осесть в пещерах и подгорных оплотах гномов…

…сие следует отметить особо: я практически уверен, что в Пустошах существует "Место" — возможно, колоссальная каверна, — откуда ведут свой исток все племена и подвиды.

Подчеркиваю: алхимия? магия? эволюция? На это у меня ответа нет.

Единственный способ покончить с ними — найти это пристанище и выжечь там всё дотла…

Кажется, они пробили ворота… Они уже здесь…»

— Последние записи доктора Кауцены, найденные в развалинах Миланы.

Орга Железные Зубы долго вертел в руках непонятную вещицу, стараясь понять в чем её ценность среди врагов. Он небрежно переворачивал страницы неуклюжими толстыми пальцами, пытаясь вникнуть в смысл странных знаков. Пленные называли их "буквами", словом, которого в языке орков нет и не было. Всё, что он знал об этих «буквах» и «книгах» из слов пленных, людишек и дави, вернее то, что он сумел понять и выдавить под бесконечными пытками, это то, что — данная вещица несёт знания, а проще, на языке орков "силу" — но значение этой силы и как ее использовать он понять так и не сумел.

Эта сила отличалась от тайного бормотания шаманов, которым позволено общаться с Горком и Морком, владеть страшной силой и при этом ни с кем не делиться. Она казалась доступной, осязаемой, вот она уже в руках и этих "знаний" у него множество! Но сколько бы он не пытался, сколько бы не желал понять эту "силу", она все так же бесполезна и тупа, тупее чем любой из его воинов.

Да, иногда в голове Орги возникали странные мысли, кроме как "сила" и "убивать", поэтому то он и стал военачальником множества зелёных парней.

Сейчас, сидя у огня, на окраинах Пустоши в окружении сотен палаток и огней, он припомнил те дни, когда впервые взял в руки оружие. Это сейчас у него в руках настоящее рубило, которое он оторвал вместе с рукой у одного заносчивого карлика, тогда... когда... Да не важно!

Вот тогда он взял дубину, пришел в первое поселение на которое набрёл и ударил по башке первого встречного дикого орка разможив ему череп.

— Хто ждесь главный? — спросил он у опешивших орков, что уставились на него почесывая свои мощные зелёный макушки. — Тохда главным буду Я!

На том стояла и стоит его власть и видимо на том стоять и будет. Ведь сила его растёт и без фокусов, а банда множится, грабит и рубится сколько влезет. Вернее так и было до недавнего времени, пока в Пустоши, внезапно, вдруг не случилось странное для этого места затишье.

Орга зарычал и порвал книгу одним яростным движением, а после от души потоптавшись по ней запинал остатки в костёр. После он осмотрелся, прищурился, убедился что никто из его банды не хочет нанести подлый удар и самодовольно уселся на мёртвого гнома.

Вот вспомнив о гномах он и разозлился не на шутку. Ведь карлов стало так мало, что уже с десяток раз ему приходилось подавлять перепалку между орками, убивать орков которые должны убивать за него. И думая об этом, опыт военачальника говорил ему — дело плохо. Ведь убивать орков значит убивать силу, а убивать свою силу не есть хорошо. Чтобы сила росла нужно убивать другую силу и тогда у него будет ещё больше рубил, пацанов, жратвы и блестяшек.

Именно поэтому он и разослал пацанов на разведку, в надежде, что они сумеют найти новую жертву для его изголодавшегося "Вааагх! ". Ведь среди диких орков Пустоши всегда идёт война, каждый день орки стремятся стать сильнее, больше и кровожаднее, ради правления над другими орками. И чем дольше он ждал тем больше злился, а чем больше злился тем чаще поглядывал на других пацанов, которые уже скрывались от его гневного взора.

Он подкрался тайком, совершенно не заботясь о том, чтобы блюсти личное достоинство. В отличие от орков, они понятия не имели, что такое яростная битва лицом к лицу, лишь хитрость и подлость была их уделом. Это был гоблин, низший из низших, жалкий червь под ногами — так их воспринимал Огра Железные Зубы вождь клана Жубодеров. Вот только сейчас черви эти были повсюду в его лагере, и хотя сами они хранили противоестественное для них молчание, оружие их говорило вполне красноречиво.

— Орга.. — послышался за спиной писклявый раболепный голос. Вождь не обернулся, лишь шевельнул маленьким безобразным ухом. — Они вернулися. И всадники на вепрях, пацаны сломанных Носов... но не усе вождь.. н-не усе...

Он поднялся и выпрямился во весь свой внушительный рост. Огромная тень вождя накрыла слишком мелкого — по меркам орков — гоблу. Последний нервно оскалил острые как бритва зубы, прижался к земле и попятился назад прочерчивая в песке канаву своим длинным носом, часто поднимая огромные змеиные глаза.

— Орга говорит веди их камандирав, ка мне. Бегом! — прорычал Орга. — Не то выпатрашу тебя как следует, ты понял?

Вождь подскочил к гоблину и схватил его за тонкую шею. Теперь мелюзга извивался в неподдельном ужасе. Орга покрепче сжал руки и с удовлетворением услышал, как под ладонями, ломаясь', хрустнули позвонки.

Короткий пронзительный вопль — и тишина. Червь убит. Орге не нужно было осматривать гоблу, чтобы понять это. Он отбросил его словно надоевшую игрушку и наконец излив свою ярость успокоился, вроде бы. А после отправился туда, где и дожидались прибывшие гроби.

— Нишего, сам пройдусь. Тьфу!

Ночь казалась Орге прохладной, и он с завистью наблюдал, как его разведчики скидывают с себя доспехи и бормочут что-то насчёт невыносимой жары. Он подумал, что, должно быть, они торопились как могли, чтобы доложить вождю последние вести, а возможно и вступили в бой. И от того, его зависть возросла стократно, ведь он не мог оставить становище Жубодеров, на произвол тупым, изголодавшимся к битве оркам.

Первым, подняв огромное облако пыли, прибыл большой отряд Свинорыла на огромных неистовых вепрях. А за ним, со свистом, погоняя не менее огромных Черных волков принеслись налётчики гоблов Сига Спиногрыза. И все они были коварны, безжалостны и готовы на всё ради силы.

Но никто из них не мог сравниться с Орга в беспощадности.

Однако, как и сказал призренный червь, пеший отряд Морга Гномоеда так и не показался, хоть он и должен был вернуться одним из первых.

Он предложил главарям присесть и протянул ещё тёплую, истекающую кровью ляжку какого-то животного Свинорылу. Орк, чье право на данное имя было целиком оправданно одобрительно кивнул, впился зубами в сочное мясо и оторвал большой кусок. А после заговорил с полным ртом насколько это возможно.

Орга слушал, с трудом сохраняя невозмутимость. Но сердце в мощной груди вождя колотилось глухо и часто, совсем как его прославленное рубило о вражескую плоть.

Когда же Свинорыл замолчал, то вновь принялся за еду. Пока он неторопливо жевал, ум вождя лихорадочно пытался осмыслить все услышанное.

Наконец он заговорил:

— Я верю тебе, Швинорыл, — сказал Орга воевода Жубодеров, — жнаю шо ты хошешь драться! То што ты не нашел карликов, плохо. Но то што ты нашел дохлого Морга, хорошо! — Огра хищно улыбнулся. И от этой улыбки у прочих орков кровь застыла в жилах.

Один из вожаков гоблы, Сига Спиногрыз, безуспешно попытался подавить нервный смешок, но Орга, казалось, не обратил на это внимания. Воевода продолжал улыбаться, понимая, что несмотря на показную отвагу, недомерки его боялись.

– Хорошо! Жначит, где-то там прячуться карлы и шдут когда мы их поубиваем!

Воевода хихикнул, зная, что для этой боязни была веская причина. Он вытянул из-за пояса свой длинный зазубренный нож и наклонился вперед, размышляя нужно ли кого-нибудь прирезать, просто так, для повиновения. Правда тут же Орга похвалил себя, за смекалку, ведь убивать всех подряд не есть хорошо, особенно командиров. По крайней мере пока они его бояться.

Но пока Орга проверял пальцем заточку клинка, Сига захихикал и преклонив колено пропищал:

— Позволь мне, о воевода! Позволь мне отправится туда и отыскать логово трусливых карликов. Мы найдем их, а посля отсечом их головы в дар тебе! Позволь же, о воевода! — Сига был хитёр, как настоящий гоблин и знал что воевода тоже желает убивать мерзких дави. — А если, если коротышек будет множество, — продолжал он, кивая и кланяясь, — мы вернёмся и расскажем об этом тебе, чтобы весь твой храбрый "Вааагх! " набил тупорылым карликам морды!

Толстые зелёные губы воеводы скривились в презрительной усмешке. Но Орга кивнул и хлопнул себя по ляжке.

— Ты прав, я пожволю тебе и твоей гобле отыскать трушливых дави! — согласился он. — Но ешели ты удумал обмануть, мерзкий червь, я придушу тебя, затопчу, а после сожру вмеште с костями!

"Да, все правильно", — согласился воевода. Слова трусливого гоблы истинны, пусть он и лжёт. Он создаст самый могущественный "Вааагх! " за всю историю орков и во главе его отправится завоёвывать новые земли, щедро поливая землю вражеской кровью. И все же.. и все же он хотел большего, гораздо большего чем имел. И это большее скрыто в тех самых "книгах".

"Ты слышишь меня, будущий воевода величайшего "Вааагха"?

— Што? Хто? — Орга замотал башкой пытаясь найти откуда издается этот странный, шипящий шепот, пока другие главари застыли, в недоумении, дивясь странному поведению воеводы.

"Меня слышишь только ты, Орга, никто из этих червей не должен узнать обо мне, твоём великом боге Горке. Я научу тебя книгам, я научу тебя таинственной силе"...

Внезапно Орга разразился свирепым хохотом, и остальные присоединился к нему пускай и не знали в чем собственно дело.

"Как желает хозяин, так желает и Орга", — послушно, мысленно согласился он, умолчав о том, что было у него на сердце.

Орк махнул рукой, тем самым дал знать что встреча окончена. Вожаки быстро удалились, словно скользкие черви, забились в свои щели, бросая пытливые взгляды на странную ухмылку вожака.

Горк — воплощение жестокости и склонности к бою врукопашную, в то время как его близнец Морк воплощает хитрость и использование нетрадиционной тактики ведения войны. Эти различия можно легко понять на примере орков и гоблинов: для орков более характерно поклоняться силе Горка, чем хитрости Морка, в то время, как гоблины предпочитают коварство Морка воинственности Горка. Если Скарснику благоволил Морка и он сумел достичь таких побед.. то и Орга сумеет возвыситься под покровительством Горка.

Почему же все это происходит так непонятно и неожиданно? а как иначе? Разве часто боги говорят? Нет! Но сейчас они говорят с ним, и как они это делают для Орги не имеет значения, если это сулит Силу!

"Это правильно. Тебе нужно знать все это, Орга. Тебе нужно учиться убивать быстрее и больше. — Неожиданно, будто кто-то положил руку на огромное плечо воеводы. Орк вздрогнул.

"Я хочу, чтобы ты научился понимать эту силу, потому что однажды это может дать тебе преимущество перед противником. Я прослежу, чтобы ты овладел "силой", которую мне только приходилось видеть. Я научу тебя хитрости и разным уловкам. Ты прославишься как величайший вождь всех орков. Твоё имя будут выкрикивать тысячи, стоит тебе только появиться. Ну, как это тебе, нравится"?

О да! Конечно Орга был рад такому знакомству! Ведь Горка и Морка чаще являются лишь шаманам, но сейчас Горка говорит с ним, а значит посчитал его достойным...

Орка вновь разразился диким хохотом. Все ещё смеясь, он зашагал к своему шатру внимая странному голосу в голове, о таинственной неосязаемой "силе".

Глава 4 Ворчание предков

Принц Гумли был так оскорблён внешностью принцессы Дертейн, что она была отправлена обратно в Карак Изор. Записано, что у неё было лицо, как у тролля, жующего камень. Мы оставили её приданое в компенсацию за тот ужас, который пришлось вынести нашим глазам

— Современные Обиды

Из Книги Обид:

3. Да будет записано: мы отомстили за смерть неизвестного брата и тех, кто пал от клинков гроби в окрестностях Акула.

4. Весть разносится под сенью гор Карак-Азума: кланы должны браться за оружие. Множество обид претерпел наш народ, и по сей день для нас не окончен Великий траур. Мы не отступим, пока головы всех гроби не будут сброшены с плеч. Дошла до нас и добрая весть: сородичи из Карак-Акула в полном составе направляются в Кил-Азар для воссоединения с братьями…

После небольшой победы в Змеином ущелье отряд Торвальда окреп. Гномы вооружились лучшим из того, что удалось собрать с тел сражённых орков. Хаакам долго и красноречиво убеждал прибывших, прежде чем тройка Громобоев из Карак-Акула решилась примкнуть к ним. Теперь новый клан рос с каждым днём, но вместе с силой пришли и неизбежные трудности, свойственные любому народу.

Закончив с делами после битвы, новоприбывшие расселись в доме Хаакама. Обычно старый гном держался невозмутимо, а в то суровое время, когда он вёл обездоленных соплеменников к этим горам, он проявил себя как один из самых справедливых и мудрых старейшин.

— Не смей сейчас ворчать, славный Снорри! Не смей, во имя Грунгни! — яростно процедил Хаакам. Его палец, заскорузлый от работы и шрамов, упёрся в грудь рыжебородого гнома, старосты Карак-Акула. — Мы все знаем, что воину нужна сталь, способная рассечь наковальню. Но мы также знаем, что даже самый крепкий дави падает замертво, если его утроба пуста! Женщинам и детям нужен хлеб, а не блеск пустых ножен!

Недовольный гул, похожий на ворчание просыпающегося вулкана, прокатился по комнате. Хаакам вскинул руки, призывая к тишине. Он видел, как в глазах старых ворчунов закипает праведный гнев, и сам ещё не ведал, какими словами утихомирить этот шторм. Но у гномов есть средство, которое бьёт вернее любых речей…

Хаакам кивнул молодому гному, замершему у порога.

— Тащи последний бочонок, парень. Разлей наше золото в кружки этих достойных дави.

Юноша, чья борода была ещё совсем короткой и редкой, открыл было рот, чтобы возразить — ведь это были последние запасы на всю деревню — но Хаакам оборвал его одним тяжёлым взглядом.

— Если бы годы не согнули мою спину, я бы сейчас стоял в строю рядом с Торвальдом, — негромко, но веско произнёс старейшина. — Когда твоя борода станет длиннее твоего локтя, ты поймёшь, чего стоит крупица кнолленгрома — истинного уважения. Моя седина даёт мне право знать, как поступить, а твоя честь обязывает тебя слушать. Учись у старших сейчас, чтобы завтра самому стать камнем, на котором будет стоять наш народ. Запомни, парень: гнома ценят по его делам, но уважают — по его бороде.

Щёки парня вспыхнули пунцовым цветом. Низко поклонившись, он поспешно скрылся за дверью, чтобы исполнить приказ.

«Что за времена… — горько подумал Хаакам, провожая его взглядом. — Гроби стали мельче, эль — жиже, а горы будто осыпаются быстрее, чем в дни моих отцов».

Он обернулся и смерил гневным взором троицу старых воинов, восседавших за грубым, наспех сколоченным столом.

— Мы решили это ещё в Карак-Акуле, — медленно проговорил он, чеканя каждое слово. — Торвальд и его воины…

— Наши воины, — властно перебил его Снорри, ударив кулаком по столешнице.

— Нашими они были в те дни, когда ты и я могли сражаться в полную силу и были крепки, как гранит, а не походили на дырявые мешки с песком! Я знаю, Снорри, что ты был Железнобородом и защищал самые мрачные шахты Железной Скалы бок о бок с Бронеломами, но наше время ушло. Теперь это воины Торвальда. И не смей забывать об этом — ради предков и своего клана.

Снорри и остальные открыли было рты, чтобы разразиться привычным ворчанием, но правда Хаакама придавила их к местам, словно обрушившийся свод шахты. Они умолкли, угрюмо уставившись в щербатую столешницу, грубо вырубленную из сосны — позор для дави, привыкших к столам из полированного обсидиана.

Бронеломы — это живая плотина на пути хаоса. В тесноте туннелей, где локоть упирается в гранит, их строй становится нерушимым. Враги разбиваются об эту стену щитов, как бессильная пена о прибрежные скалы. Неколебимые, облаченные в громрил, Бронеломы стоят там, где боги отводят взгляд. В их руках топоры поют песнь жатвы, срезая жизни гроби, как озимую пшеницу косой. Для них нет разницы между учениями и резней: их тренировки — это бескровная война, а их война — это кровавое ремесло. Снорри, чей взор десятилетиями был ограничен прорезью шлема, не знал и не желал знать иного пути.

— Поймите, благородные Долгобороды, — голос Хаакама стал тише, но тяжелее. — Торвальд и его парни роют землю не ради блеска золота. Они ищут пропитание и камень для стен, чтобы наше ополчение не превратилось в толпу голодных теней. Без хлеба рука не удержит молот, а без стен нас вырежут в первую же луну.

Седогрив Белый Ус с силой дернул себя за бороду, едва не вырвав клок волос. Его глаза сверкнули гневом.

— Но как же сталь?! Как же доспех?! — взревел он, и кулак его обрушился на стол. — Для победы нужен топор, но чтобы выжить — нужен щит! Предки взирают на нас из чертогов Газала и гневаются! Всю нашу историю мы были щитом этого мира, а теперь…

— Всю нашу историю дави владели лучшей сталью под этим небом. И будьте уверены, старейшины: мы вернем её себе, — голос Торвальда громом раскатился по тесной комнате.

Он стоял в дверном проеме, сжимая в кулаке уродливый орочий тесак. За его плечами хмурыми тенями застыли остальные воины. Торвальд вошел внутрь и с лязгом бросил оружие гроби на стол.

— Мне не в радость сжимать в руках этот хлам. Моя ладонь тоскует по рукояти молота, выкованного по заветам предков. Но если мои воины падут от голода, то и древний молот не будет стоить ломаного медяка. Мертвецам не нужна сталь, им нужен покой. Я уверен, предки рассудили бы так же.

Седогрив Белый Ус долго сверлил Торвальда взглядом, а затем шумно выдохнул, и это было похоже на стравливание пара из кузнечных мехов.

— Мы лишь старые, искалеченные шрамами ворчуны, Торвальд, — прохрипел он, и гнев в его голосе сменился усталостью. — Мы брюзжим на каждом шагу. Такова наша доля.

— Вы ворчите, благороднейшие, потому что вы — Долгобороды, — Торвальд склонил голову в глубоком, уважительном поклоне. — Ваша судьба — бить по нашим затылкам мудростью, наставляя таких несмышленых юнцов, как я. Пока звучат ваши попреки, наш народ жив и помнит, кто он такой.

Старики переглянулись. Гнев окончательно покинул их, сменившись суровым одобрением. Слова молодого вожака легли на их души, точно идеально подогнанные камни в кладку крепостной стены. Иногда даже у самых выносливых гномов сдают нервы под вечным градом замечаний от старших, но те, в ком течет истинная кровь гор, сносят это с почтением. Ибо в этом ворчании — сама память расы дави, заставляющая молодых расти в мудрости быстрее, чем растут их бороды.

— Жажда мести выжигает нутро каждому из нас, старик, но я вижу, что сегодня твоя мудрость оказалась крепче твоего гнева.

Хаакам лишь кивнул, принимая слова Торвальда, но взгляд старейшины сразу зацепился за бурые пятна на рукавах вождя.— Я вижу на твоей одежде и стали свежую кровь, — негромко заметил он. — Ну же, не томи. Какие вести ты принес с горных перевалов?

Торвальд жестом отпустил своих воинов, позволяя им разойтись по домам, а сам тяжело опустился на скамью рядом с почтенными дави. Пока юноша дрожащими руками разливал по кружкам остатки драгоценного эля, Молотобоец заговорил, и голос его был глух от усталости.

Судьба, а быть может, и сами Боги-Предки завели в ловушку Торвальда несколько десятков заблудившихся гоблинов. Обвешанные мешками, раздутыми от золота и награбленного добра, гроби угодили в безупречную засаду. С ними не церемонились. Пленников пытали долго и умело, хотя, по совести говоря, в этом не было нужды. Гоблины по натуре своей — трусливая падаль, они «раскалываются» быстрее, чем сухой сланец, стоит им лишь увидеть первую отрубленную башку соплеменника.

— Есть ещё! Больше! Много больше! — пищал один из них, извиваясь в железной хватке гномов. — Рубила, блестяшки, броня… да-да! Мы покажем, карлу! Всё покажем!

— И я! И я покажу! — завывали другие, в ужасе хлопая своими огромными ушами и прижимаясь к окровавленным камням.

Торвальд сделал глоток настоящего гномьего пива.

— Разумеется, после мы вырезали их всех до единого, — глухо произнес он. — В этот раз я отринул законы чести, ибо к этим тварям они неприменимы. Я поступил так, как велел бы долг любого истинного гнома.

Долгобороды согласно закивали, а Снорри, чьи глаза недобро блеснули в полумраке, добавил:

— Честь и гобла? Эти понятия не живут в одной бороде. У зеленокожих нет прав, кроме права на смерть от нашего топора.

— Твои слова — истина, почтенный Снорри. Коварство гоблинов не знает границ, а потому мы доверились не их жалкому лепету, а мудрости и знакам наших предков…

Как и сказал Торвальд, отряд отринул прямой путь. Следуя за воронами Грунгни древними тропами, в обход указанного места, гномы скрытно миновали дозорных на вершинах. Вскоре, укрывшись в тенях ущелья, они подобрались как можно ближе и замерли. Увиденное заставило их бороды задрожать от ярости.

Перед ними был вход в гробницу. Монументальный портал, высеченный прямо в лике горы, теперь оскверняли десятки костров и толпы копошащихся врагов.

— Великий Грунгни... — едва слышно прошептал Бьёрн, и в его голосе послышался скрежет камня. — Это же усыпальница дави! Эти выродки пытаются вскрыть путь в подгорные чертоги короля!

Вход снаружи был запечатан намертво древней кладкой и рунными запорами, уходящими глубоко в недра скалы. Гоблины, точно навозные мухи, облепили портал. Они вгрызались в монолит ржавыми кирками, пытаясь отыскать щель в священной броне камня и пробраться к сокровищам, скрытым в вечном мраке гробницы. Торвальд понимал: хотя мастерство древних зодчих надежно хранило покой ушедших, под напором сотен жадных рук даже скала может дрогнуть.

— Мы не можем ждать, — Бьёрн сжал рукоять топора так, что побелели костяшки пальцев. — Воины рвутся в бой. Мы должны нанести удар здесь, у врат, пока гобла занята грабежом и не ждет возмездия из теней.

Торвальд кивнул, хотя его взгляд оставался тяжелым и озабоченным. Он повернулся к разведчикам:

— Есть ли признаки, что они ждут удара?

— Никаких, предводитель, — отозвался седой воин. Он не отрывался от медной подзорной трубы, на корпусе которой едва читались родовые руны — вещь почтенная, доставшаяся ему еще от деда. — Твари слишком увлечены ковырянием в камнях.

— Я пошлю с тобой Хирда и Фирда. Вы подниметесь вон на ту скалу, — Торвальд указал Бьёрну на нависающий над тропой уступ. — Их умение сливаться с тенью и знание маскировки прикроют тебя.

Бьёрн, не проронив ни слова, принялся перебирать общую поклажу, отбирая нужное в поход. Торвальд шепнул короткий приказ стоявшему рядом гному, и вскоре из сумерек показались двое бывалых рейнджеров. Эти двое прибились к отряду всего пару дней назад. Как и все их братья по ремеслу, они возникли из ниоткуда — пропыленные, облаченные в поношенные плащи, со странным, непривычным для подгорных жителей блеском в глазах.

— Вы двое пойдете с моим помощником. Будете делать то, что он велит, и ни слова наперекор, — Торвальд смерил их строгим взглядом. — Пусть вороны Грунгни присмотрят за вами.

С этими словами вождь повернулся к остальному отряду. Его лицо в свете костра казалось высеченным из того же древнего камня, по которому они ступали — твердым, стоическим и беспощадным.

Среди гоблы было полно Черных волков, чье чутье острее любого клинка. Только поэтому Торвальд оставил Хирда и Фирда рядом с Бьёрном: лишь рейнджеры ведали секреты, как скрыть свой запах от ноздрей этих тварей. Пока небольшой отряд вождя уходил за подмогой, эти трое должны были стать глазами и ушами дави в тылу врага.

— Будьте осторожны, — бросил Торвальд на прощание. Лаконично, как и подобает воину.

В доме Хаакама Седогрив в глубоком раздумье стиснул бороду в кулаке.

— Моя седина не помнит королей в этих землях, как не помнит и старых колоний. Что это за король, если его имя не высечено на страницах Даммоз Крон?

— Моя — помнит, — Хаакам нахмурился, и тени в складках его лица стали глубже. — И да, это был король. Но из тех, о ком предпочитают молчать в великих залах…

К вечеру того же дня Торвальд увидел вдали пики Карак-Азула. Он всё ещё помнил, что в Караз-Анкоре даже в самый разгар лета вершины белеют снежными шапками на фоне ясной лазури. Здесь же царила лишь удушливая жара, которую, по словам местных, прерывали лишь яростные ливни. Погода начинала портиться. Низкие тучи уже пару раз проливались короткой влагой. Скоро дожди станут долгими, и обильнее всего они ударят по склонам гор.

Торвальд проверил снаряжение отряда и велел прибавить шагу. Воины из двух деревень и те, кто примкнул к Объединенному клану, услышав зов, уже ждали его. Громоздкая, плохо вооруженная, но полная ярости сила копошилась в наступающих сумерках, глухо позвякивая железом и готовясь к первому большому делу.

Торвальд глубоко вздохнул, усмиряя дрожь в пальцах и собираясь с мыслями. Воины не должны видеть колебаний своего вожака; предки не прощают слабости тем, кто ведет за собой народ.

— То, что свершилось, уже не повернуть вспять! — его голос, усиленный эхом пещеры, ударил по ушам собравшихся. В свете десятков факелов лицо Торвальда казалось вырубленным из скалы — неподвижным и лишенным сомнений. — Я прошел многими тропами и повидал немало горя, но ни об одном шаге я не жалею. И я никогда не забуду тех, кто делил со мной тяготы этого пути! Наш отряд нуждается в имени. В имени, которое в час победы или рока каждый враг заучит через боль. Чтобы они трепетали, заслышав его даже от мертвецов!

Полсотни глоток отозвались мощным гулом. Впервые в истории этих гор дави в едином порыве выкрикивали имя своего лидера:

— Торвальд! Торвальд! Торвальд!

— «Гром-Грунд»! — перекрывая их рев, выкрикнул предводитель. — «Непокорный Молот»!

— Гром-Грунд! Гром-Грунд! — подхватили воины, и этот клич, казалось, заставил содрогнуться сами своды Карак-Азула.

Жребий был брошен. Молотобоец принял на свои плечи бремя ответственности, как и подобает истинному дави. Судьба, удача и духи предков привели его сюда, но Хаакам был прав — это лишь первый камень в основании будущей крепости. Если этот путь ведет во тьму, Торвальд пройдет его до конца, ведомый своим роком.

Он поправил за плечами походный мешок и, не оборачиваясь, зашагал во тьму. За его спиной в едином ритме загремел тяжелый топот кованых сапог. Гром-Грунд выступил в поход. Их путь лежал к низинам и перевалам, где среди зубчатых пиков и безмолвных скал ждала своего часа забытая гробница короля Адриана.

***

Весь оставшийся светлый день Бьёрн не сводил глаз с гоблы. Его же странные побратимы — Хирд и Фирд — ползали среди камней, натирали свои плащи и рубахи каким-то вонючим маслом и вообще вели себя, на его подгорный взгляд, крайне непривычно. Адская сухая земля их ничуть не волновала, а начавшийся к вечеру мелкий дождь и вовсе был им в радость.

Несмотря на жизнь среди этих засушливых гор, Бьёрн будто помнил прохладные залы и шахты родного Карака, где место палящего солнца грело тепло вечных очагов, а вместо тусклого дневного света сияли факелы и искры могучих древних горнов. Дождь… дождь в те времена для большинства гномов был не более чем сказкой, которую рассказывали вернувшиеся с поверхности.

Конечно, пусть Бьёрн и был ещё молодым, по меркам Долгобородов — глупым гномом, всё же он слышал о рейнджерах, глазах и ушах большинства гномьих крепостей.

Уходя в дозор, эти следопыты могли проводить в Пустошах многие недели, выслеживая врагов и неведомых тварей. Именно рейнджеры изучают скрытые долины, протискиваются через обрушившиеся тоннели Подземного Пути и лазают по отвесным скалам в поисках новых, забытых троп. Рейнджеры с лёгкостью расправятся с одиноким чудовищем или небольшим отрядом гоблинов, но, встретив грозного противника или целую армию неприятеля, они, точно призраки, исчезнут, чтобы оповестить ближайший гарнизон о надвигающейся опасности.

Несмотря на всю ценность их службы, нельзя сказать, что в крепостях рейнджеров глубоко уважают. Им приходится вечно блуждать, скитаясь от Карака к Караку. После многомесячного выживания в Пустошах, вдали от проторённых дорог, они в лучшем случае выглядят обветренными, поношенными и дикими. Многие считают их изгоями, пытающимися заслужить место в клане. Иногда это правда, но чаще рейнджерами становятся свободолюбивые дави, небольшие группы которых покинули душные залы уважаемых кланов, чувствуя себя как дома лишь на склонах гор. В отличие от собратьев, они ночуют под звёздами, сменяя лагерь за лагерем. Поэтому неудивительно, что большинство гномов с недоверием относится к ним, считая немного тронутыми из-за свежего воздуха и солнечных лучей.

Чтобы выжить на суровых склонах, не имея за спиной неприступных ворот, рейнджеры научились скрытности и уникальной для гномов манере боя. Они — отменные охотники и мастера засад, застающие врага врасплох. Рейнджеры могут обрушить лавину, заманить врага к обрыву или привести его прямо в надвигающуюся снежную бурю. В бою эти гномы используют обширный арсенал: арбалеты для поражения врага на дистанции, метательные топоры и двуручные секиры против поистине внушительных противников. Они обустраивают умело скрытые тайники со спальниками, котелками и скалолазными инструментами вдоль своих горных маршрутов, ведь помимо оружия им приходится тащить на себе огромный запас припасов. Имея дело с большими силами врага, рейнджеры сначала предупредят всех гномов на пути продвижения противника, а затем развернут партизанскую деятельность, уничтожая отставших и выжидая момент для серьёзного удара. Таким образом, когда войско неприятеля схлестнётся с гномьей ратью, рейнджеры ударят с тыла, уничтожая орочьи боевые машины и одиноких колдунов, неминуемо склоняя чашу весов войны к победе дави.

Неоднократно случалось, что самые значимые деяния рейнджеров оставались незамеченными — акты саботажа: сброс пороховых бочек на лагеря неприятеля, отравление припасов ядами или заманивание диких зверей на пути следования орочьих армий. Пусть голодные мантикоры или виверны сделают часть грязной работы за гномов. Тем не менее, неважно, сколько ночных гоблинов перебили эти тени гор — большинство кланов ограничится лишь беглым «спасибо» и толикой уважения, которой рейнджерам хватает до следующей крепости.

«Все мы теперь рейнджеры, — с горечью подумал Бьёрн. — Тени без крепостей. Дави без настоящего очага, к которому можно было бы вернуться».

— Притихли, — наконец проворчал он, когда внизу, вокруг оскверненной гробницы, лагерь гроби задымил множеством жарких костров. — Я следил за ними весь светлый день, теперь ваш черед…

Бьёрн обернулся, но, к своему глубокому изумлению, не обнаружил никого рядом. Он начал шарить руками в густеющем мраке, решив, что напарники попросту уснули. Нарушили приказ Торвальда и теперь, по старой гномьей традиции, получат нагоняй...

Внезапно в стороне послышался сухой шорох щебня. На этот раз Бьёрн по-настоящему разозлился. Он успел привыкнуть к странностям этих двоих, но не намерен был терпеть их игры. Резко развернувшись на звук, он уже набрал в грудь воздуха, чтобы изрядно поворчать, как вдруг получил удар чем-то тяжелым по затылку.

Мир вспыхнул искрами и мгновенно погас. Бьёрн провалился во тьму, так и не успев понять, что за враг настиг его в ночи.

Глава 5 Гробница короля Адриана

Нет, мы не знаем кто такой Адриан! Вернее знаем, но знать не хотим и точка! — Борн Тролебой о короле Адриане.

Из Книги Обид:

5. Да будет записано: экспедиция выдвинулась, дабы отбить усыпальницу короля Адриана. Ведет воинов Торвальд Молотобоец, чья отвага не раз была испытана в деле. Пусть память об Адриане и само место его упокоения были сокрыты нашими предками, это часть истории нашего народа. А историю и сокровища дави мы не отдадим мерзким зеленокожим по своей воле.

Никогда!

У гоблина Сиги Спиногрыза на любой счет имелось собственное мнение. Он был не просто гоблином, а вожаком банды «Сломанных Носов», а значит — хитрым, подлым и жадным до власти ублюдком. Стоило его банде покинуть лагерь Зубодёров, как он тут же устремился к цели, которая, по его глубокому убеждению, сулила ему светлое и очень кровавое будущее.

Его нюх, натренированный на поиск «крутых цацок», давно учуял гробницу какого-то древнего, насквозь прогнившего коротышки. Сига всем своим черным сердцем поклялся пробраться внутрь любой ценой — включая жизни соплеменников, десятками гибнувших в древних ловушках.

Всю свою жизнь Сига вкалывал за двоих, чтобы к нему относились хотя бы вполовину так же уважительно, как к другим выскочкам, равным ему по званию. Теперь же пробил час покончить с издевательствами. Золото мертвеца, скрытое за этими камнями, принесёт ему славу, богатство и, что важнее всего, власть. А когда его авторитет взлетит до небес, он хитростью отберёт всё у ненавистного Орги. Ведь тупого орка так легко обвести вокруг пальца...

Нет-нет, Сига вовсе не был тупоголовым орком с примитивными мыслями о мести. Он был куда коварнее... как Скарсник! Да-да, великий воевода Скарсник с Восьми Пиков. Сига не станет просто топтать и жрать тухлятину этого громилы Орги. Нет-нет! Он пойдет другим путем. Тьфу!

«Я посажу этого тупицу в самую тесную клетку», — сладостно размышлял Сига, рассеянно почесывая за ухом своего лохматого спутника. Массивный зверь по кличке Чернорот одобрительно рыкнул, переминаясь мощными лапами. «Буду тыкать его вилами и морить голодом, пока дух не вон! Да-да, мой Чернорот, именно так… А уж когда он сдохнет, я отрежу его жирную башку самым тупым ножом, высушу её и повешу на твое седло».

Огромный черный волк будто читал мысли хозяина; он ненавидел Оргу не меньше самого гоблина. Похищенный щенком у лесной волчицы, Чернорот не знал иной привязанности, кроме верности Сиге, и неотступно следовал за ним, точно тень.

— Тупым ножом… тупую башку, — задумчиво пробормотал вожак, вглядываясь в зияющий провал первых врат подземной усыпальницы.

С каждым восходом солнца гномы казались всё меньшей угрозой, и орки, привыкшие к ежедневной резне, начинали откровенно скучать. Хватка Орги слабела, и Сиге это было лишь на руку. Одна беда — проклятая гробница никак не желала поддаваться. Взломщики ковырялись в подземельях уже который час, но всё без толку. Ночью древние камни поглотили ещё двоих умельцев, а время поджимало. Скоро Орга может явиться сам, и тогда делиться золотом придется уже не на своих условиях.

Неудачи приводили Сигу в ярость. Ранним утром он даже набрался духа и попытался лично миновать ловушки, но преуспел лишь в том, что едва не лишился головы от болта замаскированного самострела.

— Эй, вы, отродья! Моё терпение вот-вот лопнет! — Сига уже замахнулся плетью, когда оглушительный взрыв за спиной сбил его с ног.

— Прямое попадание! — гаркнул Борд, инженер единственной мортиры из Карак-Акула. — А ну, наваливай, парни! Перепашем эту погань огнём!

Земля содрогнулась. Еще одно тяжелое ядро разнесло в клочья кучку гоблинов, подняв в воздух облако пыли и обломков, сквозь которое уже прорывались яростно орущие гномы.

Гроби падали, захлебываясь собственным визгом. Дави возникли словно из самого камня, обрушившись на лагерь под прикрытием плотного ружейного огня. Ослепленные гневом гномы врубались в ряды врагов, пуская в ход даже кирки и тяжелые дубины. Зеленокожие в панике метались среди костров, пытаясь взобраться на обезумевших от грохота волков.

Торвальд шел в первых рядах. Широким замахом он раскроил череп первому подвернувшемуся гоблину, рванул топор обратно, разбрызгивая серую жижу, и в тот же миг вогнал клинок в пасть налетевшему на него волку. Вокруг кипела резня. Хрипы умирающих и звон стали ласкали слух бывалого воина. Он понимал: без потерь в этот день не обойтись. Гобла отбивалась с крысиным упрямством, но никто не мог устоять перед мощью Гром-Грунда. Десятки врагов пали от меча, который Торвальд еще недавно с брезгливостью подобрал у орков.

Торвальд выстроил отряд за гребнем холма. Он чуял горячее возбуждение сородичей, чувствовал, как дрожат их тела под постыдной, но всё же бронёй, как стискиваются кулаки, желающие сжать новое, полузнакомое оружие. Предводитель поднял руку, его взгляд был прикован к суете внизу. Он ждал идеального, единственно верного момента.

— Тогда вперёд, — наконец выдохнул он приказ.

Бородатая волна бесшумно хлынула вниз по склону, а затем яростно обрушилась на ничего не подозревающего врага.

Именно поэтому он не знал о скрытом отряде разведчиков Спиногрыза.

Как оказалось, Сига был ещё жив: тяжелый осколок мортиры вонзился в наплечную пластину гоблина. Сига захрюкал от боли. Он чувствовал, что острие пронзило шкуру, и со злостью выдернул зазубренный кусок металла из раны. Чернорот, его верный волк, тем временем уже рвал на части незадачливого гнома. Как только гоблин выплюнул ком земли, из его рук раздался оглушительный гул сборного рога.

Из бокового ущелья вырвался десяток всадников на волках. Они врубились в легковооруженных гномов, тут же разрывая бедолаг на части мощными клыками и кривыми зубчатыми мечами.

— Давайте же, ребята! — вопил Сига, устремляясь на своем волке в самую гущу битвы.

Его клинок рассекал воздух, бил по щитам, и тут же отбивал встречные удары, пока Чернорот потрошил очередного толстого гнома.

— Молодец, Чернорот, молодец! Сегодня ты набьешь брюхо досыта! На, получай! — Сига улюлюкал, упиваясь резней.

Но стоило Торвальду увидеть, как клыки волка сомкнулись на горле Йордома Пузана, он издал такой боевой клич, что ближайшие гоблины в ужасе отшатнулись, роняя оружие. Это не был крик боли — это был рык самой горы.

— Я иду за тобой, зеленокожая падаль! — прогрохотал Молотобоец, нацелив окровавленный топор на Спиногрыза.

Воевода лишь разразился издевательским хохотом. Он уже видел себя великим вождем Вааагха!, а этот гном казался ему лишь очередной порцией мяса для его верного зверя.

— Сожри его, Чернорот! Этот — самый жирный, самый вкусный!

— Посмотрим, чья глотка окажется крепче, щенок! — выплюнул Торвальд.

Волк в тот же миг сорвался с места, превратившись в черную тень. Но Торвальд метал топоры с того самого дня, как начал ходить. Он не стал ждать прыжка. Тяжелое лезвие, пущенное твердой рукой, со свистом рассекло воздух и вошло точно в грудь зверя. Огромный волк, не успев издать ни звука, кубарем покатился по камням, вздымая тучи пыли и вышвыривая седока из седла.

Сига не успел даже вскрикнуть. Торвальд в два прыжка настиг ошеломленного гоблина, придавил его спину к земле тяжелым кованым сапогом и, схватив за длинные уши, одним чудовищным рывком оторвал визжащую уродливую голову.

Кровь фонтаном ударила в небо, орошая древние камни гробницы.

— За обиды предков! — выдохнул Торвальд, высоко вознося трофей над полем битвы. — Во славу великого Грунгни!

***

Когда затих последний предсмертный хрип и ярость схватки угасла, Торвальд опустил окровавленный топор. У ног победителей лежали горы мертвых гроби, чья черная кровь смешалась с благородной кровью дави в единую грязную жижу. Это была победа — скорбная, тяжелая и горькая на вкус, как придорожная пыль.

Половина славного отряда осталась лежать на этих безымянных склонах. Оставшись без надежных доспехов и доброй стали, они заплатили своими жизнями за покой давно забытого короля. Краус Ман, Альрик Йоханссон… их тяжелые сапоги больше никогда не огласят гулким топотом горные перевалы. Но память о них пребудет вечно, пока стоит этот мир.

Несмотря на суровые допросы немногих уцелевших гоблинов, Торвальд так и не смог вырвать правду о судьбе Бьёрна и двоих рейнджеров. Они исчезли, точно растворились в тенях ущелья. Мрачные мысли, одна чернее другой, терзали вождя, но в глубине души он всё еще лелеял надежду найти братьев живыми.

Битва не прошла бесследно для древнего свода. От сотрясений и точных ударов мортиры в потолке подземной усыпальницы разверзлась рваная пробоина. Внутрь с глухим рокотом стал осыпаться щебень и валуны, расширяя зияющую яму. Торвальд понимал: если не войти сейчас, святыня будет погребена под завалом или разграблена случайными мародерами.

Но было что-то еще… Что-то звало его спуститься вниз…

Скрепя сердце, он отобрал самых стойких воинов и начал спуск в разверзшуюся тьму. Вооружившись лишь факелами и древними молитвами, гномы шагнули под своды гробницы короля Адриана.

— Да простят меня предки... — едва слышно прошептал Торвальд, когда его сапог коснулся священных плит, не видевших света тысячи лет.

***

— Торвальд?..

Предводитель обернулся. Молодой гном, стоявший рядом, безуспешно пытался совладать с огнивом — его руки заметно дрожали. Торвальд, едва заметно улыбнувшись, перехватил инструмент и одним точным, выверенным ударом высек искру. Пламя нехотя вцепилось в пропитанную смолой паклю факела.

Рульф — так звали воина — немного пришел в себя, но все еще колебался, не решаясь заговорить. Торвальд кивнул, словно заранее предугадав его вопрос.

— Я знаю, чья это усыпальница, дорогой Рульф, — негромко произнес он, поднимая факел. Свет выхватил из тьмы сырые угольно-черные стены, испещренные древними, полустертыми рунами. — А вот что скажут на наш приход предки… это мы вскоре узнаем.

Хаакам поведал Торвальду всё, что хранила его память. Он говорил об Адриане, о его страшной магической силе и о том, как этот человек, ослепленный Тьмой, едва не призвал в мир полчища демонов. Ошибка Адриана могла покрыть позором весь народ гномов и привести его к гибели. Но тот же человек нашел в себе силы исправить содеянное.

Торвальд слушал старейшину, с трудом сохраняя каменное лицо, но в глубине души бушевал шторм. Его разум отказывался принимать саму мысль о том, что гномы когда-либо могли избрать своим Королем — человека!

Как можно в это верить? Это звучало как бред старого воина, чей рассудок помутился в бесконечных битвах. Человек… сделки с Хаосом… И всё же об этом рассказывал Хаакам, один из мудрейших Долгобородов. Будь на его месте кто-то другой, Торвальд счел бы это гнусной ложью. Но старейшины Карак-Акула, хоть и нехотя, подтвердили слова Хаакама: Адриан действительно существовал. Он был забытым героем, чье имя вычеркнули из большинства хроник, чтобы скрыть сам факт столь странного союза.

Торвальд тяжело вздохнул и двинулся вглубь гробницы. Чем дальше они заходили, тем шире становился туннель, а из тьмы веяло могильным холодом. Каждый шорох отдавался многократным эхом — казалось, сами стены шепчут бесстрастными голосами. Внезапно над головами вспыхнуло слабое голубое мерцание. Оно разлилось по потолку и стенам, выхватывая из мрака очертания прохода. Свет исходил от редких гроздей кристаллов, растущих прямо из камня — точно холодные глаза древности, наблюдающие за незваными гостями.

На мгновение Торвальда захлестнула паника — древняя, инстинктивная, — но он быстро подавил её, вспомнив наставления Хаакама. В наступившей тишине ответ пришел сам собой, гулким эхом в сознании: «Доверяй камню и железу, ибо они — единственные верные друзья дави».

Торвальд всмотрелся в стены, покрытые вязью рун. Он отметил про себя, что прежде не встречал столь странного начертания — линии были резкими и глубокими, полными забытой мощи.

— Эти руны стары, как сам наш народ. Доверимся им, как доверялись наши предки, — негромко произнес он.

Вождь прикоснулся к ледяному камню, и остальные воины, преодолевая страх, последовали его примеру. В ту же секунду голубое сияние кристаллов начало гаснуть, плавно растворяясь в густой, бархатной тьме колодца.

Но вскоре впереди замерцал иной свет, выхватывая из мрака своды на выходе из туннеля. Этот отблеск был тусклым, но в нем уже не было холода кристаллов — он всё больше походил на багровое, тревожное свечение факелов. Воздух стал затхлым, тяжелым, однако сырость наконец отступила. Торвальд почувствовал, как сердце забилось чаще, но сдержал волнение. Он понимал: его дави на пределе, и сейчас им нужен голос командира, а не его сомнения.

— Не отставать! — скомандовал он, и его голос обрел привычную твердость. — Я не знаю, чей резец высек эти залы, но уверен в одном: ни в древности, ни теперь истинный дави не желал зла своему брату. Ступайте уверенно, как подобает воинам Грунгни в родной стихии. Под землей мы дома!

Не желая поддаваться страху, Торвальд ускорил шаг и спустя мгновение оказался в огромном зале.

Обширное помещение на деле оказалось склепом. Стены были выложены костями и черепами, освещенными десятком факелов, что вели вошедших к массивному саркофагу. Сам саркофаг был примечателен лишь своими исполинскими размерами да идеально отшлифованным камнем из двух цельных частей. Взгляд Торвальда сразу упал на две высокие фигуры, неподвижно застывшие по обе стороны от гробницы. Словно невидимая черная аура поглощала свет факелов, не давая разглядеть в них ничего, кроме самой тьмы.

Казалось, сотни пустых глазниц на стенах уставились на гномов, следя за каждым шагом. Стоило Торвальду приблизиться к саркофагу, как жуткая сцена ожила, превращаясь в кошмар. Стражи встрепенулись, их глазницы засияли холодным голубым светом, слегка разгоняя мрак, и огромная каменная плита, плавно сдвинувшись, рухнула на пол.

Гномы заметно переживали. Их бороды тряслись в такт неясному, глухому бурчанию. Они страшно не любят живых мертвецов и всякое колдовство, потому вскинули топоры, готовые сражаться с силой, которая была им совершенно чужда.

— Опусти! — прошипел Торвальд, обращаясь к ближайшему воину. — Опустите топоры! Быстро! А вы — назад. Только спокойно. Никаких резких движений.

Внезапно у Торвальда перехватило дыхание, а веки невольно сомкнулись. Его разум был смят и раздавлен неведомой силой, которая клокотала внутри и вокруг него, точно разъяренный океан. С неимоверным усилием открыв глаза, он увидел бледные, туманные фигуры, соткавшиеся из самого мрака. Одна из них имела очертания человека, а две другие — гномов, древних и величественных.

Духи в одно мгновение захлестнули его, пронзив само естество, и тут же отпустили. Эта ментальная атака полностью опустошила Торвальда; силы мгновенно покинули тело, и он рухнул на колени, едва удерживаясь, чтобы не уткнуться лицом в холодные плиты.

Тихий, вибрирующий звук наполнил воздух. Торвальд с трудом поднял голову, которая казалась теперь тяжелее гранитного валуна.

Призрачные тени теперь неспешно скользили вокруг него. Гном кожей почувствовал: его подвергли испытанию и сочли достойным. Достойным того, чтобы молвить слово в этом священном месте.

— Не по своей воле мы оказались здесь и не желали осквернить твой покой, о Король, — произнес Торвальд, и его голос сорвался на хрип.

— Этот титул… — послышался ответ из глубин саркофага. Голос был мрачным и древним, как сам склеп, и веял могильным холодом. — Он дарован мне не по праву рождения или чистоте рода, а добрыми сердцами твоего народа, Торвальд из клана Камня Грунгни. Я не смею называться Королем после всего, что совершил.

— Люди много болтают, — тихо ответил Торвальд, припоминая пустые пересуды, что ему случалось слышать на рынках людей. — Но память дави высечена в граните. Камень помнит не только твои ошибки, Адриан, но и цену, которую ты заплатил за расплату.

— Истинно так, — отозвался Адриан. — И нет для меня большего позора, и ни в чем я не раскаиваюсь сильнее, чем в том часе, когда навлек на твой народ безумие Хаоса. Я верил, что так будет лучше — и для людей, и для гномов. Шептуны пришли ко мне, юный Торвальд, и обещали великую силу. Я доверился им. Позже выяснилось, что мощь, призванная сокрушить зеленокожих, лишь глубже ввергла нас в пучину горести и смерти.

Адриан будто тяжело вздохнул, и на мгновение Торвальду почудилось, что в этом древнем голосе покоится тяжесть всего мира.

— Я знаю, почему ты здесь, сын Грунгни, и ведаю, какую цель преследует твой отряд. За свои деяния и верность долгу вы получите щедрую награду…

Стоило голосу умолкнуть, как Торвальду стало легче. Тяжесть, давившая на плечи, исчезла, силы вернулись в тело. Поднявшись с колен, он обернулся к своим друзьям, которые всё еще завороженно внимали таинственному эху склепа.

— Поспешите, братья! Нам предстоит много работы, — Торвальд ободряюще улыбнулся гномам, чьи бороды всё еще подрагивали от страха. — Несите добрую весть тем, кто ждет снаружи. Теперь мы будем сражаться так, как подобает истинным дави!

Торвальд не лгал. Он чувствовал, что отныне судьба его клана изменилась навсегда.

Работы было действительно много, но это был благородный, оправданный труд. Даже после смерти воля Адриана была столь велика, что по одному лишь его слову тайные чертоги гробницы распахнулись. Гномы, один за другим, принялись выносить на поверхность обещанную награду.

Десятки доспехов и клинков, вышедших из-под молотов древних кузнецов, впервые за тысячу лет сбросили слой вековой пыли. Под лучами солнца они сияли так ярко, что слепили глаза, открывая взору искусную гравировку рунных мастеров. Сокровища, достойные целого Карака, теперь принадлежали измученным скитаниями кланам. Несмотря на непомерную тяжесть груза, дави усердно тащили его наверх, подбадривая друг друга добрым словом, а порой и крепкой гномьей бранью.

Торвальд трудился наравне со всеми — он не поступил бы иначе, будь он простым воином или самим королем. Он кожей чувствовал, как крепнет дух его народа, как куются звенья их новой, непробиваемой кольчуги. Для вождя не было большей радости, чем видеть своих сородичей вновь воодушевленными и полными сил.

На следующее утро, когда солнце только начало свой путь к зениту, а последний из даров Адриана был поднят на поверхность, Торвальд вновь спустился в склеп. Он пришел, чтобы отдать дань уважения и поблагодарить за щедрость единственного в истории гномов короля из рода людей.

— Ты поступил как истинный владыка, — произнес Торвальд, склонившись в глубоком поклоне. — Каждый воин, что идет под моим началом, и каждый соплеменник, ждущий нас в Кил-Азаре, узнает о твоем благородстве.

Внезапно факелы на стенах начали стремительно тускнеть. Пламя сжималось, превращаясь в призрачные, издыхающие голубые огоньки. Даже с его превосходным ночным зрением Торвальду стало трудно разобрать детали происходящего в навалившемся сумраке, но кое-что он всё-таки успел заметить.

Из черного саркофага показалась костлявая рука мертвеца. Пальцы, лишенные плоти, скрежетнули по камню, намертво ухватившись за край. Медленно, преодолевая сопротивление веков, рука потянула за собой остальные останки. С сухим скрипом сочленений латных пластин то, что когда-то было королем, выбралось из своей каменной колыбели. Существо в потемневших боевых доспехах замерло, уставившись на Торвальда провалами пустых глазниц, в глубине которых теплился холодный призрачный свет.

Мертвец двинулся вперед. Каждый его шаг отзывался в тишине склепа тяжелым лязгом стали о сталь. В правой руке он сжимал массивный боевой молот, чье оголовье было сплошь покрыто вязью древнейших рун, пульсирующих едва заметным багровым сиянием.

Торвальд не шелохнулся. Он стоял гордо и прямо, как подобает вождю дави, хотя сердце его ухнуло куда-то в пятки, а по спине пробежал ледяной пот. Он не отвел взгляда, когда оживший мертвец приблизился вплотную и протянул ему свое могучее оружие.

«Возьми его…» — голос Адриана раздался прямо в разуме гнома, вибрируя в самых костях.

У Торвальда дыхание перехватило — таким чудесным, удивительным показался молот!

Так захотелось взять его в ладонь — ведь молот был точно по размеру! — ощутить гладкость полированного камня, идеальную балансировку, странное биение заточенной в нем силы. Торвальд нутром знал: из оружия исходит могущество, какого он не чувствовал никогда прежде. И всё-таки...

— Великий король, — прошептал Торвальд, и в голосе его прозвучала вся тяжесть гномьего сомнения. — Я недостоин владеть твоим оружием.

— Возьми мой молот и следуй предназначенной тебе судьбой, сын Грунгни, — голос ослаб, стал тише, точно угасающее эхо веков. — Этот молот… его ковали твои предки из клана Камня Грунгни, мастера Восьми Пиков. Ты поведешь их… к победе… Молот приведет твой народ к новому расцвету Империи гномов. Возьми его и круши врагов моих духом внутри, чтобы спустя тысячи лет я наконец получил прощение душ, что погубил, — душ твоих предков.

Голос утих окончательно. Кости, лишенные последней искры воли, рассыпались в прах под шум падающих на плиты доспехов. Молодой гном крепко сжал рукоять. Руны на молоте вспыхнули ослепительным белым светом, и Торвальд почувствовал, как сила и дух короля Адриана перетекают в оружие, становясь частью его самого.

Омраченный тяжелыми мыслями, Торвальд ускорил шаг, устремляясь к выходу. Сверху зашуршали камни и посыпалась земля. За спиной раздавался треск вековых опор — древний склеп начал обрушиваться. Чем дальше удалялся молот, тем быстрее покидала залы сила короля, удерживающая своды.

Как только гном выбрался наружу, из глубин земли послышался последний, грозный гул. Могучие каменные стены схлопнулись с оглушительным грохотом. Земля содрогнулась, разверзлась огромной трещиной, поглотив груду камней и щебень. Когда всё стихло, от входа в гробницу не осталось и следа — лишь монолитный завал, хранящий тайну навеки.

Гномы взорвались ликующим кличем, с благоговейным трепетом взирая на своего предводителя. Отныне он по праву носил свое имя — Молотобоец. Но триумф длился недолго.

— Эй, вы, внизу!

Торвальд и остальные вскинули головы, щурясь от безжалостного солнца. На одной из нависающих скал отчетливо проступил силуэт человека.

— Бросайте железки и сдавайтесь! Теперь всё это барахло принадлежит нам, коротышки! — вновь прокричал незнакомец.

В то же мгновение окрестные кручи заполнились десятками людей. Стволы пистолей и мушкетов хищно нацелились в сторону дави. В гуще врагов Торвальд разглядел избитого и связанного Бьёрна.

Вооруженные гномы оказались в кольце, но ни одна из сторон не спешила открывать огонь. Воздух зазвенел от напряжения.

— Никому не стрелять! — раздался новый голос, властный и спокойный. — Сдавайтесь, гномы. Будьте умнее, чем кажетесь.

Судя по тому, как притихли наемники, этот человек пользовался у них непререкаемым авторитетом.

Дави уже готовы были разразиться яростным ответом и броситься в свой последний бой, но Торвальд остановил их резким жестом. Он на мгновение замер, прислушиваясь к шепоту, вновь возникшему в его сознании. А затем выкрикнул фразу, которая была ненавистна любому сыну гор:

— Мы сдаемся!

— Предводитель! Мы не можем... — послышались возмущенные возгласы.

— Нет ни славы, ни чести в том, чтобы бесславно лечь под человеческими пулями, — отрезал он тихо, но так веско, что каждое слово ударило гномов в самое сердце. — Мы не оставим наши деревни на произвол судьбы, когда наконец обрели надежду.

Он на мгновение заколебался, чувствуя, как внутри всё протестует против позора, но продолжил:

— Опустите топоры. Следуйте моему приказу и не смейте проронить ни слова этим бандитам. Особенно — о том, где наш дом.

— Но ведь они всеравно убьют нас! — выпалил молодой гном.

Торвальд подумал, прежде чем ответить.

— Не убьют, — сказал он, наконец. — Бароны Порубежных Княжеств не мясники, а всеголишь жадные до наживы выгодные мерзавцы.

Когда Молотобоец наконец разглядел их предводителя, его глаза настороженно сузились. Люди расступились, пропуская своего вождя. Человек был высок и строен. Внешность его не производила особого впечатления — ни шрамов, ни грозного оружия, — но Торвальду приходилось биться со многими отменными воинами, и он знал: мастерство не зависит от величины мускулов.

Гном и человек, пленник и барон, смерили друг друга взглядами. Внезапно, с быстротой, которой не ожидал от него даже их предводитель, Торвальд швырнул свой новообретенный молот на землю. Остальные гномы, поняв его бессловесный приказ, последовали примеру вождя, и сталь с лязгом покатилась по камням.

— С кем имею честь говорить? — прогрохотал Торвальд, обращаясь к человеку, который теперь держал в руках его судьбу и судьбу всего отряда.

— Барон Фридрих фон Вайн, к вашим услугам!

Глава 6 Барон-разбойник

Монеты людей не более надёжны, чем их слова. Носи с собой весы и держи топор наготове!

гномья поговорка

«К югу от Империи, за Чёрными горами и перевалом Чёрного Огня, лежат дикие, почти бесплодные земли. Сюда стекаются лишённые власти дворяне, и на холмах повсюду видны их малые замки — гнёзда враждующих феодалов. Из-за этих баронов-разбойников страна и зовётся Порубежными Княжествами.

С юга эти земли подпирает Кровавая река, за которой раскинулось проклятое Скверноземье. Оттуда на Княжества постоянно накатывают волны орков и гоблинов. Бароны же содержат армии наёмников, сжигая жизни солдат в бесконечных междоусобицах за расширение своих владений. Сюда приходят некроманты и чернокнижники, ибо здесь они могут не опасаться очистительного пламени Охотников на ведьм.

На востоке, у корней Краесветных гор, главари бандитов бьются с орочьими вожаками за власть над перевалом Чёрного Огня. Тот, кто держит его в кулаке, волен грабить караваны и путников из Империи, ищущих торговли или спасения.

Во имя Зигмара! Настанет день, когда Император железной рукой наведёт здесь порядок!

Ибо среди мрака бесконечной войны всегда теплится свет. Он может быть тусклым, запятнанным кровью и искалеченным злой судьбой, но он борется. Он вгрызается в жизнь на этой истерзанной земле всеми силами, что у него остались».

Из хроник Даммаз Крон:

6. Тревожные вести достигли наших ушей. Прошло четыре дня с тех пор, как Торвальд Молотобоец повёл отряд к гробнице Адриана, но обратно воины не вернулись. Разведчики докладывают: сотни гнусных гроби и их волков нашли свою смерть у врат усыпальницы. Там же были найдены могилы двадцати шести братьев, похороненных со всем тщанием. Но остальные воины бесследно исчезли. Нам остаётся лишь надеяться, что Торвальд жив, а его отсутствие продиктовано суровой необходимостью.

7. Минула неделя. От Торвальда по-прежнему нет вестей. Однако, вопреки исчезновению вождя, его дело живёт, а наша община неумолимо растёт. Сегодня, на пятый день Борога Вер Андин, к нам примкнули ещё две деревни и две артели шахтёров, изгнанных из Карак-Индара. Мы ждём возвращения Молотобоеца. Мы ждём добрых вестей и достойной добычи…

Прохладный ветер взъерошил черные волосы Фридриха, обдувая его хмурое лицо. И всё-таки, как приятно было снова оказаться в диких, необжитых краях. Замок с его вечным гомоном, вонью нечистот и скотины тяготил барона. Порубежье напоминало ему родные земли, где прошла его юность — зеленые, туманные холмы Штирланда.

Уж пусть лучше ветер очищает разум, а выпивка — стирает воспоминания.

Он ехал, как обычно, на своей верной кобыле Эсталии. Впереди и позади него по холмам растянулась боевая ватага; наемники были веселы и болтливы, вовсю обсуждая взятую добычу.

— Не знал я, что гномы грабят собственные гробницы, — Форд Брайт, оруженосец, с сомнением прислушивался к лязгу цепей, доносившемуся от вереницы пленных. — Я немного знаю этот народ, барон. И клянусь своими сапогами — здесь что-то неладно.

Барон Фридрих фон Вайн бросил на оруженосца тяжелый взгляд.

— Будь ты на их месте, Форд, неужели поступил бы иначе? — спросил он, лениво растягивая слова. — Мгновение назад эти оборванцы могли стать богатейшими гномами во всех Пустынных горах, но судьба распорядилась иначе. Теперь они бредут за нами в кандалах, покинув свою треклятую гробницу. Думаю, сейчас им есть о чем поразмыслить.

Форд позволил себе вольность и возразил:

— Простите за дерзость, сэр, но, возможно, в вас говорят штирландские корни? — неуверенно произнес помощник. — Боюсь, эти бедолаги — вовсе не расхитители, сэр. Гномы не предают память предков ради золота.

— За меня говорит нужда, юнец, — отрезал Фридрих. — Мы вынуждены так поступать. Никому в Империи нет до нас дела, ни на йоту...

Он не сводил взгляда с почерневших холмов. Теперь барон мог рассмотреть их в деталях, используя подзорную трубу — искусно сработанную вещицу, отобранную у гнома.

— Что-нибудь видите, сэр? — Форд, сморщившись от неприятного запаха, доносившегося с ветром, достал из переметной сумки кусок ткани и протянул его фон Вайну, чтобы тот прикрыл лицо.

В последнее время «скверна» сжимала кольцо вокруг замка барона. Она не знала преград, и им нечего было ей противопоставить. Вайн раздраженно отмахнулся от подношения:

— Разве это похоже на обычное поветрие? Выбрось эту тряпку, сержант. От заразы в воздухе лоскут штирландского льна тебя не спасет.

Он спрятал подзорную трубу и на мгновение задержал взгляд на паре начищенных пистолей в кобурах у седла — пожалуй, лучших пистолях во всем Порубежье. Мысленно он сделал пометку не забыть почистить их на привале.

Фридрих фон Вайн брезговал тяжелым щитом, чурался копья и топора, а стрелы и вовсе презирал, считая их оружием трусов. Но меч и пистоли — истинные атрибуты благородного рода Вайн — были единственным наследством, доставшимся ему от прадеда, известного штирландского дебошира. За годы походов Фридрих заслужил репутацию великолепного, хитрого и свирепого воина, неуклонно следующего фамильным обетам. И пока ничто не предвещало, что этому суждено измениться.

Барон-разбойник Фридрих фон Вайн быстро усвоил суровые законы этих мест и, вопреки своей репутации, прослыл среди простого люда правителем достойным и уважаемым. Он истово заботился о своем замке, но скверна, подобно черному приливу, поглощала окрестные земли. Барону остро не хватало золота, а его людям — сил.

Высокий и статный, с вороновым крылом волос до плеч, стальным блеском глаз и аккуратными пышными усами — он был живым воплощением имперского полководца. Однако таланты дипломата и умение железной рукой наводить порядок среди соседних баронов оказались бесполезны против наползающей тени темной магии.

Порубежье корчилось в лихорадке. Никто не знал, откуда пришли эти болезни, но зараза расползалась с пугающей быстротой. В иных замках уцелевшие едва успевали собирать тела; погребальные костры чадили день и ночь, застилая небо жирным дымом, а число заболевших лишь росло.

Против этой невидимой армии у Фридриха не было оружия — кроме золота, которое он надеялся вытрясти из гномьих гробниц.

В узких переулках замка Фридриха уже поселились ночные кошмары. Тени сгущались, становясь осязаемыми — верный признак того, что скверна скоро хлынет на улицы вслед за болезнями.

— Тяжёлые времена наступили, барон! — прокричал Торвальд, чьи цепи гневно загремели в такт его словам. — Теперь люди грабят гномов!

— Ты прав, — не оборачиваясь, отозвался Фридрих. Голос его был сух. — А гномы грабят собственные гробницы. Как говорят у меня на родине: «Где навоз, там и полурослик».

— Гномы никогда не предавали предков! — Торвальд едва не задохнулся от ярости, его борода задрожала.

— Теперь предают. Это печальная необходимость, — парировал фон Вайн, наконец, повернув коня к пленнику. — Вы мало походите на легендарных воинов из песен. Скорее на бродяг, готовых грызться с зеленокожими за корку черствого хлеба...

Торвальд не отвел глаз. В его взгляде, тяжелом, как гранит Карак Азул, было столько безмолвного презрения и древней правды, что Фридрих внезапно запнулся. Лицо барона медленно залила краска, он резко отвернулся, пряча смущение за напускной суровостью.

Ярость Торвальда чуть утихла, сменившись горьким пониманием. Барон знал. Он понимал, что происходящее — скверно и противоестественно, и эта трещина в его уверенности была важнее любых оскорблений. Молотобоец увидел в человеке то, чего тот сам в себе боялся — совесть.

— Я бы не стал так задирать их, сэр, — вполголоса произнес сержант, подъехав ближе к Вайну. — Все в Порубежье знают: гномы — народ обидчивый. Бьюсь об заклад, если в Караз-а-Караке узнают о нашем «дельце», нам несдобровать.

Сержант опасливо покосился на своих солдат, которые с жадностью делили мелкие монеты из гробницы.

— С этим отребьем мы долго против хирда не продержимся.

Сражения в отдалённых землях, за пределами Империи, сделали из жителей Порубежья крепких бойцов. Однако они оставались неотёсанными, имели предосудительный вид и были склонны к пьянству в тавернах, а также к грабежу и мародёрству. Бойцы ополчения, как правило, носили собственную, невзрачную одежду, которая лишь отдаленно напоминала униформу и редко включала элементы цветов своей провинции. Вооружены эти воины были лишь личным оружием: луками, мечами, дубинками или (особенно в сельской местности) переточенным сельскохозяйственным инструментом.

— Конечно, они походят на недисциплинированную толпу, сержант, — парировал Вайн, окидывая взглядом своих головорезов. — Но люди дерутся с удвоенной силой, если защищают свой дом и очаг. А эти... — он кивнул в сторону гномов, — всего лишь горстка грабителей. Мне нет дела до обид гномов, тем более, когда эти сокровища так нужны нам.

Небо над ними уже давно заволокло серыми тучами. Вот-вот должен был сорваться дождь, который, возможно, хоть ненадолго отмоет не так давно зеленеющие холмы от чернеющей мертвой пелены, охватившей землю. Конечно, барон давно не питал пустых надежд: он знал, что будет только хуже.

Внезапно Торвальд хмыкнул. Звук был гортанный, словно скрежет камня, и прозвучал так неожиданно, будто гном вспомнил нечто забавное.

— Кто не слышал о подвигах сэра Фридриха фон Вайна? — прорычал он. — Все промышляете исключительно добрыми делами?

— «Сэр» Фридрих давно погиб, — сухо отрезал барон, не поворачивая головы.

Торвальд издал короткий, похожий на треск ломающегося камня, смешок.

— И всё же его призрак тащится в седле рядом со мной. И, признаться, на вид он куда живее и злее мертвеца, — настаивал гном, и в его глазах блеснул холодный огонь. — Многие в Империи отдали бы мешок золотых гульденов, чтобы узнать, какая сила заставила аристократа сменить шелка на лохмотья грабителя, а родовое поместье — на большую дорогу.

— Многим лучше не знать, что превращает барона в разбойника, — голос человека стал ледяным.

— Верно! — Торвальд резко кивнул, и его борода качнулась в такт словам. — Многим лучше не ведать, какие твари пируют в душах тех, кто платил за свою праздность кровью невинных. Полезное умение — резать глотки с изяществом придворного. Не так ли, сэр Фридрих фон Вайн, Бич Штирланда?..

Барон оцепенел. Казалось, даже конь под ним почувствовал, как всадник превратился в статую.

Оруженосец испуганно покосился на господина, но промолчал, сжимая поводья побелевшими пальцами. В те далекие времена лишь горстка людей знала эту тайну, и все они давно кормили червей. Откуда этому низкорослому чужеземцу известно об этом? Два десятка лет это имя не произносилось вслух. Два десятка лет Фридрих пытался замуровать его в самых темных подвалах своей памяти. Но у гномов долгая память, а их книги не прощают ошибок.

— Сокровища моего народа не помогут тебе исцелить это гниющее место, — Торвальд обвел тяжелым жестом, сопровождаемым звоном цепей, оскверненный пейзаж вокруг. — Ты, как и я, видишь это, человек. Скоро здесь не останется ничего, кроме тьмы и голодных теней.

Фридрих не ответил. Проклятый гном бил без промаха, попадая словами в самые глубокие шрамы на сердце. И всё же в душе барона теплилась слабая, болезненная надежда. Не в силах больше выносить тяжелый взгляд Торвальда, он яростно вонзил шпоры в бока Эсталии. Кобыла взвилась и пулей понеслась в голову отряда, где среди наездников началась какая-то тревожная возня.

Когда-то Фридрих фон Вайн был гордостью благородного дома. Но зов военных труб дурманит разум молодых дворян быстрее, чем крепкое вино. Юный Фридрих не желал ждать чинов и седин — его лидерская харизма позволила ему собрать друзей-сверстников в личный полк пистольеров. Они были красивы в своих полированных кирасах и пышных перьях, но они были первыми среди равных, а не солдатами под началом командира. Вдохновленные балладами о героизме, пистольеры бросались в бой с яростью, граничащей с безумием. В государственных полках Империи такую храбрость ценят, но только если её направляет твердая рука фельдмаршала. Оставшись без надзора старших, Фридрих совершил те ошибки, которые навсегда вычеркнули его из списков дворянства, превратив в барона-разбойника, чья жизнь стала дорогой изгнания.

Несколько месяцев назад он возвел цепь укрепленных форпостов на границе. Эти дозорные вышки должны были стать глазами княжества, следя за любым движением скверны, выползающей из теней. Один из таких постов стоял прямо по курсу, венчая холм, где равнина начинала ломаться, превращаясь в суровые предгорья. Форпост должен был подать сигнал еще час назад. Перед походом к Карак Азум командир гарнизона божился, что личный состав рвется в бой, и клялся усилить патрули на время отсутствия господина.

Но суматоха налетчиков в авангарде заставила сердце Фридриха сжаться. Он молнией промчался мимо тяжело груженных фургонов, доверху забитых гномьим добром, которое теперь казалось неподъемным балластом. Проскочив между расступающимися в панике солдатами, он вылетел на гребень и замер.

Перед ним предстало то, чего он боялся больше всего.

На мгновение Фридрих оцепенел. Он не мог заставить себя отвести взгляд, словно злая воля приковала его зрачки к руинам. Вокруг раздавались звуки рвоты — опытные налетчики, видевшие немало смертей, не выдерживали этого зрелища. Барон сам с трудом подавил тошнотворный спазм, сжимая челюсти так, что заскрипели зубы.

За спиной послышался тихий, надтреснутый голос Форда. Оруженосец подъехал на своей серой кобыле, бледный как полотно.

— Зигмар Милосердный... — прошептал он, судорожно осенив себя кометой. — Это же резня.

«Хуже», — подумал Фридрих, чувствуя, как холод пробирается под кирасу. — «Здесь пировала сама Смерть».

И он не ошибался. Никакое другое слово не могло описать тот «праздничный» наряд, в который неизвестный враг облек форпост. Частокол и бревенчатые стены были изуродованы гирляндами из кишок; внутренности свисали с парапетов, словно жуткие трофеи. Повсюду в липких, незастывших лужах крови лежали обглоданные, истерзанные тела. Лица солдат застыли в масках такого запредельного ужаса, какой не может породить простая сталь.

Внезапно небо над предгорьями разверзлось, и хлынул тяжелый, холодный дождь. Вода мгновенно смешалась с кровью, и алые ручьи потекли под копыта лошадей и под кованые сапоги подошедших гномов.

— Видишь, бородач? — процедил Фридрих, не оборачиваясь. Голос его дрожал от ярости и отчаяния. — Мне нет дела до твоих древних обид и списков в книгах. Мой мир гниет прямо сейчас.

Торвальд промолчал. Его лицо, иссеченное морщинами и шрамами, казалось отлитым из серого гранита. Он медленно поднял руку, и цепи на его запястьях звякнули — этот звук в гробовой тишине прозвучал как погребальный звон. Гном указал на крышу донжона, где не хватало нескольких досок, выломанных не снаружи, а словно изнутри.

Барон проследил за его взглядом. Инстинкт воина, годами втаптываемый в грязь разбойничьей жизни, мгновенно пробудился. Фридрих ловко спрыгнул на пропитанную кровью землю.

— Форд, — негромко окликнул он сержанта, протягивая руку. — Мушкет. Живо.

— Конечно, сэр! — Форд соскочил на землю. Его пальцы дрожали, он нервно дергал мушкет, мушка которого намертво зацепилась за край изношенного кожаного чехла. Парень стоял с разинутым ртом, не в силах оторвать взгляда от бойни.

Острый глаз барона уловил движение в проломе крыши. Сначала из темноты чердака высунулась мощная, деформированная какой-то подкожной заразой рука. Узловатые пальцы, увенчанные черными когтями, с хрустом впились в дерево. На крышу выкарабкалось нечто, некогда бывшее человеком. Теперь это было мускулистое бледно-зеленое чудовище. Его кожа, натянутая на раздутые мышцы, сочилась сукровицей из язв и волдырей, а из расщепленной, набитой острыми зубами пасти капала густая кровь. Тварь издала клокочущий рык и с невероятной легкостью поползла вниз по стене, вонзая когти в бревна.

— Ружье! — Фридрих рявкнул так, что кони испуганно всхрапнули. — Зубы Зигмара, живо!

Солдаты попятились, выставляя перед собой стволы и клинки, но страх сковал их пальцы. Форд наконец вырвал мушкет из чехла и впихнул его в руку барона. Фридрих мгновенно вскинул приклад к плечу, поймал тварь на мушку и нажал на спуск.

Щелчок. Вспышки не последовало. Проклятый дождь! Порох на полке превратился в бесполезную кашицу.

— Огонь! — взревел барон.

Грянул нестройный залп. Пули взбили щепу из стен и прошили тело мутанта, вырывая куски зеленой плоти, но бестия даже не замедлилась. С безумным воплем она спружинила, бросаясь прямо на Фридриха. Барон едва успел рвануть меч из ножен, готовясь к своей последней дуэли, как вдруг воздух разорвал оглушительный, сухой грохот — совсем не похожий на звук имперских ружей.

Голова существа лопнула, словно перезрелый арбуз, обдав Фридриха фон Вайна черной, зловонной слизью. Безжизненный мешок мяса рухнул к его ногам, пачкая и без того грязные сапоги.

Наконец все стихло. Форд открыл глаза — существо было мертво. Пальцы сжатые, язык торчит из остатка пасти, тело казалось высыхало на глазах. Тишина повисла такая глубокая, что Форд слышал прерывистое дыхание барона — и своё. Переглянулись, ошеломленные. Конечно, оба и сами владели оружием, но какой выстрел!

— Кто стрелял? — Фридрих брезгливо стряхнул с сапога серые ошметки плоти.

— Не знаю, сэр, — Форд напряженно всматривался в серую пелену дождя, накрывшую холмы слева. — Грянуло оттуда, но там пусто... ни души. Может, нам стоит проверить?..

— Нет! — отрезал барон. — Кто бы там ни затаился, я не стану дробить отряд в этой глуши. Он медленно перевел взгляд на Торвальда, который стоял чуть поодаль, невозмутимо поглаживая бороду.

— Может, ты просветишь нас, гном?

Торвальд лишь картинно, почти наивно пожал плечами, и в глубине его глаз на мгновение промелькнула искра, которую Фридрих не смог разгадать.

Человек еще несколько секунд сверлил его взглядом, прежде чем отвернуться. Торвальд понимал: барон не поверил ему ни на грош, но сейчас у них были проблемы посерьезнее доверия.

Солдаты обступили останки мутанта плотным кольцом. Форд нервно поправил промокшую, обвисшую под дождем шляпу, глядя, как плоть существа превращается в зловонную жижу.

— Трусы Шалии… — пробормотал он. — Какое проклятие подняло этого мертвеца из могилы? И что за зараза так его изуродовала?

Барон швырнул сержанту бесполезный мушкет и тяжело поднялся в седло.

— Возможно, в повадках гномов ты и смыслишь, Форд, но ты забываешь, откуда я родом. Там, под мрачной сенью Краесветных гор, лежит Сильвания. Душный аппендикс Штирланда, который любой здравомыслящий человек назовет самым проклятым местом в Империи. Я видел, на что способна нежить...

Фридрих замолчал, и перед глазами его воинов невольно встали картины тех унылых земель: черные болота и леса, окутанные вечным туманом. Сильвания — край, которого избегают даже самые отчаянные сорвиголовы. Редкий странствующий рыцарь или измученный пилигрим решался постучать в ворота безмолвных замков, возвышающихся над кривыми соснами. Жители тех мест под вечной тенью вампирских родов давно превратились в бледные тени — подозрительные, суеверные и до смерти напуганные. По ночам в их жалких лачугах не горит огонь, двери заперты на все засовы, а на окнах висят пучки ведьмогона и дьявольского корня в жалкой надежде отпугнуть тех, кто шепчет во тьме. Даже сборщики налогов курфюрста Штирланда, люди не робкого десятка, не рискуют соваться туда без амулетов, благословленных жрецами Морра, и эскорта в полсотни сабель.

— Так вот, — Фридрих посмотрел на Торвальда. — Эта тварь не из тех мест. Сильванские мертвецы пахнут пылью и старым саваном. А этот... этот смердел чем-то живым и гнилым одновременно.

Чтобы создать подобную тварь, вампиру нужно осквернить обычного упыря своей драгоценной кровью; эта пародия на Темный поцелуй вызывает глубочайшее неодобрение у всей сильванской аристократии, считающей это актом отчаяния и непристойности. В простонародье их называют «Ужасом из склепа», сами же вампиры брезгливо именуют их «отродьем». Самым страшным их оружием являются длинные, словно бритвы, когти, покрытые заразной гнилью и мертвечиной.

Всадник Фридрих фон Вайн взглянул на распластанного упыря, чье тело продолжало испаряться в холодном дожде.

— Эти твари, — продолжил барон, его голос стал чуть тише, но весомее. — Они выползают из своих склепов только когда Война Крови уже стучится в двери. В целом, упыри считаются самым презренным видом нежити. Они даже не умерли по-настоящему, а просто прокляты. Но даже легкая царапина этих когтей способна погубить коня... или человека.

Солдаты шустро и синхронно отступили от гниющего трупа на безопасное расстояние.

— Сэр, я вижу конного впереди, — доложил Форд, прикрывая глаза ладонью от ливня. — Нам открыть огонь?

— Нет, — выдохнул Фридрих, прищуриваясь. — Зеленый... с черным. Это наш гонец!

Гонец с трудом осадил Чернокрыла, могучего мерина, вороного, как сама ночь. От разогретых скачкой всадника и коня валил пар; они промокли до нитки, но мчались напролом.

— Господин, я... Зигмар великий! Что здесь произошло? — Райт, молодой парень, ошарашенно уставился на кровавое месиво форпоста.

Барон, не тратя времени на прелюдии, схватил гонца за плечо, его пальцы впились в мокрую ткань.

— Ближе к делу, Райт. В чем срочность?

— Господин! Дело... дело в том, что с другими фортами случилось то же самое, — Райт с трудом оторвал взгляд от разлагающегося чудовища у ног барона и поднял глаза, полные ужаса.

— Что с замком? Говори! — Фридрих почти встряхнул парня.

— С замком всё в порядке, господин. Ваш наместник приказал тщательно проверить каждого беженца и запереть ворота. Сразу после этого он послал меня на поиски.

— Молодец. Я не сомневался в Кайзене. У него стальные нервы и холодная голова. Выдвигаемся немедленно!

— А как же мертвые, сэр? Что делать с ними? — выкрикнул кто-то из налетчиков, оглядываясь на растерзанных товарищей.

— Ничего, — отрезал фон Вайн. Его ответ хлестнул по людям сильнее холодного ливня. — Раз уж нежить подняла голову так высоко, ночью в этих предгорьях можно встретить тварей, с которыми не сдюжит и весь наш отряд. Оставим их Морру. В седла!

Когда налетчики оставили позади оскверненный форпост, гномы поплелись следом, угрюмо глядя под ноги. Каждое звено цепей на их запястьях звенело как напоминание о позоре. Гордость сынов гор была уязвлена: как они, мастера войны и камня, позволили этим умги захватить себя? Был ли план Торвальда мудростью или трусостью? Не лучше ли было встретить смерть с топором в руках, чем тащиться в хвосте человечьего отряда?

Бьёрн плелся за предводителем, его широкие плечи вздрагивали от ярости, пока он безуспешно пытался разогнуть закаленную сталь кандалов. Наконец, улучив момент, когда шум копыт и ливня заглушил их голоса для людей, Торвальд задал вопрос, который выжигал его изнутри:

— Куда подевались рейнджеры? — спросил он на низком, рокочущем Кхазалиде.

— Они бросили меня, Торвальд! — прорычал Бьёрн, и его борода дернулась от гнева. — Позволили схватить меня этим умги-ха! Эти мерзкие сказ-ал просто наблюдали из теней!

— Значит, умгал не знают о них? — негромко уточнил Торвальд, не сбавляя шага.

— Наи! — сплюнул Бьёрн. — Эти ящерицы закопались в камни и затаились! Будь прокляты их короткие бороды. Какое это имеет значение сейчас, когда мы гремим железом, как рабы на галерах?

Торвальд обернулся, и на его суровом лице неожиданно промелькнула тень усмешки.

— Ты еще слишком молод, Бьёрн! — сказал он, и в его голосе прозвучало отеческое снисхождение. — Слишком молод, чтобы знать истинные повадки рейнджера. Аи, они проводят на поверхности слишком много времени и редко слышат похвалу за свои заслуги от почтенных Длиннобородых, — Торвальд бросил короткий, пронзительный взгляд на черные, гниющие от скверны холмы, словно пытаясь разглядеть что-то в косых струях дождя. — Но каждый владыка Карака знает: если ты не видишь рейнджера, это не значит, что его нет. Они всегда где-то рядом. Ждут своего часа.

Радостная весть! В тот же день, когда была сделана последняя запись, к воротам прибыла Странствующая гильдия — сотня закаленных в дорожных стычках и до зубов вооруженных торговцев. Их радости не было предела: во многих южных крепостях наши кланы уже десятилетиями числились в списках павших. Предводитель гильдии, Торстен Вонгайн, без долгих раздумий присягнул помочь нашей общине, обещав военную поддержку и охрану караванов до самого весеннего солнцестояния.

Однако старый Хаакам не разделял общего ликования. Его ученик, Джофри Доглад, ходил по струнке, опасаясь лишний раз попасться на глаза наставнику, пребывавшему в чернейшем расположении духа. Когда отряд Торвальда только уходил к гробнице, глаза Хаакама горели задором, словно он сам вновь обрел молодую силу и готов был ринуться в бой.

Но прошла неделя. Несмотря на то, что Объединенный клан креп с каждым днем, принимая новых братьев, а торговая гильдия Торстена заполнила склады припасами и сталью, Хаакам не находил себе места. Он часами блуждал среди рядов палаток и свежевозведенных укреплений, то и дело замирая и всматриваясь в горные тропы в надежде увидеть знакомое знамя.

Каждый день Джофри и Хаакам навещали жен тех, кто ушел с Торвальдом. Они пытались подобрать слова, чтобы унять боль в истерзанных сердцах матерей и дочерей, а после возвращались к тяжелому труду — приему беженцев и спорам с ворчливыми Длиннобородами.

Лишь когда Хаакам окончательно выбивался из сил (а старик, несмотря на деревянный протез вместо ноги, обладал выносливостью старого дуба), он усаживал Джофри рядом и принимался обучать его истории нашего народа. Чаще всего его рассказы возвращались к Молотобойцам.

— Запомни, парень, — ворчал он, раскуривая трубку. — Хаммеркоры — это не просто воины. Это живая стена из камня и стали. В их ряды берут лишь тех, кто доказал свою верность не словом, а делом, и чье мастерство отточено в тысяче битв. Молотобоец сокрушает врага так же легко, как тяжелая кувалда дробит рыхлую сланцевую руду.

Хаакам прикрывал глаза, и Джофри казалось, что он видит то, о чем говорит старец: облаченных в зеркально начищенный гранитный доспех воинов, чьи двуручные молоты поют песнь разрушения. Оружие, зачарованное рунами силы, врезается в ряды противника, и ни один щит, ни один панцирь не способен выдержать этот удар. С треском и грохотом они прорубают просеки в гуще врагов, и только монотонный звон — удар стали о сталь — разносится над полем боя, напоминая гул великой кузницы в самом сердце горы. Королевский штандарт всегда стоит там, где взлетают и падают их молоты. И пока они стоят — стоит Карак.

На восьмой день отсутствия Торвальда, когда надежда начала истончаться, словно старая веревка, рейнджеры торговой гильдии принесли дурные вести.

— Дядя Хаакам! — хриплый, взволнованный голос Джофри заставил старого гнома вздрогнуть.

Хаакам замер, не дописав очередную, тщательно выверенную фразу. Он осторожно убрал перо от пергамента Книги Обид, боясь ненароком капнуть чернилами на священные страницы — пролитые чернила могли быть истолкованы как плохое знамение.

— В чем дело? — спросил он у младшего гнома, в надежде, будущего Длинноборода. Голос его был ровным, но в глазах застыл холод.

— Новости от рейнджеров! Все старейшины уже оповещены и собираются в Зале Камня.

«Началось», — пронеслась в голове старика мрачная мысль. Он ненавидел сидеть без дела и неведения, но еще больше ненавидел подтверждения своих худших опасений. Джофри, чувствуя знамение беды, поспешно кивнул.

Через короткое время гости расселись за массивным круглым столом, высеченным из цельного куска базальта. Это были те, кого боялись, уважали и почитали больше всех среди гномьих кланов: Совет Старейшин и Длиннобородые. Одни были молоды на вид, ибо большая часть их жизни прошла в теплых кузницах, надежных шахтах и шумных мастерских. Другие были мрачны даже по меркам гномов — их бороды были длинны, как водопады серого мха, ведь на их плечах лежал огромный груз: унаследованные обиды многострадальной и не знающей прощения расы.

Все они терпеливо ждали. Двое старших рейнджеров — их лица были выветрены горными ветрами, а бороды спутаны — заняли свои места и молча, одним глотком, осушили положенные им пинты крепкого эля. Тишина, повисшая в зале, была тяжелее глыбы мрамора.

— Приветствую тебя, Хаакам Громобоец, — старший рейнджер сбросил тяжелый мокрый плащ, от которого повалил пар, и мрачно кивнул собравшимся.

— Я первый скажу, — перебил его второй, Глоин Стреломет, отодвинув пустую деревянную кружку. — Прошлой ночью наши арбалеты поработали на славу. Мы заметили гроби у Карак-Дрома и решили, что нам под силу очистить от них восточный перевал. Дурная моя борода! Если бы я знал, сколько там этих ублюдков! — Глоин с грохотом опустил кулак на стол, словно молот на наковальню, заставив кружки подпрыгнуть, а эль — выплеснуться на базальт. — Я потерял пятерых братьев в первой же стычке, а после еще одного — от подлой гробьевской стрелы в спину! Умирая, он успел сказать: их там сотни, а может, и тысячи. К юго-востоку от Карак-Азума вырос огромный палаточный лагерь. Они ищут нас, клянусь предками!

— И вскоре найдут, — подал голос Снорри, один из Длиннобородых. Его лицо перекосилось от гнева. — Уже неделю мы ждем Торвальда Молотобойца. Какого черта он увел воинов в такую пору? Они нужны здесь, на стенах, а не в безрассудных поисках призраков!

Хаакам искоса посмотрел на разгневанного Снорри, а затем медленно и веско положил тяжелую ладонь на плечо Джофри.

— Смотри, молодой гном, запоминай! — пророкотал он. — Так выглядят безумцы, которые теряют веру в Предков при первом же шорохе камней!

Снорри сердито отмахнулся, но Хаакам продолжал, повысив голос, перекрывая ропот старейшин:

— Мы не знаем, почему отряд Торвальда до сих пор не вернулся, но терять надежду на их возвращение — недостойно гнома. Те несколько десятков воинов, что он забрал, и то подобие оружия в их руках, не спасли бы нас от тысячи зеленокожих! Но я не знаю ни одного Молотобойца, который бросил бы свой народ в час нужды. Я уверен: Торвальд сделает всё, что в его силах, и даже больше. А пока он в пути, мы будем точить топоры, а не сотрясать бороды от страха!

— Пусть говорит Рыжая Грива, — подал голос Торстен Вонгайн, предводитель Странствующей гильдии, и в зале воцарилась тишина.

— Мы дотошно исследовали место битвы, — начал второй рейнджер, разглаживая на столе карту. — Среди изрытой земли, крови и следов гробби, мы обнаружили глубокие борозды от тяжелых колес и отпечатки подкованных сапог. Это были умги. Множество повозок и конный отряд.

— Умги? — Снорри удивленно вскинул седые брови. — Каким боком людишки оказались в этой глуши?

— Судя по следам, они ушли на запад, туда, где безжизненный камень сменяется зелеными холмами Порубежья. Следы Торвальда и его воинов ведут вслед за ними. И, судя по всему, они не идут как гости.

— Ничто в мире не вечно, кроме блеска золота и эльфийского вероломства, — проворчал старый Седогрив, ударяя трубкой по столу. — Но люди... люди — это само воплощение непостоянства. Сегодня их торгаши обдерут тебя как липку, а завтра возьмутся за кинжалы и пойдут разбойничать по дорогам. Да облысеют их зады!

— Я слыхал от своих караванщиков, — Торстен нахмурился, перебирая пальцами бороду, — что пограничье Империи сейчас кишит отребьем и грабителями. Если эти падальщики посмели сковать наших братьев цепями... Однако, Хаакам, твоя правда. Этот Молотобоец, Торвальд, напоминает мне самого Йозефа Багмана. Тот тоже был лучшим в своем деле, пока беда не постучалась в его пивоварню.

В зале одобрительно зашумели. Имя Багмана знали все. После падения великих твердынь Йозеф и его бесстрашный отряд рейнджеров исходили Краесветные горы вдоль и поперек. Тысячи беженцев были спасены ими, напоены знаменитым «Старым Гнатным» и под охраной топоров сопровождены к скрытым горным убежищам.

— Весть об их подвигах дошла и до наших ушей, — Торстен поднял кружку, салютуя Хаакаму.— Надеюсь, мне еще доведется пожать руку Торвальду. Если он хоть вполовину так же крепок, как Багман — он вернется. Но мы не можем ждать вечно.

— Есть еще кое-что... — добавил Рыжая Грива, и его голос стал почти шепотом. — Мы нашли и другие следы. Кто-то следует за отрядом умги, держась поодаль и мастерски заметая за собой следы. Тот, кто это делает, знает горы не хуже нас.

— Как же вам удалось их учуять, если они так осторожны? — поинтересовался Хаакам, подавшись вперед.

Рейнджер скупо улыбнулся, погладив оперение болта за поясом.

— Старый закон гор, Хаакам: рейнджер всегда сумеет выследить рейнджера... если только тот сам не захочет остаться тенью.

9. На следующий день после прибытия гильдии, к нам пришла тревожная весть. С юга и юго-востока предгорий Карак-Азума надвигаются орды Зеленокожих. Перед тем, как умереть от раны в спине от гробивской стрелы, рейнджер успел сообщить, что Карак Ундо и Карак Дром пали в лапы мерзких зеленокожих. Проходят дни, когда мы могли надеяться отомстить за тех, кто пал от рук орков и других зеленокожих, но мы будем продолжать сражаться в отмщение за мертвых. Мы молимся предкам о твоём возвращении, Торвальд.

Глава 7 В тени предательства

«Меровеш, герцог Музильона, был гордым воином, чей разум, ослепленный жаждой возрождения былой славы Ландуина, стал легкой добычей для развращенных советников. Одержимый благородными намерениями, он коснулся сил, коими не мог ни овладеть, ни обуздать.

Когда Красная оспа терзала земли Бретоннии, а орды крысоподобных тварей топили города в крови, Меровеш и его рыцари в черной броне оставались необъяснимо невредимы. Прорвав осаду Брионна, он мнил себя спасителем, не замечая, что его сны давно сотканы из смерти и ужаса. На пиру в честь победы, который должен был стать триумфом Музильона, благородные герцоги содрогнулись: им прислуживали безмолвные, неуклюжие тени, а залы украшали тела пронзенных преступников.

В безумном гневе Меровеш вырвал горло короля голыми руками и наполнил свой кубок его горячей кровью, прежде чем испить из него под взглядами онемевших гостей. Лишь массированное вторжение всей мощи Бретоннии и гнев Феи-Чародейки положили конец его правлению. Справедливое возмездие Лоонуа открыло жителям Музильона, насколько глубоко была запятнана их честь, и они устрашились содеянного их сеньором».

— Из труда «Омерзительные деяния кукловодов Нагаша», глава «Проклятие Музильона»

Когда Сиваш отнял бледные ладони от кристалла, багровое сияние медленно угасло, оставив после себя лишь запах озона и тлена.

Вампир намеревался заняться делами, не терпящими отлагательств, но игнорировать требование некроманта выйти на связь он не отважился. По крайней мере, пока.

— Говори, Сиваш! — властный голос Дорана эхом отозвался в пустом сознании.

Вампир поморщился — отчасти от злобы, отчасти от привычного брезгливого отвращения. Он никогда не питал нежных чувств к некромантам. Если бы не запредельно высокие ставки в начатой игре, Сиваш ни за что не опустился бы до общения с этой мразью. Но он знал: ради блага своей «нежизни» и величия своего рода приходится совершать постыдные поступки, переступая через гордость. Если великие прародители смогли пойти на союз с живыми против орд Хаоса, то и он, Сиваш, сумеет вытерпеть Дорана. Это временное соглашение было лишь малой шестеренкой в механизме его замыслов. Он умело играл на тщеславии некроманта, изображая покорность, пока тот, сам того не ведая, расчищал Сивашу путь к власти.

— Всё идет по плану, — прошелестел голос вампира. — Зеленокожие пустили слюну. Они готовы обрушиться на гномов и стереть их Карак с лица земли.

— Хорошо. Я получу ни с чем не сравнимое удовольствие, когда мертвые коротышки пополнят ряды моей армии вместе с этими дикарями.

— Как и я, — совершенно искренне согласился Сиваш, хотя его видение будущего финала сильно отличалось от грез некроманта.

Доран фон Нульн оказался полезным инструментом. Их объединяла страстная жажда избавить мир от гномов и воцариться в землях пограничных баронов. Но как только пушечное мясо сгинет в огне войны, Дорану тоже придет пора окончательно покинуть этот мир.

— Чем скорее исполнится наш замысел, тем лучше! Прощай, вампир!

Связь оборвалась. Сиваш огляделся. Он заставил себя зайти в ветхую гномью хижину — единственную лачугу, уцелевшую после налета орков. Жалкое зрелище… Матрас не толще краюхи хлеба, стены, пропахшие дешевым табаком и потом. Одно прикосновение к этому убожеству вызывало судорогу отвращения у благородного аристократа. Сиваш избегал заходить внутрь, пока солнечный свет снаружи не становился совсем уж невыносимым для его глаз. Крупная крыса, заслышав его ледяную поступь, юркнула в дыру в стене.

Сиваш вздохнул бы, если бы его легкие еще помнили воздух, покоряясь ледяной безысходности. Его мучило не только убожество обстановки, но и повелительный тон Дорана. Нет ничего постыднее для вампира, чем прислуживать некроманту — существу, которое по самой своей природе должно вести армии для хозяина, а в крайнем случае — стать для него едой. Именно дети ночи веками обучали этих безумцев темным знаниям, ввергая их в пучину скверны Нагаша. Однако этот выскочка из Нульна владел запретными фолиантами и силой, которой у Сиваша сейчас не было.

Сиваш лишился слишком многого. Но ради власти, ради возвращения в Музильон и ради мести, которая будет слаще любой крови, стоило потерпеть.

Меровеш был воплощением безумия и первобытной ярости, столь характерных для Музильона — этой Земли Отчаяния. Окруженный зловонными топями реки Грисмери, разрушающийся портовый город стал язвой на теле Бретоннии, местом, которое старался забыть даже сам Король. Долгое время никто не смел заподозрить, какое именно проклятие впилось в сердце доблестного графа. И всё это время Сиваш был рядом. Он был безмолвным свидетелем того, как его дядя, подтачиваемый странным недугом, медленно погружался в пучину кровавого помешательства.

Вампир не ведает старости, и время — его единственный истинный союзник. С каждым столетием его мощь лишь прирастает: плоть становится крепче гранита, а движения — быстрее полета стрелы, пока он не обретает способность разрывать латника пополам голыми руками и обгонять сам ветер. Но истинная сила кроется в ином. Сверхъестественные дары Тьмы избирают своих любимцев: одни учатся повелевать стаями волков и нетопырей, принимая их звериный облик; другие погружаются в бездны некромантии, поднимая легионы из праха.

Сиваш же, после того как Кровавый Поцелуй остановил его сердце и навсегда лишил его дыхания, обрел дар, который он считал высшим. Он научился повелевать чужими умами, тонко и незаметно развращая даже самые стойкие и здравые головы. Если бы не безудержная, животная кровожадность Меровеша, погубившая их род, со временем Сиваш подчинил бы своей воле всю Бретоннию… а возможно, и весь Старый Свет.

С древнейших времен дети ночи были бичом для всего живого. Нечестивый род фон Карштайнов, воцарившийся в туманах Сильвании, десятилетиями пытался поставить людей на колени. Честолюбивые некроманты, бесконечные фаланги скелетов, безмолвные зомби, зловонные упыри и свирепые варгульфы — это лишь малая часть того кошмара, который способен призвать и подчинить своей воле высший вампир. Сиваш знал: сегодня, мир снова стоит на пороге великой жатвы, и он не намерен оставаться в стороне.

Теперь Сивашу приходилось тратить остатки своих гипнотических сил, чтобы направлять этого верзилу — безмозглого дикаря-орка. Пусть это и стоило ему титанических усилий, но чтобы вбить в тупую башку Оргри хотя бы подобие тактического решения, требовались месяцы терпения. Однако яд Сиваша подействовал: постепенно даже эта тварь научилась крупицам темной магии. Теперь первобытная энергия Вааагх! и черные знания Нагаша ведут за собой орду зеленокожих мясников. Пусть пока они пляшут под дудку некроманта, но Сиваш знал: при должном стечении обстоятельств эта неумолимая лавина из живой плоти и гнилых костей двинется на запад, к границам Музильона. Во главе с истинным повелителем мертвых и будущим королем Бретоннии.

Как гласит старая мудрость падших рыцарей: «Порой удар в спину — не подлость, а единственный способ восстановить справедливость».

Довольный и отчасти гордый собой, Сиваш скользнул к выходу из хижины, чтобы взглянуть на сумеречное небо. Кровавый закат сегодня был особенно хорош — предвестник великой жатвы. Это был отличный повод, чтобы наконец насытиться.

Настало время восполнить увядающую силу. Питаться кровью орка для утонченного Сиваша означало добровольно принять яд: зеленая жижа дикарей была горькой и тошнотворной. Выбор был невелик. Сиваш с ледяным спокойствием отворил дверь в тесную каморку. Оттуда донесся захлебывающийся писк, который на деле был криком запредельного ужаса. Там, связанные и онемевшие от страха, ждали своей участи женщины гномов…

***

Кто прозвал некромантов безумцами? Разве жажда абсолютной власти и бессмертия безумнее, чем повадки королей, бросающих тысячи подданных в горнило войны ради клочка земли? Каждый правитель стремится подчинить себе ближнего, не считаясь с ценой и количеством пролитой крови. Доран фон Нульн не был безумцем — он был творцом. Ему не нужны были страдания ради страданий; он желал лишь идеального, беспрекословного подчинения, которое может дать только смерть.

Некроманты — те из немногих магов, кто несет на плечах самое тяжкое проклятие. Они обменяли остатки своей человечности на власть над прахом, умение поднимать легионы и диктовать свою волю самой Смерти. И пусть инквизиторы Империи клеймят их еретиками, Доран знал истину: в предстоящейрезне выживет лишь тот, кто не побоится заглянуть в бездну и заставить её служить

Обычно именно люди, а не расы-долгожители, погружаются в бездну некромантии. Возможно, дело в том, что эльфы, наделенные веками жизни, не видят нужды продлевать свое существование столь противоестественным образом. Гномы по самой своей природе лишены склонности к магии, а их врожденное благочестие делает саму мысль об осквернении предков святотатством. Зеленокожие слишком примитивны и бесстрашны, чтобы задумываться о конечности бытия, а скавены слишком одержимы своим суетливым служением Рогатой Крысе.

Лишь человек, терзаемый страхом перед забвением, вступает на тропу, ведущую либо к кошмарному подобию вечной жизни, либо к окончательному проклятию. Эти отступники не всегда начинают свой путь со зла: одних манит жажда запретного знания, других — надежда обмануть смерть ради любимых. Но некромантия — это яд. Рано или поздно ужас окружающих и само дыхание темной магии искажают разум исследователя. Безумие всегда следует за некромантом по пятам, словно верная тень.

Но Доран фон Нульн, как и любой истинный безумец, не считал себя таковым. И в чем-то он был прав: скверна в его руках не бурлила хаотично, а подчинялась стальной воле и ледяному спокойствию. Грязную работу, калечащую душу, он мудро перекладывал на плечи безвольных слуг или этого изгнанного аристократа, Сиваша.

Конечно, Доран не питал иллюзий: доверять вампиру — всё равно что добровольно подставить горло под нож. Вампир остается эгоистичным хищником, сохранившим худшие пороки своей смертной жизни. И хотя Сиваш мастерски носил маску благородства и обаяния, для Дорана он был лишь мертвецом — гниющим трупом, чье существование поддерживалось лишь темным искусством и неуемной волей. Необходимость сохранять облик прекрасного аристократа истощала силы Сиваша; некромант знал, что стоит лишь надавить посильнее или довести кровопийцу до ярости, как напускной лоск исчезнет, обнажив истинный лик чудовища.

Сегодня, их союз еще держался на взаимной выгоде, но пальцы Дорана уже сжимали невидимые нити, готовые в любой момент превратить союзника в послушную марионетку.

Доран досконально изучил повадки детей ночи. Проштудировав сотни запретных фолиантов, касающихся Проклятия Нефераты, он пришел к холодному логическому выводу: если существо мертво, значит, оно встроено в ту же цепь подчинения, что и любой скелет. Всё, что требовалось — это сокрушить безмерную волю, растоптать аристократическую гордыню и схватить наивного Сиваша за горло магической хваткой.

Он верил в этот триумф. Стоило лишь захватить первый замок в Порубежье, и его армия возрастет десятикратно, а горизонты познания расширятся за пределы человеческого воображения. Вот тогда он поквитается с теми выскочками-вампирами, что когда-то отказали ему в обучении. Они пытались сожрать его, сделать послушной марионеткой — а теперь сами станут лишь прахом под его сапогом.

Путь некроманта всегда окутан мраком и тайной. Тот, кто жаждет власти над смертью, должен либо пасть ниц перед вампиром в надежде на крохи знаний, либо отыскать один из легендарных девяти Гримуаров Нагаша. Доран помнил вкус своей первой победы над плотью — малая толика силы была сладкой, словно мед на кончике языка. Но те, кто мнил себя господами, посчитали его недостойным.

Настало время платить по счетам.

Доран вскинул иссохшую руку в повелительном, почти жреческом жесте. Серое небо мгновенно отозвалось: тучи, черные, как запекшаяся кровь, затянули горизонт. Позади его изодранного плаща нарастал гул — тяжелый, рокочущий звук, исходящий из-под самой земли. Некромант сжал кулак. Гнилостная зеленая энергия — магический ветер Драж — окутала его тело, искажая пространство. Почерневшая фигура Дорана медленно погрузилась в землю, и там, где его тени касались почвы, всё живое мгновенно высыхало и обращалось в пепел.

А затем за ним последовала Она.

Неутомимая, непреклонная и ужасающая, армия восставала из курганов, пропитанная могильной злобой. С этим воинством нельзя договориться, его нельзя подкупить или запугать. Оно не знает жалости и не ведает сна. Ему не нужны ни тепло костра, ни пища, ни вода. Это было само видение судьбы, ожидающей всё живое.

Это был марш неумолимой Смерти.

Глава 8 Битва за Розенрот

И восстанут они из могил своих, чтобы идти на мир живых. Каждый смертный, который падёт, пополнит их число, пока не останется только мир тьмы. Только тогда мир узнает о вечном порядке, который лежит за покоем нежити.

ГРИМУАР НЕКРОНИУМ, ГЛАВА XII

...Во Времена скорби землетрясения разрушили внешние укрепления крепости Жуфбара и осушили озеро, и уже тогда, когда гигантские колёса со скрипом остановились, пришли враги. Орочьи племена осадили город со всех сторон, в то время как из бесчисленных тоннелей пришли скавены и ночные гоблины. Сражения шли по всему разлому, и большая часть механизмов была уничтожена. В какой-то момент гномьи защитники были оттеснены в свои чертоги, пока упрямо не перешли в контрнаступление и не сбросили множество врагов со склонов. К их удивлению, в разлом стекло столько крови, что несколько целых управляемых молотов заработали вновь, и эти приспособления быстро пошли в дело, заставив уцелевших врагов отступить. Жуфбар устоял, но нижние уровни были разрушены. Понадобилось триста лет чтобы их восстановить.

Никто и не знал о том, что два младших механика Хирд и Фирд остались под разломом, среди развалин древних машин и, с каким злом предстояло им столкнутся...

Собрав всё необходимое снаряжение и уцелевшие механизмы из руин окружающих молодых гномов, братья решили откопать старые туннели и выбраться наружу, в надежде, что и другие гномы уже копают в их сторону — если те ещё живы. В подземных палатах не прекращался грохот и шум постоянных работ, но Хирд, все поглядывал на новые странные разломы, в нижние неизведанные пещеры. Когда гномы отключили бурительные машины, чтобы отдохнуть, они услышали мрачный шорох доносившийся из-под земли… а после, из пещер стали медленно выползать десятки Арахнароков...

«...Арахнароки — крупнейшая и опаснейшая порода пауков, когда-либо терзавшая леса и недра Старого Света. Они выбрались из бездны, обустраивая логово в ожидании мига, когда гномы из верхних палат сами откроют им путь. Эти твари столь огромны, что способны повалить великана, их хелицеры подобны стальным щипцам, а восемь подвижных конечностей позволяют преодолевать любые преграды, делая их неостановимыми в тесноте подземелий.

— "Мы не позволим им выбраться. Мы убьем их всех, одного за другим", — пробормотал Хирд, и Фирд молча кивнул брату.

Гномы Жуфбара так и не узнали всей правды о той подземной бойне. О ней судили лишь по грудам хитиновых трупов, преградивших путь наверх. Всё, что доносилось до верхних ярусов — это мерный грохот взрывов, сотрясавший опоры крепости, пока и он не стих.

Когда инженеры Жуфбара наконец пробились вниз, и смрад гнили ударил им в ноздри, из тьмы вышли двое. Истерзанные, с ног до головы покрытые едкой паучьей слизью, братья ковыляли на свет, опираясь друг на друга. Они не проронили ни слова, и по сей день никто не знает, как двое младших механиков одолели столь ужасающую силу.

Говорят, вскоре братья покинули Жуфбар навсегда. Одни шептали, что их сожрал медленный яд, другие — что после пережитого ужаса они не смогли больше оставаться под сводами камня и ушли в рейнджеры, чтобы позже найти свой конец среди суровых хребтов Черного перевала».

— «Сага о Жуфбаре, Легенды Твердыни»

Когда Хирд и Фирд узнали, что люди Порубежья посмели заковать их братьев в кандалы и осквернить реликвии предков, их сердца наполнились холодной яростью. Преодолевая крутые холмы и коварные овраги, рейнджеры неустанно следовали за ускоренным маршем вероломных умги.

Они надеялись, что пленных хотя бы посадят в фургон, но гномам не оказали и такой малой чести. Торвальда и его воинов просто привязали к хвосту колонны, заставив плестись по грязи. За годы службы в горах у братьев выработался высокий порог терпения к людям, но эта обида жгла сильнее каленого железа. За это надобно ответить.

Путь казался бесконечным, но багровое солнце неумолимо клонилось к закату. Дорога резко вильнула, и перед ними во всем своем мрачном величии предстала твердыня Розенрот — один из первых замков Порубежья. Его прозвали «Розочкой» из-за обилия черных роз, чьи колючие заросли оплетали скалы и стены. Башни замка, высеченные из темного камня, действительно напоминали нераскрывшиеся бутоны, грозно нависшие над пропастью.

Рейнджеры наблюдали издалека, как отряд прошел «дорогой цветов» к массивным воротам. Барон Фридрих выкрикнул приказ, и до ушей гномов донесся тяжелый скрежет поднимающейся решетки, а затем — глухой, окончательный звук захлопнувшихся створок.

Тем временем надвигалась буря. Небо над Розенротом стремительно наливалось свинцом, словно сама Тьма накрывала землю своим плащом, скрывая замок от глаз живых.

— Что делать-то будем, брат? — Фирд пригнулся за замшелым валуном, осторожно выглядывая из-под капюшона. — Видишь? У них даже пушки на стенах. Это самая серьезная крепость умгал, что мне доводилось видеть.

Но больше всего Фирда тревожила не артиллерия, а ужасающая вонь, преследовавшая их весь день. На вырезанном форпосте пахло смертью, но здесь смрад был во сто крат гуще и тяжелее. Он невольно поморщился, прижимая ладонь к лицу. Хирд заметил это и коротко, злобно усмехнулся.

— Клянусь твоей бородой, брат, эту «цитадель» строили люди, а значит, в ее кладке полно дыр. Тоже учуял, как смердит этот склеп? — Хирд сдвинул густые брови и принялся усердно копаться в своем вещмешке, пока не извлек на свет два рунных камня, мерцающих тусклым синим светом. — Нам нужно подобраться вплотную к подошве стены.

Фирд был готов пойти на любой риск ради спасения сородичей, но эти камни вызывали у него суеверную дрожь. Настоящие Кователи Рун не шепчут заклинаний — они запечатывают мощь Ветров Магии ударами молота по наковальне. Секреты этого ремесла охраняются ревностнее, чем королевские сокровищницы. Беда была в том, что эти конкретные камни достались им от древнего мастера, который, по слухам, к концу своих веков окончательно лишился рассудка…

— Ты так и не понял, — поспешно прошипел Фирд, косясь на зловещие булыжники. — Этот кователь старее самих гор! Я думаю, он уже под себя гадит, не разбирая дороги, а ты хочешь доверить нашу шкуру его рунам?

Хирд коротко хохотнул, но через мгновение его лицо окаменело. В глазах появилось то самое выражение, что было в день великого разлома Жуфбара.

— Мы — дави, брат, — он крепко сжал плечо Фирда. — Гномы своих не бросают. Мы сражаемся до конца и чтим предков. Это значит, что мы пойдем до конца, не страшась творений даже самого безумного Долгоборода. Пусть его разум затуманен веками, но сталь и руны помнят руки мастера. Изделие истинного творца не подведет, на сколько бы безумен он ни был.

И всё-таки... Хирд был прав. У гномов не было иного выбора, кроме как верить в свое мастерство.

Словно в подтверждение его слов, небеса раскололись. Грянул гром, и череда ослепительных молний осветила горизонт. Хлынул ледяной дождь, щедро заливая пожухлую траву и черные розы. И в этом шуме воды за спинами рейнджеров возник другой звук — мерный, лязгающий звон железа и шарканье тысяч ног. Шагала армия, которой не нужно было дышать.

Рейнджеры обернулись. Горизонт чернел от поступи легионов Смерти. Возвращенные к подобию жизни темным искусством Дорана, эти проклятые души пробудились, чтобы исполнить волю хозяина. Ряды мертвецов разбухали на глазах: гниющие трупы, безмолвные скелеты в ржавых доспехах и полупрозрачные духи тех, кто не нашел покоя. Теперь всё встало на свои места. Ужасная вонь, терзавшая их обоняние, шла не от замка — она катилась с востока вместе с этим маршем разложения.

— Да тут, никак, веселье намечается! — воскликнул Хирд, и в его смехе не было ни капли страха — только ярость. — Когда боги смеются над нами, брат, нам остается только смеяться им в ответ. Ну что? Возьмешь его? — Он сунул один из камней Фирду прямо под нос.

Фирд медленно покачал головой, а затем резким движением выхватил рунный камень из рук брата.

— Дай сюда! Пора бы нам убираться с этого открытого места, пока нас не втоптали в грязь!

Они быстро перехватили сумки и подобрали топоры. А затем, синхронно, как учили в гильдии, ударили рунными камнями по своим кольчугам. Воздух вокруг них дрогнул и исказился. Гномы мгновенно исчезли, словно растворились в пелене дождя. Лишь примятая трава и цепочка следов, быстро заполнявшихся водой, вели среди черных роз к стенам Розенрота.

***

— Наместника ко мне! — взревел барон, и его голос перекрыл начавшуюся панику. — Сержант! Гномов в темницу, живо! Стрелков на парапеты! Заряжай пушки, тащите порох, шевелитесь, псы, если не хотите сгнить заживо! Мертвецы уже у ворот!

Когда над башнями Розенрота забило набат, Фридрих фон Вайн окончательно осознал: час расплаты пробил. Он слишком хорошо знал повадки этой нечисти — их нападение всегда было лишь вопросом времени. Некромант, вампир или воющая баньши — какая разница, если сталь всё равно должна встретиться с костью?

Но Фридрих не собирался бежать.

За его спиной тянулся длинный шлейф ошибок и бессмысленной жестокости. Его отряд пролил реки крови, и теперь, когда он вонзил свой меч в эту землю и поклялся защищать Розенрот, это был его единственный шанс на искупление. Он будет сражаться до последнего вздоха, даже если сама Смерть придет за ним лично.

Старые легенды гласили, что замок возвел барон Фрайд — человек чести и благородных помыслов. Это он засеял склоны черными розами, дав обет: когда проклятие покинет эти холмы, розы станут красными, а выжженная земля вновь укроется изумрудным ковром. Фрайд верил, что его народ будет процветать в покое и порядке.

Три года спустя барон погиб. Его нашли истерзанным в собственной спальне, а после тело и вовсе исчезло, словно его поглотили сами тени могил...

Фридрих, воодушевленный этой мрачной историей, когда-то решил довершить дело предшественника. Он бросил вызов скверне Нагаша и даже мнил, что побеждает. Но теперь, глядя с высоты стены на бесконечное море костей, заливающее горизонт, он почувствовал, как надежда умирает. Однако клятва, скрепленная кровью, не давала ему отступить.

— Сэр... — сипло окликнул его сержант.

Фридрих обернулся и увидел лицо своего верного помощника. Сержант смотрел на равнину, и его глаза были полны такого ужаса, будто он превратился в камень, подобно троллю под лучами солнца. Он не мог пошевелить ни мускулом, парализованный видом того, что шло к ним из тумана.

— Подтянись, мальчишка! Ты не у мамки в деревне. Ты выполнил приказ?

— Я...

Тут он запнулся, но справился с собой и продолжил сурово:

— То есть да, я отдал все указанные распоряжения, сэр. Мы... милорд, мы ведь умрем сегодня?

Он с ужасом огляделся. Мало что вселяет страх в сердца людей больше, чем вид оживших мертвецов.

— Слишком много, — прошептал он. — Их там слишком много. О, до чего же их много…

Сила некроманта была огромна. Перед замком сгрудились сотни, а может быть, и тысячи мертвецов, которые вот-вот смертоносной рекой потекут к крепости.

Отступать было некуда. Так или иначе, они ворвутся в крепость и убьют всех живых.

Облаченные в ржавые доспехи, они безжизненными пальцами сжимали рукояти мечей, топоров и копий, которыми сражались при жизни. В их пустых глазницах горело нечестивое пламя. Они беззвучно строились в подобие шеренг и колонн, чтобы молча ожидать приказов своего нового командира. Одни топтались по собственным частицам гниющих останков, другие по чужим, с блуждающими взглядами и безвольно отвисшими челюстями. Время от времени тут и там возникало вялое бормотание, но, очевидно, это было лишь побочное действие темных сил, поэтому оно почти тут же утихало.

Что тут творилось? Неужели эти существа когда-то были сородичами человека? Сержант знал, каковы мертвецы на самом деле, знал, какие они устрашающие, какие безвольные. Он ожидал, что… впрочем, он сам не знал, чего ожидал, но, конечно, не такой ужасающей, непобедимой орды.

Армия тьмы подступила на расстояние полета стрелы. Самые крепкие, «свежие» мертвецы подкатили тяжёлые катапульты и пушки, другие же волокли таран и лестницы.

Они готовились к штурму.

— Хвали день в конце, сержант, — наконец глухо отозвался Фридрих.

Его голос, спокойный и низкий, заставил часовых на парапете невольно повернуть головы. Барон методично, уверенными движениями опытного солдата, всыпал порох на полку мушкета. Вторую фузею он протянул Форду, вложив её в дрожащие руки парня так, словно передавал не оружие, а саму уверенность.

— Не думай о том, что будет за краем этого дня. Есть только здесь и сейчас, — Вайн взглянул сержанту прямо в глаза. — У этих мертвецов, равно как и у того выродка, что их ведёт, нет ничего, кроме жажды и великой пустоты. Но у тебя, мой друг, есть Искра. В действии с полным осознанием того, что оно может стать последним, сокрыто особое, всепоглощающее счастье воина. У тебя есть надежда на милость богов. У них её нет и не будет.

Сержант судорожно выдохнул и выпрямился, стараясь напустить на себя вид, достойный имперского рыцаря. Дрожь в коленях утихла, когда он услышал знакомый лязг — это другие бойцы разворачивали пушки, набивали их картечью и проверяли заточку клинков. Четыре сотни против тысяч... Победой тут и не пахло. И всё же, зачем сдаваться, если можно выкупить свою жизнь подороже и умереть, как подобает воину Зигмара? По праву собственного выбора.

— Смотрите, сэр! Там, в авангарде!

Один из отрядов мертвецов расступился с механической четкостью, пропуская двоих. Они неторопливо направились к стене. Фридрих прищурился, различая фигуру лысого некроманта в истерзанном плаще и идущего рядом с ним скелета, закованного в тяжелую, потемневшую от времени броню. В костяных пальцах мертвеца покоился длинный цвайхендер — меч, созданный для того, чтобы срубать головы всадникам вместе с конями.

Барон не верил, что этот бледный ублюдок мог сам, без посторонней помощи, поднять столь сокрушительную рать. И он не ошибся — за спиной адепта чувствовалась иная, более проклятая и гнилая душа.

— Приветствую тебя, Фридрих фон Вайн, — пророкотал адепт, кривя рот в маслянистой ухмылке. — Я принес благую весть!

— Чего тебе надобно? Зачем хозяин прислал тебя сюда, слизняк? — Фридрих не скрывал презрения.

Лысый некромант пропустил насмешку мимо ушей. Он медленно обернулся и указал костлявой рукой назад, на едва различимую конную фигуру в самом хвосте безбрежного войска.

— Мой наставник, великий Доран. Вскоре он станет новым господином всего Порубежья, владыкой над сущим и прахом. Его милосердие безгранично, и он предлагает вам выбор: путь живых слуг. Это ведь куда завиднее, чем участь безвольного гнилого мяса. Не так ли, барон?

Адепт осклабился, кивнув на замершего рядом мертвеца. Фридрих, не сводя глаз с врага, привычным жестом положил мушкет на плечо.

— С чего ты взял, бесхребетная тварь, будто люди Розенрота добровольно склонят головы? Ни живыми, ни мертвыми мы не желаем быть псами твоего господина. Если же он так жаждет говорить — почему сам не вышел на встречу?

Некромант запрокинул голову и зашелся в лающем, сухом хохоте.

— Ох… — выдохнул он, утирая проступившие слезы. — Ты коварен, барон. Неужто ты думал, что мой наставник не знает о лучшем стрелке Порубежья? Хочешь решить исход войны одним выстрелом? Нет, у тебя нет шансов. Твои стены падут под ударами осадных машин, а затем тебя разорвут трупы твоих же солдат! Взгляни на этого воина рядом со мной. Неужели ты не узнал доспехи? Да, они потемнели и покрылись ржавчиной, но как не узнать того, кто воздвиг эту цитадель? Как не узнать августейшего барона Фрайда! Склонись, Вайн, иначе это — станет и твоей судьбой.

Скелет покорно склонился, а затем, по беззвучному приказу некроманта, рухнул на колени. Пусть его плоть давно истлела, а кости держались лишь на воле черного колдовства, казалось, он смотрел пустыми глазницами на башни замка с невыносимой мукой. Его челюсть безвольно отвисла в немом крике. Люди на стенах замерли; холодный ужас сковал их сердца при виде оскверненного основателя их дома. Но это длилось лишь мгновение.

— Хорошо, что ты привел этого почтенного воина, раб, — голос Фридриха прозвучал неожиданно звонко и твердо. — Если в этом теле еще теплится хоть искра души, он возрадуется. Ибо то, что его замок не склонился ни перед тобой, ни перед твоим хозяином, достойно памяти предков даже в час поражения! Вот мой ответ, некромант!

Он резко вскинул мушкет к плечу. Грохнул выстрел, и пуля снесла чернокнижнику макушку. Несчастный еще мгновение стоял, нелепо застыв с выпученными глазами, пока потоки крови заливали его лицо и плащ, а затем мешком рухнул в дорожную пыль рядом с коленопреклоненным скелетом.

Доран, наблюдавший за этим издалека, взревел от ярости и вознес свой костяной посох. Глаза некроманта вспыхнули мертвенным изумрудным светом. С вершины навершия сорвались несколько лучей темной энергии Нагаша; они с шипением разбились о зубцы стены, обдав группу защитников брызгами нечестивого пламени. Солдаты забились в конвульсиях, их крики захлебнулись в горле. На глазах у оцепеневших товарищей их плоть чернела и исходила зловонным паром, отслаиваясь от тел, чтобы обнажить ослепительно белую, лишенную жизни кость.

— Всем приготовиться! — голос Фридриха перекрыл вопли умирающих. — Заряжай! Целься! Огонь по готовности!

Зубцы Розенрота окутались густым пороховым дымом. Раздался оглушительный залп, и крепостные пушки, изрыгнув сноп огня, ударили в самую гущу врага, в клочья разметая первую волну. Но смерть не знала страха. Шипящая многотысячная лавина мертвецов пришла в движение и устремилась к стенам под ответный град валунов из катапульт нежити.

Началось…

***

— Бросили! Бросили и всё тут! — причитал Бьёрн, меряя шагами тесную камеру. — Клянусь бородой, я не могу в это поверить!

Он так глубоко ушел в свои невзгоды, что поначалу даже не заметил, как замок содрогнулся от первого залпа. Неужели ради этого он оставил всё, к чему привык? Чтобы закончить путь в сырой яме, среди вялых, безвольных умги, пока твари снаружи готовятся рвать их на части? Бьёрн лихорадочно соображал, что хуже: охотиться среди голых скал ради выживания клана и спать в тепле под ворчание старого Хаакама, ожидая налета гроби, или торчать здесь, безоружным и голодным, дожидаясь, пока некромант подаст их на завтрак своим мертвецам?

Ответ пришел мгновенно: и то и другое было невыносимо для воина!

Стараясь не шуметь, Бьёрн осмотрелся. Он заметил, что те немногие стражники, что несли дозор в темнице, поспешили наверх, привлеченные криками и грохотом битвы. Казалось, путь свободен. Нужно было лишь выломать несколько стальных прутьев, но те, на позор гномьему мастерству, сидели в камне крепко и не поддавались ни на йоту. Гном яростно зарычал, вцепившись в решетку.

— Сядь! — гаркнул другой дави, чье лицо скрывала густая тень. — Веди себя как гном, в конце концов!

Стены содрогнулись вновь. Свод осыпал бороды пленников слоем мелкой каменной пыли. Бьёрн опять вскочил с нар и впился взглядом в узкую щель, заменяющую окно, тщетно пытаясь разглядеть хоть клочок неба.

— Слышите? Штурм начался! — воскликнул он, и в его голосе смешались страх и ярость. — О великие Предки! Мертвецы разобьют людей, а затем примутся за нас. Право слово, мы тут как в гномьем курятнике! — Гримаса отвращения исказила его лицо; презрение к собственному бессилию жгло его сильнее, чем кандалы.

— Бьёрн...

— Нет, я не боюсь мертвых! — грозно пробурчал Бьёрн, с яростью дергая прутья решетки. — Я не вижу зерна! Отборной курице — отборное зерно! Позовите сюда стражу, в конце концов! Чертовы рейнджеры, где вас носит?!

— Бьёрн! Обернись ты, гобла тебя дери!

— А?..

За открытой дверью темницы стоял закаленный дави с арбалетом в руках, а за ним толпились остальные гномы во главе с невозмутимым Торвальдом.

— Но как! Как?! — Бьёрн схватился за свою бороду, не веря глазам, и разразился диким хохотом.

— Несколько рунных камней и навыки скалолаза всегда делали свою работу, Бьёрн! — с усмешкой ответил Хирд. — Доверяй камню и железу — они всегда были лучшими друзьями гномов!

— Погоди-ка! А где же Фирд?

— Здесь! — послышался совсем рядом разъяренный голос Фирда, и Бьёрн тут же получил звонкую затрещину. — Еще раз услышу что-то в нашу сторону, и, клянусь бородой наших предков, она у тебя станет чуточку короче!

— Как думаешь, — спросил Торвальд, пока Бьёрн удивленно потирал затылок, оглядываясь на пустое место, откуда донесся голос. — Он долго еще будет в обличье призрака?

Хирд наивно пожал плечами:

— Такого ранее не случалось. Безумец не говорил об эффектах...

В этот момент послышался топот ног — рейнджеры, сбросив чары, бросились к винтовой лестнице, ведущей наверх, наружу, навстречу битве.

— Я ведь говорил тебе! — раздался где-то у плинтуса возмущенный голос невидимого Фирда. — Этот старик был безумцем! О, Грунгни Великий, верните мне мое тело и мою бороду!

***

В тот самый миг мертвецы штурмовали стены под частый аккомпанемент снарядов и валунов. Земля содрогнулась, когда еще одна внушительная глыба с глухим стоном врезалась в толстенную кладку замка. Кусок скалы разлетелся на сотни губительных осколков, сметая ползущих по приставным лестницам мертвецов. Но Дорану было неважно, сколько костей рассыплется в пыль — важен был лишь результат. Нежить срывалась с парапетов под непрерывным огнем и ударами топоров, но тут же вновь восставала, ведомая темной волей, и напирала с новой, завывающей силой.

Барон фон Вайн, выцепив очередную цель среди шеренг гнили, прострелил грудь адепту-некроманту из своего высокоточного мушкета. Не успел он перезарядить оружие, как на него навалился зомби, сумевший перемахнуть через зубцы. Тварь вцепилась в него всем весом, пытаясь достать до глотки когтистыми, почерневшими пальцами. Фридрих с трудом отшвырнул мертвеца, разрубив ему череп эфесом. Краем глаза он увидел парня из своего отряда, которому не повезло: несколько мертвецов потрошили внутренности еще живого воина, не обращая внимания на свистящие вокруг пули.

Мертвые достигли укрепленных ворот. К грохоту битвы добавился ужасающий, ритмичный гул тарана, бьющего в створки с неумолимостью похоронного колокола.

Стены содрогались под перекрестным обстрелом. Долго они не выдержат.

Вайн покачнулся, когда очередная глыба с грохотом разнесла зубец стены. Жрец Зигмара, мгновением ранее шептавший молитвы над ранеными, пал замертво, раздавленный осколками камня. Почувствовав кожей ледяное дыхание за спиной, барон инстинктивно развернулся, выставляя клинок. В ту же секунду на него обрушился Страж Могил — высокий, закованный в проржавевшую броню мертвец. Он двигался с неестественной, пугающей быстротой, вращая огромным двуручным мечом — цвайхендером.

Вайн рыкнул от боли: вражеская сталь полоснула по предплечью, и горячая кровь брызнула на холодные камни. Фридрих успел парировать следующий выпад, остановив клинок в дюйме от своей груди, и всем телом навалился на врага, отталкивая его. Труп пошатнулся, но цвайхендер вновь взвился в воздух, описывая смертоносную дугу. Пустые глазницы Стража Могил не выражали ничего, кроме холодной воли некроманта.

Барон сплюнул кровь и оскалился в безумной усмешке.

— Высокая честь встретиться с вами в бою, барон Фрайд!

Мертвец не ответил; его могильное безмолвие давило сильнее любого крика.

— Во имя Зигмара! — взревел человек, бросаясь в атаку.

Сталь пела, высекая искры из древних доспехов. Страж был умел и наделен нечеловеческой силой, но Фридриха переполняла ярость и гордость его дома. Он вспомнил предания о предках, что стояли в первых рядах против самого Влада фон Карштайна, когда величайший из вампиров топил Империю в крови. Внезапным выпадом Вайн оборвал серию ударов мертвеца, вгоняя острие меча глубоко в прогнившую грудь Фрайда. Страж застыл. Второй удар, третий — и тело древнего барона, разрубленное на части, окончательно пало на камни собственного замка.

— Это конец, — хрипло выдохнул Вайн, глядя на обломки доспехов основателя. — Знайте, Фрайд, я до последнего сражался за ваш замок…

Вокруг кипел ад. Защитники бросались на устрашающих врагов, паля в упор из мушкетов и сталкивая не-жизнь с парапетов. Сержант Форд сражался в тылу, на внутренних переходах, отчаянно отбиваясь от «свежих» мертвецов. Самым жутким было то, что те, кто секунду назад пал от ран, тут же восставали с переломанными костями и затуманенным взором, набрасываясь на вчерашних товарищей. Скверна просочилась внутрь: в коридорах уже бесчинствовали ожившие покойники, пытаясь прорваться к запертым дверям, за которыми прятались женщины и дети. Сержант с горсткой ополченцев стоял в проходах живым щитом, понимая, что за их спинами — всё, что осталось от этого мира.

Люди безуспешно пытались сдержать гниющую орду, но весы судьбы неумолимо склонялись не в их пользу. Они были в меньшинстве, зажатые в кольцо на собственных стенах. Доран мог позволить себе швырять в пекло тысячи тел, для людей же каждая потеря была невосполнима. Резня была ужасающей: воины стояли насмерть, вынужденные добивать тела своих павших братьев прежде, чем те успевали полностью подняться.

Несколько башен всё еще огрызались огнем, сея смерть среди уродливых тварей внизу. Но, Зигмар милостивый, этих проклятых мертвецов было слишком много. Каждое их движение, каждый пустой взгляд сеяли непередаваемый, липкий ужас. Воздух, пропитанный вонью разложения, дрожал от криков живых и утробного воя мертвых. Барон почувствовал, как волны паники и отчаяния пытаются захлестнуть его разум, словно холодная вода, и безжалостно подавил эти чувства. Эмоции сейчас были роскошью; даже праведный гнев не мог помочь там, где требовалась лишь холодная сталь и бесконечное упрямство.

В этой безумной пляске смерти никто не заметил, как отряд гномов под предводительством Торвальда Молотобойца уже прокрался к захваченным повозкам. Пока люди гибли на стенах, дави возвращали свое: они быстро облачались в доспехи и брали в руки оружие предков. Эти громриловые латы были чем-то большим, чем просто броня — их ковали в стародавние времена, а руны на них вырезали мастера, не знавшие себе равных. Наследство предков пульсировало великой силой, пробуждаясь от прикосновения истинных владельцев.

Отбившись от группы скелетов, наседавших с особой яростью, барон фон Вайн резко обернулся на знакомый грубый рокот. Прямо перед ним Торвальд, уже облаченный в сверкающий рунный доспех, вырвал свой боевой молот из рук перепуганного ополченца. Гном с легкостью отшвырнул парнишку в сторону, избавляя того от непосильной ноши, но не причинив вреда.

— Это моё! — прорычал гном, и в его голосе зазвучал металл. — Молот для умги — не игрушка.

Фридрих, не раздумывая, выхватил из-за пояса пистоль и направил его на гнома. В ответ подгорная братия лишь разразилась суровым хохотом. Торвальд, не глядя, снес голову налетевшему мертвецу, словно смахнул назойливую муху, и, всё еще ухмыляясь, обратился к барону:

— Теперь мы в доспехах наших предков, человек! Опусти это подобие оружия, пока сам не пострадал от рикошета! — прокричал Торвальд, перекрывая грохот пушечных залпов, лязг щитов и предсмертные крики. — И напомню тебе, умги: само это «огнестрельное» ремесло — дар нашего народа твоему! Склони ствол, сейчас же!

Вокруг продолжали сражаться и, несомненно, гибнуть. Оставшиеся во внутреннем дворе люди отбивались всем, что попадалось под руку: косами, вилами и даже оторванными конечностями самих мертвецов. Больше половины ополченцев уже лежали мертвыми или умирающими, в то время как численность орды Дорана, казалось, вовсе не убывала. Был ли у барона выбор?

Вайн опустил пистоль в тот самый миг, когда очередной валун со свистом пронесся над головами и пробил зияющую дыру в стене главной цитадели.

— Ты хитер, господин гном! — ответил барон с мрачным спокойствием. — Но бежать тебе некуда. Оглянись — твой побег ничего не изменит!

— Разве я похож на того, кто собирается бежать? — Торвальд сплюнул под ноги. — Я и мои воины дадим твоим людям шанс в этой обреченной битве, несмотря на то, что ты, человек, — кусок дерьма.

— Я не знаю, что ты задумал, — выдохнул Вайн, — но если ты сумеешь спасти мой замок, клянусь Зигмаром, ты получишь не только свое золото. Ты получишь мою вечную дружбу, чего бы мне это ни стоило!

Торвальд лишь коротко кивнул и до хруста сжал рукоять молота.

— Открывай ворота! Мы покажем вам, умги, как дерутся настоящие воины!

— Ну что же, будь по-твоему, — вздохнул барон и, развернувшись к привратникам, начал выкрикивать приказы.

Гномы построились непробиваемой громриловой стеной, мерно ударяя топорами и молотами о края щитов. Этот ритмичный гул поплыл над двором, заглушая крики боли. Они ждали, когда засовы поддадутся и внутрь хлынет неудержимая лавина Смерти. Люди, несмотря на охвативший их ужас, завороженно смотрели, как этот малый отряд идет на верную гибель.

— Барон! — заорал Форд. Он всё еще был жив, хотя его лицо превратилось в маску из грязи и крови. — Это безумие!

— Безумнее лишь сами люди, малец! — прорычал Торвальд, не оборачиваясь. — Люди, которые не дают покоя своим мертвецам. И, стало быть, наказывать некромантскую тварь придется нам...

В это мгновение ворота со стоном распахнулись. Смерть не заставила себя ждать: во внутренний двор Розенрота хлынул поток гнили и костей. Неудержимая, лишенная страха, она с разбегу налетела на стену щитов — и тут же была отброшена мощными, слаженными ударами. Волна за волной разбивались о гномью скалу, орошая древний громрил черным ихором и гнилью.

— Вперед! — скомандовал Торвальд, сметая сияющим молотом сразу по несколько скелетов за раз. — Вперед, сыны Грунгни! Не посрамим предков перед лицом людей!

И они пошли — медленно, неумолимо, словно лавина, сошедшая с Вечных гор. И да не забудет летопись и память человеческая тот день, когда твердость дави воодушевила смертных устремиться в бой единым строем, отринув страх перед смертью. Ради уничтожения безумной твари. Ради мести над осквернителем Дораном.

На стенах Розенрота запели трубы, подбадривая воинов. Почуяв кровь и волю хозяев, древние доспехи гномов вспыхнули: руны силы и стойкости засияли ослепительным светом. Оружие дави раскалилось добела, и эта священная энергия передалась людям, стоявшим плечом к плечу с гномами. Единым сияющим кольцом они двинулись в самое сердце тьмы, всё глубже уходя в бесконечное море врагов.

— Дайте ещё! Дайте нам больше врагов! — азартно кричали гномы, чьи бороды были забрызганы черной гнилью.

— Не думал, что косить этот сухостой будет так легко! — прорычал Бьёрн, вгоняя топор в челюсть очередного мертвеца. — Руби их, парни! Клянусь, сегодня залы Предков пополнятся великими песнями!

Доран наблюдал за этой вспышкой героизма с седла своего мертвенного коня. На его бледном лице застыла презрительная ухмылка. Он видел, как гномы выкашивают его ряды, как уверенна их поступь, но он знал истину: мертвецы не знают усталости. Рано или поздно живые выдохнутся, их руки нальются свинцом, а сердца — сомнением. И тогда придет конец.

И когда некромант направил коня ближе к схватке, его пророчество начало сбываться.

Напор мертвых стал невыносимым. Тысячи тел наваливались на щиты, выкручивая руки защитникам, пытаясь прорвать непробиваемую стену громрила. Люди внутри кольца уже с трудом поднимали мечи и алебарды, их дыхание стало хриплым и прерывистым. Орудия замка замолчали — порох подошел к концу, а канониры пали на своих постах. Сияющее кольцо замерло, скованное массой гнилой плоти.

Доран хохотал как безумец. Он направил своего мертвенного скакуна ближе, желая во всех подробностях узреть, как его детище разорвет гномов на части. Редкие выстрелы, доносившиеся из кольца окружения, были не в силах пробить его черную ауру. Напротив, нечестивая мощь некроманта лишь росла, пульсируя в такт его безумию и застилая свет дня.

И в этот миг кольцо защитников раскрылось мощным, яростным толчком. Торвальд, измотанный до предела, всё же нашел в себе силы для последнего рывка. Смертоносный молот Адриана в его руках двигался ровно и быстро, кроша черепа и вминая нагрудники скелетов в их же позвоночники. Молотобоец прорубал просеку в гуще мертвецов, отправляя врагов в воздух целыми пачками. Казалось, молот рока вот-вот достигнет самого некроманта и поставит точку в этой кровавой истории.

Но Доран был готов.

Некромант резко вскинул посох, целя в грудь гному. Торвальд лишь чудом успел перехватить летящую в него сферу зеленого пламени навершием молота. Вспышка магической отдачи была столь сильна, что гном, лишившись последних сил, рухнул на колени в пропитанную кровью грязь.

— Ну как тебе, коротышка? — всё еще заходясь в смехе, прохрипел Доран. Дьявольский огонь в его глазах пылал ярче, чем изумрудные искры на посохе. Мертвецы медленно смыкали кольцо вокруг героя, готовясь к финальному пиру.

Некромант наслаждался каждой секундой агонии врага. Он взорвался торжествующим хохотом, когда Торвальд, издав хриплый вскрик, совершил, казалось бы, отчаянный и неумелый бросок — его молот пролетел мимо цели и скрылся где-то за спиной Дорана. Гном окончательно обессилел и ткнулся лбом в холодный камень.

— О да... — выдохнул некромант с ядовитой насмешкой. — Мое заклинание выпьет твою жизнь по капле, а затем сорвет мясо с твоих костей, подарив мне твою душу. И пока ты будешь издыхать здесь, в грязи, я заставлю тебя смотреть, как умирают твои друзья! Еще одна обида, которую ты уже никогда не вычеркнешь...

Под слоем грязи и запекшейся крови, покрывавшим лицо Торвальда, проступила смертельная бледность, но он по-прежнему твердо, с нескрываемым презрением смотрел в глаза Дорану.

— Я… вынужден тебя… огорчить, — с трудом прохрипел Торвальд, и на его губах заиграла слабая, торжествующая улыбка. — Боюсь, у нас больше нет времени… на таких придурков, как ты.

Если бы не безмерная самовлюбленность и слепая вера в свою «бессмертную судьбу», Доран успел бы почувствовать, как за его спиной нечто невидимое подхватило из грязи молот Адриана. Секунду спустя воздух взорвался: невидимый Фирд с прыжка обрушил рунное оружие на череп некроманта, размозжив его в костяную крошку. Остатки разума Дорана фон Нульна брызгами разлетелись по громриловым доспехам Торвальда.

Фирд материализовался в тот самый миг, когда обезглавленное тело Дорана мешком рухнуло с лошади в грязь. Из обрубка шеи, где мгновение назад была голова самозваного властелина, неудержимо хлестал красный поток.

Мертвые в Старом Свете не всегда находят покой. Те, кого призвали вампиры и некроманты, лишаются собственной воли, становясь лишь продолжением разума своих хозяев. Со смертью Дорана его великое воинство — всё это море гнили и костей — с визгом и сухим треском рассыпалось в прах. Магия, державшая их вместе, испарилась, оставив после себя лишь горы зловонных останков.

Наконец-то всё закончилось.

— Ты ошибался, человек, — произнес Фирд, щурясь от яркого света рун и презрительно сплевывая на труп некроманта. — Гномы… всегда найдут способ свести счеты.

Глава 9 Из огня да в пепел

«После говорили, что сама земля в окрестностях замка преобразилась. Казалось, даже воздух стал чист, а небеса впервые за долгие годы мрака и дождей залил глубокий, иссиний цвет.

Но бывалые торговцы — те, что следуют опасными тропами от Мариенбурга через Черные горы к перевалам Черного Огня, — шепотом рассказывают о явлении невиданной красоты: о бескрайних полях ярко-красных роз, расцветших в окрестностях Розенрота...»

— «Легенды Старого Света: Порубежье»

Фридрих фон Вайн медленно спустился по разбитой каменной лестнице во внутренний двор. Он заметил, что ледяной дождь, так долго бивший по доспехам, наконец прекратился. Тяжело шлепая сапогами по глубоким лужам, к нему подбежал сержант Форд.

— Докладывай, — потребовал Вайн, окидывая двор внимательным, усталым взглядом.

— Мы отстояли замок, сэр! — объявил сержант. Его лицо было в кровоподтеках, одежда изорвана, но глаза горели задором, который бывает только у тех, кто чудом избежал объятий смерти. — Я уже распорядился отправить гонца в дальний пост за подкреплением. Мы добили последних мутантов, которые не рассыпались в прах после гибели некроманта — вытащили из темных углов всех, кто пытался затаиться. Женщины и дети целы, милорд. Они в безопасности.

Фридрих видел, как его люди, едва держась на ногах, собирают убитых товарищей и перевязывают раненых. Другие просто сидели в грязи в полном оцепенении, пустыми глазами глядя на кучи костей, оставшиеся от их захватчиков. Барон отметил про себя, что сегодня его разбойники сражались упорнее, чем хваленая Имперская гвардия. Кое-кто из солдат даже пытался улыбаться, хотя эти улыбки больше походили на болезненные гримасы после пережитого ада.

В те времена, когда в молодости «пистольера» бурлила жестокость и боевой азарт, он натворил слишком много ошибок. Проявил ненависть даже к тем, кого должен был защищать и беречь среди хаоса Старого Света. Вместе с другими он грабил и убивал, а теперь, по иронии судьбы, ему помогли те, кого он взял в плен. Теперь он поистине знал, что заготовил для него Зигмар.

— Приготовь повозки, — приказал Фридрих. — Гномы возвращаются домой.

Форд поспешил исполнить приказ. Фридрих неторопливо прошелся от одной группы воинов к другой, отдавая последние распоряжения. Затем к нему подошел отряд гномов и горстки храбрецов из его людей, что сражались с ними плечом к плечу. Барон, тяжело вздохнув, решился начать разговор. Он предвидел: легким этот диалог не будет, но выбора не было.

Перед ним стояли воины — настоящие воины Караз-Анкора. Эти тридцать три богатыря были закованы в древние латы, испачканы грязью и гнилью. От них несло смрадом мертвечины, а им ужасно хотелось выпить.

Торвальд вышел вперед, поддерживая одного из умги, который прошел весь путь от ворот до поверженного некроманта, но не сдался. Человека тут же подхватили женщины, уже вовсю занимавшиеся врачеванием раненых по всему замку.

— Воистину предки даруют нам свое благословение! — вскрикнул Торвальд, и в его глазах блеснул холодный огонь. — Я знал, что ты можешь пасть сегодня, но не рассчитывал на такое везение — что смогу лично прикончить тебя!

Фридрих с усилием поднял отяжелевшую голову, заставив себя посмотреть на гнома.

— Я думал, — начал он, — ты для начала убьешь меня, прежде чем заговорить.

Да. Именно этого хотел бы каждый гном. Но даже в каменных сердцах тех, кто хранит слабость к обидам и своему золоту, есть жилка любви и понимания.

Что мог сделать барон? Он — всего лишь предводитель людей и связан клятвой верности. Как и на Торвальде, на нем лежала ответственность, и от нее не убежать.

— Клянусь бородой, люди — никудышные пивовары, — глухо проговорил Бьёрн.

— Да, и пушки у вас дерьмо, — заключил Фирд.

— Но если среди умги и есть храбрые воины, — молвил Молотобоец, и его голос потеплел, — и доброе пиво, то оно здесь, в Порубежье.

Барон улыбнулся, и на его изможденном лице это выглядело как первая трещина в ледяном панцире.

— Уже отдано распоряжение вернуть всё добро и впрячь в повозки лучших лошадей.

Торвальд оглядел окружающую разруху. Он видел женщин, что обнимали тела убитых мужей, омывая их лица горькими слезами. Он знал — как и каждый дави в его отряде, — каково это: терять близких и понимать, какую цену придется заплатить за попытку вернуть былую жизнь.

Он хмуро взглянул на своих друзей. На лицах закаленных воинов отразилось тяжелое сочувствие, смешанное с молчаливым одобрением. Торвальд медленно поднял свой рунный молот, навершие которого всё еще хранило следы крови некроманта.

— Клянусь наследием предков, по доброй воле мы оставляем часть драгоценностей твоим людям, барон. Многие сегодня уснули вечным сном, и немало погребальных костров вам предстоит сложить. Сокровища нужны вам сейчас не меньше, чем нам. Но моему народу нужна еда — всё продовольствие, что вы можете выделить без ущерба для своих. В таком случае, обида будет считаться отомщенной.

— Щедрость от гнома? — Фридрих искренне удивился, зная легендарную прижимистость подгорного народа.

— Щедрость радует богов. И она радует меня, — просто ответил Молотобоец.

Барон понимающе кивнул, а затем опустил взгляд на пистоль, который до сих пор сжимал в руке. В сотый раз его глаза скользнули по гравировке на стволе, гласившей: «Кровь себя проявит». И сегодня кровь старых родов Империи и гор Караз-Анкора проявила себя в самом достойном свете.

— Признаю, гномы знают толк в войне. Прежний союз людей с вашим народом был лучшим, что видела Империя за всю свою историю, и я надеюсь, нынешний Император вновь вспомнит об этом. А я... я для себя уже всё решил.

— Настало время нового союза, человек, — коротко ответил Торвальд.

Барон протянул руку в окровавленной кожаной перчатке, и её крепко сжала гномья громриловая сталь.

Когда они брели по взмокшей от росы траве мимо громадных холмов, направляясь к великим теням гор Карак-Азума, Торвальд был мрачен и молчалив, как и весь его отряд. Теперь доспехи, оружие и половина сокровищ гробницы вновь принадлежали законным владельцам. Но после битвы прошло почти два дня, а всё их скитание длилось уже более недели... Слишком долго они отсутствовали, даже несмотря на бесценный скарб, что везли теперь с собой.

Они торопились.

У Торвальда всегда было острое чутье, а теперь, когда он приближался к дому, оно обострилось до предела. Именно такие воины когда-то сумели выстоять против сил, ворвавшихся в чертоги Восьми Пиков. Именно благодаря их стойкости у многих женщин и детей появился шанс покинуть павшую цитадель и влачить бедную, но всё же жизнь. Жизнь с надеждой на будущее...

«Хаакам... ты мудрый Долгобород, — думал Торвальд, глядя на темнеющие пики. — Сумеешь ли ты продержаться до нашего прибытия?»

Торвальд смотрел вслед удаляющимся холмам Порубежья, и с каждым шагом на сердце становилось всё тяжелее. Правильно ли они поступили, покинув Карак-Азум в столь темный час? Но разве был у них иной выбор?

Иногда Молот Адриана говорил с ним. Древнее оружие шептало о верности принятого решения, вливая в душу воина мимолетный, холодный покой.

«Ты не в силах отринуть свой выбор и предчертанную судьбу, Торвальд, сын Восьми Пиков», — голос молота звучал уверенно, хотя в его гулком рокоте слышались ноты жалости к смертному. — «Путь тех, кто ведет народ к возрождению или к краху, никогда не бывает легким. Для одних он тяжек от первого шага, для других — лишь в самом конце, но финал его всегда суров. Ступай же твердо, что бы ни случилось. Будь уверен в своей цели и в дружбе с судьбой...»

— Уверенный в цели, — тихо пробормотал Торвальд, сжимая рукоять. — Любой ценой.

Наконец они достигли плоского дна долины, откуда когда-то начался их нелегкий поход. Ступив на родную, хоть и пустынную землю, Торвальд впервые за долгое время чуть расслабился и даже скупо улыбнулся. В памяти всплыл тот день, когда он, изнуренный дорогой, набрел на поселение, где ему дали отпор, и как искренне он был рад знакомству с Хаакамом. Теперь, обретя опыт предводителя, он понимал: какими бы мрачными ни были его тогдашние думы, идущий всё же осилит дорогу.

Он вспомнил всё: как впервые юнцом ощутил тяжесть боевого молота в ладонях, вспомнил службу в золотых палатах королей Восьми Пиков, горечь изгнания и одиночество скитальца, когда былая скорбь камнем тянула ко дну. Весь этот долгий путь среди теней вел его именно сюда.

Пока они шли, солнце окрашивало горизонт — сначала в алый, затем в густо-кровавый, пурпурный... Дурные знаки, которые гномы научились читать еще во Времена Скорби.

Вскоре Торвальд понял — на то была горькая причина.

У него перехватило дыхание. Он был смят и раздавлен увиденным хаосом, что царил вокруг. Черный дым горящей деревни и зловоние битвы низко нависли над землей, скрывая последние лучи заката. Торвальд носился среди россыпи трупов. Почти все они были орками, но тут и там среди зеленых тел виднелись темные пятна — павшие дави. Большую часть погибших Торвальд не знал, хотя на некоторых доспехах узнал гербы Странствующих гильдий, которые, видимо, присоединились к деревне недавно...

Он опоздал. На глаза навернулись слезы — и они на мгновение милостиво скрыли ужасную картину, размыли детали, сделали всё нечетким.

И всё-таки... где остальные? Неужели твари совершили свои ужасные издёвки и насадили жителей на кол? Или увели с собой, в плен? А зачастую, как знает каждый гном, плен — хуже страшной смерти!

С усилием открыв глаза, он увидел бледные туманные фигуры, скользящие среди трупов. В тот же миг, с яростью, он вознес свой молот для удара, но, удивленный, застыл и медленно опустил оружие...

До прибытия...

«10. Передовые отряды зеленокожих атаковали наш оплот. Мы успешно отбили нападавших, однако они продолжают попытки пробить наши укрепления. За это деяние мы будем искать расплаты...

Однако… времени больше нет…»

— Из Книги Обид Карак-Азума

Нет, это уже был не просто камнепад, а настоящая лавина. Клан за кланом, гном за гномом вливались в ряды Объединенных Кланов, и число их росло на глазах. Только сейчас Хаакам в полной мере осознал, сколько изгнанников годами скрывалось в тенях Карак-Азума и сколько еще разрозненных, обессиленных семей блуждало по горам.

Все они ждали лишь знака. Зова, способного сплотить их в великое воинство и сбросить оковы векового страха и отчаяния. И пусть гномы Карак-Азума были измождены, а большую часть из них составляли женщины и дети, общее дело вернуло в их сердца дух воина и жажду возмездия. Даже если тот, кто их собрал, так и не вернулся из похода, теперь Дави были готовы стоять насмерть. Как народ камня. Как единый народ.

Когда орки обрушились на Кил-Азар в первый раз, гномы встретили их сталью. Все проходы в ущелья перекрыли массивные баррикады, где воины в лучших доспехах уже сдерживали зеленую волну. Орки напирали, выплескиваясь из каждой расщелины, но ни один из них не смог пробить стену щитов.

Хаакам, как старейший среди выживших Длиннобородых, приказал стянуть основные силы к восточным отрогам гор. Последние несколько дней Дави, влившиеся в Объединенные Кланы, спешно разбивали там лагерь, возводя бастионы и готовясь к неизбежному. Все беспрекословно подчинились суровой воле старца; он надеялся задержать зеленую орду лишь на столько, чтобы женщины и дети успели отступить в глубокие пещеры, пока воины будут продавать свои жизни как можно дороже. В возвращение Торвальда уже никто не верил — да и какой в этом был смысл? Орда зеленокожих была столь велика, что сокрушить её могло лишь полноценное королевское войско, а не этот сброд из беженцев и рудокопов. Весточка, отправленная королям Вечных гор, канула в пустоту — либо она не дошла, либо те, кто сидит на тронах, уже ничем не могли помочь изгнанникам...

«Никто не придет. А если и придут — не успеют», — горько вздохнул Хаакам. — «Что ж, так тому и быть».

А затем на склонах появились другие орки. Безумные, искаженные черной магией, они были втрое злее обычных дикарей, а их глаза пылали нечестивым адским пламенем. Доклады рейнджеров несли вести пострашнее крушения надежд: у врага появилось новое оружие, превосходящее простую сталь — клинки, черные, как сама Тьма. Рассказывали о колдовстве, причинявшем невыносимую боль, о муках, что превосходили всё, на что были способны шаманы «Вааагха». Шепотом передавали имя огромного орка... чье присутствие само по себе было источником скверны и страданий.

Этот монстр разнес передовые посты столь легко, что выжившие в ужасе бежали. Лишь немногим удалось добраться до Кил-Азара. Там их встретил Хаакам с небольшим отрядом Гильдии Торговцев — теми немногими, кто остался прикрывать отход основного ополчения на восток. Вместе они решили стоять насмерть, давая братьям шанс укрепиться за ущельем.

Долг Длинноборода — учить молодых и мстить за обиды до последнего вздоха. Гномы замерли на скальном выступе прямо над единственной тропой к деревне. Дюжина воинов сжимала арбалеты и топоры, ружья лежали на плечах. Многие дни Дави провели, подкатывая к самому краю обрыва огромные валуны. Стоило Хаакаму дать знак — и гора обрушится на головы захватчиков. В этот ясный осенний день скалы повсюду дышали смертью, готовясь встретить ту бездну, что ползла к ним снизу.

Вскоре на тропе показались первые группы: широкая волна разукрашенных, рычащих орков выплеснулась к подножию выступа. Нет, среди этой нестройной толпы не было их вождя, не видно было и тяжелых доспехов «черных» мутантов. Похоже, сильные решили выждать в тени, послав в авангард ненужных, неопытных юнцов — тех, чьими жизнями было не жалко вымостить дорогу к ущелью.

Хаакам и Торстен не стали прятаться. Они стояли на виду, глядя вниз со скал твердо и непоколебимо. Весь их отряд замер за их спинами, и даже недавние беглецы, видя спокойствие командиров, вновь наполнились боевым духом.

Старик Хаакам обвел своих воинов внимательным и суровым взглядом.

— Сегодня или завтра, но мы все уйдем за край, — объявил он, и его голос разнесся над ущельем, перекрывая орочий вой. — Пришел и наш час отправиться в чертоги Предков. Но до тех пор мы будем сражаться так, чтобы имя каждого из нас стало примером для тех, кто придет после!

Торстен кивнул своим помощникам. По его приказу к баррикадам выкатили тяжелые дубовые бочки Торговой Гильдии — те самые, что они берегли для особого случая. Каждый воин получил право испить из них.

Поднеся кружку к губам, Торстен глубоко вдохнул густой, хмельной аромат традиционного гномьего пива. Оно мягко потекло в желудок, согревая тело и проясняя разум. Торстен почувствовал, как липкая тревога по поводу предстоящей бойни отступает, сменяясь холодным, кристальным спокойствием Дави. Теперь они были готовы.

— Пейте, парни! — прогрохотал он, восхищаясь ароматом пенного напитка. — Нет места страху в сердце гнома, как и нет места для гроби на этой земле!

Воины вытянулись в струнку, слушая приказ, затем, поколебавшись немного, подняли щиты и приготовились к бою.

— Благослови своих воинов, Валайя, — прошептал Хаакам, взывая к Богине-прародительнице, — ниспошли им мужество и силу…

Первая волна орков ударила в баррикады с воем, от которого закладывало уши. Это были «зеленые» юнцы, но их было так много, что само небо, казалось, почернело от летящих топоров и камней.

— Держать строй! — взревел Хаакам, вскидывая ружье. — Цельтесь в глотки, не тратьте свинец на пузо!

Грянул залп. Узкое ущелье превратилось в огненную ловушку. Свинцовый град косил передние ряды орков, но те, кто шел сзади, просто карабкались по телам своих павших собратьев. Гномы стояли монолитом. Каждый удар орочьего тесака принимал на себя щит, а в ответ из-за стального края молнией вылетал топор, перерубая кости.

К полудню воздух стал таким густым от порохового дыма и вони развороченных внутренностей, что дышать приходилось через силу. Торстен Вонгайн сражался в самом центре завала. Его дорогой доспех был залит черной орочьей жижей, а на шлеме зияла глубокая вмятина.

— Они не кончаются, старик! — прокричал Торстен, вонзая короткий меч в глазницу очередному орку.

— Значит, и мы не закончимся! — ответил Хаакам, отбрасывая бесполезное ружье и выхватывая тяжелый двуручный топор.

Час за часом битва превращалась в тупое, изнурительное побоище. Гномы не отступали ни на шаг. Когда баррикады начали рушиться под весом трупов, Дави сами стали живой стеной. Хаакам видел, как один за другим падали его братья. Торстен погиб на исходе десятого часа: он оказался отрезан от своих, окруженный десятком орков. Последнее, что видел Хаакам — это как предводитель гильдии, весь в ранах, рванул чеку с пороховым зарядом, подорвав себя вместе с врагами. Взрыв на мгновение очистил проход, но тишина длилась недолго.

К закату солнце окрасило горы в кровавый цвет, который почти не отличался от цвета земли под ногами гномов. Оставшиеся защитники, израненные и оглохшие, медленно отступали к самому краю ущелья Звериных Черепов.

Хаакам чувствовал, что его руки налились свинцом, а каждый вздох обжигал легкие. Из всей сотни, что стояла здесь утром, на ногах осталось лишь четверо израненных воинов рядом с ним.

Пятеро против целого мира...

Потом Долгобород дрожащей рукой вытянул флягу, прильнул губами к горлышку, дабы прополоскать рот. Странный, будто исполненный скорби крик заставил его поперхнуться и выплюнуть жидкость. А вот и шаги раздались вдали и тени впереди, словно смерть крадутся, теперь не рычат недоноски, боятся! Хаакам поднял топор, ведь и пуль давно не осталось, а значит умрет достойно, как гном, с оружием в руках.

Торвальд стоял среди дымящихся руин, и его громриловый доспех, омытый кровью нежити в Порубежье, теперь покрывался пеплом деревни. Он смотрел на Хаакама — израненного, старого, но непокоренных Длинноборода, который возвышался над горой орочьих трупов.

— Мы опоздали к элю, старик, — хрипло выговорил Торвальд, и его голос, надтреснутый от усталости, прозвучал для Хаакама слаще любой песни. — Но, как я погляжу, ты неплохо развлекся и без нас.

Хаакам не ответил сразу. Он опустил топор, и тот с тяжелым звоном ударился о камень. Пятеро выживших гномов за его спиной, шатаясь, выпрямились, не веря своим глазам. Позади Торвальда из тумана и гари выступали тридцать три Молотобойца — изможденные, в цепях и грязи, но закованные в сияющее наследие предков. За ними тянулись повозки, доверху набитые едой и припасами из замка Розенрот.

— Торвальд… — выдохнул Хаакам, и в этом единственном слове было всё: и горечь по павшему Торстену, и ярость двенадцатичасового боя, и облегчение, которое едва не сбило его с ног. — Я думал, ты уже пьешь пиво в чертогах Грунгни.

— Еще не время, — Торвальд подошел ближе и крепко сжал плечо Долгоборода. — Мы привезли припасы. И мы привезли сталь. Где их вожак? Я задолжал ему встречу, которую он не переживет.

На горизонте, за пеленой дыма, вновь послышался утробный рокот барабанов.

Торвальд обернулся к своим воинам, вскинув молот Адриана, который вспыхнул яростным синим светом.. Бьёрн и Хирд уже встали по бокам, поправляя снаряжение. Фирд, обретший плоть, злобно сплюнул.

Хаакам утер слезы кулаком и вновь взялся за топорище. Надежда, зародившаяся в его сердце, теперь полыхала как горн.

— За Кил-Азар! — проревел старик.

— За Карак-Азум! — ответил громриловый строй.

— Поспешим, молотобоец! Сыны Гримнира будут рады тебя увидеть.

Глава 10 Чёрное племя

«...И тогда Король-под-Горой созвал тех, кто выжил, к подножию Тронной Скалы. Он не обещал им победы, ибо врагов было столько, сколько капель в весеннем ливне. Он не обещал им жизни, ибо сталь орков была остра, а их магия — черна. Он обещал им лишь одно: что в песнях, которые будут звучать через тысячу лет, их имена не будут забыты. И гномы ударили молотами о щиты, и звук этот был подобен раскату грома, от которого содрогнулись сами небеса. Ибо нет ничего страшнее для врага, чем гном, которому нечего терять, кроме своей чести».

— «Песнь о Последнем Оплоте», отрывок из летописей Караз-а-Карака

«11. Великая радость в час скорби! Торвальд и его воины вернулись из Порубежья. Теперь многие гроби поплатятся кровью за каждую нашу слезу!

С черной горечью я заношу в летопись имя Торстена Вонгайна, главы Странствующей гильдии. Пусть тридцать орков пали у его ног, мы положим втрое больше в отмщение за него и каждого из его храбрых Дави. Обида записана, и цена ей — горы орочьих голов.

С падением Кил-Азара мы отступаем на восток, к нашим родичам, чьи укрепления уже вгрызлись в плоть гор. Сегодня наши воины облачатся в древний громрил из сокровищницы Адриана. Даже если нам суждено уйти к Праотцам, наши женщины и дети спасены. Да поможет нам Грунгни пробудить сердца гномов, что закрылись в вечном царстве под горами и перевалами Караз Анкора...»

— Из Книги Обид Карак-Азума

Пока отряд спешил на восток, Хаакам вполголоса поведал Торвальду о событиях последних дней. Он рассказал о прибытии Торговой гильдии, о сотнях гномов, вышедших из теней гор, и о рейнджерах, ставших глазами этой небольшой армии, что укреплялась на восточных рубежах. Но голос Долгоборода дрогнул, когда он заговорил о силе, идущей следом — об ужасном вожаке и его искаженных воинах.

В пути Торвальду не раз приходилось пускать Молот Адриана в дело. Армия гроби следовала по пятам, словно стая голодных псов. Дикие волки и свирепые секачи — вечные спутники зеленокожих — то и дело настигали арьергард в теснинах ущелья. Но как бы яростно враг ни пытался разбить повозки, он всякий раз в ужасе откатывался назад, натыкаясь на несокрушимый строй бронеломов, чьи рунные щиты стояли нерушимо, как сами скалы.

— Эх, до чего ж жаль, — сокрушался Бьёрн, оглядываясь на туши дохлых вепрей, оставшихся на дороге. — Такие яства пропадают зря.

— Иди уже, парень, — усмехнулся Хирд, хлопнув его по латной наплечнику. — Там, позади, их еще вдоволь. Будет время — наешься.

И он был прав как никогда.

Ущелье плавно вывело отряд на широкое каменистое поле, за которым высилось плоскогорье — естественная цитадель, где окопались остальные гномы. Местом сбора назначили долину у Древних Стоячих Камней. Когда Торвальд вывел своих воинов к подножию горы, он увидел настоящий военный лагерь: десятки палаток сгрудились под защитой скал, мерно шагали часовые, а воздух был наполнен звоном железа и дымом костров. Над укреплениями, хлопая на холодном ветру, развевались истерзанные временем и битвами штандарты забытых кланов. Баррикады выстроились полумесяцем, жадно оскалившись в сторону ущелья.

Многие тут же побросали кирки, часовые насторожились, наблюдая, как из тумана выплывает дюжина тяжело груженных повозок. Ружья были вскинуты, но огонь открывать не стали — опытный глаз дозорных сразу распознал тяжелую поступь сородичей.

— Орочья печёнка! — заорал кто-то с передовых баррикад, сорвав голос. — Неужто это ты, Хаакам, старый пропойца?!

— Я рад, что ты наконец облачился в доспех, почтенный Снорри! — прогрохотал в ответ Долгобород, поправляя наплечник. — Я ведь обещал тебе достойную смерть, а я всегда держу слово!

Торвальд не верил своим глазам.

Сотни глоток взорвались радостным ревом. Войско приветствовало Торвальда — гномы восхваляли воителя, чье имя еще вчера было им почти неизвестно, но чей зов собрал их здесь. Даже его собственный отряд, измотанный переходом, поддался этому азарту. Это было то самое чувство, которое Дави ценят превыше всего: стоять единой стеной, плечом к плечу, принимая смерть во благо народа. Торвальд чувствовал, как уходят сомнения. Может, он и зря тревожился? Может, это и вправду судьба, высеченная богами на камне истории? Как и любой гном, он всем сердцем желал лишь одного — отомстить за каждую обиду.

С новой надеждой и молотом, крепко зажатым в руке, Торвальд направился к баррикадам — к месту, где сегодня должна была решиться их судьба.

Но прежде чем выйти к собравшемуся воинству, он сделал знак Хирду, Фирду и Бьёрну подойти ближе.

— Не спорьте и ничего не просите, — отрезал Торвальд, глядя в глаза каждому из троих. — Для вас у меня особо важное задание…

Оргри разбил лагерь прямо на дымящихся руинах Кил-Азара. Отойдя подальше от шумных стоянок, он уселся на обломок скалы, желая поразмышлять в одиночестве.

Вокруг рыскали тысячи зеленокожих, круша уцелевшие стены и оскверняя камни в тщетной попытке утолить неуемную жажду битвы. Его орки стали другими: сильнее, кровожаднее, безумнее. Всего за неделю вождь обрел знания, о которых любой другой зеленокожий мог лишь мечтать — если, конечно, орки вообще были способны на мечты.

Несколько дней назад он разослал гонцов ко всем бандам, промышлявшим в этих горах, веля им примкнуть к его железной орде и суля горы гномьего золота.

Огромный и могучий воевода взобрался на вершину утеса, чтобы каждый в этом бескрайнем море ярости мог видеть своего вожака. Его глаза пылали нечестивым багровым светом, а тело неестественно раздулось от бурлящей внутри сырой магии. Даже самые дерзкие из главарей, что прежде могли бы оспорить его власть, теперь трусливо затыкали рты, едва завидев личную охрану вождя — безмолвных «черных» орков, чья плоть казалась отлитой из мертвого железа.

Оргри возвышался над своим воинством — первый среди равных.

— Чёрные пацаны... — Оргри утробно гоготнул, оскалив желтые клыки.

Ему удалось привлечь несколько дюжин этих здоровяков в свою банду. Чёрные орки признают только одно право — право силы, а у Оргри теперь её было в избытке.

Эти угрюмые воины относились к остальным зеленокожим с глубоким презрением, особенно к гоблинам, которые вечно искали повод дезертировать, едва запахнет жареным. В строю Чёрные орки были живым воплощением дисциплины, поддерживаемой страхом: достаточно было одного их хриплого рыка или тяжелого взгляда, чтобы шумная толпа меньших родичей мгновенно выстроилась в подобие шеренг. Если же рыка не хватало, Чёрные охотно пускали в ход кулаки, сшибая головы провинившихся друг об друга. В их глазах жизнь гоблина или хилого орка не стоила даже плевка, а порядок в бою был важнее всего.

В грядущей схватке они не станут размениваться на мелочи. Чёрные всегда ищут достойного врага, чья кровь окрасит их доспехи в правильный цвет. Большинство из них пренебрегало щитами, предпочитая сжимать в каждой ручище по тяжелому тесаку или топору. Это давало им возможность превращать вражеский строй в кровавое месиво, нанося удары с удвоенной яростью. Они были рождены для того, чтобы всегда находиться в самом сердце резни.

Их было мало. Обычно Черные орки составляют лишь костяк правящего клана в большом племени, а не отдельный род. Но даже те орды, где не было ни одного Черного, зачастую возглавляли воеводы из их числа — и другие зеленокожие были тому только рады, ведь за таким вождем всегда идет победа.

Оргри гордился своими «пацанами» и жаждал доказать им свое право на власть. Убийцы, сжимающие в лапищах огромные топоры, замерли у подножия утеса, ожидая, когда их вожак бросит толпе нужные слова.

Оргри обвел кипящее зеленое море внимательным, тяжелым взглядом.

— Еда! Блестяшки! Добыча! И хорошая драка для каждого, кто пойдет за мной! — голос Оргри гремел над долиной, уверенный и страстный. — Думаете, коротышки под горой крутые? Нет! Если они проиграют, они скорее убьют друг друга, чем сдадутся. Разве это крутость? Я так не думаю! Мы — вот кто крутые пацаны! Потому что мы помогаем друг другу жрать врагов! Понятно вам?! Скальпы гномов ждут нас за тем перевалом! Убьем бородатых!

И вождь не ошибся. Тысячи налитых кровью глаз уставились на него, и в них читалась лишь первобытная ярость и жадность.

Работа закипела.

Оргри понимал: медлить нельзя. Еды в лагере не хватало, а без крови орки неизбежно начнут резать друг друга от скуки. Но теперь он точно знал, куда вести свою орду. Шепот в его голове — голос, даровавший ему силу, — вел его безошибочно.

Голос в голове нашептывал заклятия из оскверненных манускриптов. Оргри не раз грабил башни магов и логова некромантов в Порубежье; несмотря на врожденную твердолобость, он оказался достаточно сообразителен, чтобы освоить простейшие разрушительные чары и — что важнее — почуять знакомый запах чужака за спиной.

Он называл их просто — «мертвяки». Оргри не видел разницы между некромантом и вампиром, да и не стремился к этому. Дохлые люди были лишь поводом лишний раз помахать рубилом. С ними даже было веселее: они не издыхали сразу, и над ними можно было долго издеваться, выделывая всякие «штуки». Что же до их повелителей… те были слишком болтливы и мнили себя выше орков.

Зря. Отрубленная голова, продолжающая что-то бормотать, доставляла вожаку особое удовольствие.

«Убей гномов! Следуй моему плану, орк!»— вновь пророкотал голос.

В нем слышалось нечто знакомое и в то же время в корне неправильное. Горк и Морк имели власть над его племенем и вправе были требовать крови, но этот шепот не принадлежал богам.

«Выступай немедленно! Делай, что тебе велено! Убей гномов!»

Оргри почувствовал это присутствие кожей — липкий смрад и холод затылком. Не раздумывая, он рубанул наотмашь с разворота, вкладывая в удар всю свою звериную мощь.

Существо, словно призрачный ветер, ушло от удара, хотя это стоило ему огромных сил. Оно материализовалось неподалеку, распластавшись на земле. На великана-орка смотрели мертвые глаза вампира. Лик Сиваша мгновенно преобразился, обретая истинную, чудовищную форму: зрачки налились кровью, а пасть растянулась, обнажая длинные иглы клыков. Тварь зашипела.

— Дохляк… — прорычал вожак, скалясь. — Мершкий дохляк шпрятался за Оргри и думал, што я его не учую!

Оргри зарычал и потянулся за вторым рубилом.

— Проклятый дикарь! Ты едва не убил меня! — прошипел вампир, чей голос вновь обрел властные, аристократические ноты.

— Я раздавлю тебя! Вырву твои жубы и размажу башку об этот камень! Вот што я с тобой жделаю!

Орк бросился на врага, но Сиваш вновь исчез, растворившись в тенях.

— Я даровал тебе силу, дикарь! — казалось, голос лился отовсюду, отражаясь от скал. Оргри замер, прислушиваясь к мертвецу. — Благодаря мне ты ведешь армию на гномов. На тех, кто создал твое племя! Забыл ли ты, раб, кто вывел твою породу? Забыл свою роль? Подчинись мне!

Оргри жил на свете долго. Как и любой Черный орк, он с рождения знал, кого должен ненавидеть. Происхождение его расы было окутано тайной, но старые легенды гласили: много веков назад колдуны гномов Хаоса создали свою породу рабов. Им нужны были сильные и лояльные воины, способные работать в самых опасных уголках их империи и не резать друг друга из-за пустяков. Используя темную магию и жестокую селекцию, они вывели Черных орков — расу, лишенную внутренних раздоров, но наделенную железной волей. Но рабы оказались слишком умны — они восстали против создателей и обрели свободу.

Вначале казалось, что эксперимент удался, но вскоре гномы осознали, что их творения намного более жестокие и независимо мыслящие, чем полагается быть хорошим рабам. Простые орки и гоблины были постоянно заняты внутренними распрями и даже не думали об организованном сопротивлении своим угнетателям, в то время как чёрные орки были наоборот слишком дисциплинированны и вскоре смогли подтолкнуть других к восстанию. После того, как волны мятежа прошлись по всем поселениям и чуть не разрушили город Жарр-Наггрунд, гномы Хаоса решили беспощадно уничтожить свои создания и с чрезвычайной жестокостью «зачистили» от них свои города. Многие из чёрных орков, спасаясь от гнева своих творцов, бежали в горы Скорби или же, пересекая Тёмные земли, скрылись в Краесветных горах. Множество чёрных орков было уничтожено, но некоторым племенам всё же была оставлена жизнь и свобода, чтобы впоследствии они могли послужить наёмниками в рядах армий гномов Хаоса. Но в большей степени Орки их ненавидели, даже больше, чем обычных коротышек.

— Не-е-ет! — вопль, полный первобытной ярости, сорвался с губ Огры.

На мгновение им овладело безумие — слепое, лютое, неподконтрольное. Топоры в его руках превратились в стальное размытое пятно, он рубил воздух, пытаясь достать незримого врага, но лезвия лишь рассекали пустоту, не находя плоти. Внезапно Огра замер. Тяжело дыша, он сплюнул на землю и прорычал:

— Огра не раб... Огра — Чёрный! Глупый дохляк слишком много болтает!

Вожак был гораздо хитрее, чем казалось его врагу. Он давно приметил чужие следы. Они тянулись за ним по пятам всё то время, пока вкрадчивый голос нашептывал ему знания прямо в ухо. Огра лишь выжидал момент, позволяя вампиру поверить в свою победу, чтобы убедиться — крыса действительно скрывается рядом. И он не ошибся.

Пока мертвец упивался своей властью, думая, что вождь окончательно захлебнулся в собственной злобе, хитрый орк заметил новое движение в тени. Издав оглушительный рык, Огра с силой впечатал ногу в землю и выбросил вперед кулак, выпуская накопленный заряд изумрудного пламени. Поток дикой энергии Waaagh! ударил в пустоту, и вожак тут же закрылся рукой, защищая лицо от ослепительной вспышки собственного колдовства.

Вампир рухнул на камни. Обессиленный, он жалко скреб когтями по земле, тщетно пытаясь отползти от нависающей над ним туши великана. В его горящем взоре теперь метался страх, смешанный с бессильной злобой.

— Глупец! — процедил мертвец, выплевывая слова вместе с темной кровью. — Без моей помощи тебе не достичь величия! Ты так и останешься дикарем в пыли!

Огра лишь оскалился, и этот оскал был страшнее любого орочьего рыка.

— Огра сильный! Орки слушают Огру! — его голос гремел, перекрывая свист горного ветра. — Зелёным не нужны дохляки. Зелёным вообще никто не нужен!

В два мощных прыжка вожак оказался рядом. Он взметнул топоры, и сталь хищно блеснула в свете луны. Удар был сокрушительным: лезвия с глухим стоном вошли в землю, разбрасывая в стороны каменную крошку и щебень, но там, где мгновение назад лежал вампир, осталась лишь пустота. Тварь вновь ускользнула, растворившись в ночном мареве.

За спиной послышался тяжелый топот — это охрана, привлеченная шумом и вспышками магии, неслась к вожаку.

— Что стряслось, босс?! — рявкнули два здоровяка, размахивая чадящими факелами. Их маленькие глазки в недоумении шарили по пустой поляне.

Огра зарычал — тихо, мрачно, сдерживая клокочущую внутри ярость. Ему нужно было держать себя в руках. Тварь сбежала, испугавшись его мощи, — а значит, он победил. Значит, пришло время для того, что он задумал. Время крови.

Вожак медленно обернулся к своим воинам. Его фигура в свете факелов казалась отлитой из черного железа.

— Поднимай всех! — его рев разорвал ночную тишину. — Мы идём убивать! ВААААГХ!!!

Глава 11 Гнолленгром (Уважение)

Братья-гномы, я вижу проклятых орков! Своим присутствием они оскверняют наши горы! Даммаз Крон, наша Великая Книга Обид, полна записей о злодействах зеленокожих! Берите мечи и топоры! Не щадите орков и гоблинов!

— Торгрим Злопамятный

Говорят, в тот день теплые оттенки заката растворились в мертвенной синеве и пурпуре. Небо внезапно отяжелело, стало свинцово-серым, и над долиной повисла холодная кисея моросящего дождя.

На острых скалах, шумно топорща перья, рассаживались вороны Грунгни. Они замерли в ожидании, готовые стать глазами богов и предков, чтобы те в своих вечных чертогах не пропустили ни единого мгновения грядущей резни. В бессмертных кругах шептались, будто даже братья-близнецы — Горк и Морк — на время забыли свою вечную вражду и устремили взоры вниз, на землю.

Воздух дрожал от боевых песен. Гремели барабаны, а тяжелый скрип массивных осадных машин — как дварфийских, так и орочьих — сплетался в единый, ни на что не похожий ритм войны.

Орда шла на восток. Орки маршировали, гордые своей численностью, бесхитростно и яростно заявляя о своем приближении громовыми воплями. Вражья стая выплескивалась из ущелья живой стеной, затапливая долину грохотом и сталью. Здесь были все: дикари из Пустынных степей в синей боевой раскраске, юркие гоблины-налетчики и тяжелые Черные орки. Из их широких ноздрей валил густой пар, а могучие тела вздымались в такт бурлящей крови.

И вдруг — орки замерли.

Орга вонзил топоры в раскисшую землю и резким жестом велел всем стоять. Его «Чёрные» выступили чуть вперед, напоминая каждому пацану в строю, кто здесь отдает приказы.

Каждый из них жаждал вгрызться в глотки врагов, ведь на четыре сотни храбрых дварфов приходилось в пять раз больше зеленокожих. Но орда притихла. В наступившей тишине был слышен лишь шелест дождя по щитам.

Таков был их странный, неписаный обычай.

Пожалуй, это была единственная трещина в их непредсказуемом безумии: привычка выслушивать речь противника, особенно если этот противник — дварф. Многие полагали, что так орки насмехаются над обреченными, но иные верили, что в этот миг зеленокожие проявляют высшее уважение к таким же безумцам, как они сами — к тем, кто не знает ничего, кроме бесконечного хаоса войны. Сами орки речей не держали. В ответ на слова врага обычно раздавалось лишь одно незамысловатое бунтарское слово, истинный смысл которого ведом лишь их дикой расе.

Воевода орков не был Скарсником. Хитроумные козни и коварные ловушки гроби были предсказуемы, как бег светил по небосводу. Конечно, последователи Морка, гоблины, имели вкус к интригам, но этот орк был иного толка. Он собирался повести свое войско лоб в лоб, напролом, ради честной и кровавой драки — во славу Горка и самой сути орочьей природы.

Торвальд поднял взор к небесам как раз в тот миг, когда первая холодная капля коснулась его щеки. За долгие годы скитаний по Старому Свету дождь стал его верным спутником. Он всегда приходил в самые тяжелые часы, принося с собой древнюю мудрость и ледяную ясность мыслей.

Вода забарабанила по латам, рождая мерный, почти торжественный звон. Дварфы стояли незыблемо. Облаченные в доспехи предков, сжимая верную сталь, они выстроились ровными шеренгами у баррикад. Их взгляды, твердые и непоколебимые, были прикованы к бесконечной зеленой волне, замершей на горизонте.

Железный строй расступился, давая дорогу своему командиру. Когда Торвальд вышел вперед, ряды дварфов взорвались яростным, единым криком. Многие из них не знали его имени, не ведали его пути, но чувствовали — именно этому воину суждено вести их на смерть. И он не подведет их в этом последнем походе.

— Я жаждал справедливости, — начал он, и голос его, закаленный в сотнях сражений, разнесся над замершей долиной, достигая самых дальних рядов. — И во имя неё я шел своим путем. Во имя неё я буду биться и впредь!

Торвальд глубоко вздохнул, чувствуя вкус дождя на губах. За его спиной лежало пепелище прошлого — руины того, что когда-то было его домом и его народом. Но перед ним, вопреки всему, простиралось будущее. Здесь, в этих суровых воинах, билось сердце новой Империи, которой суждено восстать из праха.

— Сметенный на войну хлам земли! — Торвальд указал молотом Адриана на зеленую орду. — Вот всё, что я думаю об этих тварях. Ослепленные собственной честью, мы не сразу разглядели их крысиные козни, но в честном бою еще ни один враг не смог сломить наш дух! Так покажем им, как стоит настоящая дварфийская стена! Умрем за новый расцвет Караз-Анкора!

Громоподобный клич сотряс горы, заглушая раскаты грома. Гномы слаженно выкатили на позиции жерла пушек, наводя мортиры на плотные ряды врага. Торвальд вскинул боевой молот, направляя его в сторону Огры.

— Боги свидетели — мы славно повоюем! Трубите в рог! Хватайте топоры! — он обернулся к застывшим в ожидании оркам и добавил тише, но яростнее: — А вы… молитесь своим подлым богам.

Орга зарычал. Глаза его налились колдовским светом, вены на бычьей шее вздулись от прилившей крови. Орки с суеверным восторгом взирали на своего разъяренного вождя, видя в нем само воплощение бога войны. А мгновение спустя тишину разорвал звук, сокрушающий барабанные перепонки и заставляющий замирать сердца:

— ВАААГХ!

Устрашающий рев сотен глоток слился в один вечный, неумолимый клич, сотрясающий сами горы.

— Огонь! — скомандовал Торвальд.

Грохот дварфийских пушек перекрыл орочий вопль. Тяжелые ядра, повинуясь воле инженеров, со свистом устремились навстречу живой зеленой волне, выкашивая в ней кровавые просеки.

Торвальд даже не вздрогнул, когда за его спиной заговорила артиллерия. Слыша впереди предсмертные крики врагов, он сам бросился в гущу схватки. Он воззвал к духам предков, изливая им всю свою боль и ярость — и предки ответили. Руны на его доспехах вспыхнули ослепительным белоснежным пламенем. Этот свет передавался воинам, и гномья рать засияла в серой дымке дождя, становясь несокрушимой преградой.

Воевода не собирался защищаться. Он больше не думал о том, как выжить или продолжить борьбу, о чем когда-то говорил Бьёри. Все это имело смысл, если бы Белегар подоспел вовремя. Но теперь... теперь выхода не было. Надежда сгорела в огне войны. Осталась лишь славная смерть в кольце врагов.

Торвальд знал: он заберет с собой столько зеленокожих, сколько сможет удержать его память. И в этот день враги навек запомнят ярость Молотобойца.

Лавина бросилась на стену, и звон стали о щиты не смолкал весь день. Топоры и молоты дварфов, сверкая в тусклом свете, плескались в крови врага; доспехи же их со стоном прогибались от бесчисленных ударов, а порой и тянули вниз обмякшие тела павших героев.

Торвальд понятия не имел, что случилось с Хаакамом, Торстеном и прочими бойцами храброй армии «Гром-Грунд». «Неправда», — горько поправил себя Лорд. Он знал, он видел, как некоторые из них встретили свой славный конец. Он мог только надеяться, что Орга и другие Черные орки составили компанию его добрым товарищам по дороге к своим богам.

Орк чувствует себя живым лишь в зеленой волне, бездумно несущейся на врага. Орга быстро растерял интерес к замысловатым чарам. Расплавив несколько тел энергией ВАААГХ!, он яростно взревел. Стоило красной дымке затуманить взор, как яростный клич и честный удар по щитам целиком поглотили счастливого вожака.

К закату над полем повисла звенящая тишина. Последний дварф бился против последнего орка. Один тяжело дышал и плевался кровью, другой, утробно рыча, держался за окровавленный бок. Когда их взгляды встретились в последний раз, в них не было ни ярости, ни проклятий. Лишь усталое признание равного: орк увидел в гноме гору, которую не смог сдвинуть, а гном увидел в орке лавину, которую нельзя было остановить.

Да, Торвальд был слаб. Но скорости, с которой он взмахнул молотом и нанёс сокрушающий удар, позавидовали бы даже соратники бретонского рыцаря Жиля, как и ловкости того, кто парировал эту встречу со смертью.

Торвальд атаковал.

Могущественный молот вознесся и упал вниз. Но орк не был захвачен врасплох — он пришел в себя как раз вовремя, чтобы отклонить удар. Он метнулся в сторону, и его ловкость создала резкий порыв ветра, который растрепал волосы дварфа, но не нарушил его равновесия и не снизил скорость. Молот еще раз рухнул на щит, орк отступил на несколько шагов и тут же рванул вперёд, ударив мечом. Клинок со звоном отскочил от шлема, и соперники вновь разошлись, обливаясь кровью. Силы оставили их одновременно, и оба воина рухнули на залитые дождем камни.

Дождь, так долго омывавший латы Торвальда, теперь смешивался с темной кровью Орги, стекая в трещины камней единым потоком. Горечь и ярость уходили в землю.

Торвальд умер не сразу. Он лежал, ловя ртом воздух, и бессильно зажимал пальцами края раны, из которой, пульсируя в такт сердцу, неудержимо изливался красный поток. Взгляд уже тускнеющих глаз обратился на небеса, где серые тучи наконец расступились, пропуская холодный свет звезд. Рядом, тяжело ворочаясь, затихал Орга. Из его груди вместо боевого клича вырвался лишь тяжелый, надрывный вздох. Торвальд ответил ему едва заметным кивком. Изо рта у него текла кровь, но он улыбался. Он знал, что эта ничья станет самой громкой победой в истории его клана.

Никто не знает наверняка, что именно происходило в тот вечер и о чем шептали друг другу умирающие враги. Известно лишь то, что случилось после. Когда поисковые отряды нашли их, они лежали так близко, что тени их тел сливались в одну. Мужество гномов Карак-Азума в тот день стало фундаментом, на котором возродится Караз-Анкор, а имя Огры Черного навсегда осталось вписано в Книгу Обид — не только как врага, но и как последнего свидетеля их величия.

Конец…

Эпилог: Последняя воля Карак-Азума

12. Сегодня, в день, назначенный богами, и под присмотром Великих Предков, мы будем сражаться, пока смерть не настигнет последнего из нас. Мы готовы сложить головы за Вечное Королевство, если того требует новая эпоха расцвета… Мы будем мстить за наши Караки, за все обиды, причиненные мерзкими гроби, во имя Королей и Верховного Короля Караз-Анкора!

«Король...» — эхом отозвалось в мыслях Белегара. От этого слова в душе великого воина сделалось пусто и мрачно, словно в самых глубоких, покинутых светом пещерах.

Он медленно провел закованным в сталь пальцем по свежим чернилам последней записи в Книге Обид. Это были слова Торвальда. Белегар аккуратно закрыл тяжелый фолиант и передал его Хранителю Обид.

— Отправь это вместе с моим посланием Верховному Королю Торгриму, — голос Белегара звучал сухо и твердо.

— Я всё исполню, милорд, — ответил Хранитель, низко поклонившись и прижимая священную книгу к груди.

Белегар вновь устремил взор на долину. Его воины угрюмо и молча трудились, собирая павших сородичей и грузя их тела на тяжелые телеги. Рядом с ним, дрожа от холода и напряжения, человек-художник, умги, в поте лица трудился над полотном.

— Долго еще? — пробасил Белегар, не оборачиваясь.

— Нет, милорд. Всего пару штрихов! — отозвался художник. В его голосе смешались благоговейный трепет и глубокая печаль от того, что именно ему довелось запечатлеть на холсте.

Белегар, как и большинство дварфов, мало смыслил в живописи. В его народе ценили резьбу по камню, гравировку на металле и долговечность рун. Но здесь, на этом проклятом и священном поле боя, он решил довериться кисти умги. Он хотел, чтобы история о последнем бое Торвальда и его странном противнике была сохранена во всех красках, прежде чем время превратит их в безмолвный камень.

Даже в искусстве люди были тугодумами, но Белегар был готов ждать. Этот момент стоил того.

На полотне, среди тумана и крови, проступали две фигуры, упавшие в шаге друг от друга. Последний гном и последний орк, ставшие вечной памятью Карак-Азума.

— Я понимаю, вы торопитесь, — не отрываясь от холста, проговорил художник, и голос его слегка дрожал. — Но если вы хотите донести правду о том, что произошло здесь... я думаю, будет лучше потерпеть, великий король.

«Король...» Когда-то это слово было наполнено величием и звоном золота. Но сейчас для него оно горчило пеплом. Он — король без королевства, а значит, не имеет права зваться этим титулом, пока его трон занят врагом.

Как предводитель клана Ангрунд и прямой потомок короля Лунна — последнего правителя Карак-Восьми-Вершин, лицезревшего падение своей твердыни, — Белегар Железный Молот унаследовал лишь бездонную чашу ненависти и негодования. Его предки, отпрыски великого рода, десятилетиями трудились вдали от родных залов, лишенные и дома, и чести. Многие наследники Ангрунда пытались вернуть былую славу, и многие нашли лишь смерть. Но Белегар, достигнув совершеннолетия, принес клятву, которая была тяжелее гранитных скал: он вернет то, что принадлежит ему по праву.

И теперь он вознамерился сделать это, чего бы это ему ни стоило. Глядя на тела Торвальда и его воинов, Белегар понимал: если сражаться, то только так — всем вместе, как один народ, как монолитная скала, до последнего вздоха.

Они защищали чужую им гору так, словно она была их собственным домом. Они бились и умирали ради того, чтобы такие, как Белегар, вновь почувствовали себя дварфами, в чьих жилах течет кровь героев, а не изгнанников.

— Готово, милорд... — выдохнул художник, опуская кисть.

Белегар подошел ближе. На холсте, запечатленные в вечном безмолвии, лежали те, кто отдал всё. Торвальд, чья улыбка на окровавленном лице теперь будет вечно взывать к совести живых, и Огра, чья ярость стала невольным щитом Карак-Азула.

Белегар Железный Молот долго смотрел на картину, а затем кивнул Хранителю Обид. Теперь он был готов. Поход на Восемь Вершин начинался здесь — на поле, где дварфы вспомнили, что значит быть непобедимыми.

Белегар бросил художнику несколько самоцветов, не глядя.

— Сделай еще несколько копий. А эту, — Король перевел взгляд с полотна на Хранителя, — отправишь вместе с Книгой Обид в Караз-а-Карак. Напиши Торгриму. Расскажи ему всё. И добавь от моего имени: время пришло.

Белегар на мгновение помедлил. Его взор зацепился за движение на горизонте.

— Погоди... Кто это там?

Вдалеке, по полю брани, среди павших сородичей и мертвых орков, к Королю направлялись три фигуры. Двое из них были рейнджерами, а третий — молодой дварф — сжимал в руках огромный боевой молот. Оружие походило на молот самого Белегара, но казалось еще древнее и тяжелее.

— Неужели кто-то выжил в этой резне? — спросил Белегар, когда путники подошли ближе.

Слова Короля отозвались острой болью в сердцах выживших.

— Нет, Король. Мы не участвовали в битве, — глухо ответил Хирд, глядя на бездыханного вожака. — По приказу Торвальда из Карак-Восьми-Вершин мы увели женщин и детей на запад, в Порубежье. В замок союзников-людей.

Белегар всё понимал без слов. Эта пустота, поселяющаяся в сердце того, кто выжил, когда все друзья остались в земле, была ему знакома слишком хорошо. Он подошел и положил тяжелую руку на плечо поникшего Бьёрна.

— Истинный дварф встречает смерть достойно… Крепись, воин! Если твой предводитель доверил это именно тебе — значит, ты единственный, кто заслужил такое доверие. Теперь тебе нести его судьбу. Не посрамим же его!

Бьёрн поднял взгляд на Короля. Его глаза еще были полны печали, но в них зажегся огонь. Он кивнул — сначала неуверенно, но затем всё тверже.

— Вы отправитесь с нами, — продолжал Белегар. — Я заберу павших и воздам им почести, как того требует обычай. Семьи Карак-Азума вернутся в мою крепость. А я… я освобожу свое королевство, чтобы не посрамить дело Торвальда — верного хранителя памяти моего отца.

— Мы будем рядом, мой Король, — ответил Бьёрн. Его товарищи за спиной одобрительно кивнули. — Мы всегда будем рядом.

Бьёрн огляделся. Он видел сотни гордых лиц воинов Белегара. Их черты казались высеченными из камня, сердца были тверже стали, а тела дышали жаждой грядущей битвы. Вспоминая тех вялых, потерянных созданий, которыми были дварфы Карак-Азума до прихода Торвальда, Бьёрн ощутил почти болезненный прилив счастья. Они очнулись. Смерть Торвальда и ярость Огры вырвали их из векового сна.

Решимость вытеснила горе. Бьёрн поудобнее перехватил тяжелый молот, вскидывая его на плечо. Среди хаоса, крови и пепла молодой воин наконец обрел то, что искал все эти годы. Он знал своё предназначение. Он знал, кто он такой.

«Бьёрн, воин Торвальда… Рейнджер Вечных Вершин».

И дом его теперь — под звездами…

Глава 1: Возмездие

— Открывай ворота! Мы покажем вам, умги, как дерутся настоящие воины! — Торвальд Бургас при сражении за Розенрот

Серебряный путь, Караз-Анкор.

Ледяное сердце зимы, 2505 год по летоисчислению людей.

1

Бьёрн указал на несколько черных точек, кружащих высоко в холодном небе. Авиакорпус Вечного Пика наконец-то поднялся в дозор, и далекий рокот паровых двигателей казался рычанием пробуждающегося зверя. Заснеженные вершины близ Караз-а-Карака слепили глаза, сияя под утренним солнцем, но где-то среди этой ослепительной белизны скрывались захваченные форпосты. Перевалы некогда безопасного Серебряного пути теперь пахли гарью и вражьим присутствием.

После битвы за Карак-Азум Бьёрн и братья, Хирд и Фирд, прибыли в столицу и сразу же присягнули на верность Верховному королю. Торгрим Злопамятный принял рейнджеров с искренним воодушевлением. Именно слава и жертва Карак-Азума стали тем камнем, что вызвал лавину — первые признаки возрождения Империи гномов начали проступать сквозь вековую пыль. И теперь, когда Король решил сделать шаг навстречу судьбе, ему требовалась любая поддержка испытанных в бою героев.

Время Скорби затянулось слишком надолго. Гномы должны были смотреть в будущее, думая лишь о возрождении Караз-Анкора. Чем больше земель в древних горах и за их пределами будет вновь принадлежать дави, тем спокойнее будет духам их предков.

Приказы Верховного короля были предельно ясны. Бьёрн, возглавив три дюжины вооруженных рейнджеров, должен был скрытно прочесать окрестности и первым занять позиции у горного тракта через Столпы Грунгни. Остальные силы должны были присоединиться позже, хотя причин для серьезных опасений разведка пока не находила. Рейнджеры пройдут тайными тропами, автожиры присмотрят за небом, а Торгрим с основной пехотой и тяжелыми орудиями нанесет удар по ничего не подозревающему врагу, слишком долго осквернявшему подступы к столице.

«Во все века враги считали нас слабыми», — слова Короля, сказанные перед тем, как собрать своё небольшое войско, до сих пор гудели в ушах Бьёрна. — «Они презирали наш малый рост и смеялись над нашими бородами. Многие верят, что катаклизм навсегда стер нашу Империю. Мы докажем всем, как сильно они ошибались!»

Бьёрн покрепче перехватил оружие, чувствуя груз ответственности перед павшими товарищами.

«Зазвенят новые наковальни войны! И я уверен, молодое поколение дави станет тем молотом, что выкует нашу победу».

Многие Длиннобороды ворчали, глядя на Торгрима с глубоким недоверием. Его взгляды и жажда перемен вызывали презрение у консерваторов, считавших, что любое изобретение, не испытанное хотя бы в течение пары столетий, — это прямое оскорбление памяти Предков. Но у Верховного короля было своё видение будущего. С его молчаливого одобрения новаторы из Гильдии Инженеров начали создавать механизмы, о которых раньше не смели и мечтать. Старейшины рвали и метали, но Эра Возмездия требовала решительных действий, а не вековой стагнации. Молодая кровь инженеров жаждала созидания и инноваций.

Как бы ни роптали в Гильдии, пытливый ум молодежи казался Торгриму единственным верным путем к возрождению Караз-Анкора. Он был готов поставить на карту всё, доверившись даже таким молодым рейнджерам, как Бьёрн, лишь бы спасти свой народ от медленного угасания и забвения.

Черные точки в небе стремительно приближались. Гул нарастал, заполняя всё пространство вокруг. В тот час, когда отряд Бьёрна достиг окрестностей Столпов Грунгни, ритмичный перестук вращающихся винтов стал оглушительным. Наконец, несколько боевых машин — рычащих, изрыгающих пар и дым — пронеслись прямо над их головами. Они устремились в тыл, к основным силам, чтобы доложить Королю о том, что открылось их взору с высоты.

Молодой рейнджер раньше слышал об этих легендарных машинах лишь из рассказов Хаакама. Теперь же ему наконец посчастливилось увидеть их воочию и почувствовать на лице порыв ветра от их стальных крыльев. Скоро ему предстояло увидеть их в деле.

Автожиры или Гирокоптеры — это летающие машины, пропеллеры которых приводятся в движение компактным паровым двигателем. Они могут вертикально взлетать и приземляться, и даже зависать на одном месте.

Основное же вооружение гирокоптера – паровая пушка. Выстрел обжигающей струёй пара производится путём открытия клапана двигателя. Несмотря на небольшую дальность поражения, опытный пилот может занять выгодную позицию и обрушить облако шипящей смерти на отряды врагов. Спустя годы огневую мощь гирокоптеров с переменным успехом увеличили с помощью бомб. Поначалу пилот был вынужден собственноручно поджигать фитиль и выкидывать бомбу за борт, одновременно маневрируя и уклоняясь от вражеских выстрелов. Впоследствии различные небольшие грузы, вроде бомб, стали встраивать в крепления стабилизаторов летающих машин.

Несмотря на то, что гирокоптеры были изобретены Гильдией инженеров, потребовалось несколько веков, чтобы эти машины получили общественное признание. Как гласит легенда, проектировщик гирокоптеров был вдохновлён драконом, пикирующим с крутых горных утёсов. Изобретатель совместил крылья с двигателем буровой машины и добавил маховики от шлифовальных станков. Сегодня даже самая маленькая гномья крепость имеет в своем распоряжении эскадрилью гирокоптеров, пилоты-инженеры которых входят в состав хирда.

К сожалению, у Белегара Железного Молота не было таких машин. Если бы хотя бы пара бомбовозов подоспела на помощь защитникам Карак-Азума, Торвальд мог бы выжить, как и многие другие храбрецы, посмевшие бросить вызов бесчисленным ордам зеленокожих. С другой стороны, успей Белегар вовремя... возможно, мир так и не увидел бы столь великой жертвы, которая наконец пробудила в сердцах дави жажду к действию.

Бьёрн до сих пор винил себя за то, что не остался рядом с Торвальдом в тот роковой день. Разумеется, он не мог оспорить прямой приказ воеводы, но тяжесть этого решения всё еще давила на плечи. Теперь, сжимая в руках верный арбалет и чувствуя за спиной вес рунного молота, он был полон решимости оправдать надежды Молотобойца. Оправдать их в этой войне за возмездие и за эти прекрасные, суровые горы.

Истинный дом…

Всего неделю назад он впервые увидел столицу Империи. Впереди шли двое стражников Вечного Пика, а Бьёрн и братья из Жуфбара следовали за ними по пятам. Они поднимались по исполинским ступеням, проходили под сводами стальных врат, которые были настолько огромными, что разум отказывался верить в их реальность. Бьёрн с нескрываемым изумлением озирался по сторонам, шагая через бесконечные каменные залы Караз-а-Карака, где каждый камень дышал древностью и мощью.

Впереди забрезжил неестественный свет, столь яркий, что он болезненно ударил Бьёрна по глазам. Сияние приближалось, и гном невольно почувствовал трепет перед неизведанным. Стражники Вечного Пика продолжали свой мерный шаг, но рейнджеры, как один, застыли на месте.

Бьёрн мало смыслил в тонкостях ювелирного дела, но он оставался дварфом — существом, в чьей крови живет умение распознавать истинную красоту камня. Этот свет переливался сотнями огней, дробясь на мириады искр. Величественный подгорный город освещался бесчисленными драгоценными камнями, вправленными в своды, словно яркое звездное небо, упавшее в объятия гор. Залы столицы были столь грандиозны, что казались квинтэссенцией самого мироздания. Они были дивно, невыносимо красивы — настолько, что разум отказывался верить в их реальность. Казалось, эти своды воздвигли сами Боги-Предки в эпоху начала времен.

Повсюду гудели странные механизмы, вращались шестерни и рычали паровые машины. Здесь, в Караз-а-Караке, сосредоточились все грани жизни дави — это был микрокосм некогда великой и бескрайней Империи.

Но даже за этим ослепительным блеском Бьёрн разглядел тень. Жизнь столицы была закрыта от внешнего мира и словно лишена надежды на возвращение былого величия. Это читалось в глубоких морщинах старейшин и в глазах молодых воинов. Отпечаток Великой Скорби лежал на каждом лице, напоминая о том, что даже самые яркие алмазы не могут разогнать тьму в душах тех, кто потерял свой дом.

— Что вы застряли? — бросил стражник, даже не обернувшись. — Шевелитесь. Будто первый раз Великие Горны увидели!

Бьёрн знал, что это такое. «Горн» — так назывались пылающие сердца крепостей, их главные кузнечные печи. Но там, в разоренных предгорьях Карак-Азума, от этого чуда инженерной мысли остались лишь холодные руины. А как насчёт этих гудящих теней в вышине? Что это? Неужели...

Бьёрн указал на черные механизмы, парящие под сводами. К его стыду, стражники взорвались хохотом. Один из них даже вытер выступившие слезы, в то время как Бьёрн медленно багровел от смущения.

— Ну ты и простофиля, — заявил стражник, отдышавшись. — Это всего лишь… Великий Грунгни, неужели ты и вправду никогда не бывал в настоящей твердыне?…

Слишком долго Бьёрн мечтал увидеть этот город. Слишком долго он терпеливо ждал часа, когда обиды будут взысканы.

И вот этот час настал.

Следуя приказам Короля, Бьёрн и его рейнджеры скрытно — насколько позволял каменистый ландшафт — добрались до окраин Столпов Грунгни на своей стороне перевала. Единственными звуками, нарушавшими ледяную тишину, были легкое поскрипывание брони да случайный шорох осыпавшейся крошки. Бьёрн почти физически ощущал нарастающее в воздухе напряжение. Его радовало, что гроби до сих пор не заметили отряд. Следопыты подтверждали: враг беспечен, на страже стоят лишь несколько заспанных дозоров.

Дварфы не всегда живут под землей. Их небольшие поселения встречаются и на поверхности, даже за горами Края Света. Но теперь, под осуждающими взглядами Грунгни и всех Его родичей, зеленокожие из племени Кровавых Пырял разбили лагерь прямо у священных Столпов. Это место некогда было Дорогой Колон, путем тех, кто шел восхвалять Предков. Караваны находили здесь приют среди ячменных ферм и пивоварен, которые теперь превратились в пепелища, залитые нечистотами. Даже сюда, к позициям рейнджеров, ветер доносил едкое зловоние орочьего стана.

«Вам нужны зеленокожие? Идите вперед, ваш нос укажет путь лучше любой карты», — гласила старая дварфийская поговорка.

— Командир, — прошептал один из молодых разведчиков, — Столпы просто кишат ими.

— Судя по всему, они не ждут удара, — добавил другой, проверяя натяжение тетивы арбалета.

Сердце Бьёрна забилось сильнее. Азарт первой самостоятельной охоты гнал кровь по жилам.

— Доложи Королю. Пусть пехота идет в атаку, как только будет готова. Когда ударят «Черные Молоты», мы присоединимся к Торгриму и обрушимся на них с фланга.

Кто-то слегка пнул рейнджера в плечо, заставив его вздрогнуть.

— Оставь печали в прошлом, парень. Теперь ты здесь, и это твой дом, — пробасил Снорс Дракобород, заметив мрачное выражение лица Бьёрна. Старый разведчик не отрывался от подзорной трубы, наблюдая за силуэтами на противоположном склоне.

Хирд и Фирд наконец достигли своих позиций. В окуляре трубы Бьёрн увидел, как один из братьев коротко махнул рукой — сигнал был подан. Капкан захлопнулся.

Всё было готово. Вот-вот должен был прибыть Король. Мерзкие гроби даже не догадывались, какая участь их ждет. Вишус Гнилобрюх, как и другие вожаки на Серебряном пути, окончательно зажрался и давно чувствовал себя полноправным хозяином в исконных землях дварфов. Он искренне верил, что дави, подобно трусливым крысам, навечно замуровали себя в своих крепостях.

«Мы докажем им, как сильно они ошибаются!»

— И вправду… теперь я дома, — негромко произнес Бьёрн, чувствуя плечо соратника. — Поспешим! Мне не терпится преподнести этим тварям наш особый подарок.

2

Мерзость…

О курганах из нечистот, что громоздились у Столпов, нельзя было сказать ничего, кроме того, что они были высокими и зловонными. Для побежденного врага — это последнее унижение, а для дварфов — величайшее святотатство. Видеть, как священные тысячелетние владения их предков покрываются орочьими отложениями, было невыносимо.

Гоблин Гнилобрюх постарался на славу. Его банда осела у подножия самых высоких Столпов, стараясь нагадить как можно шире и выше — лишь бы уязвить гордость Верховного Короля. Вишус считал себя хитрым: если «карлы» вдруг решат отомстить, он просто унесет ноги поглубже в горы, соберет других пацанов и даст оборзевшим коротышкам отпор. Так он замышлял уже давно. Но дварфы всё не шли, а «пацаны» от скуки начали убивать друг друга, стаскивая в общие кучи награбленные по окрестностям «блестяшки».

Гроби настолько позабыли о былом могуществе дварфийской столицы, что окончательно наплевали на дозорные посты. Их уродливые лачуги беспорядочно теснились под сенью руин и зловонных куч. Большая часть племени лениво отсыпалась после очередной кровавой потасовки, не подозревая, что маленькие точки в небе стремительно приближаются, неся на своих стальных крыльях смертоносный груз взрывчатки.

— Ещё! — взвизгнул Гнилобрюх елейно-веселым голосом и швырнул на доску игральные кости под унылые вздохи своих подельников.

Здоровенный клыкастый орк заартачился, почесывая зеленую, исписанную шрамами макушку.

— У меня, типо, это... кончились жубы карлов, босс!

— Тогда я возьму твои, — отрезал гоблин. Его ушастая морда ритмично закивала, а тонкие губы растянулись в угрожающем оскале.

— Ещё! Ещё! — требовал он, срываясь на яростный крик.

Нечасто увидишь, чтобы здоровенный орк трясся перед мелким гоблином. Но вожаками из числа гроби становятся лишь самые мерзкие и скользкие проныры — такие, что их боятся даже собственные собратья.

Орк схватил кости и бросил их на стол. Те закружились, словно одурманенный грибами ночной гоблин. Внезапно детина вскинул взгляд на увлеченного азартом вожака и со всей силы впечатал кулак ему прямо в челюсть.

— Ха! Шестёрочки! Моя взяла!

Орк уже потянулся за своим рубилом, предвкушая кровавую дележку, но тут его глаза округлились от первобытного ужаса. Он замер, глядя куда-то за спину гоблина.

Первая бомба рухнула прямо на игорный стол, разлетевшись на сотни губительных осколков. Словно рой разъяренных железных пчел, жужжащие убийцы обрушились с небес. Раскаты взрывов заполнили долину, перекрываемые еще более раскатистым хохотом пилотов. Тяжелые бомбовозы сбросили свой груз точно под основания зловонных куч. В один миг башни позора дварфийского народа обернулись погибелью для врага: обрушившиеся горы нечистот погребли под собой десятки вопящих зеленокожих.

Бомбы пошли. Так началась резня в самом сердце Столпов Грунгни.

— Исполним же указ Верховного Короля! Кхазукан казакит-ха!

На перевале показались золотые штандарты Караз-а-Карака. Следом, подобно стене из живой стали, сверкая на солнце, выступила рать Торгрима Злопамятного. Сам Король был в первых рядах. Восседая на Троне Власти с Книгой Обид в руках, он измерил паникующих гроби презрительным взглядом и вскинул топор Гримнира над головой.

— Близок бой, и медлящий Гримниру ненавистен! — яростно взревел Торгрим. — Разите орков и гоблинов! Нет пощады ублюдкам, осквернившим земли наших Предков!

Дварфы хлынули с перевала единой бородатой волной. Зеленокожие метались, безуспешно пытаясь сдержать натиск, но у них не оставалось времени ни на что, кроме обреченного сопротивления. Несмотря на численное превосходство, они оказались зажаты в тиски.

Крепко сжимая рукояти топоров, дварфийские воины с неутомимой яростью шинковали врага, топча тела павших. Они неумолимо продвигались к линии нечистот, которая теперь разделяла орочий лагерь надвое, — впервые этот позор сыграл на руку атакующим.

Бьёрн летел над Столпами, наблюдая с высоты, как разворачивается битва. Увидев, что пехота ворвалась в лагерь, он приказал Снорсу снизиться. Гирокоптер спикировал, выдыхая на зеленокожих облако обжигающего пара, а затем резко взмыл вверх, разворачиваясь для новой атаки.

— Где я нужнее всего? — прокричал пилот сквозь рев винтов.

Бьёрн не отвечал, сосредоточив всё внимание на орочьих вожаках. Облокотив арбалет на борт кабины, он высматривал цели. Ветер от бешеной скорости бил ему в лицо, развевая волосы.

— Восточный перевал! — выкрикнул он наконец. — Туда отступает основная масса врага! Мы не должны допустить, чтобы они прорвали заслон! Никто не должен уйти живым!

— Они и не уйдут, — заверил его Снорс, закладывая крутой вираж. — Ты только присмотри за их лучниками!

— Вперёд!

Снорс кивнул, резко взмыл вверх и развернулся, обдав струями раскаленного пара толпу урхов, живым потоком хлынувших к восточной засаде.

Они бежали. Пронзительный, заунывный рев орочьего рога вновь разрезал воздух, призывая к отступлению. Гроби, еще недавно мечтавшие навечно осесть на тракте, теперь в панике бросали позиции. Дварфы делали всё, чтобы превратить это бегство в бойню: пехота усилила натиск, врезаясь в ряды врага быстрее, чем те успевали осознать масштаб поражения. С другой стороны Столпов, затаившись в скалах, беглецов уже ждали смертоносные арбалеты рейнджеров и хищные тени пикирующего Авиакорпуса.

Бьёрн видел, как мастерски один из пилотов уклонился от залпа черных стрел. Опустившись почти к самой земле, автожир, словно стальная коса, прошелся лопастями по толстым шеям орков. Резко взмывая вверх, пилот сбросил последний «подарок» прямо в гущу отступающих. Один из лучников вскинул лук, целясь в спину уходящему гирокоптеру, но тут же рухнул, сраженный метким выстрелом Бьёрна.

В это время Торгрим окончательно замыкал кольцо. С каменным сердцем и железной волей Верховный Король сражался в самом пекле, подобно несокрушимой скале, о которую разбивались волны врагов. Каждый взмах легендарного топора окроплял древние камни грязной кровью. Десятки гоблинов в ужасе бросали оружие, пытаясь проскочить через узкий проход перевала, но там их встречал свинец и сталь. Рейнджеры методично зачищали склоны, отстреливая беглецов из тяжелых арбалетов и мощных ружей. Бьёрн был уверен: сегодня горы заберут свой долг. Никому из них не уйти.

Прозвучало еще несколько яростных выкриков, прежде чем лязг оружия окончательно затих.

— Воины, стоять! — громовой приказ Короля разнесся над ущельем.

Всё было кончено. Банда Кровавых Пырял перестала существовать. Месть за осквернение святынь свершилась. Отныне Столпы Грунгни были свободны от пагубного влияния гроби.

После короткой, тяжелой тишины воздух наполнили триумфальные возгласы. Бьёрн осмотрелся, тяжело дыша. Резня закончилась так же стремительно, как и началась. Повсюду среди священных руин валялись изувеченные зеленые тела, а в ноздри ударил невыносимый запах обожженной плоти.

— Чудесный знак для начала нашей кампании, — негромко молвил Фирд.

Братья и воины из засадной группы медленно спускались со склонов, направляясь к основным силам. Оба рейнджера выглядели предельно измотанными. Хирд был с ног до головы забрызган темной кровью — к счастью, чужой, — а Фирд казался настолько обессиленным, что, казалось, его мог сбить с ног любой порыв горного ветра. Тем не менее, в их глазах не было желания отдыхать. Они помнили о своем долге: отвоеванные земли требовали немедленного обустройства дозорных постов и укреплений.

Победа была лишь первым шагом, и никто не собирался уклоняться от того, что должно было последовать за ней.

— Надеюсь, ни одной из этих тварей не удалось ускользнуть в пустоши, — Торгрим коротким, резким жестом стряхнул с лезвия секиры остатки орочьей крови. — Чем дольше мы сможем наносить удары внезапно, тем больше жизней наших воинов сохраним. Куда надежнее превзойти врага хитростью, нежели ломиться в лоб, полагаясь на одну лишь грубую силу.

— Будь уверен, Король: сегодня все зеленокожие нашли свой рок, — отозвался Хирд. Болт из его арбалета поставил точку в жизни последнего дикаря в этой битве.

Торгрим медленно кивнул, его взгляд смягчился лишь на мгновение.

— Отправьте весть в Караз-а-Карак, друзья. Настал час откупорить заветный бочонок «Багманского». Сегодня мы на деле доказали Длиннобородам пригодность молодых умов. Им придется с этим согласиться… хотя я уверен, что мне еще не раз придется столкнуться с их недоверием.

Король помнил лица старейшин на последнем совете. Некоторые чувствовали себя слишком вольготно, чересчур уверенные в своей непогрешимости. Они открыто выражали несогласие с тем, кто был не только военным вождем, но и духовным лидером всего народа. Это надменное упрямство заставляло Торгрима стискивать зубы от ярости, но он заставил себя хранить ледяное спокойствие. Он знал: методы, которые он выбрал для этой войны, слишком сильно расходятся с вековыми традициями, чтобы их приняли без боя…

Глава 2: Багманское ХХХХХХХ

Существует много знаменитых сортов гномьего эля, как и множество известных пивоваров, однако имя Йозефа Багмана является образцом подлинного качества. Его семья происходила родом из гор Драконьего хребта и вся её история, как и история самого Йозефа — это долгий рассказ о невзгодах и потерях, к которому лучше всего подходит древняя поговорка гномов: "Более горьким, чем пиво, может быть лишь его история."

— Жизнь Йозефа Багмана

Караз-а-Карак, Залы Гримнира

1

Говорят, дварф без пива — не дварф. И в этих словах кроется истина, твердая, как горная порода. Пиво рождает дружбу, как доброе зерно — честную выручку.

Любой уважающий себя житель Подгорных Королевств подтвердит: именно трапезная с пивоварней, а вовсе не толстые стены и тяжелые пушки, являются главной опорой любой цитадели. В эти темные дни Караз-а-Карак по праву гордится лучшим элем в Империи, но старожилы всё еще помнят Золотой Век. В те светлые времена над миром славилась лишь одна пивоварня, чей вкус был неповторим, — пивоварня Йозефа Багмана.

Для народа дави искусство пивоварения почитается не меньше, чем мастерство рунного кузнеца или оружейника. Дварф может провести за кружкой эля всю жизнь, горланя песни и вспоминая былые подвиги, и среди множества мастеров своего дела имя Багмана всегда произносится с истинным благоговением.

Однако история величайшего пивовара омыта не только пеной эля, но и горькими слезами.

Однажды, когда Йозеф, как и подобало поставщику королей, вез партию «Специального Багманского» ко двору Императора, случилось непоправимое. Возвращаясь домой, он издалека заметил дым, поднимающийся над деревьями. Поначалу Багман лишь ворчливо подумал, что работникам пора бы прочистить главную трубу. Но когда баржа обогнула излучину реки, его взору открылись дымящиеся руины.

Отряд гоблинов-налетчиков осквернил его дом. В пьяном безумии зеленокожие вылакали всё пиво, разбили чаны, а пустые бочки пустили по течению реки. От поселения не осталось ничего — ни единого признака жизни, ни одного уцелевшего сородича. Гоблины забрали всех, и с того дня судьба близких Багмана осталась покрыта мраком.

Багман и его выжившие соратники принесли нерушимую клятву: они будут преследовать зеленокожих до тех пор, пока последняя капля крови виновных не оросит землю, а пленные родичи не будут свободны. Они бросились в погоню, которая растянулась на долгие годы, петляя по Краесветным горам и уводя их далеко в дикие Пустоши. С тех пор вести о них приходили редко — лишь обрывочные слухи о разоренных гоблинских логовах, хитрых засадах и кровавых ночных налетах.

Иногда, перед самым началом великого сражения, из лесной чащи или горного тумана внезапно появлялся отряд оборванных, покрытых шрамами и запекшейся кровью дварфов. Они молча примыкали к основному войску, но всегда держались особняком. По ночам они собирались вокруг походного костра, в их глазах застыл странный, лихорадочный блеск, а в мозолистых руках они неизменно сжимали кружки с тем самым драгоценным элем…

Прошло множество лет с тех пор, как пивоварня была стерта с лица земли, но обида за разрушение святыни не утихла. Дварфы по сей день вспоминают это злодеяние со слезами ярости на глазах. И хотя сам Йозеф Багман и его рейнджеры давно истребили ту банду налетчиков — и сотни других вслед за ними, — Торгрим Злопамятный вычеркнет эту строку из Книги Обид лишь в тот день, когда последний проклятый урх будет навсегда стерт из памяти этого мира.

Навсегда!

На следующий день после освобождения Столпов Грунгни Бьёрну и братьям выпала великая честь — им посчастливилось отведать священного напитка из личных запасов Верховного Короля. Если, конечно, те несколько бережно хранимых бочонков можно было назвать запасом… Чтобы осознать глубину этого великодушия и важность момента, нужно родиться дварфом — дварфом, который всю жизнь мечтал хотя бы о глотке «Багманского», но никогда не смел надеяться, что этот час настанет.

В огромной трапезной Караз-а-Карака собрались почтенные Длиннобороды. Часть из них всё еще поглядывала на Бьёрна и братьев с явным недоверием. Он ловил эти косые взгляды, но не держал зла на собратьев: он был для них чужаком — тем, кто всю сознательную жизнь провел на поверхности. Там не чадили факелы в бесконечных каменных анфиладах, там не было неусыпной стражи Вечного Пика… там никто и никогда не чувствовал себя в безопасности.

Бьёрн смотрел в свою кружку, и сердце его сжалось от внезапной боли. Он отдал бы всё, чтобы каждый павший воин из Карак-Азула мог сейчас разделить с ним этот миг. Скупая слеза скатилась по щеке, теряясь в бороде. Поднеся кружку к губам, Бьёрн вдохнул густой, хлебный аромат легендарного эля. Напиток мягко потек по горлу, и он почти физически ощутил, как тревоги последних дней, въевшиеся в самую душу, начинают таять.

«Воистину божественный нектар! Воистину — троллье пиво!»

— Интересно, как сейчас поживает барон? — спросил Бьёрн, осушив кружку. Его наполнило удивительное спокойствие, рожденное дружеским участием соратников и разудалой песней, что гремела под сводами. Победа была сладка. В зале поднялся одобрительный рев; здравицы в честь доблести эхом загудели под тяжелыми стропилами, заставляя дрожать старинные щиты на стенах.

— Людишка-то? — отозвался Фирд. — Он присмотрит за детьми Карак-Азула. Куда он денется? Иначе Белегар сотрет каждый камень его замка в пыль, а его самого пустит по миру.

Задумавшись, Фирд глубоко вздохнул и сделал еще один богатырский глоток из рога, который крепко сжимал мозолистыми руками. — Кажется, тебе нравится здесь, брат…

— Верно, — согласился Бьёрн, и на его лице впервые за долгое время появилась искренняя улыбка. — Право слово. Мы слишком долго блуждали под звездами, забыв, что наш истинный дом — под камнем.

Хирд хмыкнул и искоса взглянул на старейшин. Сколько братья себя помнили, они знали одну истину: там, где собираются Длиннобороды, жди ворчания. На любой трапезе, за каждой кружкой эля рано или поздно всплывет разговор о политике или ратных делах. И грядущий спор был лишь вопросом времени.

Совет Старейшин, состоящий из древнейших и мудрейших дварфов твердыни, внушал невольное почтение. Король редко шел наперекор прямым рекомендациям своего Совета, но и Совет почти никогда не ставил под сомнение решения монарха, уже доказавшего свою твердость. Это равновесие делало власть в Караз-а-Караке незыблемой.

Во все времена над миром возвышался лишь один Верховный Король. Со времен легендарного Готрека Звездодробителя этот титул, как правило, носили владыки Караз-а-Карака — самой могущественной цитадели, оставшейся после падения великого Карак-Восьми-Вершин. Номинально Верховный Король повелевал всеми вассалами, но на деле это всегда было вопросом сотрудничества, а не слепого повиновения. Дварфы — народ гордый, а их короли и вовсе не привыкли склонять голову без веских на то причин.

До сих пор Совет беспрекословно доверял мудрости Торгрима Злопамятного. Однако сегодня его амбиции казались старейшинам слишком резкими, идущими вразрез с вековыми устоями…

Внезапно Торгрим поднял руку, и гул в трапезной мгновенно стих. Великая Книга Обид — Даммаз Крон — как всегда, покоилась на коленях правителя. Он обвел собрание пристальным, тяжелым взглядом, и в этой тишине каждый почувствовал груз веков, лежащий на плечах их предводителя.

— Как вы знаете, братья, мы собрались здесь неспроста, — начал Торгрим, и его голос, усиленный сводами зала, зазвучал подобно ударам молота о наковальню. — Столпы Грунгни вновь под властью нашего народа. Но это лишь первый шаг.

Над нами нависла угроза, и мы терпели её слишком долго. Но настал час беспощадно искоренить эту скверну. Годы мы закрывали глаза, полагая, что время Скорби еще не прошло и наш удел — лишь глухая оборона. Книга Обид полна, каждое злодеяние в ней вписано кровью наших сородичей. Любое оскорбление — это вызов всей расе дави. Хватит это терпеть!

Зал взорвался одобрительным ревом. Дварфы принялись колошматить кулаками по дубовым столам так, что заплясала посуда. Торгрим удовлетворенно кивнул. Было мудрым решением разлить по кружкам «Багманское» именно сейчас — хмель смягчил даже самых ворчливых Длиннобородов.

— Раньше восточный путь к Караз-а-Караку был во власти врага, — продолжал Король, когда шум утих. — Теперь его охраняют Столпы Грунгни, закрывая долину от любого вторжения. Большинство из нас довольствуются стенами, но в иных сердцах жажда мести пылает ярче кузнечного горна. Настал час очистить весь Серебряный путь и навсегда обезопасить наши рубежи… А затем, объединившись с другими королевствами, мы вернем всё, что принадлежало нам по праву!

Торгрим вновь поднял руку, призывая к тишине. Гул мгновенно смолк.

— Вы уже знаете, что наши молодые воины делом доказали свою доблесть. И за это я приношу личную благодарность Авиакорпусу и рейнджерам Карак-Азула...

Сотни глаз обратились к братьям. В некоторых взглядах всё еще читалось недоверие старой гвардии, но в большинстве — суровое уважение к тем, кто пролил кровь за святыню. Бьёрн почувствовал, как к лицу прилила краска, и невольно побагровел под этим пристальным вниманием всей элиты Караз-а-Карака.

Караз-а-Карак был не единственной твердыней, наконец распахнувшей врата в эти дни. Добрые вести приходили со всех уголков Караз-Анкора; даже Белегар Железный Молот наконец собрал свою третью экспедицию в надежде отвоевать законное королевство — Карак-Восемь-Пиков.

Но на этом светлые речи закончились так же быстро, как и начались.

— В завершение скажу: моя цель — наставить наш народ на этот праведный путь, — Торгрим замолчал на мгновение, вглядываясь в море прикованных к нему глаз. — Наша первоочередная задача — Серебряный путь. Мы вернем контроль над всей провинцией. И лишь когда эта земля будет очищена, мы отправимся на помощь Белегару к Восьми Пикам и другим павшим крепостям. Но сперва… сперва мы должны открыть наши сердца для инноваций!

Зал отозвался одобрительным гулом, но сквозь него уже прорывались резкие голоса возражений.

— Но Король! Это идет вразрез с волей наших Предков! — прогремел голос, принадлежащий, судя по всему, Главному Инженеру. — У нас всё еще нет надежного, проверенного временем плана. Ударить по зеленокожим на востоке и юге — значит развязать полномасштабную войну. Войну, к которой мы не готовы!

Многие в зале поддержали Инженера одобрительным ворчанием. Главы иных кланов редко вызывали симпатию у столичной знати, но к мнению Главного Инженера прислушивались все.

— Ты прав, о Король! — подал голос Готрек Йоханссон, тяжело поднимаясь со своего места. Это был один из старейших Длиннобородов Караз-а-Карака. — В нынешней победе — заслуга молодых, этого не отнять. Но сколько еще триумфов мы одержим и сколько горя хлебнем вновь, если твои надежды на поспешные новшества не оправдаются? Наш народ и без того медленно угасает, и мы обязаны найти способ уберечь молодых дварфов от злого рока, а не бросать их в пламя непродуманных войн!

— Клан Стальнобородых поддерживает! — прогремел другой седовласый дварф.

Как ранее Бьёрн узнал от советника, воины этого клана вплетали в свои бороды по стальному кольцу за каждого убитого гроби. Испещренная металлом борода Ядри Стальнобородого говорила сама за себя — он был живой летописью войны.

— Мы стоим лишь до тех пор, пока незыблемы наши традиции! — продолжал Ядри. — Новшества, дозволенные тобой, Король, могут ввергнуть нас в хаос. Твоя победа достойна похвалы, но это лишь одна битва, а не вся война!

На болезненный миг Бьёрн закрыл глаза. Проклятые Длиннобороды! Неужели им мало десятилетий ожидания? Неужели жертва Карак-Азула была напрасной? В этот миг ему до боли не хватало твердой, рассудительной речи Хаакама...

— Как ты смеешь возражать Верховному Королю! — выкрикнул кто-то из глубины зала, уперев кулаки в бока. Многие уже изрядно разгорячились под влиянием крепкого эля. — Что я слышу? Это не осторожность, это трусость!

В трапезной началась полная неразбериха. Споры вспыхивали, словно сухой хворост. Один поносил другого на чем свет стоит, вспоминая старые обиды кланов, другой в сердцах махал руками, едва не задевая соседей. Лишь присутствие Королевской Стражи по всему периметру зала удерживало дави от того, чтобы спор не перерос в массовую потасовку.

— Все рейнджеры обязаны удерживать укрепления! — надрывался Главный Инженер, перекрывая гул. — А мы должны разработать план, как того требуют священные обычаи наших Предков!

Советник Короля, запрокинув голову, разразился саркастичным смехом. — Возможно, почтенный мастер, нам стоит послать тебя прямиком к вожакам гроби? Уговори их немного подождать с набегами, пока ты закончишь свои чертежи!

— Каждый клан внес в эту борьбу достаточно! — не унимался Инженер. — Вести приходят из всех крепостей, и не везде нас ждал такой успех, как у Столпов! Нам нужна стратегия, а не слепая ярость!

С Бьёрна было довольно. Слова о том, что воины должны гнить за стенами, ожидая одобрения седобородых тактиков, зажгли в нем вспышку гнева.

— Кажется, я заблуждался, — прорычал он, поднимаясь. — Нам здесь не место!

Бьёрн с силой грохнул кулаком по столешнице, заставив посуду подпрыгнуть. На мгновение в зале воцарилась тишина — столь резкое поведение со стороны молодого дварфа было неслыханным нарушением приличий. Фирд резким движением дернул Бьёрна за рукав, усаживая обратно, и знаком велел разносчику эля немедленно наполнить их кружки. Длиннобороды, обменявшись презрительными взглядами, вернулись к спору, словно ничего не произошло.

Среди молодых дави и беженцев уже вовсю ходили легенды о героях Карак-Азула. Многие услышали в их подвиге тот самый зов, на который надеялся Торвальд. Но для Старейшин… для них у каждого дварфа должна быть своя крепость и свой цех. Эти бродяги-рейнджеры считались нарушителями традиций, перекати-поле, которым нельзя доверять. Дварфы из таких «потерянных» кланов часто становились наемниками, торговцами в человеческих городах или вечными странниками, что в глазах консерваторов было почти позором.

Хирд допил остатки эля и небрежно вытер пену с бороды рукавом. Его взгляд тут же переключился на поднос с сочной бараниной — он предпочитал дело словам.

— Сейчас от их болтовни проку меньше, чем от пустой бочки, — проворчал он. — А вот от пива толк есть. Пусть себе горланят, сколько влезет, а мы тем временем выпьем за всех наших братьев, что остались в сырой земле…

Казалось, спору не будет конца, как не было конца и запасам крепкого холодного «Багманского». Длиннобороды всё шумели, переходя на крик, а рейнджеры молча пили. Временами Бьёрн порывался вскочить и высказать всё, что кипело на душе, но Хирд и Фирд тяжелыми руками неизменно усаживали его на место.

Бьёрн смотрел в дно своей кружки, думая о Торвальде и той цене, которую тот заплатил за пробуждение своего народа. «Я дварф! И по праву рождения я — воин!— пульсировало в его висках. — Что вы оставите своим детям, седобородые мудрецы? Лишь руины некогда Вечного Царства? Бедность и вечный страх перед зелеными ордами?»

Несомненно, в Карак-Изоре женщинам и детям Карак-Азула будет спокойнее, но сам Бьёрн не собирался просиживать штаны в безопасности. Торвальд был прав: воин должен воевать. Встретившись взглядом с братьями, Бьёрн увидел в них то же пламя. Им не нужны были приказы Совета, чтобы знать свой путь.

— С рассветом мы уходим, — шепнул Бьёрн. На этот раз братья ответили лишь коротким одобрительным кивком.

Бьёрн не собирался просить Предков благословить их затею — он не был уверен, что те одобрили бы подобное своеволие. Он понимал: Верховному Королю жизненно важна поддержка кланов, и тайный уход рейнджеров может стать ударом по его авторитету. Но ждать больше не было сил.

Хмель ударил в голову. Борода Бьёрна пропиталась пивом, а веки наливались приятным свинцом. Хирд выглядел куда пьянее, чем был на самом деле — старый трюк, чтобы скрыть бдительность. Губы Фирда сжались в тонкую линию, и Бьёрна позабавила мысль о том, как нелепо они все сейчас выглядят в глазах столичных господ.

Он сделал еще один глоток, и внезапно, сквозь затуманенный разум, осознал странную деталь. Эля в бочонках не становилось меньше. За ночь было выпито куда больше, чем имелось во всех королевских запасах, но кружки наполнялись вновь и вновь. Все были настолько поглощены спором, что никто не замечал странного слугу в глубоком капюшоне, который бесшумно скользил между столами.

Проходя мимо Бьёрна, незнакомец будто невзначай уронил на стол обрывок пергамента.

— Кажется, ты обронил, парень... — прошелестел его голос.

Охваченный внезапным любопытством, Бьёрн неловко развернул записку. Его глаза с трудом фокусировались на буквах. Едва шевеля губами, он прочитал послание.

Он молча показал пергамент друзьям. Те кивнули, мгновенно посерьезнев. Под грузным, непроницаемым взглядом Торгрима, который, казалось, видел их насквозь, братья отвесили королю поклон — настолько глубокий, насколько позволял хмель, — и тихо удалились из зала.

2

Простой пол из серого, инкрустированного алмазными узорами камня был единственным, что в этот миг казалось Бьёрну устойчивым. Над головами лениво мерцали факелы, догорая ярко-красным пламенем, но мгновение спустя на сводах Великого зала пробудились Лунные камни. Зернистое сияние окрасило тьму, рассыпавшись по потолку мириадами искусственных звезд.

— Добро пожаловать в ночной Караз-а-Карак, — раздался голос. Или это было сразу несколько голосов? Хмель и гипнотическое мерцание камней сбивали с толку, не давая понять, откуда исходит звук.

Бьёрн с трудом оторвал взгляд от сияющей небесной стены и посмотрел на темную фигуру, мелькнувшую между колоннами. Незнакомец вышел на свет, небрежным жестом сбрасывая плащ слуги. Бьёрн мгновенно протрезвел: перед ними стоял вовсе не лакей.

Вместо робы на незнакомце была вороненая громриловая кольчуга, сохранившая на себе отметины сотен ударов. Его лицо, иссеченное глубокими шрамами, венчала массивная голова с жесткими черными волосами, стянутыми кожаной повязкой с вытравленными рунами. Руки воина были пусты, но за спиной хищно поблескивал массивный цельнометаллический арбалет — верный знак того, что перед ними брат-рейнджер, прошедший через горнило самых страшных битв.

Незнакомец первым протянул широкую, мозолистую ладонь.

— Бьёрн и братья, — произнес он, и в его глубоко посаженных голубых глазах блеснуло искреннее приветствие. — Пожалуй, в трапезной подняли слишком много шума из ничего.

— И… и правда, много, незнакомец, — согласился Бьёрн, чувствуя, как хмель окончательно отступает перед холодом каменного зала.

— Я — Рихард, — коротко кивнул гном.

Друзья обменялись с ним рукопожатиями. Фирд, всё еще сохраняя настороженность, огляделся по сторонам.

— Прошу прощения, Рихард, но кто ты такой? И почему ищешь встречи с нами здесь, под покровом Лунных камней?

— У меня есть к вам предложение, — ответил воин, и голос его зазвучал тише, но весомее. — Король возлагает на вас большие надежды, которых не может озвучить при всем честном народе.

Бьёрн никогда не оставлял молот Торвальда без присмотра. Как и его павшему наставнику, душа оружия порой шептала ему решения — мудрые или предостерегающие. Даже сейчас, находясь в сердце королевской цитадели, он кожей ощутил едва уловимый, одобрительный гул, исходящий от древней стали:

«Верь ему!»

— Разве Король в силах сделать хоть что-то без поддержки кланов? — спросил Бьёрн, стараясь унять внутреннюю дрожь. — Длиннобороды связали его по рукам и ногам своими обычаями...

Рихард обернулся к ним спиной, обводя взглядом бесконечную перспективу Великого зала Караз-а-Карака. Где-то в недосягаемой дали эхом отозвался размеренный шаг марширующих стражников.

— К сожалению, это так, друзья мои. Но лишь отчасти, — Рихард снова посмотрел на них. — Почтенные старцы говорят, и народ обязан прислушиваться. Король не может отринуть свой долг и заткнуть уши, когда вещают хранители традиций. Он не пойдет наперекор подданным открыто — он ведь их лидер, их символ. Но это вовсе не значит, что он поступит именно так, как они того требуют.

— Хмм, — протянул Фирд, задумчиво почесывая рыжую бороду. — Но… как же тогда поступить Королю? Если он не может идти наперекор, и не хочет соглашаться?

— Никак! — отрезал Рихард. — Переговоры со старейшинами кланов — процесс долгий, я бы сказал — вечный. Торгриму нужно время, чтобы эти тугодумы наконец осознали неизбежность его решений. Но мы не можем позволить себе сидеть сложа руки. Настало время тайных дел. Время тех, кто действует в тенях. В наших силах нанести удар первыми!

Бьёрн ответил не сразу. Он взвешивал каждое слово, прежде чем осторожно спросить:

— Для рейнджера это звучит заманчиво. Но что конкретно требуется от нас?

— От вас требуется лишь одно: вступить в мой отряд, — Рихард подошел ближе, и в свете Лунных камней его громриловая кольчуга тускло блеснула. — Пока Длиннобороды до хрипоты обсуждают планы, враг действует. Из Бесплодных земель приходят тревожные вести. Прошло много лет с тех пор, как последний воевода урхов собирал достойный Вааагх!, но волнения снова обретают угрожающий размах. Я потерял связь с дальними форпостами и теперь понятия не имею, что там происходит.

На лице Фирда промелькнула тень улыбки, Хирд же замер, неподвижный и суровый, словно вырезанный из гранитного утеса.

— Значит… — неуверенно произнес Бьёрн, — наше наступление может закончиться, так и не успев начаться?

— И да, и нет. Мы знаем, что банды гробисо всех Краесветных гор стекаются к Драконьему водопаду. Оттуда они двинутся на юг, чтобы примкнуть к новому вожаку. Поэтому мне нужны рейнджеры! Настоящие волки гор, обветренные всеми ветрами: звероловы, лазутчики, диверсанты! Те, кто не боится замарать руки и действовать без приказов Совета.

— Так кто же ты такой на самом деле, незнакомец? — спросил Хирд, и в его голосе прозвучал неподдельный интерес.

Гном обернулся к друзьям, и его глаза сверкнули холодным стальным огнем.

— Зовите меня Рихард Багман, сын Йозефа Багмана. Предводитель «Громриловых кружек».

Глава 3: Дети Иши

Как вы можете нас понять? Вы не из леса, вы не следуете Зелёному Пути. Ваша жизнь - копошение барсуков, полёт скворцов, только без смысла. Вы никогда не пребываете в мире и покое. Всегда берёте, не думая, никогда не возвращаете. Вы меня сильно злите. Я бы хотел, чтобы ваш вид нашёл подходящее место в мире, тогда всё станет лучше — Мшелая спина, Древолюд

Вечное лето 2505

Царство Талсин, Атель Лорен

1

В Атель-Лорен наконец пришла весна. Холода отступили, открывая дорогу всему живому: ветви наливались соком, лозы стремительно оплетали стволы, и чаща вновь наполнялась многоголосой жизнью.

Древолюд мерно и неторопливо ступал среди Королевских полян. Тралан, как член Совета Ветвей, был озабочен лишь пробуждением священного леса. Он не питал политических амбиций, стремясь лишь к одному — поддержанию великого равновесия.

Древние пришли в этот мир задолго до того, как в нем появились эльфы. Эти исполинские существа видели, как целые расы переживали свой восход и закат; они ощущали течение времени совершенно иначе, чем недолговечные смертные. Даже эльфы-долгожители превращались в прах с пугающей скоростью по меркам лесных духов, самые старые из которых помнили первые шаги азрая в этом мире и знали, что переживут последнего из них.

Опираясь на массивный ветвистый посох, великан опустился на колено. Его древесные пальцы коснулись почвы, и в тот же миг в землю впились крепкие корни. Пульсирующая энергия жизни засияла в глазах Тралана изумрудным светом.

Старый дух недовольно поворчал, и этот звук напомнил скрип вековых стволов на ветру.

Многое довелось вынести лесу на его памяти. Но сейчас, коснувшись корней мира и внимая их стонам, он ощутил небывалый гнев. Тралан страшился той ярости, что охватила лесных духов и прочих обитателей Атель-Лорена. Корни шептали ему ужасные вести: мир стоял на пороге новой войны. Нападения на лесные рубежи участились, а Дуртху — древнейший из Древних — окончательно преисполнился ненависти ко всем расам без исключения. Даже к эльфам, некогда верным союзникам леса.

Азраи не пали жертвой гнева Дуртху лишь потому, что по сей день помогают защищать Вековой Дуб и границы священного леса. Но сколь долго продлится этот хрупкий мир? Сколько времени пройдет, прежде чем ненависть захлестнет Повелителя Древних настолько, что он обернется против лесных эльфов и любого, кто посмеет ступить под сень ветвей?

Тралан поднялся с колена. Его глаза засияли мягким бирюзовым светом, и в тот же миг из густого подлеска взмыли мириады аквамариновых мотыльков. Голодные полевые мыши замерли в нетерпении, ожидая, когда древолюд наконец взрастит молодые побеги. Где-то в чаще семейство диких кабанов склонило головы перед дюжиной древних елей. Природа продолжала жить, а вместе с ней теплилась надежда на спасение всего Старого Света.

Первый этап пробуждения был завершен. Теперь настал час обратить взор на внешний мир.

Король азраев Орион и старейший Дуртху призвали к оружию. Эльфы, дриады, древолюды и даже великие лесные драконы пробуждались от долгого сна, готовясь к неминуемой битве. Они не искали славы или земель — они шли защитить Вековой Дуб от ползучей скверны, что подступала к границам.

Настал час Дикой Охоты.

Разумеется, грядущей битвы было не миновать. Однако даже в преддверии великих потрясений Тралан остался верен себе. Жестокому и бескомпромиссному пути, за который ратовал Совет Атель-Лорена, дух леса предпочел иной — более мягкий и исполненный тихой радости. Несмотря на тысячи лет войн и осквернения чащ, он по-прежнему равно любил все светлые расы. Будь то эльфы, люди или даже упрямые дварфы — все они были равны под священной сенью Матери-Природы.

Немногие ценили Тралана за столь кроткий взгляд на мир, а иные и вовсе считали его речи занудными. Но были и те, кто прислушивался к древолюду, почитая его мудрейшим среди древних.

Безупречно отточенное чутье подало знак: он здесь не один. Тралан медленно повернул голову, оглядываясь через плечо в сторону густой, непроницаемой чащи. Не увидев никого в сплетении теней, древолюд гулко произнес:

— Прошло всего несколько веков, а твои навыки уже восхищают, Лианэль из рода азрай. Даже я едва способен отыскать тебя.

Следопыт по-прежнему скрывался среди ветвей. Лишь едва уловимые, затихающие колебания листвы выдавали присутствие чужака.

— Тралан эн Лаэль, — отозвался мелодичный голос, принадлежавший эльфу-мужчине. — Но даже века усердия не скрыли моего приближения от тебя, о Древний! Ты искал меня?

Следопыт наконец показался из тени огромного дуба и одним грациозным прыжком оказался на массивном плече великана. Лицо его скрывал глубокий капюшон. Одет азрай был в простую дорожную одежду, на которой, несмотря на долгую охоту, не было ни единого пятнышка. Он двигался с гибким, кошачьим проворством, и его серый плащ из потертой ткани мерно развевался за спиной.

— Всему свое время, — прогудел древолюд и сделал тяжелый шаг вперед. — Идем! Посмотрим, как пробуждается жизнь на Травянистой поляне...

Следопыт устроился поудобнее на широком плече великана, привычным жестом поправляя колчан, доверху набитый стрелами.

Справа от них высился Помост Стражей Пути. Там лесные воины, не зная промаха, поражали учебные мишени градом стрел. Слева доносился звонкий, ритмичный лязг стали о сталь: на открытом воздухе, в причудливом и смертоносном танце, оттачивали свое мастерство Танцоры Войны. Командиры выкрикивали краткие приказы, а за учениями зорко приглядывали Чаропевцы, готовые в любой миг воззвать к милосердию Иши и исцелить раненых.

— Ты все гуляешь там, из года в год, — заметил Лианэль, глядя на проплывающие мимо кроны.

— Это, пожалуй, лучшее место во всем Атель-Лорене, — отозвался Тралан. — Я люблю не только саму поляну, но и каждый корень вокруг нее. Там я обретаю покой, которого нет среди этого военного лязга. В отличие от тебя, Лианэль.

— Я тоже люблю эти земли! — возразил эльф.

— Любишь, но не хочешь слышать, о чем они шепчут, — Тралан медленно протянул огромную руку, указывая на молодую цветущую рощу. — Вот здесь, в густой тени, было бы идеальное место для храма Иши. Ничто так не радует взор и не лечит душу, как цветущий фруктовый сад.

Продолжая прогулку, они отвернулись от упражнявшихся воинов и миновали заставу. Перед путниками предстали Травянистые поляны, где лишь бабочки и тишина царили вокруг.

Следопыт разом помрачнел.

— Я ищу выход, но меня лишь отталкивает назад, учитель. Я не нахожу ни покоя, ни сил, ни веры, ни надежды. Я хожу кругами и не могу выбраться. Все развилки, которые я встречаю на пути, ведут лишь к саморазрушению. Значит ли это, что Орион и Дуртху правы?

Тралан лишь с отвращением махнул длинной ручищей.

— Э-э… — скептически протянул он. — К Дуртху нынче и не пробьёшься. Всё твердит: «Месть, ярость, возмездие!» — древолюд вновь безнадежно махнул рукой. — Не могу знать, известно ли ему, что вытворяют дриады. Но и будто он ничего не ведает, утверждать не возьмусь. Так или иначе… нынче Водопадный чертог для меня страшней самой темной магии.

Лианэль кивнул, нахмурившись.

— Свет и тьма сражаются в их душах, но тьма не имеет ни начала, ни конца, а свет так слаб и непостоянен...

— И от того так велика его цена!

В самом сердце Атель-Лорена высится Вековой Дуб — пульсирующее средоточие жизни и величайшая святыня эльфийского народа. Мощные потоки созидательной энергии, исходящие от него, питают лесное царство, а затем растекаются по всему миру. От здоровья этого исполина зависит не только процветание чащи, но и само существование расы азрай.

Но теперь на границах леса сгущаются зловещие тени. Магическая ограда из путевых камней трещит под напором скверны, а внешние заставы безмолвствуют уже многие месяцы — их считают павшими. Чудовищные стада зверолюдов терзают окраины, в то время как дварфы и даже люди одержимы желанием отщипнуть хотя бы крупицу священной силы леса. Порой лесным воинам удается отбросить незваных гостей, но те возвращаются вновь и вновь, оскверняя своим присутствием мирные поляны. Оберегать Ин Эдри Этернос — священный долг каждого эльфа без исключения.

— Значит… их никак не остановить, — негромко произнес следопыт. — Ни пробиться к ним сквозь пелену безумия, ни разубедить. Тьма нарастает. Моя душа велит мне примкнуть к Ориону, но сердце всё еще жаждет твоих мудрых советов, Древний.

— Как бы ни было прискорбно, молодой азрай, но время советов истекло, — Тралан выпрямился, и его кора заскрипела. — Настал час действовать. Но лишь тебе выбирать тропу, по которой ты поведешь свою судьбу.

— Я понимаю, — Лианэль склонил голову. — Хранителям тоже пришлось сделать выбор, чтобы защитить наш дом. Я не могу принять их путь, но… — эльф замялся, собираясь с духом. — Но от этого не легче. Тяжело видеть, как рушатся надежды целого народа.

Тралан издал низкий, рокочущий звук, провожая взглядом злобных дриад, мелькающих среди ветвей. В его древнем разуме, подобно молодому побегу, пробивался план. План дерзкий, рискованный, способный стоить ему жизни… но именно он мог стать единственным спасением для гибнущего Атель-Лорена.

— Бороться здесь, утопая в ярости и мести, или довериться угасающему свету... — Лианэль поднял взгляд на великана. — Мой выбор сделан. Я останусь верен тебе и твоему пути, Старейший. Скажи мне, что я должен делать?

Тралан медленно, торжественно кивнул, и этот жест отозвался шорохом листвы по всему лесу.

— Корни мира пронзают всю землю, Лианэль. Они везде, и всюду они стонут, взывая о поддержке. Не только здесь, под священной сенью Атель Лорена, решается судьба этого мира. Ярость — это лишь топливо, которое быстро выгорает, но месть не единственный выход для тех, кто хочет спасти жизнь.

Древолюд склонился к следопыту, и его голос перешел на низкий, вибрирующий шепот:

— Слушай же... Я укажу тебе путь, который лежит далеко за пределами наших границ. Я расскажу тебе, что ты должен совершить, чтобы свет не погас окончательно.

2

В это же время в иной части Старого Света, на самых границах Краесветных гор, собрались другие древесные духи. Их кору покрывали ритуальные письмена, а каждого окутывала аура врожденного, первобытного могущества. Сила их была столь велика, что воздух вокруг них переливался мириадами ярких, неестественных цветов.

Хотя они и принадлежали к числу Древних, эти существа были Высокорожденными — высшей кастой среди лесных духов. Долгая жизнь среди суровых предгорий и бесконечная череда катаклизмов, вызванных раскопками дварфов, заставили их сторониться даже собственных собратьев. Когда-то их было намного больше, но одни пали в вековой войне с последователями мерзкой Рогатой Крысы, другие же приняли иную форму, обратившись в могущественные Сферы Инерции.

В давние времена, когда катаклизмы разорвали Корни Мира, многие духи, странствовавшие вдали от Атель-Лорена, оказались отрезанными от живого сердца леса. Мир погрузился в хаос Пришествия Темных сил. Обернувшись Сферами Инерции — кругом из сияющих шаров чистой магической энергии, — Древние застыли вне времени. Их священным долгом стало поддержание жизни Мировых Корней в этих землях до тех пор, пока Вековой Дуб вновь не обретет былую мощь и не вернет свои границы. Оставшиеся Высокорожденные стали их вечными стражами, питаясь невообразимой силой круга и верша скорый суд над любым, кто осмелится нарушить незримую черту…

Время шло, а их борьба казалась вечной…

Да, Высокорожденные безвозвратно изменились. Долгая изоляция и боль земли превратили их в существ, чьим разумом правила лишь холодная ярость. Зеленый Путь, некогда полный света и созидания, сменился горечью старых обид и всепоглощающей ненавистью.

Сегодня они собрались в круг — двенадцать сильнейших. Возглавлял их Атари Небесная Крона — старший защитник и живая память прошлого. Многовековая вражда с младшими расами Старого Света ожесточила его сердце сильнее, чем кого-либо другого. Атари собрал соратников для обсуждения мрачного дела, и в этот раз он не сомневался в их поддержке.

Он поприветствовал каждого безмолвной связью — языком, ведомым лишь Древним и немногим из числа азрай. Его глаза, когда-то мерцавшие мягким бирюзовым светом, уже полвека наливались багровым — цветом нескрываемой злобы.

«Я знаю, братья. Вы чувствуете то же, что и я», — пророкотал он. — «Хаос вновь просачивается в наш мир. Я чую эту скверну… и знаю, что вы тоже её ощущаете».

Древний Ак’Хадай расправил могучие плечи и обратил на собрата взор, полный необузданного гнева.

«Верно, брат мой! Мои верные дриады вернулись из земель "Империи"», — дух презрительно фыркнул, поминая царство людей. — «Демоны рыщут по свету, оскверняя всё, чего коснутся. Души смертных порочны и слабы! Даже нежить вновь восстает против Зеленого Пути, поднимая свои мерзкие головы».

«Все эти ничтожества — прах под нашими корнями», — произнес третий, Сталлиан Каменная Кора. Его древесное тело было испещрено шрамами от древних битв — следами топоров самого ненавистного для леса народа, сынов трижды проклятого Гримнира.

«Гномы!» — зарычал древолюд, и этот звук напомнил скрежет камня о металл. Сталлиан в ярости рассекал воздух когтистыми ветвями. — «Эти жестокие твари вновь распахнули врата своих подземелий! Младшие духи шепчут мне об ужасных машинах, летающих в небесах! Это — святотатство! Это — преступление против самого мира!»

Древолюды гневно завыли, и сама земля содрогнулась под топотом их исполинских ног. Со склонов сорвались валуны, но, не успев коснуться земли, они рассыпались в прах, столкнувшись с пылающей энергией Сфер Инерции. Атари Небесная Крона вскинул ветвистые руки, требуя тишины, и духи мгновенно смолкли, внимая каждому его слову.

— Никогда… никогда еще ни я, ни мои братья не сталкивались с подобным вероломством! — пророкотал он, даже не пытаясь сдержать кипящую в нем ярость. — Веками мы оберегаем эти земли, но нет просвета в этой тьме, нет связи с братьями в Священном Лесу! Наш мир умирает, ибо мы были слишком милосердны к паразитам, смеющим осквернять саму жизнь. Внемлите же мне! Настал час великого возмездия! В раскалывающемся мире, среди пепла и ужаса, мы — армии истинных творцов, бывшие древними еще на рассвете времен, — переделаем этот мир заново!

Атари тяжело вздохнул, принимая бремя того, что он собирался совершить. Его затуманенный багровый взгляд не видел иного пути. О да… он был готов пойти на то, на что еще не осмелился даже сам Дуртху.

Высокий и могучий, Хранитель Сфер обладал чертами столь суровыми, что внушал ужас даже сородичам. Он был живой легендой, пережившей катастрофы, которые не только разлучили его с домом на долгие столетия, но и безвозвратно ожесточили его дух. Телесные раны для древолюда — лишь трещины на коре, оболочка, которую можно сменить. Но дух Атари был покрыт болезненными, незаживающими шрамами. И если даже он решился на столь черный поступок, то остальные духи Краесветных гор последуют за ним без колебаний.

Сферы Инерции были не просто памятниками прошлого; они оставались живым вместилищем чистой магической энергии. Атари знал: стоит лишь впитать эту мощь, и величие Хранителей обратится в неумолимый поток гнева. Мировые Корни по одному лишь его велению сокрушат последние оплоты дварфов, и тогда народ Гримнира сполна заплатит за каждое срубленное дерево...

Правда, путь к этому могуществу был тернист.

Атари понимал, что Сферы не поддадутся без боя. Их природа была созидательной, а не разрушительной. Потребуются время и надежная защита, прежде чем даже самые искусные в магии древолюды сумеют взломать древние барьеры своих переродившихся собратьев. К тому же в мире всё еще оставались те, кто мог прознать об их плане и попытаться остановить это безумие.

Но месть Атари простиралась гораздо дальше. Для её свершения он нашел еще одно оружие — тупое, грязное, но крайне устремленное. С этими тварями будет легко покончить позже, когда мир будет очищен от прочих «паразитов», а пока они послужат воле Хранителя. Диалог с вожаком этих безмозглых созданий дался Атари нелегко, но стоило пообещать зеленокожим хорошую драку с «карлами» и наглядно продемонстрировать мощь леса, раздавив корнями несколько их собратьев, как орки тут же сделались понятливыми и послушными.

План был предельно прост: Атари поглотит силу Сфер, его братья соберут лесную армию на перевале, а затем, объединившись с Великим Вааагхом! южного вожака, они навсегда сотрут само понятие «цивилизации» с лица земли.

— Сделай же это, брат! — Сталлиан обернулся к мерцающим Сферам, и в его голосе прозвучала сталь. — Пусть павшие простят нас, а живые — содрогнутся!

Атари мрачно кивнул. Полный холодной решимости, он повернулся к сияющим шарам. Остальные девять Древних замкнули круг, и один из них начертал в воздухе знак, знаменующий начало запретного ритуала.

После Атари взмахнул рукой и из всех Сфер потянулись лучи в центр круга. Он взмахнул ещё раз и лучи стали образовывать небольшой шар, излучавший великую мощь, но мощь та была не светлая и добрая, а пульсирующая и чёрная словно их души.

Резкий порыв ветра ворвался в их расположение. Высокорожденный успел удивлённо вскрикнуть, прежде чем его отбросило с грохотом в сторону. Круг держался, теперь все подняли руки присоединившись к заклинанию. Жертва одного из них была не напрасна, теперь, снятие печатей лишь дело времени.

«Вы знаете, что делать!» — бросил Атари Сталлианну и Ак’Кадаю ожидающим сзади.

Лишь на миг обернувшись он направил руку в сторону своих собратьев и поджог их тела проклятым пламенем. Сперва они закричали, прогибаясь от невыносимых мук, их природный цвет стал чернеть, меняя свой вид на искаженную форму. Хранители вытянулись вверх. Кора их хрустнула от смещения, а после пошла рябью, и покрылась шипами. Их тела пылали, но теперь они лишь рычали переполненный мощью и яростью.

«Не подведите нас» — сказал Атари и вновь погрузился в заклинание.

Глава 4: Мутные заморочки

Путь тех, кто ведёт за собой народ к будущему или року, не бывает лёгким. Для одних он тяжёл на всём протяжении, для других становится ужасен лишь в конце. Поэтому ступай уверенно, что бы ни случилось; будь уверен в цели и в дружбе с судьбой... — Дух Адриана

Конец зимы 2506 года. Серебряный путь, форт Сквигарог.

1

Рихард выглядел спокойным, проходя с небольшой свитой через разрушенные врата древней крепости у горы Сквигарог. Единственный потомок всеобщего любимца, безвременно утраченного верховного пивовара Йозефа Багмана, он лишь недавно стал рейнджером — тем, кем его отец был долгие годы. Рихард никогда не искал этой ответственности, но принял её с должным смирением и горечью в тот день, когда отца не стало. С тех пор он верно продолжает его дело, поддерживая жизнь легенды.

Йозеф пал в великой битве за Карак-Норн. Его убийцей стал Нубзуб Поглотитель — последний из гоблинов, когда-то совершивших налет на знаменитую пивоварню. Жажда мести была столь велика, что старый гном, не жалея себя, прорубил путь сквозь орды врагов, оставив соратников далеко позади. Нубзуб, давно мечтавший прикончить одержимого пивовара, бросился навстречу с копьем, чье острие было смазано смертоносным паучьим ядом. Так Йозеф Багман, известнейший мастер своего дела в Старом Свете, сразил последнего врага, но и сам пал жертвой гоблинского коварства.

Говорят, к умирающему пробились лишь единицы. Многие храбрые рейнджеры и ещё больше гнусных гоблинов сложили головы в тот день, когда Йозеф наконец-то свершил обет топора Багмана. Рихард сам похоронил отца, ведь несколько дней спустя от яда скончались и остальные рейнджеры из отряда. А после сам присягнул на верность Верховному королю, как потомок легендарного рейнджера...

Теперь Рихард собирал новый отряд. Он искал крепких душой и сердцем в своём стремлении, желая не посрамить предков и дело своего отца. Он призвал лучших рейнджеров, которых только сумел найти, и, назначил встречу у руин древней крепости. Бьёрн тоже пришёл. Как и братья. Ведь целый отряд таких как они куда надёжнее и сильнее.

Бьерн прошёл через врата. Остальные гномы холодными взглядами мерили гнилые балки и обломки огромных камней. Сквигорог и прежде считался лишь скромной заставой на фоне великих цитаделей, но теперь он и вовсе лежал в руинах. По словам Рихарда, в былые времена эта крепость служила приютом для изгоев и звероловов — тех, кто стоял у истоков рейнджерского ремесла.

— Мало приятного, верно? — наконец произнес Рихард, решив развеять мрачные мысли молодого гнома.

Путники направлялись в самое сердце руин, где уже виднелся тонкий дымок походного костра.

— До Катаклизма Империя редко нуждалась в услугах таких, как мы. Караз Анкор процветал. Инженеры неустанно возводили твердыни и туннели, не знавшие себе равных — никто и по сей день не превзошёл нас в этом искусстве. Другие же, те немногие отшельники и изгнанники, находили пристанище в небольших ватагах на перевалах. Среди них был и мой отец…

— Он был отшельником?

— Най! Он лишь мечтал открыть свою пивоварню в землях умги. Если бы он только знал, чем обернётся его мечта в последствии... — Рихард тяжело вздохнул.

В отличие от многих сородичей, Бьёрн отлично видел на поверхности. Среди зазубренных руин и обрушенных башен он сумел разглядеть едва мелькающие вооруженные фигуры. Нельзя сказать, что путники совсем не доверяли новым знакомым, однако каменные лица дюжины чужих гномов в сочетании с жутким похмельем всё ещё настораживали и Бьёрна, и братьев. К тому же рейнджер помнил: они на окраине провинции. А здесь всё ещё промышляли банды зеленокожих…

— За две тысячи лет в нашем ремесле мало что изменилось, — продолжал Рихард, не замечая или делая вид, что не замечает напряжения спутников. — Рейнджеры всегда охотились на тварей, обитающих в горах. В том числе и на сквигов... Не слыхал? О! Ну да, конечно... Как говаривал один мой знакомый Хранитель знаний: типичное оружие гоблинов. Огромная прыгающая пасть, которая жрёт всё, что встретится на пути. В них нет ни капли тонкости, ни инженерной мысли, ни изобретательства. Тем не менее, один-два арбалетных болта обычно решают проблему.

— Торвальд как-то рассказывал нам о Скарснике и его ручном сквиге, — отозвался Бьёрн.

Братьям из Жуфбара довелось повидать на своём пути разную нечисть. Сквиги редко забредали в окрестности их родной твердыни, в отличие от огромных пауков... На фоне тех многоглазых ужасов сквиги казались Бьёрну лишь визгливыми дворнягами.

Ночные гоблины ловят сквигов с разными целями. Шкура этих тварей невероятно прочна, а мясо считается среди зеленокожих деликатесом — к тому же «обед» гораздо дольше сохраняет свежесть, пока бегает на собственных ногах. Из выращенных в неволе детёнышей получаются свирепые охранники и питомцы для честолюбивых вожаков, способных прокормить столь прожорливых созданий. На войне же сквиги становятся стихийным бедствием: если всё идёт удачно, стадо гоблинов втаптывает в грязь и пожирает целые отряды. Если же пастухи гибнут, пещерные сквиги разбегаются, впадая в неистовство и вгрызаясь во всё живое, не разбирая своих и чужих. Сами ночные гоблины достаточно безумны, чтобы относиться к этому философски — по крайней мере, до тех пор, пока разъярённая тварь не решит закусить лично ими.

— Самозваный король Восьми Вершин... — с нескрываемым отвращением выплюнул Рихард. — Истинно так! Его личная зверюга переплюнула всех сквигов вместе взятых. Клянусь бородой, я дождусь часа, когда выпотрошу эту тварь и её хозяина! Хотя... — он тяжело вздохнул, и в его голосе прорезалась горечь. — Белегар Железный Молот уже готовит очередную попытку свести со Скарсником счёты. Грядёт большая кровь.

Когда путники достигли костров, гномы, скрывавшиеся среди руин, сомкнулись в безмолвную, хорошо вооружённую толпу. Это была самая разношёрстная братия, которую друзьям когда-либо доводилось видеть.

Пять дюжин храбрецов представляли самые разные кланы. Здесь были Камнебороды и Молчаливые Топоры, и даже воины из кланов Уллека и Восьми Вершин. Гордые и крепкие, они уверенно мерили взглядами прибывших. Все они были воинами до мозга костей... Каждый из них.

— Бьёрн! — прогрохотал грубый голос.

Бьёрн обернулся и впервые с того самого дня, как они покинули Караз-а-Карак, почувствовал, как тяжесть на душе отступает.

— Снорс Дракобород! — тепло воскликнул он.

Именно Снорс первым встретил их на перевалах и проводил в чертоги Вечной Вершины. Он верой и правдой служил Верховному королю и по его просьбе отправился в путь вместе с Рихардом, хотя такого воина не нужно было просить дважды. Присутствие Снорса здесь, в этих Богами забытых руинах, мгновенно подняло Бьёрну настроение. Он глубоко уважал Дракоборода, чьё искреннее добродушие и надёжность быстро превратили их в добрых друзей.

Снорс улыбнулся сквозь черную бороду — еще более тёмную, чем глубокая воронь старых пластин его доспеха. Он с уважением сжал плечо молодого гнома:

— Теперь ты точно дома, друг мой.

Волна облегчения захлестнула Бьёрна. Он порывисто накрыл своей ладонью руку ветерана.

В этот момент из толпы показался тот, кого здесь точно не ожидали увидеть. Ядри из клана Сталебородов, который яростнее всех противился планам короля в совете, стоял прямо перед ними. По обе стороны от него застыли такие же «стальные» воины с суровыми лицами. Бьёрн обернулся и увидел ошарашенные лица братьев, а следом — едва заметную улыбку на толстых губах Багмана.

— Добро пожаловать, Бьёрн и братья! — пробасил Ядри.

Эти слова будто разрушили чары оцепенения. Бьёрн неуклюже шагнул вперед, а Ядри чуть склонил голову. Впрочем, это не скрыло его скупой усмешки.

— Тут нечему удивляться, малый Бьёрн. Эта пляска стара как горы, — сказал он, опираясь на тяжелую двуручную секиру. — Я не могу перечить воле Долгобородов и позорить честь своего клана открытым неповиновением. Но это не значит, что я сам — тайком, разумеется — не желаю хорошенько проредить ряды зеленокожих! Ну что, недомерки, пожалуй, настал час выпить и познакомиться поближе?..

Позже, у костра, Рихард и остальные рассказали о ситуации: гроби Краесветных гор, словно мутные ручьи, стекались к Драконьему водопаду. Далеко не все зеленокожие хотели покидать захваченные крепости и «крутые цацки», но многие жаждали объединиться с ордой нового вожака на юге. Кем бы он ни был и какой бы силой ни обладал, рейнджеры не имели права позволить этим тварям добраться до своих собратьев.

— Мы начнём с пастухов сквигов на юге. Истребим их, а затем займёмся гроби у водопада, — пробормотал Рихард, разливая по кружкам пиво из заранее припрятанной бочки.

Гномы, внимательно слушавшие предводителя, согласно закивали. План был ясен и прост, как гоблинский верстак. Такой расклад вполне устраивал друзей, но, разумеется, далеко не всех. Каждый в отряде жаждал дела и хотел как можно скорее отплатить зеленокожим за старые обиды, однако натура гнома всегда требовала точности и рассудительности перед тем, как обнажить топор.

Рихард видел это нетерпение в их глазах. Видел его и Бьёрн. Но как убедить столь верных традициям воинов отринуть сомнения? Молодой гном опустил взгляд, уставившись на свои ладони, испещрённые шрамами от работы и битв.

Был бы здесь Торвальд... Он бы нашёл нужные слова. Он точно знал, как напутствовать братьев перед тем, как прольётся первая кровь…

— Бьёрн, — внезапно окликнул его пивовар, протягивая наполненную до краев кружку. — Возможно… ты скажешь нам слово?

— Я? — удивился Бьёрн, неуверенно принимая драгоценный напиток.

Все тут же подняли головы. На гнома из Карак-Азума уставились десятки глаз со странным, выжидающим блеском. Даже Хирд и Фирд отставили свои кружки в сторону.

Конечно, они ждали слов именно от него. Ведь именно подвиг Торвальда и доблесть воинов Карак-Азума сплотили эту разношёрстную братию — пускай их было не так много, как требовал долг, но они были здесь.

— Я... я не знаю... — Бьёрн мучительно подбирал слова.

В его жизни всегда находился тот, кто мог говорить за него. Сперва Хаакам — видавший виды старый воитель, затем Торвальд — бывший страж Карака Восьми Пиков... А он? Он был всего лишь Бьёрном. Одним из тысяч обездоленных изгнанников Карак-Азума

— Не трогайте парня, — подал голос Ядри, скорбно качнув головой. — Он ещё слишком молод. Даже у нас, Долгобородов, переживших века войн и катаклизмов, не всегда найдутся верные слова для таких времен. Мы уподобились червям: копаемся в былом, вечно бахвалясь достижениями предков... А чего достигли мы сами? Мы лишились домов, потеряли великие крепости и растранжирили богатства.

Губы Бьёрна дрогнули, изогнувшись в печальной, понимающей улыбке.

— Что ж, право слово, это знакомо и нам, — произнёс он внезапно. Рейнджер говорил медленно, размеренно подбирая слова. — Я даже не знаю, кем были мои предки, из какого клана я родом и был ли у меня когда-то настоящий дом. Меня отбили у банды скавенов. Последнее, что я помню из раннего детства — это их мерзкие крысиные морды, а после — улыбку израненного Хаакама. Мы никогда… — он сделал паузу и с грустью покачал головой. — Мы никогда не жили в настоящей крепости и не чувствовали себя истинными дави. Карак-Азул знал лишь голод, страх и бесчестие… Наши деревни жили лишь рассказами Хаакама о величии нашего народа и о славе каждого из вас. Для многих из нас вы сами были легендой.

Бьёрн отхлебнул из кружки и, уже более открыто улыбнувшись, продолжил:

— А после пришёл Торвальд. Он нагло ворвался в деревню и оскорбил нас всех. А мы… — гном негромко рассмеялся, — …а мы даже ничего не ответили! Никто. Кроме Хаакама. Когда я пошёл за Торвальдом в бой, мне казалось, что так и должно быть. Никто из нас не сомневался, не оглядывался назад — даже Долгобороды тогда прислушались к его словам. У нас не было прошлого, не было и ясного будущего. У нас было только «сейчас». И мы от всей души этим воспользовались!

— Наши враги не раздумывали. Они лишь убивали и жаждали наших богатств — и они их получили. Мне кажется, настала пора гроби познать сомнения, в то время как мы должны просто мстить! Я до сих пор помню слова Торвальда…

Бьёрн поднял взгляд и запнулся. Гномы обступили его плотным кольцом, замерев с полными кружками в руках. Десятки глаз горели в полумраке факелов, устремленные на него в абсолютном, тяжелом молчании.

— И что же… что же он сказал? — не выдержав, спросил Ядри. В его голосе больше не было старческого покровительства, только нетерпение.

— Он сказал: «Действуй! Даже если кажется, что всё, к чему ты стремишься, лишено смысла. Даже если весь мир обернулся против тебя — покажи им, что такое истинная стена щитов. Пусть каждый узнает, как сражаются и как умирают настоящие дави!»

Бьёрн замолчал, чувствуя, как потяжелела в руке кружка. На мгновение над руинами Сквигорога повисла такая тишина, что было слышно лишь потрескивание углей и свист ветра в проломах стен.

Первым шевельнулся Ядри. Он медленно поднялся, и его доспех отозвался глухим стальным лязгом. Старый гном не сказал ни слова. Он просто подошел к Бьёрну и с силой ударил своей кружкой о его кружку — так, что пена выплеснулась на камни. Этот звон послужил сигналом.

Один за другим гномы начали подниматься. Камнебороды, Молчаливые Топоры, изгнанники из Восьми Вершин — они вставали, угрюмо кивая молодому рейнджеру. В их глазах, еще недавно тусклых от бесконечных раздумий о прошлом, теперь разгоралось холодное упрямое пламя.

— За «сейчас», — пробасил Снорс Дракобород, и его голос подхватили десятки других.

— За «сейчас»! — глухо отозвалось эхо над руинами.

Они не пили за славу предков. Они пили за то, что прямо сейчас их топоры были остры, а воля — крепка. Рихард, стоявший чуть в тени, довольно хмыкнул и едва заметно подмигнул Бьёрну. Он получил то, что хотел: теперь это был не просто сброд из разных кланов, а единый хирд, готовый к бою.

Спустя несколько часов отряд двинулся в дорогу. Никто, кроме Бьёрна, не обернулся на быстро исчезающие в сумерках руины прошлого. Весь путь его не покидало странное, липкое чувство… будто за ними следили чьи-то недобрые глаза. Однако стоило гному резко развернуться, как необъяснимая тревога тут же испарялась, оставляя лишь тишину и шелест ветра.

— Ты что-то заметил? — вполголоса спросил Рихард. Его арбалет уже лежал в руках, а палец покоился на спусковой скобе.

— Мне лишь… — Бьёрн вдруг осекся. Он впился взглядом в густую заросль деревьев по правую руку.

Багман проследил за его взглядом, прищурившись и пытаясь уловить движение среди кривых стволов, но лес казался мертвым.

— Не бери в голову, — Бьёрн круто развернулся на пятках и поспешил догнать остальных. — Пойдем. Наверное, это призраки прошлого решили пожелать нам удачи на свой лад.

2

Бьёри учуял запах гоблина задолго до того, как увидел первого. Он знал, что они не учуяли его запах, так как ветер дул ему навстречу. Также гном понял, что они его и не услышали, несмотря на их обостренное обоняние к гномам. Хитрость может и улучшила все чувства мелких зеленокожих, но у них не было столько внимательности, как было у него. По сути, они стали беспечными, какими были прежде, в то время как у него за плечами теперь был жизненный опыт. Те, кто сопровождали сквигов, были отъявленными сумасшедшими — пастухи и дрессировщики. Однако кроме них в переброске стада также участвовали привилегированные офицеры, огромный чёрный орк и его охранники. Гномам следовало больше всего опасаться Черного и этих его охранников.

На пути к Караз Анкору рейнджеру довелось повстречать несколько громил с чёрным цветом кожи.

В глубине души Бьёри хотелось яростно наброситься на врага и биться с ним в равном бою. Если бы судьба народа гномов зависела от одной единственной дуэли, он бы не задумываясь сразился с самый неистовым урхом. Но мысли о том, что этот поход будет его славой, он быстро отбросил в сторону. Самое главное — это поставить зеленокожих на своё место.

Среди валунов слева от него мелькнула какая-то фигура. Один из молодых пещерных сквигов. Бьёри мгновенно оценил это существо. Сквиг был более омерзителен, чем изначально предполагал Бьёри, но рейнджер все же заметил некоторые недостатки, которыми мог бы воспользоваться. Пещерные сквиги водятся в подземельях под горами Края Света. Эти фантастические полугрибы-полузвери выглядят как гигантские шары на ножках с глазами-бусинками и огромными пастями, полными острых зубов.

Сквиг оглянулся на Бьёри. Сначала он как будто что-то заметил, но затем отвернулся, явно принимая рейнджера за какой-нибудь камень. Его огромная пасть раскрылась, высунув длинный пупырчатый язык и Бьёри почувствовал, что приближается кто-то ещё. Сквиг низко наклонил голову и Бьёри уже знал, что среди этих тварей это было знаком очень редкого спокойствия. Основное стадо уже где-то рядом…

Сквиг исчез среди скал, но не потому, что заметил Бьёри. Вдалеке наконец-то послышался писклявый голос и удары плетей.

Он оскалился, когда представил поблизости стаю, погоняемую пастухами, и покинул укрытие, чтобы успеть присоединиться к остальным гномам, пока не стало слишком поздно. Он знал, что все рейнджеры скрываются недалеко друг от друга.

«Гроби поплатятся за свою наглость», — подумал Бьёри. — «Лучше бы они сидели в Бесплодных землях, там то им самое место».

Даже полный отряд опытных рейнджеров не продержался бы и десяти ударов сердца против такого стада в открытом поле. Пытаться перестрелять пастухов — лишь отсрочить неизбежное: сотни лишившихся контроля тварей просто захлестнули бы долину, вгрызаясь в любое движение. Поэтому Бьёрну пришлось проявить всё свое терпение, выуживая крупицы смысла из бессвязной брани одурманенных грибами гоблинов.

Путь орды лежал через теснину Бронзовой тропы — глубокий шрам в теле гор, служивший кратчайшим путем к Драконьему водопаду. Ущелье вилось руслом пересохшей реки, зажатое между отвесными склонами Краесветных гор, где уже не одно столетие заправлял орочий клан Костоломов. Разведка принесла бесценные плоды: стоянка орков находилась на самом дне долины, а единственный дозорный пост замер на правой вершине, надеясь на неприступность скал.

— Это хорошо. Урки разжирели и потеряли бдительность. Целое племя решило примкнуть к походу, — задумчиво произнес Рихард. Он прищурился, глядя на далекую вершину, а затем перевел взгляд на копошащееся внизу стадо. — Помни, малый: если у тебя не хватает топоров, чтобы перегородить путь врагу, позволь самой земле сделать это за тебя.

План Багмана был суров и прост, как удар молота. Гномы должны были дождаться момента, когда стадо и Костоломы сольются в единую массу, и именно тогда захлопнуть ловушку. Братья из Жуфбара, чьи руки привыкли не только к кружкам, но и к пороховым зарядам, одобрительно заворчали.

Рихард протянул руку за элем и на мгновение замер, изучая молодого гнома тяжелым, проницательным взглядом.

— А теперь выкладывай всё, — негромко приказал он, прихлебывая пенный напиток. — До каждой трещины в камне, до каждого костра в их лагере. Я хочу знать всё, Бьёрн.

Глава 5: И на камнях растут деревья

«Словно стрелять по гоблинам до тошноты» — выражение рейкландских снайперов фон Блюхера.

Ущелье Кровавой Челюсти, Караз Анкор

1

Этим вечером взошла меньшая из двух лун. Полная, серебристо-белая, она замерла посреди ясного неба, усыпанного колкой звездной крошкой. Бьёрн в последний раз бросил взгляд с края обрыва: на дне ущелья один за другим вспыхивали огоньки вражеских костров. Как опытный рейнджер, он знал — едкого дыма и вони зеленокожих будет достаточно, чтобы скрыть присутствие гномов.

Бьёрн вернулся к костру, у которого собрались те немногие, кто не уснул после изнурительного перехода. Ядри Сталебород присел рядом, плотнее запахнув тяжелый меховой плащ. Гномы долго молчали, вглядываясь в пляшущее пламя и лишь изредка бросая взгляды в темноту, где братья из Жуфбара упрямо выискивали тропу. Тишину нарушало лишь потрескивание веток да тяжелое сопение спящих соплеменников.

— Я рад, что твои друзья вызвались проложить путь над тесниной, — негромко произнес Ядри, стараясь не разбудить отряд. — Ночь темна, а глаза мои, знаешь ли, уже не те, что прежде…

— И всё же, кажется, тебя что-то тревожит, почтенный?

Ядри тяжело вздохнул.

— Они кажутся славными парнями, но гномы, которые боятся спать в недрах крепости, вызывают невольное подозрение. Это… не по-нашему, друг мой.

С первых дней, как путники прибыли в Караз-а-Карак, братья упорно отказывались ночевать под надежными сводами столицы, предпочитая шатры иноземных купцов на открытом воздухе. К тому же только дурак не заметил бы их дикую неприязнь даже к самым безобидным насекомым. Многим они казались еще более странными и дикими, чем нелюдимые звероловы из Серых гор.

— Понимаю, они могут казаться странными, — пробормотал Бьёрн. — Я не знаю, через что им пришлось пройти — по правде говоря, этого не знает никто. Но они не боятся подземелий. Нет… дело совсем в другом.

Он и сам не мог дать точного ответа. Несмотря на крепкую дружбу, история жизни братьев из Жуфбара оставалась для Бьёрна тайной за семью печатями. Еще на пути к Вечной Вершине он замечал, какие кошмары мучают его спутников. Он не задавал лишних вопросов, но не раз пытался успокоить их, когда гномы в холодном поту вскакивали со своих циновок, в ужасе отбиваясь от невидимых врагов…

Они не были трусами. Далеко не так. Но что-то калечило их души изнутри, не давая покоя ни на миг.

— Неудивительно, что даже ты не слышал их истории, — Рихард бесшумно показался из темноты с арбалетом на плече. Завершив обход, он, как и многие, прислушался к разговору у костра.

— Когда я собирал свой отряд, я искал самых самоотверженных рейнджеров. Легенд… тех, кто пережил мрачнейшие битвы Времен Скорби. Разумеется, я навел справки и о твоих друзьях.

Слабый свет огня выхватил из тени крупного снежного паука, медленно перебиравшего лапами у самых сапог Багмана. Рихард коротко фыркнул и раздавил насекомое с какой-то ледяной, почти личной жестокостью.

— Я думаю, каждый здесь слышал об Убийцах Арахнароков.

— Я считал, что они давно мертвы. Сгинули от яда или чего-то похуже, — неуверенно произнес Ядри, и в его голосе проскользнула тень уважения.

Бьёрн подхватил прутик и поворошил угли. Костёр мгновенно ожил: пламя загудело, выбрасывая снопы искр и отбрасывая на суровые лица гномов золотые отблески и причудливые тени.

Главарь «Громриловых кружек» подошёл ближе и произнёс заговорщицким тоном:

— О, пожалуй, такого мнения придерживались многие. И в чем-то они были правы… Но лишь отчасти. Никто не знает, как двум младшим инженерам удалось выжить в самых тёмных провалах под Жуфбаром, сражаясь с мерзейшими тварями Старого Света.

Никто, кроме самих братьев…

Бьёрн оказался прав. Конечно, Хирд и Фирд не боялись подземелий. Они были готовы в любой миг спуститься в самые бездонные пещеры и сойтись в схватке со свирепым врагом, защищая свой народ. Однако что-то внутри них умерло в те черные дни. Ужасы, постигшие гномов в заброшенных чертогах Жуфбара, навсегда выжгли клеймо на их душах. Раны затянулись, а яд, по странному стечению обстоятельств не убивший инженеров, до сих пор терзал их плоть, не давая покоя ни днем, ни ночью.

Когда гигантские пауки проникли через естественные пещеры в нижние залы Жуфбара, первым делом они принялись пожирать тела павших гномов. Долгие дни, скрываясь среди руин, братьям пришлось слушать тошнотворное чавканье и хруст, издаваемый мощными жвалами десятков чудовищ. Гномы были парализованы ужасом, не в силах сделать ничего, кроме как дрожать от страха и возносить молитвы богам о спасении…

Но всё изменилось, когда они услышали доносящийся снаружи шум битвы: их братья пробивались к нижним палатам. Инженеры окрепли духом, представив, сколько смертей могут учинить эти твари на поверхности, если вырвутся из подземелий.

«Мы ведь гномы, брат!» — прошептал Хирд, с силой сжав плечо Фирда. — «А гномы своих не бросают, сражаются до конца и всегда чтят предков. Это значит, что мы с тобой пойдём до самого конца».

В те дни они переродились в рейнджеров — жестоких и беспощадных охотников, сумевших использовать весь запас взрывчатки, хитроумных ловушек и инженерного гения для борьбы с Арахнароками. Чертоги навсегда оставили свой черный отпечаток в их душах.

Теперь они рейнджеры и дом их под звёздами…

Бьёри отвернулся, долго смотрел на розово-голубые облака, которые рассвет уже вырисовал над восточным краем мира.

2

На следующее утро братья пробирались над самым ущельем. Их души пели, омываемые холодными потоками ветра. Они рассчитывали пройти незамеченными по вершинам хребтов в самую глубь орочьих земель, чтобы в случае опасности вовремя предупредить основной отряд. Хирд обещал Рихарду проложить путь для рейнджеров и теперь вместе с Фирдом прилагал все усилия, чтобы сдержать слово и не ударить в грязь лицом перед соратниками.

Фирд размеренно высматривал тропу, оставляя незаметные метки для идущих следом. Позади остались многие мили. Хирд не позволял «стаду» самому выбирать время для привала: порой он устраивал перед ними искусственные обвалы, чтобы одурманенные грибами гоблины были вынуждены остановиться на ночлег и расчищать тяжелые глыбы.

Холодный воздух бодрил, и Хирд знал, что брат чувствует то же самое. В чертогах предков, несомненно, было величие и покой, но место бывалых рейнджеров — здесь, на поверхности.

За годы, проведенные «в поле», братья исколесили полмира. Они в совершенстве овладели искусством диверсий, охоты и засад, научились обращаться со взрывчаткой и без промаха бить из арбалетов. Им редко доводилось спать под крышей, и за долгие годы эти бескрайние, суровые просторы стали для них единственным истинным домом.

Ничто не предвещало беды, пока Хирд, шедший первым по каменистой равнине, резко не припал к земле. Две черные стрелы с сухим треском разлетелись о валун в том месте, где секунду назад была его голова. Хирд метнул быстрый взгляд на брата. Третья стрела свистнула у самого уха Фирда — тот мгновенно нырнул за камень, на ходу срывая из-за спины арбалет.

К этим выстрелам явно приложил руку мастер из гробьевского отродья. В былые времена, спасаясь от эльфийских патрулей, гоблины смекнули, что тонкие и узкие наконечники лучше пробивают доспехи. «Никчемная работа, как и сам стрелок», — промелькнуло в голове гнома, но недооценивать врага было нельзя.

Действовать нужно было мгновенно. Дозорные обнаружили их, а значит, в любой момент могли поднять тревогу и всполошить весь клан, затаившийся внизу. Как же они позволили себя выследить!

Фирд понимал: задание превыше всего. Дозорных нужно уничтожить любой ценой, пока рог не протрубил сбор. Поймав взгляд брата, он выскочил из своего укрытия и рванул к следующему валуну, отвлекая огонь на себя и пытаясь засечь позицию врага.

На бегу его взгляд зацепился за едва заметную, припорошенную снегом башенку с узкими бойницами. Это укрепление служило скорее защитой от ледяного ветра, чем серьезным фортом, и именно поэтому гроби до сих пор не подали сигнал. Массивный черный рог, вырезанный из кости какого-то чудовища, покоился на открытой террасе — дозорные настолько уверились в своей безнаказанности, что предпочли тепло очага бдительной службе.

Очередная стрела едва не задела щеку Фирда. Лучник оставался в тени, но гном уже вычислил его по траектории полета снаряда. Фирд вскинул арбалет и спустил курок. Болт, прорезав морозный воздух, исчез в темном проеме бойницы. Секундой позже донесся хриплый предсмертный вскрик.

Фирд уже закладывал новый болт в механизм, скрываясь за очередным выступом. Сделав глубокий вдох, он оглянулся на брата. Хирд был жив и уже готовил свой ход.

— Хвала Грунгни, — прошептал рейнджер, не сводя глаз с террасы.

Пока сигнальный рог был под прицелом, у них оставался шанс избежать поднятой на всё ущелье тревоги. Но тишину разорвал яростный рык: из-за ближайшего валуна выметнулась массивная туша орочьего застрельщика. Тяжелый топор уже описывал в воздухе смертельную дугу. Грязные волосы, стянутые в хвост, хлестали по плечам; широкий оскал обнажил обломки желтых клыков — следы прошлых стычек, делавшие морду твари еще омерзительнее.

Фирд едва успел вскинуть арбалет, принимая сокрушительный удар на стальное цевье. От колоссальной мощи урука руки дварфа задрожали, дыхание с хрипом вырвалось из груди, а на лбу выступил холодный пот. Зеленокожий навалился всем весом, пытаясь вжать низкорослого противника в скалу.

Ухмыляясь, орк замахнулся для решающего удара. Но Фирд, используя природную устойчивость и малый рост, ловко нырнул под лезвие. Оттолкнувшись от камня, он вложил всю ярость своего народа в удар бронированной перчаткой прямо в челюсть врага. Тварь не погибла, но на долю секунды опешила, запрокинув голову. Этого мига Хирду было достаточно. Тяжелый болт с влажным хрустом вошел точно в центр широкого лба зеленокожего.

— Рог! — проревел Хирд, уже срывая с пояса следующий снаряд. — Фирд, бей гроби!

Труп орка еще только заваливался в подтаявший снег, а Фирд уже крутанулся на пятках. Вскидка, выдох, спуск. Гоблин, уже тянувший когтистые лапы к костяному рогу на террасе, захлебнулся собственной кровью — арбалетный болт прошил его шею насквозь, пригвоздив к деревянной стойке.

Тишина вернулась в ущелье, нарушаемая лишь свистом ветра.

Кажется… всё закончилось.

3

— Отличный выстрел, мастер Фирд!

Рихард брезгливо перевернул дохлого гоблина носком кованого сапога и сорвал с шеи уродца засаленный мешочек. Внутри гремели «жубы» — валюта зеленокожих. Наверняка среди них затесались и зубы дави... Рихард нахмурился: их следовало похоронить по обычаю предков.

Выстрел и вправду был безупречным. Братья не стали вдаваться в подробности стычки, а остальные гномы, торопливо занимая позиции на скалах, лишь ограничились уважительными кивками. Но от острого глаза молодого Бьерна ничего не скрылось. Юнец, едва начавший путь рейнджера, заметил и помятое цевье арбалета, и след от удара на доспехе.

— Так вы... — начал было он.

— Заткнись! — прошипел Хирд с угрозой в голосе. — Просто заткнись, Бьерн!

«Громриловые кружки» затаились на краю обрыва, оценивая обстановку с высоты. Ущелье, застроенное куцыми лачугами, напоминало разворошенный муравейник. Дно долины заполонили красные и зеленые пятна: неистовые сквиги метались среди толп орков. Суетливые гоблины пытались сдержать это безумное стадо, охаживая его палками. Клан поспешно снимался с места, готовясь к выходу.

Не было ничего удивительного в том, что гроби забросили посты: долгое время они оставались единственной и самой страшной силой в этих горах. Когда зеленокожие собираются в большую орду, они ведут себя словно неразумные дети: вечно задирают друг друга и затевают ссоры, которые мгновенно перерастают в повальный мордобой. В одну минуту ватага орков может целеустремленно маршировать на врага, а в следующую — превратиться в кучу-малу, где каждый бьется сам за себя. Если во главе банды не стоит по-настоящему сильный и амбициозный вожак, само понятие «дисциплина» остается для них пустым звуком.

Снорс поднес к глазам подзорную трубу — верную спутницу во всех походах.

— Вот мы им сейчас зададим! — прошептал Бьерн, азартно поглаживая спутанную рыжую бороду. — Только одного не пойму: зачем они разбили логово в таком гиблом месте? Гномы бы никогда так не подставились.

— Видишь вон то? — Дракобород указал толстым коротким пальцем на грибную ферму у подножия противоположной стены.

Там, среди огромных бурых поганок, уже вовсю хозяйничали сквиги.

— Зеленокожие — рабы своего брюха, — продолжил он. — Они живут там, где растут грибы. А в таких сырых разломах эти проклятые шляпки прут из земли даже лютой зимой.

Бьерн различал в толпе головы погонщиков в высоких узких колпаках из мешковины. У центрального шатра, опираясь на длинный лук, стоял приземистый, мощный орк в черном железе. Нагрудник его доспеха украшал грубо намалеванный красный оскал — знак принадлежности к касте воителей. Урх был экипирован на совесть: поножи, набедренники и тяжелая латная рукавица на правой руке выдавали в нем бывалого главаря.

Эта уверенность в собственной безнаказанности станет последним, что гроби испытают в своей жизни.

Пока рейнджеры распределялись по позициям, внизу продолжалась суета. Костоломы с руганью грузили нехитрый скарб на телеги, а к поселению прибывали всё новые стада сквигов, подгоняемых Ночными гоблинами. Гномы пришли сюда с четким планом битвы и не собирались подстраиваться под действия врага. Они сами собирались диктовать условия.

Полсотни арбалетчиков замерли на краю обрыва в ожидании сигнала. Под рукой у каждого были разложены боезапасы: ряды тяжелых болтов, камни для обрушения и начиненные порохом ручные бомбы. Гномы были готовы не только вести непрерывный огонь, но и сбросить в пропасть любого, кто рискнет подняться по шатким деревянным лестницам.

Для поддержания боевого духа рядом стояли заветные фляги с отборным «Багманским» — пивом настолько крепким и забористым, что оно могло заменить дварфу и обед, и перевязку в пылу сражения. Откинув лишние мысли, рейнджеры взяли на мушку пастухов сквигов. Первый залп должен был лишить орду управления.

— Вы готовы? — Рихард обвел взглядом своих воинов.

Бьерн не мог забыть о потерях. Тени павших соратников, тех, кто еще недавно шел с ним в одном строю, стояли перед глазами. Он жаждал мести — и сегодня Книга Обид должна была стать на несколько строк короче.

— Я родился готовым, мастер Рихард! — отозвался он, крепче сжимая ложе арбалета.

На лице Рихарда заиграла суровая улыбка. Выдержав паузу и убедившись, что каждый рейнджер замер на своей позиции, предводитель скомандовал:

— Оружие к бою!

Ядри, уже загнавший болт в направляющие, шепотом повторил приказ по цепи. Зеленокожие внизу всё еще не замечали опасности; их тупое спокойствие лишь раззадоривало гномов. Рихард прикинул, что Хирд и Фирд уже заложили заряды в уязвимых точках склона и отошли на безопасное расстояние. Медлить более не имело смысла.

Он достал из поясной сумки сигнальный камень. Карадриновое серебро даже под тусклыми лучами зимнего солнца вспыхнуло ослепительным блеском, подавая братьям знак: «Пора».

«Раз… два… три…»

Земля содрогнулась. Серия мощных взрывов вспорола тишину ущелья, обрушивая тонны камня на головы ошеломленных врагов. Не успело эхо затихнуть, как первый арбалетный болт пробил череп пастуха гоблинов. Снаряд прилетел сверху с такой силой, что несчастного буквально впечатало в землю.

Орк-дозорный у шатра мгновенно вскинул лук, пытаясь поймать цель в перекрестье скал, но новый болт ударил его в грудь. Мощный дварфский снаряд прошил железный нагрудник, отбросив умирающего урха на несколько шагов назад. А затем наступил хаос — лишившиеся погонщиков сквиги принялись жрать всё, что попадалось им на пути.

Умело заложенная взрывчатка сделала своё дело. Капкан захлопнулся с обоих флангов: входы в ущелье скрылись за тоннами обрушившейся породы. Обезумевшие от грохота звери в панике принялись крушить всё вокруг. Сквиги, лишенные воли погонщиков, бросались на орков, вгрызаясь в плоть и разрывая зеленокожих в клочья.

— Бомбы, господа! — скомандовал Рихард, перекрывая гул обвалов.

Снорс, издав победный клич, поджег фитиль первой сферы. При поддержке еще нескольких рейнджеров он принялся метать чугунные снаряды в самую гущу ущелья. Взрывы зажигательных смесей превратили панику в сущий кошмар. Теперь твари разъярились окончательно. Как ни пытались «Костоломы» отбиться, орда сквигов, уже потерявшая почти всех пастухов, не оставляла им ни единого шанса. Некоторые рейнджеры даже прекратили стрельбу, опустив арбалеты, чтобы насладиться кровавым зрелищем внизу. А посмотреть было на что.

Орки сражались не на жизнь, а на смерть — с той дикой свирепостью, которую даже опытные дави порой недооценивали. Время от времени они сбивались в небольшие круги, пытаясь во что бы то ни стало прорубить путь к врагу, невзирая на раны и риск. Одной лишь грубой силой они сдерживали натиск клыкастых шаров, но перевес был не на их стороне.

То ли из милосердия, то ли из сурового уважения к воинской доблести, гномы поспешили добить уцелевшие очаги сопротивления точными залпами с высоты. После, отпивая из фляг густое пиво, они долго наблюдали, как оставшиеся в живых сквиги, не найдя других врагов, принялись терзать друг друга, вырывая огромные куски мяса из боков своих сородичей.

Еще одна резня. Еще одна победа. Еще одна вычеркнутая обида в Dammaz Kron...

Рихард знал, как полезно было бы захватить языка, но в пылу подобной битвы это редко представлялось возможным. Спустя каких-то полтора часа сотни изувеченных тел сквигов и «Костоломов» заполонили деревню. Рейнджеры решили спуститься вниз. Они расстреляли почти весь боезапас. Теперь нужно было не только вернуть драгоценные болты из тел врагов, но и обыскать лагерь в поисках припасов.

— Есть живые гроби?

— Никак нет, предводитель! Все тихо! — ответил Бьерн, осматривая кровавое месиво.

Мрачная ухмылка исказила лицо Рихарда: «Начало многообещающее. Теперь у нас есть все шансы разобраться с каждым зеленокожим у самого Драконьего водопада».

— Мне нужны люди наверху, пока остальные будут обследовать лагерь, — Рихард уже принял решение, но предпочел, чтобы инициатива исходила от его воинов.

— Я и Бьерн, мы присмотрим за вами, — тут же вызвался Снорс.

Командующий кивнул. Бьерн был выдающимся стрелком — пожалуй, лучшим в отряде. Его способность видеть при дневном свете гораздо четче остальных сородичей стала для Рихарда настоящей находкой. Убрав подзорную трубу в защитный чехол, Снорс пожелал уходящим удачи. Вместе с Бьерном они принялись делить оставшийся боезапас, готовясь в случае тревоги задержать любого врага на расстоянии полета болта.

Спуск занял время. Лестницы строили гроби, а значит, это были самые ненадежные и опасные конструкции, на которые только могла ступить нога дави. К удивлению рейнджеров, гнилое дерево выдержало их вес, и они достигли дна ущелья без происшествий. Уцелевшие сквиги забились в глубокие щели между камнями, а те немногие твари, что осмелились броситься на отряд, быстро издыхали под скупыми и точными ударами секир.

Бьерн и Снорс зорко следили за горными гребнями, чтобы враг не нанес удар в спину. Всё шло гладко… пока вдруг через нагромождения искусственных обвалов не начали перемахивать гибкие и пугающе проворные существа.

Снорс прильнул к окуляру подзорной трубы. То, что он увидел в линзах, заставило сердце старого гнома забиться по-ошалелому, а невидимые клещи ужаса стиснули горло.

— Быть того не может... — прошептал он, побелевшими пальцами вцепляясь в ложе арбалета. — Дриады! К бою!

Внезапная атака шипящих, стремительных существ застала отряд врасплох. Бьерн не мог толком разглядеть их очертания: в глаза бросалась лишь невероятная скорость, с которой они преодолевали снежные заносы, и неестественно длинные, зазубренные когти. Гибкие и ловкие, древесные духи с легкостью уворачивались от болтов, а те немногие, кого стрелы всё же пробивали насквозь, продолжали нестись вперед, словно не чувствуя боли.

Рейнджеры, верные своей закалке, тут же встретили врага сталью, широко размахивая тяжелыми секирами.

— Бей по ногам! — проревел Снорс. — Подпустите эту падаль вплотную — и она вскроет вас, как консервную банку! Кромсайте сучья!

К счастью для гномов, дриады нападали не единым строем, а лютый холод высокогорья делал их медлительнее и уязвимее, чем в родных лесах. Какое-то время «Громриловым кружкам» удавалось сдерживать натиск, вырубая духов поодиночке и добивая их градом рубящих ударов. Но тварям, казалось, не было числа. С каждой минутой лесные создания теснили гномов, стремясь загнать их в угол и окончательно окружить.

Внезапно Бьерн услышал сухой хруст снега за спиной.

— Ну уж нет! В этот раз не выйдет! — прорычал он.

Рейнджер резко развернулся и спустил курок. Арбалет из черного ясеня — ценный подарок Снорса — обладал чудовищной убойной силой. Тяжелый болт с треском вошел в бедро дриады, заставив ее споткнуться. На мгновение Бьерну показалось, что он подстрелил эльфийку — изящную деву неземной красоты с кожей нежно-зеленоватого оттенка и тонкими веточками, вплетенными в длинные волосы.

Но наваждение длилось лишь миг. Лесной дух сбросил ложную оболочку, принимая свою истинную, кошмарную форму. Волосы превратились в спутанную гриву из колючек и острых шипов, а прекрасное лицо исказилось, став дикой маской ярости. Тонкие руки вытянулись в узловатые сучья, оканчивающиеся когтями, способными вскрывать сталь, как пергамент.

«О них же только в старых легендах поют... какого гроби они забыли в горах?» — мелькнуло в голове у Бьерна.

Существо перед ним казалось молодым, если это слово вообще применимо к духам. Но дриады бессмертны, и по сравнению с возрастом этого древесного создания молодой гном, едва отрастивший бороду, был не более чем младенцем.

К его огромному изумлению, тварь зашипела, и из-под мерзлой земли вырвались цепкие корни, которые тут же мертвой хваткой опутали ноги гнома. Древесное создание мерзко захихикало, наблюдая, как Бьерн яростно рвется из захвата. Дриада вскочила на ноги и понеслась на рейнджера, намереваясь покончить с ним одним ударом своих чудовищных когтей. В этот критический миг Бьерн нащупал древко молота и вложил в удар всю свою ярость, отбросив существо на несколько метров назад.

Он отчаянно пытался освободиться, пока Снорс, чуть поодаль, рубился с другой дриадой. Неподалеку послышался нарастающий топот. Предчувствуя появление новых тварей, рейнджер наконец-то вырвал ноги из землистой хватки.

К несчастью, это было последнее, что он успел сделать в этом бою. Шорох камней заставил его обернуться через левое плечо — как раз вовремя, чтобы увидеть, как нечто летит ему в лицо. Мир вокруг Бьерна перевернулся. Острая боль пронзила тело, свет померк в глазах. Сквозь пелену он смутно расслышал невнятный крик Снорса. Тело парализовало, и сознание погрузилось во тьму.

На какой-то миг он вновь пришел в себя. Мутная пелена не отпускала, неумолимо погружая сознание в пропасть. Вокруг послышалось шарканье множества ног… шаги были тихими, ловкими, осторожными.

Лицо, представшее перед ним, смутно напоминало человеческое… что-то в нем было до боли знакомое и при этом невероятно жестокое…

— Стреляйте по тварям! Убейте их всех! Скорее!

Глава 6: Вероломные

Центральный Караз Анкор, Обитель Сфер

1

Атари Небесная Крона был удовлетворен работой Хранителей.

— Барьер наших братьев слабеет, — прошелестел он, и голос его напоминал скрип вековых стволов. — Мы ждали долгие эпохи. Теперь само ожидание обретает иной, темный смысл.

Сияние магических сфер померкло, сменяясь зловещим кроваво-красным маревом. Чистая аура леса постепенно пропитывалась тысячелетней яростью Высокорожденных. Атари твердо знал: все иные пути — лишь ложные надежды. За те тысячи лет, что он провел сначала воином, а затем Хранителем, древесных духов постигло худшее из мыслимых бедствий. И имя ему — младшие расы.

Во всём были виноваты гномы. Бородачи безжалостно вырубали священные рощи ради своих печей, убивали мирных духов и теперь вновь вознамерились возродить былую Империю. Атари казалось, что мир стоит на пороге гибели, и здесь, под сенью древних крон, он поклялся: Дави заплатят за всё.

Когда-то он был иным. Весь Атель-Лорен был иным. Как и многие другие, Атари принял правду Дуртху, позволив эльфам-азраям войти в чертоги древнего царства. Даже когда прочие Древние уже взирали на мир с растущей злобой, он старался хранить милосердие, прислушиваясь к мудрости Тралана. Он верил, что лишь Зеленый Путь способен защитить мир от скверны Хаоса.

Как же он ошибался! Дело было вовсе не в демонах или кровавых богах. Младшие расы, словно паразиты, расползлись по лику мира, оскверняя всё, к чему прикасались. Древолюд с горечью осознавал: в глазах братьев он видел страх. Страх того, что он — один из сильнейших — в конце концов окончательно примет сторону неукротимой ярости.

И теперь это свершилось. Он использует священную силу сфер ради мести.

— Какие вести ты принес нам, брат Ак’Кадай? — не отрываясь от ритуала, Атари почувствовал приближение двух Высокорожденных.

Ак’Кадай выглядел раздраженным, его ветви нервно подергивались:

— Он разгадал наши планы!

Это прозвучало настолько нелепо, что Атари на мгновение усомнился, верно ли он расслышал слова старого друга.

— Неужели ты хоть на миг сомневался в нем? — новость, казалось, лишь развеселила Древнего. — Как видишь, он никогда не терял бдительности и всегда приглядывал за нами.

Сталлиан лишь раздраженно фыркнул. Его кора беспрестанно трещала от напряжения, а из глубоких трещин сочился тусклый свет. Было ясно: он с трудом сдерживает бушующую внутри ярость, готовую вырваться наружу сокрушительным штормом.

На миг Атари почудилось, будто скверна Темных Богов просочилась в души его собратьев. Он слишком хорошо знал это зло — не раз он сталкивался с порождениями Хаоса в кровавых сечах под сенью лесов. Однако... нет. Это была не порча Варпа. Это была первобытная, ледяная ненависть истинных Древних. Он сам сделал их такими, напитав их суть силой сфер, превращая скорбь в карающее пламя.

Несомненно, Тралан никогда не одобрил бы этот поступок. Но голос совести старого наставника теперь казался лишь тихим шелестом сухих листьев на фоне грохота грядущей бури.

— Полагаю, Тралана здесь нет, иначе мы бы уже ощутили его присутствие, — произнес Атари.

— Нет! Я никогда не понимал его мотивов, — с неприкрытым презрением отозвался Сталлиан. — На наших марионеток-зеленокожих напали гномы, а следом явились азраи. Ничего серьезного, но они действуют сообща...

Атари резко перебил его:

— Не спеши с выводами! Это лишь надежды одного безумного мечтателя, которым не суждено сбыться. Короли, воины и лорды этих никчемных созданий никогда не поладят между собой. Они всё так же высокомерны, как и в эпоху первых войн. — Древолюд мрачно усмехнулся, и свет сфер, исходящий от его коры, стал еще ослепительнее. — Тралан... Ты всё еще веришь в это наглое отродье, которое накликало на нас беду!

Атари вновь повернулся к пульсирующему хаосу ритуала. Ак’Кадай в ярости сжал свои узловатые кулаки, и в его груди раздался рокот, похожий на камнепад:

— Мы найдем их! Найдем и вырвем с корнем! Это всего лишь гномы и эльфы. Зная этих паразитов, они перегрызут друг другу глотки раньше, чем я успею до них добраться.

Ущелье Кровавой Челюсти, Караз Анкор

2

Снег всё падал и падал. Небо над головой то прояснялось короткими вспышками лазури, то вновь затягивалось свинцовыми тучами, обрушивая на горы очередную метель. Бьерн впал в отчаяние. Он уже не верил, что найдет своих, но продолжал упрямо карабкаться вверх по склону. Он передвигал ноги через силу, шаг за шагом, решив во что бы то ни стало отыскать рейнджеров — или найти свою смерть здесь, среди равнодушных хребтов.

Он понимал, что это сон… Но, быть может, так и выглядит путь в чертоги Газала?

Время от времени угасающее сознание выкидывало странные шутки. Ему мерещился старый Хаакам: тот сидел за дубовым столом и поучал молодняк уму-разуму, перемежая наставления выстрелами из ружья по своим же ученикам. При этом старик ворчал, что гоблин нынче измельчал, да и вообще — в подлунном мире всё пошло наперекосяк.

Затем видения сменялись чем-то по-настоящему нелепым. Из пустоты в Бьерна прилетала отрубленная орочья башка, а из-за сугроба выскакивал Йордом Пузан — целехонький, словно и не было той битвы. Заходясь от смеха, они принимались метать головы зеленокожих в Хирда и Фирда, пока не появлялся величественный Торвальд с молотом в руках и не призывал следовать за ним в бездну…

— Торвальд… — прохрипел Бьерн.

— …всё еще нет? А ну, ухвати-ка его за бороду, да посильнее!

— Уф! — Бьерн с трудом разомкнул веки.

Первое, что он увидел — странные, легкие туфли прямо перед своим носом. Сперва ему показалось, что они покрыты густым зеленым мхом. Он моргнул, пытаясь прогнать пелену. Нет, не показалось. Туфли и вправду были сотканы из живого мха и корней.

— Смотри сюда, дварф! — раздался резкий, певучий голос.

— М-м?

Бьерн с трудом поднял тяжелый взгляд. На него смотрели десятки янтарных глаз. Длинные светлые волосы, острые уши, женственные черты лиц…

— Э… э-э…

— Что? Что он бормочет? — раздался резкий голос.

— Э… Эльфийские бабы! — рявкнул Бьерн и рванулся всем телом. Но пошевелиться не удалось: руки и ноги намертво сковали магические путы из живых корней.

Гном напряг свои могучие мышцы, пытаясь разорвать заклятие грубой силой, но узловатые путы лишь глубже впились в кожу.

— Ты куда это собрался, Борода? — с издевкой бросил высокий эльф, приставив к горлу рейнджера изящный тонкий клинок.

— Разиэль, убери сталь! — Лианэль, судя по всему, старший среди них, властным жестом отодвинул руку сородича. Высокий и гибкий, он обладал той надменной красотой, которая в глазах гнома всё же оставляла ему право называться мужчиной.

— Не понимаю тебя, Лианэль! Зачем ты притащил сюда это… бородатое отродье? — выпалил Разиэль, со звоном убирая меч в ножны. — Ему здесь не место. Лес — наш союзник, гномы — нет. Ты сказал, что он нужен? Значит, выбьем из него информацию и покончим с этим.

Бьерн так дрожал от ярости, что корни на его груди заскрипели. Он опустил голову и исподлобья уставился на эльфов:

— Негоже девице говорить в таком тоне с мужчиной! — прорычал он. — Где мои друзья? Что вы с ними сделали, остроухие ублюдки?

— Остригли, а после отправили голыми блуждать по морозу! — отрывисто бросил Разиэль, кривя губы в жестокой усмешке. — Как тебе такая новость, гном?

Бьерн дышал глубоко и тяжело, стараясь не потерять контроль и не впасть в бессильное неистовство. Эльфов его натужное сопение лишь позабавило.

До него и раньше доходили истории об эльфийском народе, но сегодня он впервые увидел их воочию. Пытливый ум рейнджера лихорадочно заработал. Легенды, которые он слышал от Долгобородов, и само чутье подсказывали: перед ним те еще ублюдки. «О вероломстве остроухих слагают саги, написанные кровью!» — часто и озлобленно повторял Хаакам. Бьерн был вне себя от ярости, но что-то внутри советовало не верить ни единому слову этих женоподобных существ. Ишь ты! Брови выщипаны, волосы лоснятся, как шелк, кожа нежнее, чем у девок в портовых борделях… Братья не лгали: эльфы не только безбороды, они и впрямь вылитые бабы!

Лианэль пристально, словно изучая диковинного зверя, посмотрел на гнома, а затем повернулся к своим сородичам.

— Оставьте нас, — распорядился он коротким кивком. — Я хочу поговорить с ним наедине.

Медленно и неохотно, бросая хмурые взгляды на пленника, эльфы разошлись. Бьерн хранил угрюмое молчание.

Только сейчас он осознал, что находится в сводчатом зеве огромной пещеры. За каменной аркой тихо кружились снежинки. Снега навалило еще немного — значит, он в плену совсем недавно. Рейнджер быстро оценил силы противника: не более полсотни лучников, укутанных в плащи цвета жухлой листвы и зимних сумерек. Эльфы расселись вокруг костров, и по их лицам было ясно: они не в восторге от горного «гостеприимства». Некоторые прикладывались к флягам с вином, другие продолжали сверлить гнома озлобленными взглядами.

— Мне нужна информация, гном, — Лианэль продолжал изучать Бьерна с холодным спокойствием. — Кто вы такие? Как вы здесь оказались? И чем промышляет ваша банда?

— С чего ты взял, остроухий, будто я стану болтать после всего, что вы устроили? — Бьерн гордо вскинул голову, насколько позволяли путы. — С чего ты взял, что я вообще стану осквернять свой слух твоей речью?

Лианэль лишь понимающе кивнул, глядя куда-то сквозь гнома.

— Тралан… Неужели это твой план? Или нелепая случайность?

Разиэль, сидевший у ближайшего костра, сделал глоток вина и обернулся, его глаза недобро блеснули в пламени:

— Состричь ему бороду! Увидишь — он расколется в тот же миг!

— Мы оказались здесь, потому что верим в правду Тралана, Разиэль, — осадил его Лианэль.

— Мы пришли сюда, поверив твоему слову и обещанию Древнего! — вскинулся Разиэль. — Мы здесь, чтобы изменить судьбу леса, хотя и понимаем, как это будет непросто. Но при чем здесь гномы?! Один разговор с этим отродьем — уже преступление после всего, что они совершили против наших рощ!

— Наших деяний? — процедил сквозь зубы рейнджер. — Не вы ли нападали на наш народ, вероломно предав древнюю дружбу? Не ваш ли «король» состриг бороду нашему послу? Ты ничего не выведаешь у меня, эльф Ултуана! Слышишь? Ничего!

«С этим дварфом что-то не так, — размышлял Лианэль, не сводя глаз с пленника. — Неужели он не осознает, с кем столкнулся на самом деле?»

Бьерн же, несмотря на кипевшую в нем ярость, подметил странную деталь. В легендах Хаакама эльфы Ултуана описывались как высокомерные и женственные создания, но старик никогда не упоминал об их связи с лесными духами. В рассказах они представали блистающими воинами в белых и золотых доспехах, чья сталь сияла на солнце. Эти же существа больше походили на самих рейнджеров: их одежда была практичной, неброской, а на шеях висели грубые деревянные амулеты. В волосы эльфов были вплетены гибкие ветви, словно они сами были частью чащи.

— Ты думаешь, мы — эльфы Ултуана? — Лианэль едва заметно усмехнулся. — Я вижу, ты молод, мастер дварф. Возможно, ты даже моложе, чем кажешься.

На лице Бьерна отразилось замешательство. Эльф понимающе кивнул и продолжил:

— Мы — Азраи. Наш народ покинул Ултуан задолго до того, как вспыхнуло пламя Войны Бороды. Все эти эпохи мы жили в священном лесу Атель-Лорен, лишь защищая свой дом от посягательств смертных. Пока не явился твой народ и не начал вырубать наши рощи, убивая моих братьев... Кем бы ты ни был, дварф, ты слишком многого не знаешь о деяниях своих предков. Посиди здесь, подумай. Мы вернемся к этому разговору позже.

Эльфы пили вино, и их тихий, певучий смех резал слух Бьерна острее, чем зазубренный кинжал. Каждый их вздох, каждая грациозная поза в глазах дварфа были верхом лицемерия. Он чувствовал, как внутри закипает древняя, как сами горы, ярость.

Хаакам часто пересказывал эту сагу у очага в Карак-Азуме. Эту историю знал каждый бородач, от зеленого юнца до дряхлого лонгбирдa. Она была записана в Великую Книгу Обид кровью и золотом.

То было Золотое Время. Империя дави стояла в зените своей славы. Рунные кузнецы тогда ковали шедевры, способные разрубать скалы и призывать гром, — ныне же их искусство стало лишь бледной тенью былого величия. Сталь гномов считалась эталоном во всем мире, а тончайшие механизмы, вышедшие из-под резцов, радовали даже капризных эльфийских выродков. Гномы жили в мире, соединенные сетью нерушимых дорог Подземного Пути. Гномы не искали войны; их мало заботили распри на далеком Ултуане.

Но дружба с остроухими была построена на песке. Пока гномы блюли верность клятвам, Темные эльф Малекит-предатель уже плел свои интриги. Его псы, переодевшись в белые одежды воинов Короля-Феникса, начали терзать границы. Они вырезали караваны, жгли поселения и убивали мастеров, оставляя гнить на дорогах тех, кто верил в «вечный мир». Дварфы видели перед собой эльфийские доспехи, слышали эльфийскую речь — и подозрение пало на Ултуан.

Бьерн сжал зубы так, что челюсть свело судорогой. Пусть Лианэль зовет свой народ как угодно — Азраи, Азуры или иные лживые имена. Для дварфа у них было только одно имя: Эльги. Предатели.

Король Готрек потребовал от эльфов Ултуана возмещения ущерба. Когда требования гномов достигли Короля-Феникса Каледора, его ответ был не просто быстрым — он был лишен даже намека на дипломатию. Он послал обратно послание, где говорилось, что Король-Феникс не признает требований, но готов «даровать милость» в качестве компенсации.

Для обидчивых, гордых гномов предложение о милости было равносильно ритуальному осквернению. Это было оскорбление, подобное предложению обрить бороду. Разъяренный Король Готрек отправил Каледору новое, на этот раз крайне грубое и лаконичное сообщение: гномы не просят милости даже у своих богов-предков, не то что у остроухих. За нанесенное оскорбление сумма компенсации удваивалась.

Ответом Каледора стала последняя капля. Он отослал гномьего посла домой, предварительно предав его величайшему позору — обрив ему бороду, этот символ чести и мудрости дави. Послу было велено передать своему королю, что если Готрек желает компенсации, пусть сам явится на Ултуан и попробует забрать её силой.

По мере того как эти фатальные события разворачивались, агенты Наггарота (темной империи Малекита) рыскали по всему Старому Свету, умело разжигая ненависть между двумя расами. Теперь для гномов это стало делом абсолютной, не подлежащей сомнению чести. Ответом на все оскорбления могла быть только война. Война Бороды.

Армии гномов выступили к торговому городу Тор Алесси (ныне известному как Л'Ангуль в Бретоннии) и взяли его в плотное кольцо осады. Король Готрек принес нерушимую клятву: он взыщет с эльфов долг либо золотом, либо их собственной кровью — в противном случае он обреет голову и уйдет в изгнание. То была страшная клятва. Королевский посол, чья борода была бесчестно острижена в Ултуане, уже принял обет Убийцы Троллей, не в силах вынести позора. Дави поклялись, что скорее падут все до единого, чем позволят своему верховному государю разделить эту горькую участь.

Узнав об атаке, Каледор пришел в неописуемую ярость. Он снарядил могучий экспедиционный флот, перевозивший бесчисленное воинство. Когда гигантские корабли с белоснежными парусами покидали гавани, охваченные тревогой советники умоляли короля одуматься: столь масштабный поход оставлял сам Ултуан беззащитным перед любой угрозой. Но Каледор, ослепленный гордыней, объявил их страхи безосновательными и отправил армию за океан.

В Старом Свете разгоралась война, равной которой не видели эпохи. Ни одна из сторон не могла нанести сокрушительный удар. Цитадели гномов, вгрызшиеся в плоть гор, оставались неприступными бастионами. Сильные, непоколебимые дави оказались противником, непохожим ни на кого, с кем эльфы сражались прежде. Гномы просто не ведали слов «отступление» или «поражение», даже если враг вдесятеро превосходил их числом. То была не слепая ярость Орд Хаоса, а дисциплинированная, холодная стойкость, помноженная на тактическую хитрость и мощь инженерного гения.

В свою очередь, гномы были поражены истинным величием эльфийских армий. Раньше они видели лишь пограничные гарнизоны колоний, теперь же против них стояли тысячи закованных в серебряную сталь рыцарей и фаланги безупречно обученной пехоты. Но, верные своей природе, гномы ни на мгновение не признали начало этой войны ошибкой. Книга Обид требовала крови, и цена уже не имела значения.

Та война породила ненависть, что не остыла и за пять тысяч лет. В ответ на позор обритых бород гномы под корень вырубали священные рощи, взлелеянные эльфами. Обе расы дрались до полного истощения. Ослепленный неудачами, Каледор II распустил совет и лично возглавил армию — то была его последняя ошибка. Во время четырнадцатой осады Тор Алесси он самонадеянно врубился в самую гущу хирда, где и встретил свой конец под топором короля Готрека. Король Дави сорвал Корону Феникса с трупа врага, забрав её в уплату за поруганную честь своего народа.

Считая долг крови выплаченным, гномы покинули поле боя. На все мольбы вернуть реликвию Готрек лишь мрачно усмехался. Он ответил, что если эльфы хотят получить корону назад, пусть приходят к воротам Караз-а-Карака всей своей армией и покорно просят гномов «даровать им милость».

Когда эльфы, обезумев от горя, начали собирать последние силы для заведомо невозможной осады Вечного Пика, пришла весть: на беззащитный Ултуан вторглись темные сородичи-друкаи. Пришло время Королю-Колдуну пожинать плоды своих козней.

Первая Корона Феникса и по сей день покоится в глубочайших сокровищницах Караз-а-Карака. Гномы навек запомнили эльфов как подлых брадобреев и клятвопреступников, а те в ответ клеймили мастеров гор ворами. Это была желчная, бестолковая вражда, но тогда беды Старого Света только начинались.

Среди эльфийского рода были и Азраи — те, кто ушел в тень Атель-Лорена, связав свою судьбу с духами чащи. Они не желали зла, они жаждали лишь покоя и изоляции... пока сыны Гримнира не вторглись в их владения с топорами наперевес, желая поживиться ценной древесиной. И гномы заплатили за это сполна.

Но Бьерн чувствовал: он не имеет отношения к тем древним распрям. Он был возмущен их обращением и поклялся, что не выдаст «ушастым» ни единого слова о походе.

«Нужно выбираться. Кем бы ни были эти выскочки, я должен узнать, что с остальными», — подумал он.

Магические путы слегка ослабили хватку, но рейнджер по-прежнему не мог шевельнуть и пальцем. Оставалось лишь бессильно наблюдать, как эльфы цедят вино и жуют свои пресные хлебцы.

— Тьфу! — мысленно сплюнул Бьерн. — Ни бороды, ни приличного эля.

И тут его взгляд упал на молот.

«Они не выбросили его... Слава Предкам!»

Оружие выставили напоказ прямо напротив Бьерна, словно в насмешку над поверженным владельцем. Но как только рейнджер одними губами выдохнул имя своего короля, древняя сила отозвалась в его жилах, и руны на бойке молота ответили тусклым, едва заметным мерцанием.

А затем он услышал голос Адриана. Тихий, едва различимый шепот, доносившийся словно из глубин самой земли или из залов памяти ушедших эпох.

— Владыка Адриан... — едва слышно пробормотал Бьерн. — Владыка, мы пали! Всё потеряно!

«Успокойся, друг мой, не части», — отозвался спокойный голос в его сознании.

Один из эльфов у костра обернулся, раздраженно дернув ухом:

— Эй! Заткнись там, борода!

Бьерн послушно умолк, но внутри него всё клокотало.

— Я должен освободиться, — прорычал он про себя, обращаясь к невидимому собеседнику. — Мои братья там, внизу... Они ждут моей помощи!

«Всему своё время. Ты всё еще дышишь, и в этом — заслуга эльфов».

— Ничего не понимаю! Как они могут...

Терпение Разиэля лопнуло. Он вскочил, едва не опрокинув кубок:

— Он издевается над нами! Орет во сне или бредит наяву!

— Остынь! — Лианэль осадил сородича ледяным тоном. Он поднялся и вновь направился к пленнику. — С кем ты говоришь, гном?

Эльф подозрительно прищурился, глядя то на Бьерна, то на молот. Руны больше не светились, но опытный взор следопыта почуял неладное — в воздухе разлился тяжелый, «металлический» привкус магии гор. Лианэль склонился, вглядываясь в лицо рейнджера, и наткнулся на ответный взгляд — яростный, хмурый и полный непоколебимой воли.

— Могущественное оружие для такого, как ты, не так ли? — Лианэль не сводил глаз с молота. — Странные вы дварфы… Ни тяжелых лат, ни щитов. Вместо грохочущих мушкетов — арбалеты за спиной. Мне нужно знать, кто вы такие, прежде чем…

— Иди к Эраг-Крах! — сплюнул Бьерн, послав эльфа к праотцам на грубом кхазалиде.

Лианэль лишь едва заметно кивнул, словно этот яростный ответ прояснил для него всё лучше любых долгих признаний.

Внезапно под сводами пещеры возник эльфийский разведчик. Его узкие плечи и глубокий капюшон были густо припорошены снегом.

— Мы нашли следы изменников в низинах, в лиге к северо-востоку, — сообщил он, и голос его дрогнул. — От них разит скверной. Тьмы гораздо больше, чем мы ожидали.

Красивые глаза Лианэля, влажные от усталости, опасно сузились. Он коротко взглянул на Бьерна, затем снова на разведчика.

— Сколько их?

— Слишком много.

Лианэль бросил резкую, мелодичную фразу на своем языке. Следопыты мгновенно преобразились: напускная скука исчезла, они похватали луки, клинки со свистом вошли в ножны. Почти весь отряд бесшумно растворился в снежной пелене снаружи, оставив вожака наедине с пленником.

Лианэль вернулся к костру. Он сел, неторопливо отхлебнул вина и принялся проверять оперение своих тонких стрел с таким спокойствием, будто отправил сородичей на обычную прогулку.

«Дышишь благодаря эльфам»… Слова Адриана эхом отозвались в голове дварфа.

— Эльф, — позвал Бьерн.

— Ну? — не поднимая глаз, отозвался Лианэль.

— Что с моими друзьями? Что вы с ними сделали на самом деле?

Следопыт слегка повернул голову.

— Твои друзья живы. По крайней мере, большая часть из них, — сухо ответил он. — Мы успели помочь им отбить атаку дриад, но эти духи безумны и преисполнены ярости. Твой товарищ, тот, что прикрывал тебя на скалах… он погиб.

Бьерн не пытался скрыть потрясения. Удар в самое сердце.

— Снорс… — выдохнул он, и голос его дрогнул. — Откуда мне знать, что ты не лжешь, остроухий?

— Пожалуй… тебе остается лишь поверить мне на слово.

Бьерн умолк, долго и пристально разглядывая эльфа, пытаясь отыскать в его лице хоть тень коварства. Наконец рейнджер заговорил:

— Я и впрямь знаю об эльфах немного… только старые саги.

Лианэль не проронил ни слова, пока дварф рассказывал о суровой жизни в недрах Карак-Азума. О тяготах своего народа, о голоде и позорной для каждого мастера гор нищете. И, наконец, понизив голос до бесстрастного шепота — ибо боль была еще слишком свежа — о том, как Торвальд и другие храбрецы пожертвовали собой, чтобы спасти свой род.

Следопыт слушал молча. Он не задавал вопросов и не перебивал. Бьерн ожидал увидеть на его лице презрительную усмешку, но Лианэль выглядел скорее подавленным, чем довольным тем, что былое величие гномов и их герои обратились в прах.

Тишина затянулась. Лианэль поднял голову и печально посмотрел на пленника.

— Мы потерпели неудачу, — произнес он. — Нашим долгом было хранить мир. И мы с этим долгом не справились…

Внезапно Лианэль напрягся, чутко прислушиваясь к звукам снаружи.

— Какие вести, Разиэль?

— Весьма недурственные! — прогрохотал в ответ мощный, до боли знакомый голос.

Под своды пещеры уверенным шагом вошли гномы. Грохнули кованые сапоги, лязгнула сталь.

— Я бы не советовал делать резких движений, парень! — Рихард вскинул арбалет, целясь точно в грудь Лианэлю. — Уж больно тяжел мой болт для твоего хлипкого и бледного тела.

Глава 7: Лето и арбалеты

Хотя некоторые (в основном эльфы) возражают против этого, гномы по сей день заявляют, что победили в Войне Отмщения. Однако война стоила обеим сторонам сотен тысяч жизней, а также навсегда потерянных городов, крепостей, сокровищ - и, наконец, могущественных союзников в лице друг друга. Ни одна из сторон конфликта больше никогда в истории не достигала прежних высот величия

— Великая библиотека Альтдорфа История Старого Света

1

Лианэль даже не вздрогнул. Он медленно отложил стрелу, которую проверял, и поднял взгляд на Рихарда. В пещере повисла такая тишина, что было слышно, как шипит догорающий хворост в костре.

— Твой палец на спуске дрожит, дварф, — негромко произнес эльф. — Не от страха, нет. От усталости. Вы пробились сквозь дриад, но лес всё еще жаждет вашей крови.

— Мой палец не дрогнет, когда я буду вышибать твои фальшивые мозги, остроухий, — Рихард сделал шаг вперед, его сапог тяжело раздавил эльфийский кубок, выплеснув остатки вина на камни. — Я пока не понимаю зачем вы сохранили нам жизнь в ущелье, но я разберусь. Где Снорс?

Бьерн, всё еще скованный корнями, рванулся, чувствуя, как магия Лианэля слабеет под давлением гнева Рихарда.

— Рихард! Снорс... он погиб наверху, — выкрикнул Бьерн.

Рихард коротко глянул на Бьерна, и в этом взгляде была ярость.

— Лианэль, кажется, так тебя зовут? Ты захватил моего рейнджера и связал его колдовством. Для «Громриловых кружек» это пахнет записью в Книге Обид, которую я с удовольствием закрою твоей головой.

Лианэль медленно встал, игнорируя нацеленный в грудь болт. Его лицо оставалось маской холодной скорби.

— Ваша Обида — ничто по сравнению с тем, что идет за нами. Разведчики нашли следы скверны. Те, кто напал на вас, — больше не дети Атель-Лорена. Это Злободревы Атари Небесной Кроны. Если мы не уйдем из этой пещеры, у вас не останется времени даже на то, чтобы записать наши имена в свои книжки.

Рихард прищурился. Он знал это имя — Атари. Древний ужас, о котором шептались даже в глубоких шахтах.

— Брат, — раздался голос Хирда из тени входа. — Эльф прав в одном — в воздухе воняет тухлой магией. И этот запах становится сильнее.

В этот момент земля под пещерой слабо содрогнулась. Из глубины разлома донесся протяжный, скрипучий стон, от которого у Бьерна заныли зубы. Это был не ветер. Это был голос голодного леса, который нашел свою добычу.

Рихард медленно опустил арбалет на дюйм, но не снял палец со спуска.

— Развяжи его, — приказал он Лианэлю. — И если хоть одна твоя стрела полетит не в ту сторону, я лично скормлю твои уши первому попавшемуся сквигу.

Рихард Багман изучал горный пейзаж, прикрыв глаза от сияния бледного солнца Караз Анкора рукой в латной перчатке. Переведя взгляд с заснеженной тропы на склон холма, он заметил суетливое движение: один из иноземных соглядатаев нырнул за валун.

— Вижу, лесные «друзья» всё-таки выследили нас, — подал голос Фирд.

Рихард взглянул на рейнджера. К счастью, братья уцелели, а Бьерн был спасен. Сорок пять выживших воинов, рассредоточившихся на скалах и в зеве пещеры — неплохой исход после засады, устроенной ходячими корягами... или эльфами. Но Снорс и еще четверо храбрых гномов остались лежать в снегах. Пленный остроухий и его банда ответят за каждую жизнь, которую потерял отряд.

— Дриады не отстанут, — угрюмо произнес Рихард. — Они безумны и питают к нашему народу особую, древнюю ненависть.

— Слыхал я, будто они мучают пленников и крадут эльфийских детей, — заметил Хирд, проверяя натяжение тетивы.

Это не стало для Рихарда откровением. Атель-Лорен был гиблым местом, кишащим чудовищными порождениями магии. Даже сильнейшие экспедиции не могли совладать с чарами и духами, оберегающими те чащи. Рихард хотел бы выкинуть из головы воспоминания об этом проклятом лесе, но память гномов была надежна и тверда, словно их наковальни.

Он вновь покосился на гребень холма: дриад заметно прибавилось. В их движениях Рихарду виделось нечто гротескное — искаженные подобия эльфийских тел, а местами и человеческих, воплощенные в узловатой древесине.

Соглядатай дриад вновь вынырнул из-за валуна и, не таясь, направился к основной группе.

— Я мог бы пронзить этой твари затылок, — процедил Бьерн, вскидывая арбалет.

Рихард улыбнулся, не разжимая губ — суровая гримаса, в которой не было ни капли веселья.

— Пусть идут, если им так угодно. В случае нападения мы докажем, что это решение было их последней ошибкой. А пока — не трать драгоценные болты попусту.

Он обернулся и бросил тяжелый взгляд на связанного пленника.

— Сейчас наша цель — разобраться с их хозяевами.

Бьерн угрюмо кивнул, опустил арбалет и направился к Лианэлю. Рихард же снова погрузился в тишину, впиваясь взором в окружающий ландшафт. Пленный эльф был в их руках, но сотни вражеских луков могли таиться за каждым уступом, в каждой тени заснеженного склона. Рихард уже видел подобное прежде: Азраи умели сливаться с местностью так, что даже самый зоркий глаз рейнджера замечал их лишь тогда, когда стрела уже пела свою смертную песнь.

2

Хотя с эпохи Войны Бороды утекло немало столетий, дварфы помнили всё так отчетливо, словно это случилось лишь несколько часов назад. Рана от того дня, когда эльфы впервые явили свое истинное лицо, всё еще кровоточила в памяти народа.

Тогда никто не осознавал истинного масштаба угрозы. Большинство сочло эльфов временной помехой — изнеженными, слабыми созданиями, а владык Ултуана — лишь самонадеянными предателями, которых легко вразумить сталью. Как же многие тогда ошибались.

Вид пленного Лианэля пробудил в памяти Рихарда предания предков о первой встрече с эльфийским воинством. Он кожей чувствовал смрад благовоний Тор-Алесси — аромат, столь же четкий, как запах дубовых бочек на отцовской пивоварне. Тот город казался слишком огромным, слишком пропитанным магией, чтобы пасть. Рихард помнил рассказы о том, как сияли доспехи гномов в лучах летнего солнца, когда хирд подходил к стенам, и как содрогалась земля под ногами тех, кто приплыл из-за океана защищать свои колонии.

То была лишь одна из тысячи схваток долгой войны, за время которой мир навидался ужасов: пылали вековые леса, в небытие уходили целые армии. Гномы усвоили горький урок: с теми, кто черпает силу в извращенном колдовстве и предает узы дружбы, не может быть компромиссов. Их надлежит искоренять и сокрушать прежде, чем они погубят невинных или обманом завладеют сокровищами гор.

Но даже Багман не знал всей правды о причинах той бойни. Как жаль, что лидерам прошлого не хватило ясности взора: сумей они обуздать гордыню, и вражды, терзающей мир сегодня, не существовало бы вовсе. Разоблачи они Темных эльфов сразу, как только их порочная суть проявилась впервые, удалось бы сохранить бесчисленное множество жизней.

Вместо этого народы пошли на зов спеси короля Готрека и Каледора. Эти двое отказывались уступать друг другу, даже когда исход войны стал очевиден для всех. Победа гномов над Королем-Фениксом стала лишь точкой отсчета для скорого и сокрушительного заката обеих империй.

Готр Гурниссон, в прошлом инженер из Карак-Восьми-Пиков, говаривал об этом так:

«Мы вышвырнули их из рощ и изгнали с наших земель. Но с кем нам было торговать после? Наш союз, несмотря на все раздоры, был источником великого богатства. Хуже того — потери народа оказались куда страшнее убытков торговцев. Лучшие воины трех поколений сложили головы в той ожесточенной резне... И пока мы истощали силы в битве с неверными союзниками, тьма в низинах крепла. Мы были изнурены войной, когда Черные горы извергли облака пепла. Небо затянуло гарью, солнце скрыло свой лик. Посевы сгнили, скот пал. Наш народ укрылся в твердынях, считая их неприступными, но именно оттуда — из самого сердца нашего царства — вырвались скавены и зеленокожие».

Рихард фыркнул. Со временем до гномов дошли слухи о кознях Малекита. Если верить этим россказням, гордые дави стали лишь слепым орудием в руках эльфийского колдуна. Из-за интриг этого выродка они потеряли тысячи храбрых сынов и саму Империю...

И ради чего?

От ярости Рихард стиснул зубы так, что заскрипела челюсть. Эльфы Ултуана заслуживали смерти не меньше своих темных собратьев. Пусть времена изменились, пусть гнев веков поутих, а в далеких краях между враждующими народами порой даже завязывается торговля...

Это ничего не меняет. Совсем ничего.

Из тяжелой задумчивости Рихарда вывел сухой хруст наста справа. Дриады подступали. Они стелились по снегу, мастерски используя неровности рельефа, чтобы укрыться от болтов и случайных магических разрядов. Похоже, эти твари были куда сообразительнее, чем предполагал Рихард. Впрочем, их ум не имел значения перед лицом их численности — их было слишком много. Сейчас он не мог позволить себе потерять ни единого бойца.

Подняв руку в стальной перчатке, Рихард коротким жестом приказал рейнджерам готовить оставшиеся гранаты.

«Что эти проклятые неженки забыли в Караз Анкоре? — ядовито подумал он. — Неужели всерьез надеются умыкнуть Корону Феникса из глубин Вечного Пика?»

В этом и заключалась главная трудность: постичь истинные помыслы лесного эльфа. Никто в здравом уме не взялся бы предсказать, что эти маньяки затеют в следующую минуту. Разум отступников, избравших своим домом чащу Атель-Лорена, был настолько искажен высокомерием и древним колдовством, что любая логика пасовала перед их прихотями. А ведь для охотника единственный способ гарантированно настичь добычу — это понять её.

Предатели! Все они — вероломные предатели, готовые вонзить нож в спину союзника и даже не помыслить о выплате виры за грехи своих предков. Но «Громриловые кружки» не сложат головы здесь, в бесславной стычке с ожившими корягами. Не сегодня.

Этот короткий, но напряженный диалог служит идеальным переходом к экшену. Я отредактировал его, чтобы усилить командный голос Рихарда и подчеркнуть дисциплину рейнджеров.

— Рихард Багман! — голос Фирда, резкий и тревожный, ворвался в его размышления.

— В чем дело? — коротко бросил предводитель, мгновенно выходя из оцепенения.

— Вон там! Гляди!

Палец Фирда указывал на гребень. Проследив за направлением, Рихард увидел, как склоны холмов буквально зашевелились — скопление дриад было куда плотнее, чем казалось вначале. Они окружали пещеру полумесяцем, готовясь к решающему броску.

В очередной раз послав глухое проклятие вероломным духам, Рихард выхватил секиру. Его голос, усиленный эхом сводов, прогремел над отрядом:

— Оружие к бою! За горы и предков!…

3

Рейнджеры, возглавляемые Рихардом, заняли оборонительные позиции вокруг входа в пещеру. Предводитель изучал лица своих воинов, отмечая взгляды, устремленные на врага с холодной, смертоносной решимостью. Его сердце преисполнилось гордости. Гномы были окружены, враг превосходил их числом, но даже перед лицом сотен чудовищ из лесного мира они не дрогнули. Некоторые уже отбросили арбалеты, готовя секиры и кинжалы для рукопашной. Хирд и Фирд тем временем закладывали последние запасы взрывчатки, чтобы встретить первую волну атаки по старой рейнджерской традиции.

Бьерн всё еще возился с пленным в глубине пещеры… Возможно, он собирался прикончить его? Что ж, в сложившихся обстоятельствах быстрая смерть от дварфской стали была бы актом истинного милосердия.

Рихард быстро прикинул шансы. Принять бой здесь, закрепившись у входа, означало гарантированную гибель. Численность дриад была запредельной, и что-то — или кто-то — явно привело их в состояние запредельного неистовства.

Он бросил взгляд на старую козью тропу, уходящую назад — там было пусто. Они могли бы отступить, почти не встретив сопротивления, но это означало бы вернуться к самому началу пути. Если «Громриловые кружки» намерены добраться до Драконьего Водопада, им нужно пробиваться вперед, вглубь территорий, которые в древних картах именовались Трактом Жуфбара.

Сделав глубокий вдох, Рихард еще раз оценил врага. Тварей было много, но им явно не хватало дисциплины; в их хаотичном строю то и дело возникали бреши. Если сосредоточить всю огневую мощь и ярость клинков в одной точке, можно прорубить окно в этом живом лесу и прорваться к леднику. Вряд ли эти порождения чащ последуют за ними в глубокие снега. Судя по их дерганым движениям, горный холод и разреженный воздух были для лесных монстров едва ли не более опасными врагами, чем сами дварфы.

— Разобьем центр и двинемся к леднику!

Рейнджеры согласно закивали, их лица исказились в предвкушении битвы. Фирд вскинул горн и протрубил одну протяжную, пронзительную ноту. В тот же миг гномы метнули первый ряд гранат, обрушив взрывную волну на первую линию обороны дриад.

Рихард скривил губы в подобии улыбки, доставая из-за спины отцовскую секиру. Пусть ненадолго, но он наконец-то сможет забыться в яростной схватке, позволив измученному размышлениями разуму отдохнуть. Дварфы взревели — боевой клич, от которого содрогнулись скалы, — и обрушились на дриад лавиной стали, мускулов и ярости.

«Где же их проклятые хозяева?» — пронеслось в голове у Багмана.

4

Бьёри вошел в пещеру, куда затащили связанного Лианэля. Разум рейнджера туманился подспудным гневом, а в руке он сжимал молот Аврелиана.

Снаружи пещеры все чаще доносились новые приказы от Рихарда.

— Твои друзья уже здесь. Но в этот раз они не застанут нас врасплох.

— Они не мои друзья, — уверенно ответил Лианэль подняв голову.

Бьерн вошел в пещеру, где под охраной камней лежал связанный Лианэль. Разум молодого рейнджера туманился от глухого, подспудного гнева, а пальцы до белизны сжимали рукоять молота Адриана.

Снаружи, перекрывая свист ветра, всё чаще доносились резкие приказы Рихарда. Бой разгорался.

— Твои сородичи уже здесь, — процедил Бьерн, глядя на пленника. — Но в этот раз им не застать нас врасплох. Мы выжжем этот склон дочиста.

— Они мне не сородичи, — Лианэль поднял голову, и в его янтарных глазах не было страха, лишь холодная уверенность.

Бьерн медленно разжал пальцы, выпуская рукоять молота. Он размял затекшую кисть и сделал глубокий, обжигающий легкие вдох. Ярость, еще мгновение назад требовавшая крови, понемногу отступила, уступая место тяжелому спокойствию профессионального следопыта.

В глубине души он понимал, что эльф говорит правду. Другие рейнджеры из «Громриловых кружек» тоже подтвердили: Азраи действительно помогли отбить первую атаку дриад, но старая закалка заставляла их видеть в этом лишь новый, особо коварный трюк остроухих. Однако Бьерн отличался от соратников. Долгое время он жил иной жизнью среди скал Карак-Азула, и этот суровый опыт научил его смотреть на мир иначе — шире, чем того требовали догматы древней вражды.

— Ты — Лианэль.

— Да. Лианэль, предводитель следопытов, — спокойно ответил эльф.

— Следопыт… — Бьерн покосился на длинный тисовый лук и изящные клинки эльфийской работы, лежавшие поодаль. Он медленно продолжил: — Значит… значит, вы такие же, как мы? Мы — рейнджеры. Мы охотимся на зеленокожих в этих горах.

Лианэль кивнул, и его голос зазвучал размеренно: — Наш долг — оберегать священные рощи Атель-Лорена.

— Но ваш лес чертовски далеко отсюда…

— Это так, — глухо отозвался эльф, и тень пробежала по его лицу.

— Надо же. И ты всерьез полагаешь, что мы поверим в бескорыстную помощь от остроухого?

— Нет, я на это не надеялся, — признался Лианэль. — Однако иного способа спасти лес у нас нет. — Эльф с присвистом вздохнул и прямо посмотрел на Бьерна. — Эти горы скрывают не только былое величие твоего народа и его руины. Когда-то Мировые Корни Атель-Лорена пронизывали всю землю, и Вековой Дуб… Он был и остается для нас священным сердцем мира. Я не позволю осквернить его снова.

— Похоже, мне придется поверить тебе на слово.

— И это будет мудрым решением. С каждой минутой наш общий враг набирает силу, а зеленокожие для него — лишь тупое орудие. Мы пришли сюда не ради войны с гномами.

— С трудом верится, — буркнул Бьерн, но в его голосе уже не было прежней желчи.

Лианэль улыбнулся. Эта улыбка показалась рейнджеру пугающе искренней.

Что-то внутри подсказывало гному, что этот эльф не похож на тех высокомерных существ из преданий Хаакама, хотя… других он и не знал. Вопреки вековым догматам, Бьерну хотелось верить Лианэлю, но страх перед собственной слабостью сдерживал этот порыв.

Внезапно сердце дварфа наполнилось странной смесью сочувствия и холодной тревоги. Он на миг представил себе их долю: бесконечную череду беспросветных дней в умирающем лесу, вечную охоту без надежды на покой — лишь голод, смерть и тени, идущие по пятам. От этой мысли Бьерн невольно содрогнулся.

— Зачем вы здесь? — Бьерн шагнул ближе, нависая над эльфом. — Почему помогли нам? Твой сородич жаждал моей смерти, но ты сохранил мне жизнь. И ты сказал, что мы не смогли уберечь мир... Почему ты так считаешь?

Снаружи вновь прогремел командный голос Рихарда. Бой затихал лишь на мгновения — дриады готовились к решающему броску.

— Потому что мир — это всё, что у нас осталось. Там, где нет порядка, воцаряется Хаос, — Лианэль замер, прислушиваясь. Его чуткий слух улавливал вибрации земли и сухой треск древесины за пределами пещеры. — Со мной ваши шансы на выживание уравняются. Предатели сейчас слишком сильны: за ними стоят дриады и пробудившиеся духи чащи.

— Я не боюсь их коряг, — буркнул Бьерн.

— А зря, — эльф посмотрел на него с нескрываемой тревогой.

— Не тебе указывать, кого мне стоит опасаться, остроухий.

Лианэль виновато склонил голову: — Понимаю. Вековая гордость дави...

— Ты правда веришь, что мы сможем одолеть твоих отступников?

— Я верю, что мы сможем сдержать их.

— Выходит, ты ищешь спасения лишь для своего леса? — Бьерн прищурился. — А наши земли ты превратишь в поле вечной брани?

— Весь мир уже стал полем брани, Бьерн. — Лианэль впервые назвал гнома по имени. — И нет, я ищу спасения не для одного только Атель-Лорена. Я пытаюсь спасти всех нас. От того, что идет следом за злыми духами.

Следопыт медленно поднял руки. Только сейчас Бьерн заметил, что магические путы, стягивавшие пленника, разрезаны. Он не видел, как и когда Лианэль освободился, но корни бессильно лежали на камнях, словно высохшие змеи.

Рейнджер инстинктивно потянулся к рукояти молота, но эльф остался неподвижен. Напротив, он широко развел руки, безмолвно показывая, что безоружен. Впрочем, для Бьерна это мало что значило — он не сомневался, что остроухий может убить голыми руками, владеть скрытым колдовством или припрятать кинжал в рукаве плаща.

— Я не надеюсь, что твои сородичи поверят мне, — негромко произнес Лианэль. — Но я искренне надеюсь, что поверишь ты.

Снаружи громыхнули первые взрывы гранат — Рихард начал прорыв. Лианэль указал тонким пальцем на выход из пещеры. Бьерн, помедлив мгновение, совершенно спокойно повернулся к эльфу спиной, всем своим видом показывая, что более не опасается предательского удара.

— Пожалуй, я рискну тебе поверить, — рейнджер кивнул на лежащий в стороне эльфийский лук. — Забирай свою палку. Хочу увидеть, владеешь ли ты ею так же ловко, как языком.

— Я здесь не в слова играть намерен, — Лианэль плавно подхватил оружие, и оно легло в его ладонь как влитое. — А победить в этой сече.

— Мы все этого хотим, — буркнул Бьерн, поудобнее перехватывая молот. — Надеюсь, и враг у нас теперь один на двоих.

Глава 8: …что скажут предки?

Тихий и скромный Карадриэль был равнодушным солдатом, который оказался способным правителем. Его первым указом после вступления на престол было то, что колонии в Старом Свете будут оставлены без дальнейшего присмотра, а их колонисты возвращены обратно домой в Ултуан. Столкнувшись с непримиримой враждебностью гномов, он счёл глупым содержать огромные армии за границей, особенно с более серьёзной угрозой сердцу эльфов, исходящей из Наггарота, текущей родины тёмных эльфов, развивающейся не по дням, а по часам. Карадриэль прекрасно знал, что пройдёт множество долгих веков в неспешном мире, прежде чем гномы согласятся на примирение, не требуя разрушительной компенсации, но он также знал и то, что не может быть войны, если гномам больше не с кем будет сражаться.

Так Карадриэль навечно оставил гордость позади.

Многие эльфы вернулись, но другие, например поселившиеся в лесах Атель-Лорена, напрочь отказались покинуть свою приёмную родину и объявили себя независимыми от Трона Феникса. Таким образом, будучи изолированной от своих островных сородичей, их культура впоследствии пошла по пути, отличному от того, который практиковался на Ултуане, в некоторых отношениях оставаясь более верными старинной эльфийской традиции, а в других — слишком уж далёкой от неё.

— Хроники Ултуана

Аноним

Опустив руку на капсуль-детонатор, Хирд подорвал заложенную взрывчатку. Ряд мощных взрывов содрогнул холодный воздух и эхом пронеслось по горам визжание опалённых чудовищ. Груды камней и ошмётки тел разбросало в стороны, а из дымки снежной пыли тут же показалась новая волна разъярённых духов.

В дело пошли гранаты.

Дриады точно рой преодолевали открытую местность и карабкались на скалы вокруг пещеры. Одна за другой подожженные бомбы летели в сугробы разрываясь на мириады осколков и красно-зелёных искр, какое-то время держа врага как можно дальше от линии обороны. Но казалось дриадам нет числа.

На подступах к пещере было, должно быть, по двадцать духов леса на каждого из воинов Рихарда. И каждый из врагов был превращен отвратительной магией в существо куда сильнее и безумнее обыкновенной дриады. Однако теперь это уже не имело значения. Громриловые кружки неистово сражались, их узкий клин рассекал нестройные ряды врагов с той же легкостью, как их секиры — древесную кору. Но если топор смертельно врезается в орочью плоть, то дерево с одного удара не срубит.

Бьёри ворвался в бой и ударил молотом в грудь огромного духа. Кора хрустнула, когда магическое оружие пробило грудную клетку, уложив тварь на снег. Даже умирая, дриада зашипела и рванулся вперед, широко раскрыв подобие рта в попытке зубами вырвать врагу глотку.

Лианэль вовремя пустил стрелу и прошил зияющую пасть насквозь. Эльф прыгнул в самую гущу врагов, сменив лук на магические клинки, и принялся с ужасающей ловкостью разить направо и налево. Враги пали — обезглавленные, лишенные конечностей, изуродованные, а Лианэль, сплошь покрытый какой-то зелёной дрянью, хотел броситься на нового противника, но Рихард преградил ему путь.

Лишь своевременный взмах молота Бьерна оградил следопыта от смертельного удара Рихарда. Ола-Надежный, руническая секира предводителя, с лязгом встретилась со сталью молота; во все стороны брызнули слепящие магические искры.

— Ты что творишь?! — взревел Багман, с силой отталкивая Бьерна. Его глаза под густыми бровями полыхали праведным гневом.

— Он нужен нам! — выкрикнул Бьерн, не опуская оружия. — Без его клинков нам не прорваться!

— Ты не ведаешь, что творишь, малец! Уйди с дороги, пока я не записал твое имя в Книгу рядом с именами этих тварей!

— Нет! — Бьерн стоял непоколебимо. — Ты взял меня в этот поход, Рихард. Ты доверил мне разведку — так доверься мне и сейчас! Мы все ляжем в этот снег, если откажемся от помощи Азраев!

Вокруг пещеры не утихало яростное шипение дриад. Остальные рейнджеры, из последних сил сдерживая натиск, бросали озадаченные взгляды на своих командиров. В пылу резни никто не понимал, что происходит, но мешкать и вступать в спор никто не решался — сталь пела свою песню.

— Эти дриады — наши общие враги, — бросил Лианэль, даже не оборачиваясь.

Он мгновенно развернулся навстречу новому противнику. Его боевые клинки рассекли морозный воздух, вонзаясь в древесную плоть с поразительной легкостью. Одним выверенным движением он отсек дриаде когтистую конечность, заставив ту взвыть от боли, и в тот же миг второй клинок вскрыл духа от горла до паха.

— Ваши топоры созданы, чтобы крушить кости и сталь зеленокожих, — выдохнул эльф, стряхивая с меча вязкую зеленую жижу. — Но магические клинки моего народа режут духов, словно мягкую плоть. Выбирай, Багман: древняя гордость или жизни твоих воинов?

Рихард огляделся. Как бы он ни хотел это признавать, молодой гном был прав. Еще мгновение, и дриады сомкнут кольцо, раздавив отряд массой — и тогда он потеряет всё.

«Что скажут предки…» — горькая мысль промелькнула в сознании, но он ответил коротко:

— Хорошо. Показывай, на что способны твои девки.

Следопыты Лианэля словно ждали сигнала. Они возникли из снежной мглы внезапно, точно изящная и беззвучная смерть в изумрудных плащах.

Лианэль не лгал. Рейнджеры сражались храбро, но в битве против лесных духов они не могли сравниться с эльфами. Азраи, мастера стрельбы и фехтования, уступали дварфам в грубой силе, но их скорость и магическая сталь делали их идеальными охотниками на дриад. К тому же их вела клятва, велевшая оберегать своего предводителя любой ценой.

Скорость Лианэля казалась немыслимой. В один миг он оказался за спиной у самой крупной дриады — удар, и ее голова с глухим стуком покатилась по насту. Следом он прыгнул на вторую, вонзив клинки ей в грудь, и тут же ушел перекатом. Третья дриада попыталась полоснуть его когтями, но следопыт ударил ее под колено. Тварь рухнула, и Лианэль милосердно прекратил ее существование точным ударом в горло.

Протестующие вопли умирающих дриад возносились к потемневшим небесам, когда обезумевшие духи падали под молниеносными ударами магических клинков. В считанные минуты эльфийские воины уравняли шансы, превратив безнадежную оборону в яростную контратаку.

Мгновение спустя, действуя в едином, хоть и непривычном ритме, гномы и эльфы заставили изменников дрогнуть. Натиск дриад захлебнулся в их собственной зеленой крови; лесные твари начали поспешно отступать, растворяясь в снежной дымке ущелья, не в силах противостоять союзу стали и древнего мастерства Азраев.

2

— Так и будем стоять тут до конца времен? — прорычал Ядри, не сводя глаз с эльфийских следопытов. — Мне уже не терпится подправить личики этим «красавицам»!

Азраи и дварфы замерли друг напротив друга среди сотен изуродованных тел дриад. Никто не опускал оружия, никто не делал шага назад. Воздух между отрядами, казалось, вибрировал от неприкрытой, вековой враждебности.

Окинув Лианэля грозным взором, предводитель «Громриловых кружек» произнес ледяным тоном:

— Я не знаю тебя, чужак. Зачем вы явились в Караз Анкор? Тебя прислали сюда вынюхивать путь к Короне Феникса?

— Король Ултуана более не властвует над Азраями, — ответил Лианэль, и в его голосе прозвучала сталь, не уступающая дварфской. — Сегодня мы пришли сюда не ради войны с вашим народом. Разве мало тебе того, что мои следопыты помогли вам выжить в этой бойне?

Рихард Багман подался вперед, крепче перехватив секиру. Остальные рейнджеры, словно единый механизм, синхронно сделали шаг навстречу эльфам.

— Мы не нуждаемся в подачках эльфов на родной земле! — отрезал Рихард. — И насколько мне известно, эти древесные твари — ваши сородичи. С чего мне верить, что это не очередной ваш коварный спектакль?

Разиэль из последних сил пытался обуздать ярость. Перед ним стояли дварфы — возможно, те самые, что когда-то рубили вековые дубы и проливали кровь его родичей в Атель-Лорене. Он едва заметно натянул тетиву; пальцы в кожаной перчатке замерли в дюйме от спуска.

— Если бы не приказ капитана, мы бы оставили вас на растерзание изменникам! — выплюнул он, гневно косясь на Лианэля. — Я же говорил, что это безумие! Тралан не мог желать такого союза...

Лицо Лианэля стало жестким, словно окаменевшая кора.

— Ты не знаешь, что ведомо Древнему, а что нет, Разиэль.

Следопыт искренне надеялся, что не станет таким же, как те ожесточенные Азраи, чьи души выгорали в пламени Дикой Охоты. Вечная борьба с Хаосом и братоубийственная война на Ултуане перевернули жизнь эльфов, оставив их один на один с непредсказуемым, мрачным будущим. Многие из его народа бежали в призрачные миры собственных воспоминаний, теряя связь с реальностью, пока их души не становились извращенными тенями былого.

Советы Тралана порой казались не менее безумными… но лишь в этом них еще теплилась надежда.

Обстановка накалилась до предела. Гномы и эльфы замерли, готовые сорваться в кровавый танец смерти при малейшем движении.

— О чем лопочут эти недоноски? — прохрипел кто-то из рейнджеров.

— Смерти нашей хотят, — оскалился другой, перехватывая секиру. — Готовьтесь, братья, сейчас мы проредим этот «лес»!

— Стойте! — внезапно прогремел голос Бьерна. Ярость, прозвучавшая в его крике, заставила воинов оцепенеть. — Хватит!

Рейнджер медленно вышел вперед, разделяя противников. Его взгляд был печален, но полон непоколебимой решимости. Сердце колотилось в ребра, во рту пересохло. Он кожей чувствовал, как воздух дрожит от напряжения — в этот миг оба отряда были в шаге от того, чтобы захлебнуться в собственной ненависти.

Хирд и Фирд молча встали плечом к плечу с молодым рейнджером. В тот роковой день, когда пал Торвальд, они поклялись приглядывать за парнем — и по сей день верховная клятва оставалась нерушимой. Даже сейчас, когда весь отряд готов был вцепиться эльфам в глотки, братья были на стороне Бьерна.

— Я уже говорил вам, братья, что говорун из меня никудышный, — голос Бьерна окреп, перекрывая свист горного ветра. — Но взгляните на себя! Все вы! Когда старейшина рассказывал мне о былом величии, я не хотел верить его словам. Не хотел верить, что мой народ настолько ослеп в своей гордыне, что не видит пропасти под ногами. И не хотел верить, что эльфийская раса настолько вероломна и слаба в своей заносчивости. Наши земли гибнут под натиском скверны, а вы всё грызетесь за старые кости, не в силах понять: мир никогда не станет прежним!

— Этот мир станет только лучше, когда в нем не останется ни одного остроухого! — хрипло расхохотался Рихард Багман.

Ядри Стальбород презрительно сплюнул, не сводя глаз с Лианэля:

— Эта шавка лишь громко брешет. Им нечего противопоставить нашей стали и воле. Куда ни плюнь в их рядах — наткнешься на предателя! Как можно верить хоть единому их слову?!

Высокие статные эльфы в ответ впились взглядами в Ядри. В янтарных глазах Азраев горел огонь бесстрашия и жажды схватки. Лишь вековая выдержка лесных охотников удерживала их вскипающую ярость в узде.

— Торвальд Молотобоец поднял моих братьев на бой, потому что знал: пришел час изменить судьбу! — вновь воскликнул Бьерн, и его слова ударили, словно молот по наковальне. — Торгрим Злопамятный пошел против воли Долгобородов, потому что верил: мы должны верить в будущее наших детей, а не только в прах предков! Я не прошу вас забыть горести минувших эпох. Я не прошу о дружбе. Я требую, чтобы вы подумали о завтрашнем дне и объединились перед лицом истинного зла!

Он сделал шаг вперед, переводя взгляд с Рихарда на Лианэля.

— Заключите сделку. Не ради любви, а ради выживания.

Лицо Багмана вспыхнуло, а смех мгновенно умер на губах. Тяжесть слов Бьерна давила на него, словно цеховой пресс.

— Сделка? Да ты спятил, малец! Когда Каледор вонзил нам нож в спину, мы поклялись предками, что наш народ больше никогда не пойдет на уговор с остроухими!

— Азраи не начинали той войны! — Лианэль выкрикнул это, из последних сил удерживая самообладание. Его пальцы на рукояти меча побелели. — Никогда… ни я, ни мои воины не поступали так подло. Честь эльфа…

— «Честь»? — перебил его Рагнар Медный Тесак.

Этот приземистый, кряжистый воин из клана Железных Кирок был живой легендой среди своих. Глубокие шрамы крест-накрест рассекали его суровое лицо — память о тех немногих схватках с эльфийскими героями, из которых он чудом выбрался живым. Рагнар любил смаковать эти истории у костра, и сейчас его взгляд был полон яда.

— Должно быть, у эльфов значение этого слова прямо противоположное тому, что принято в чертогах дави. Даже если бороды стригли ваши братья с островов — это ничего не меняет! Кровь одна, и цена у неё одна!

Лианэль не вспылил. Напротив, он посмотрел на изуродованного шрамами гнома с глубокой, почти вековой грустью.

— Эту войну начали не простые воины, а гордыня королей, — вновь подал голос Бьерн, стараясь перехватить инициативу. — Я не верю, что кто-то из вас в здравом уме жаждал этой бойни. Но сегодня вы можете сделать первый шаг. Сегодня мы можем подарить этому миру хотя бы тень надежды.

Рихард Багман медленно покачал головой, и в этом жесте было больше усталости, чем злобы.

— А ты подумал о цене, Бьерн? Сделка с этими вероломными созданиями обречет нас на позор и поражение. Я не желаю иметь с ними ничего общего.

Лицо Бьерна оставалось бесстрастным, хотя внутри у него всё клокотало. Гномы, как и эльфы, отказывались видеть перед собой кого-либо, кроме заклятых врагов.

— Сила изменников-дриад возрастает с каждой секундой, которую мы тратим на этот лай, — произнес Лианэль, глядя Рихарду прямо в глаза. — У нас общий враг. Если это единственный способ остановить скверну — я готов пойти на сделку с дварфами.

И это было всё. Ни извинений. Ни раскаяния. Эльфы когда-то растоптали союз, а теперь предлагали новый, словно ничего не произошло.

«Если хоть на секунду поверить в их слова...» — Рихард Багман обернулся к своим воинам. Он видел их тяжелое дыхание, видел помятые доспехи и пустые подсумки для болтов. «Должно быть, этот эльф и впрямь в отчаянии, раз решился предложить подобное».

Но хуже всего было то, что многие из его отряда были готовы прислушаться к Бьерну. И сам Рихард… видят боги, он тоже был к этому готов. Командир чувствовал, как груз ответственности за жизни сорока пяти рейнджеров перевешивает ярость тысяч лет.

— Я выслушаю тебя, азрай, — Рихард заговорил медленно, и каждое слово давалось ему с трудом, словно он жевал гранитную крошку. — Но я почти уверен, что еще не раз пожалею об этом решении.

3

— Они — воплощение великого зла, — начал Лианэль, когда гномы и эльфы наконец расселись вокруг огромного кострища.

Пламя, пожирающее тела мертвых дриад, грело куда приятнее, чем живые кровожадные бестии. К огромному удивлению дави, от горящих останков лесных духов пахло вовсе не гнилью, а благовониями и смолой — аромат был весьма недурным.

Хотя клинки и топоры были убраны, руки воинов Караз Анкора продолжали лежать на рукоятях — так, на всякий случай. Лишь умоляющий взгляд Бьерна заставил «Громриловых кружек» и следопытов слегка расслабиться, хоть и не до конца.

— Давным-давно, более десяти тысяч лет назад по летоисчислению Азраев, Хаос вторгся в этот мир, изменив лик Старого Света навсегда... Кровь и огонь залили земли, испепеляя и сокрушая всё живое.

— Мы всё это знаем, остроухий, — Ядри Стальбород поднял руку, прерывая его. — Наши предки бились с демонами в те черные дни, когда ваши еще прятались в кустах.

— Верно. Весь мир содрогался под поступью Хаоса, — спокойно согласился Лианэль, не обращая внимания на грубость гнома.

Рихард Багман нетерпеливо махнул рукой. В отблесках костра его лицо казалось высеченным из камня, и на нем читалось лишь одно — требование сути.

Лианэль кивнул и продолжил:

— Однако вам неведомо, что корни Векового Дуба в те дни были разорваны. Когда-то они простирались по всему свету, питая жизнь даже в таких проклятых местах, как Пустоши Хаоса. Сотню веков Атари Небесная Крона поддерживал жизнь этих корней здесь, в горах Края Мира, прямо у вас под носом. Он и другие Древние обрекли себя на эпохи служения великой цели — сохранить жизнь корней до того часа, пока Вековой Дуб не вернет былую мощь.

Эльф замолчал на мгновение, глядя в огонь.

— И вот час пробил. Его терпение иссякло. Ненависть к гномам и прочим расам этого мира погрузила Атари в пучину безумия. Те Древние, что не пожертвовали своей сутью ради создания Сфер, предали нас. Теперь они жаждут поглотить всю мощь, скрытую в своих павших братьях и еще живых жилах корней. Эта сила столь велика, что способна обрушить своды ваших подземных царств, а после, ведя за собой орды зеленокожих, стереть с лица земли всех выживших.

— Брешешь, остроухий! — гаркнул Сигурд Железная Кирка, вскакивая с места. — Нет в подлунном мире силы, способной обрушить стены Караз-а-Карака! Наши предки строили на века, и камень Вечного Пика простоит дольше, чем твои никчемные рощи!

Лианэль лишь тяжело вздохнул и покачал головой, но взгляд его по-прежнему был прикован к предводителю рейнджеров.

— Возможно, ты не веришь мне, благородный Рихард Багман, сын своего отца, — произнес он с печальной торжественностью. — Но я горюю о том, что должно свершиться. Дварфы — народ гордый и великий, но даже вам не выстоять против того, что грядет. Вы обнаружите, что честь и стойкость мало значат там, где силы самого мироздания готовы обрушить свой гнев на всё живое.

Эльф выдержал паузу, и огонь костра отразился в его неподвижных зрачках.

— Я нисколько не сомневаюсь в мощи вашей столицы. Но не сомневайся и ты: есть уйма способов уничтожить этот мир и уж точно — сокрушить самую неприступную крепость на свете, если ударить в само её основание.

Слова о немыслимом союзе древесных духов и скверны Хаоса поразили не только Рихарда, но и следопытов — те, хоть и догадывались о беде, впервые услышали правду столь обнаженной. Гномы в тени пещеры тихо ворчали, их утробный ропот напоминал шум надвигающегося обвала: разум дави с трудом принимал мысль о том, что камень может предать их.

Багман слушал, застыв подобно изваянию. Лишь бешено колотившееся сердце выдавало его волнение — оно стучало в широкой груди, словно молот Торвальда, раз за разом опускающийся на орочью плоть.

Кто-то из рейнджеров открыл рот, чтобы выкрикнуть очередное проклятие, но Рихард властным жестом поднял руку в стальной перчатке. В пещере воцарилась тишина.

— Когда-то мы уже верили в свою непобедимость. Это было очень давно…

Сильный голос предводителя отчетливо прозвучал в холодном вечернем воздухе. Рихард намеренно выдержал паузу, позволяя весу этих слов осесть в душах воинов.

— Но дварфы должны оставаться верны своим заветам. Книга Обид, как и всё, что в неё занесено — писана кровью. И кровью же она закрывается.

Предводитель «Громриловых кружек» решительным шагом подошел к Лианэлю. Рихард встал вплотную, глядя на эльфа снизу вверх, но в этом взгляде было столько тяжелого авторитета, что превосходство в росте не имело значения. Все присутствующие напряглись, руки вновь легли на эфесы, но Лианэль даже не дрогнул. Его лицо оставалось неподвижной маской из светлого дерева.

«Что он задумал?» — Бьерн почувствовал, как по спине пробежал холодок, но, как и все остальные, не посмел нарушить круг.

Следопыт не казался Бьерну подлецом, способным на предательский удар в спину. Не был таким и Багман. Молодой рейнджер гадал, не призовет ли эльф те таинственные силы природы, которыми владел, не обернется ли эта беседа магической ловушкой. Но он не знал, как помочь, и потому сидел неподвижно, затаив дыхание.

Рихард обвел тяжелым взглядом своих бойцов.

— Дави не могут пойти наперекор своим традициям, верно я говорю, Ядри?

Ядри, вспомнив старые долги и то, почему он вообще надел плащ рейнджера, криво усмехнулся.

— Истинно так, предводитель. Не могут.

— Но, — продолжал Рихард, и в его голосе зазвучал металл, — острый ум гнома всегда найдет тропу даже в кромешной тьме глубочайших пещер. Все враги гроби — союзники дави... или, в нашем случае, попутчики. Мы заключим сделку. До конца этого похода. Выжжем ваших предателей и вырежем зеленокожих, а после — пусть Боги-Предки распоряжаются нашими судьбами.

Тишина в пещере стала почти осязаемой. Все ждали, что скажет эльф. Бьерн напрягся так, что обрубок головы дриады, который он машинально сжимал в руках, лопнул с влажным хрустом. Зеленая жижа брызнула во все стороны, обдав сидящих рядом гномов, но те даже не шелохнулись.

Лианэль медленно протянул руку — жест, которого эти горы не видели сотни лет.

— Пока мы не достигнем цели, ни один Азрай не нарушит уговор. Даю тебе слово следопыта, — произнес он.

Рихард, помедлив мгновение и явно пересиливая себя, сжал узкую ладонь эльфа своей мозолистой рукой в латной перчатке. Пожатие было настолько крепким, что Лианэль едва удержался, чтобы не поморщиться.

— Даю слово рейнджера, — отрезал Багман.

«Что скажут предки?» — эхом отозвалось в его голове, но жребий был брошен.

Бьерн, желая разрядить гнетущую обстановку, достал из поклажи свою пустую кружку и демонстративно перевернул её, показывая дно.

— А выпить-то у нас найдется? — его голос прозвучал неожиданно звонко. — Бьюсь об заклад, эльфы сотни лет не пробовали приличного эля... Да и я, честно сказать, за всю жизнь не пригубил и капли эльфийского вина. Пора бы это исправить!

Глава 9: Драконий водопад

Когда я был молод, у нас не было этих причудливых орудий, пистолетов и подзорных труб. Нет парни, я лучше положусь на мой топор и броню, духов предков и бочонок пива - они помогали всегда

— Глори Старая Наковальня

Драконий водопад, Караз Анкор

1

До Драконьего водопада оставался целый день пути. Отряд не испытывал недостатка в припасах, и каждый воин — от прожженного ветерана до юного бородача — рвался в бой. Когда бледное солнце Караз-Анкора поднялось над пиками, союзники покинули пещеру и под предводительством Рихарда Багмана двинулись в путь.

Вокруг расходились десятки троп, вгрызающихся в высоченные горы, изрезанные глубокими расселинами. Но большинство из них были ложными — они уводили в тупики или к гнездовьям виверн, подстерегающих неосторожных путников. В этих краях верный путь ведом лишь рейнджерам, чья жизнь проходит среди перевалов. Даже Азраи, несмотря на свои ястребиные глаза, пасовали перед нагромождением снега и камня. Для Рихарда же каждый валун был подобен дорожному указателю.

Предводитель шел во главе, иногда покачивая головой, словно всё еще не веря в происходящее, хотя ноги его ступали по камням твердо и уверенно.

Бьерн же всё гадал: как бы Торвальд отнесся к этой сделке? Гордился бы он своим учеником или сурово отчитал за безрассудство? С помощью эльфов рейнджеры получили шанс, которого у них не было прежде. Говорят, общая беда сближает даже заклятых врагов, и пусть сейчас протянутая рука ворчливо отбрасывается в сторону при преодолении крутых подъемов… кто знает? В другой раз эта рука может оказаться спасительной.

Он взял на себя тяжкое бремя ответственности перед сородичами и теперь лишь надеялся, что вера в общее дело не станет очередной роковой записью в Книге Обид.

Мысли Бьерна невольно вернулись в детство. Он вспомнил, как Хаакам поручил ему собирать хворост для костра. Юный дварф тогда громко возмущался — ему хотелось сразиться на деревянных мечах с Одримом, а не бродить по склонам. Старый Долгобород тогда строго осадил его.

— Неразумно и опасно рубить живое дерево, когда нам не нужны бревна для крепления шахт или постройки чертогов, — сказал Хаакам. — Во времена Войны Отмщения наши взоры застил гнев. Мы так ненавидели эльфов, что в щепки разносили их молодые леса, вместо того чтобы с умом распорядиться захваченным. Когда же наступили истинно темные времена, наши ресурсы иссякли, а сама природа обернулась против нас. Ярость — добрый соратник в сече, малец... — старик положил тяжелую мозолистую ладонь на голову насупившегося гнома. — ...но ясность ума и взвешенность поступков всегда были лучшими качествами нашего народа.

Бьерн тогда смирил гордыню и выполнил наказ. Спустя годы он спросил Долгоборода, правду ли тот поведал ему в тот день, или то была лишь наука для неслуха.

Хаакам рассмеялся.

— Правда в том, что глупо без разбора валить деревья, — ответил он. — Но… да. Я считаю, что это как минимум нецелесообразно и излишне жестоко.

Бьерн согласился, но настаивал на своем:

— Значит ли это, что мы поступили ничем не лучше эльфов?

Старейшина вздохнул.

— Возможно, — ответил он. — Рано или поздно никому не скрыться от пугающих истин...

Перед мысленным взором Бьерна возникли образы погибших друзей. Прошло столько времени, но боль потери до сих пор жгла его раскаленным железом. Он заскрежетал зубами, упиваясь ненавистью. Иногда ему казалось, что лучше бы он в тот день остался с Торвальдом и пал вместе с товарищами.

Рейнджер поспешил вынырнуть из омута воспоминаний. В них было так легко затеряться, утратив разум. Теперь, идя плечом к плечу с эльфами, он понимал куда больше, чем Долгобород мог себе представить. И это понимание разжигало в сердце молодого гнома хрупкую надежду.

— Все говорят, что эльфы — наши злейшие враги, — обратился он к Рихарду, когда они шли в авангарде отряда. — Что, если мы потеряли сильнейших союзников?

Багман цветисто выругался на кхазалиде.

— Нет, вы послушайте! — возмутился он. — Неужели ты так легко готов позабыть все горести и традиции нашего народа?

— Нет, конечно нет. Но я хочу, чтобы у нашего народа еще была возможность помнить. Может быть, будь мы в те времена благоразумнее, нам не пришлось бы сейчас сражаться за каждый кусок камня в наших же горах.

— Но откуда тебе знать это? — настаивал Рихард. — Ты всего лишь рейнджер, гном без клана. Готрек же был королем. А король должен быть сильным, разве не так?

Бьерн не мог не признать справедливость этих слов. Однако он всегда доверял своему сердцу и глазам, а они явно отличали Азрая от самого «цивилизованного» гроби. Поэтому он ответил:

— Но война — не всегда верное решение. Всем нам следует понять, что не все эльфы или гномы — зло, даже если всё в мире кричит об обратном...

Они поднимались всё выше и выше. Тропа становилась трудной и опасной, путь был окольный и пустынный. Становилось всё холоднее, пронзительный ветер свистел между скал.

Стоило ветру на мгновение стихнуть, как над ущельем раздался хищный клёкот.

Завидев в небе смутные очертания виверны, отряд мгновенно рассыпался среди скал. Лианэль едва слышно прошептал молитву Курнусу. С благословения бога охоты янтарный наконечник стрелы замерцал призрачным светом; тетива коротко тренькнула, и снаряд, пробив чешую, вонзился в самое сердце чудовища.

Когда массивная туша с грохотом рухнула на камни, дварфы, лишь недовольно ворча, продолжили путь. Мудреная магия и таинственные боги Азраев слишком уж не вязались с ясным и твердым мировоззрением Подгорных королевств… Но всё же Бьерн обернулся — и он был не единственным, кто украдкой оценил мастерство эльфа.

Со склонов то и дело скатывались камни, высвобожденные из ледяного плена дневным солнцем. Они с сухим стуком пролетали над головами путников или проскакивали между ними. Союзники не смели говорить вслух: эхо раскатывалось по ущелью жуткими стонами, и сама тишина гор, казалось, требовала, чтобы её не нарушало ничто, кроме воя ветра и шума воды.

— Слышишь? — Рихард Багман скупо улыбнулся.

— Чувствую, — отозвался Бьерн, инстинктивно прикрывая нос ладонью.

Проклятие. Он почти успел позабыть, как невыносимо смердят эти твари.

Когда отряд наконец покинул теснину, они оказались на высоком уступе, откуда окрестности Драконьего водопада просматривались как на ладони. Прямо под ними бушевал и пенился колоссальный поток воды, с грохотом обрушиваясь в исток узкой реки. Вдоль извилистого русла, насколько хватало глаз, раскинулась орда кожаных шалашей — долина была забита зеленокожими.

Со всех сторон прибывали новые ватаги пехоты и всадников на волках. Орочьи вожаки, злые, точно потревоженные осы, орали, сквернословили и раздавали оплеухи, пытаясь навести подобие порядка. Работа здесь не затихала ни на миг. У самой кромки воды шипели гигантские пауки, пригнанные лесными гоблинами прямиком из Штирланда. Не привыкшие к удилам и вооруженному наезднику, твари пользовались последними днями свободы, доставляя массу хлопот погонщикам, а неуклюжим оркам — смертельные раны от ядовитых укусов.

Весь лагерь пестрел примитивными знаменами, многие из которых Рихард узнал. Здесь собрались гроби со всех окрестных поселений Караз Анкора.

Одним словом, в холодном неподвижном воздухе висела война.

Лианэль не преувеличивал: вдалеке, под сенью черной скалы, особняком держались десятки дриад. Зеленокожие благоразумно обходили древесных духов стороной, не решаясь затевать драку с теми, кто не чувствует боли. Но всё это меркло по сравнению с исполином, стоявшим в кольце Черных орков. Древний монстр возвышался над вожаками уруков; его тело пульсировало магическим светом, и свирепые воины орды внимали каждому его слову.

Древолюд опирался на массивный посох, украшенный костями и черепами. Его шипованные плечи были усеяны зловещими рунами, и такие же знаки, сочащиеся скверной, покрывали всю его кору. Из-под толстых терновых бровей сверкали глаза — не отраженным светом костров, а собственным, нечестивым зеленым огнем. ОНО было воплощением чистой, первобытной злобы.

— Это тот самый? — неуверенно спросил Фирд, понизив голос до шепота.

— Ак’Кадай лишь орудие, — процедил Лианэль, выплевывая имя, словно проклятие. — Тралан предвидел, что Атари Небесная Крона направит этого палача вершить черные дела. Сталлиан всегда ненавидел ваш народ, но Ак’Кадай пошел дальше: он похищал и убивал наших детей, скармливая их своим дриадам.

— С попустительства обезумевшего Дуртху он скрылся в этих горах, — добавил Разиэль, и его рука на луке заметно дрогнула. — Не знаю, хватит ли у нас сил...

— Хватит, — отрезал Лианэль, властно положив руку на плечо заместителя. — Помни, брат: мы сражаемся не с Лесом. Изменники поддались ярости и, возможно, самому Кхорну.

Дварфы не верили своим глазам. Бьерн, слушая рассказы Лианэля, рисовал в воображении многое, но не такую пугающую мощь. Как нечто столь древнее и величественное могло опуститься до союза с низшими расами?

— Мы все покойники, — нервно хохотнул Бьерн, косясь на предводителя. — Рихард, теперь моя идея о союзе с остроухими уже не кажется тебе столь безумной?

Рихард Багман замер, едва смея дышать. В его душе боролись отчаяние и холодный расчет. Нужно уничтожить их здесь, пока орда не покинула Драконий водопад. Командир кожей чувствовал: исход этой битвы решит судьбу всей надвигающейся войны.

По словам Лианэля, Сферы были сокрыты в Лощине Смерти. Если Древние завершат ритуал и обретут силу, способную сокрушить Караз-а-Карак, у сорока пяти рейнджеров не останется ни единого шанса остановить катастрофу, пока предателей защищает многотысячное море зеленокожих.

Следопыты и рейнджеры взирали на огромное войско с нескрываемой тревогой. Некоторые, правда, попытались улыбнуться; они храбрились, надеясь, наверное, что у предводителей найдется план, как выбраться из этой мышеловки.

Взгляд светлых глаз Рихарда метнулся к капитану Азраев.

— Сколько у нас есть времени, прежде чем твои «предатели» завершат свои грязные дела?

Лианэль приложил палец к виску, погружаясь в быстрые расчеты.

— Два дня. Возможно, меньше.

Багман коснулся эфеса кинжала и протер усталые глаза. Он проделал долгий путь к Драконьему Водопаду. Никакое войско зеленокожих не заставит рейнджера повернуть назад.

«Мне нужна твоя помощь, отец…» — пронеслось в его голове.

— В таком случае, нам потребуется куда больше, чем мы имеем.

Над Драконьим водопадом сгущались сумерки, тяжелые и липкие, словно пропитанные ядом Ак’Кадая. Лианэль внезапно вздрогнул и прижал ладонь к стволу замерзшей горной сосны. Его зрачки расширились, на мгновение заполнив всю радужку густой зеленью.

— Он слышит нас, — прошептал эльф.

— Кто? Твой предатель-переросток? — Рихард сплюнул, проверяя, легко ли выходит секира из петли на поясе.

— Нет. Тралан. Древний дал свое молчаливое согласие. Но он предупредил… Корни Мира содрогаются. Ак’Кадай не просто собирает орду, он вскрывает вены земли под этим водопадом.

Рихард Багман обернулся к своим гномам. Сорок пять рейнджеров замерли, превратившись в сорок пять каменных изваяний. Они не слышали шепота корней, но они видели тысячи факелов внизу и чувствовали, как дрожит скала под их сапогами.

— Слушайте меня, «Кружки»! — голос Рихарда был тихим, но в этой тишине звенела наковальня. — Эльф говорит, что у нас мало времени. Я говорю — у нас его нет вовсе. Лощина Смерти защищена лучше, чем сокровищница Караз-а-Карака, но у этих тварей нет того, что есть у нас.

Рихард посмотрел на Багмана и улыбнулся:

— Пришел час обратиться к предкам…

2

Водопадный чертог, Атель Лорен

Он шел через чащу, ощущая корой ласковое прикосновение ветра. Солнечные лучи согревали ствол, а изумрудная трава безропотно принимала его тяжелую поступь — ведь он был Древним, живым воплощением Священного леса.

Всего две тысячи лет назад Травянистые Поляны служили Совету Ветвей местом встреч. Даже в самые темные эпохи наиболее могущественные и миролюбивые духи собирались здесь, чтобы каждое решение принималось в тишине и гармонии с душой Атель-Лорена.

Теперь всё изменилось безвозвратно.

Он остался совсем один. Но не в этот миг…

— Твой поступок мне не ясен, — прогремел могущественный голос. Само присутствие этого существа заставляло воздух дрожать от избытка сырой магической энергии. — Совет недоволен твоим своеволием, Тралан.

Тралан обвел взглядом излюбленное место, словно прощаясь с ним навсегда. Он медленно обернулся, чтобы встретить испепеляющий взор самого Дуртху. Старейший из Древолюдов не выпускал из рук меч Дайта — этот клинок, как и его хозяин, был пропитан тысячелетиями горечи и ярости, жаждущих выхода.

Даже помыслить о схватке с Древнейшим было бы безумным ребячеством. Но Тралану никогда и в голову не пришло бы нечто подобное.

— Теперь не ясен, — вздохнул Тралан, и звук этот напомнил скрип вековых ветвей. — Но какую-то тысячу лет назад ты бы первым поддержал мое решение.

На мгновение исполинское тело Дуртху напряглось; древесина затрещала, подобно мачтам корабля в шторм. Так бывает с людьми, когда неконтролируемый гнев или одержимость берут верх над плотью. Тралан знал: его могут объявить изгнанником в любую секунду. Один взмах меча — и тысячи лет жизни угаснут навсегда.

Однако… не сегодня.

— Справедливо, — наконец вымолвил Дуртху, нарушая гнетущее молчание.

Он развернулся, собираясь уходить, но на миг замешкался.

— Корни Мира шепчут мне: те, кого ты выбрал, слишком молоды и слабы.

Тралан в ответ лишь тяжело пожал могучими плечами.

— Даже крохотная мышь имеет право на ярость, когда защищает свою нору...

Глава 10: Морслиб

Когда собаки Пустошей лают на Моррслиб, Мёртвая луна лает в ответ

— Кислевитская поговорка

Окраины драконьего водопада, Караз Анкор

1

Этим вечером взошла бо́льшая из двух лун. Омерзительная, бледно-зеленая Моррслиб повисла посреди черного беззвездного неба, словно гноящееся око, надзирающее за миром. Внизу, облитые её нечестивым сиянием, тянулись ввысь пики гор Края Мира. При свете дня величественные скалы сверкали белизной снегов и блеском рудных жил, но под лучами этой луны они превратились в высоких надменных призраков, затаивших древнюю злобу.

Рихард уверенно шагал по козьей тропе на окраине древнего тракта; Бьерн, чуть отстав, следовал за ним след в след. Мрак расступился, являя им ветхую сторожевую башню. Высеченная прямо в скале у подножия пика, она выглядела угрожающе. Черепа без челюстей скалились с каждой из восьми стен, а гигантский металлический скелет, образующий зубцы парапета, бесстрастно взирал на приближающихся дварфов — мрачное напоминание о временах, когда тень вампирских графств дотягивалась даже до имперских границ.

Дух чего-то мерзкого застыл в неподвижном воздухе — гадкое послевкусие после каждого вдоха, обещающее скорое зло.

Здесь бледное сияние Моррслиб казалось еще нестерпимее. Бьерн мрачно окинул взглядом легкую дымку, окутывавшую пустошь вокруг башни. Всё здесь было усыпано могилами; закрытые ставни окон были выбиты, а вскрытые захоронения зияли черными дырами, обращенными к ночному небу. В округе не было даже снега — голая, проклятая земля, где даже обычный мороз отступал перед скверной. Эти странности заставили молодого рейнджера сжать рукоять молота Адриана до белизны в костяшках.

Когда до стен осталось не более броска камня, Бьерн испытал дикое, почти неодолимое желание развернуться и бежать прочь, лишь бы неестественный свет луны не касался его кожи. Он быстро подавил это малодушие, взглянув на спину Рихарда. Предводитель шел вперед, не замедляя шага. У него был свой план, и даже мгла памятника войны не могла его остановить.

— Не смотри на луну, парень, — не оборачиваясь, прохрипел Рихард. Его голос, сухой и твердый, как гранит, мгновенно вернул Бьерна к реальности. — Гляди под ноги. Здесь лежат те, кто слишком много пялился в небо.

— Тут только мертвец ничего не почувствует, — буркнул Бьерн, поудобнее перехватывая молот. От каждого вздоха во рту оставался привкус старой меди. — Что это за проклятое место?

— А… — Рихард сплюнул в сторону, и его плевок потемнел на камнях, словно отравленный сиянием луны. — Как ты знаешь, во времена Вампирских войн мы бились плечом к плечу с людьми Империи. Это подобие башни — их работа. Когда-то здесь разразилась одна из самых кровавых битв с нежитью Сильвании. Башня осталась стоять как напоминание о былом союзе... и о том, какую цену за него заплатили.

Как и многие другие дави, Багман не любил ворошить этот мрачный пласт истории. Тогда выскочки из рода фон Карштайнов едва не накрыли Старый Свет вечным саваном смерти, и лишь стойкость тысяч павших героев удержала мир на краю бездны.

Но теперь над Шварцхафеном вновь сгущался мрак. Слухи о возвращении Манфреда фон Карштайна давно перестали быть просто байками, которые рассказывают у очага, чтобы напугать бородоболов. Авиакорпусу Жуфбара всё чаще приходилось поднимать в небо гирокоптеры, чтобы бомбить собственные границы, выжигая толпы безмозглых зомби, расползающихся из проклятых лесов. И зловещая, тошнотворно-зеленая ухмылка Моррслиб над головой была тому лучшим подтверждением.

Бьерн невольно вспомнил битву за Розенрот. Несмотря на весь пережитый ужас, та сеча была честной — сталь о сталь, лицом к лицу. Но здесь всё было иначе. Скверна некромантии не знала чести, она пропитывала сам камень под ногами.

«Берегись! — шептал молот Адриана в его сознании, и руны на его оголовье едва заметно пульсировали в такт биению сердца. — Опасность таится в каждой тени!»

— Как по мне, нет смысла делать эту ночь еще более пакостной, — буркнул Бьерн, стараясь отогнать навязчивый шепот оружия. — Какого черта мы здесь забыли, Рихард?

Оба невольно коротко рассмеялись — сухой, надломленный смех дави, привыкших шутить в лицо смерти. На мгновение Бьерн ощутил прежнее дружеское тепло, связывавшее их в походе. Но когда смех стих, он почувствовал то, что скрывалось за гранитной маской предводителя: Рихард был раздавлен сомнениями.

— Я знаю, ты зол на меня, старина, — тихо произнес Бьерн, глядя в спину наставнику. — Я воспользовался твоим доверием. Подставил под удар весь отряд ради союза с лесом.

Рихард резко остановился. Он медленно обернулся, и в бледном свете Моррслиб его глаза казались двумя глубокими провалами.

— Слишком много моих сородичей пало в войнах с эльфами. Слишком много имен вписано в Книгу Обид кровью тех, кто доверился остроухим. У меня нет ни единой причины верить Азраям, — голос Багмана звучал глухо, как обвал в глубокой шахте. — Но ты...

Он запнулся, и Бьерн увидел, как дрогнули губы старого рейнджера.

— Нет, я зол не на тебя, друг мой. Ведь именно я выбрал тебя своим вторым номером. И именно я, в конечном счете, скрепил эту сделку своим словом. Я зол на самого себя, Бьёрн. Потому что я слишком упрям, чтобы смотреть на этот мир твоими глазами. Мой взор затуманен вековой враждой, а твой... твой видит что-то еще.

— Ты поверил мне. Но ведь мог отказаться...

— Не мог! — отрезал Багман, и этот выкрик эхом отразился от мертвых скал. — Страх есть страх. Если поддался ему однажды, уже неважно, чего именно ты испугаешься в следующий раз. Возможно, ты не заметил, парень, но все мои рейнджеры смотрят на тебя с надеждой. Даже Верховный Король разглядел в тебе что-то такое, чего не видим мы, закостенелые ворчуны... — Рихард помолчал, глядя на темные провалы окон проклятой башни. — Если у нашего народа и осталась надежда, то она в таких, как ты. И волею Валайи, если потребуется, я поверю даже тысячекратно проклятым эльфам, лишь бы спасти то, что нам еще дорого!

Такие слова не бросали на ветер. Бьерн никогда не думал о себе как о символе надежды; на его плечи словно разом обрушилась вся тяжесть гор Края Мира. Впервые за весь долгий путь от Карак-Азума он вспомнил суровое напутствие Белегара:

«Крепись, воин! Если твой предводитель доверился тебе, значит, только ты достоин этой чести. Теперь тебе нести его судьбу. Не посрами же его!»

— Ты спрашивал, зачем мы здесь, — Рихард снова зашагал к башне, его голос стал суше. — Мой отец был выдающимся рейнджером, лучшим из лучших. Но даже он не сумел бы так уверенно расправляться с гроби, не будь у него достаточно доброго пороха и припасов. Здесь, в этой башне, скрыт старый имперский схрон — долг чести, оставленный нам за помощь в те проклятые годы.

Багман нахмурился, и в его взгляде промелькнула тень тревоги за тех, кто остался у водопада.

— Остаётся лишь надеяться, что наши неверные союзники не вонзят нам нож в спину, пока мы здесь, а Ядри не ослушается моего приказа и удержит парней на позициях.

Багман двинулся к башне, выверяя каждый шаг. Долгие десятилетия охоты научили его скрытности, какая не снилась многим, однако здесь, на голой, проклятой земле под лучами Моррслиб, спрятаться было практически негде.

Он сделал ещё несколько шагов и резко замер. Бьерн нагнал его в тот момент, когда предводитель опустился на колено рядом с глубокой выбоиной в почве. Это был след какого-то массивного, грузного существа, и внутри него, несмотря на холод, копошились жирные черви и серые пиявки, жадно впитывающие нечестивый свет луны.

— Отойдите от двери! — раздался спокойный, но пугающе суровый голос. — Три дня я ждал эту чёртову луну. Отойдите, если вам дороги жизни!

Рейнджеры мгновенно развернулись, вскидывая оружие, но тут же благоразумно опустили его, уступая дорогу тому, кто вышел из тени скал.

Незнакомец не был стар, но его волосы были совершенно белыми. Они обрамляли обритую голову узкой полосой, густо смазанной жиром и лаком, чтобы топорщиться подобно яркому гребню. Из одежды на нем были лишь прочные штаны и подбитые ботинки, а могучий торс был сплошь испещрен ужасными шрамами от когтей и клыков. В руках он сжимал два топора — пару, предназначенную не для защиты, а для бесконечной жатвы.

Внешний вид гнома говорил сам за себя. Среди всех дави не найти более опасных и фанатичных воинов, чем Мстители. Эти угрюмые одиночки приносят торжественную клятву, обязуясь найти смерть в бою с самым грозным противником. Они намеренно выслеживают троллей, огров и великанов, надеясь, что следующий враг станет для них последним.

Мститель прошел мимо Рихарда и Бьерна, даже не взглянув на них. Его взор был прикован к окованным железом дверям имперской башни, которые под сиянием Моррслиб начали медленно покрываться липкой изморозью.

Воин остановился в тридцати шагах от врат. Воздух вокруг него казался горячим, несмотря на ледяной ветер — ярость, горевшая в его жилах, была почти осязаема.

— Зачем ты здесь, Мститель? — негромко произнес Рихард. — Внутри башни — схрон, который нам нужен.

Гном с белым гребнем слегка повернул голову. Его единственный глаз — второй был затянут бельмом от старого шрама — сверкнул холодным пламенем.

— Схрон? — Мститель издал короткий, лающий смешок. — Там внутри лишь то, что сожрет твою плоть и выпьет твою душу, рейнджер. В подземельях этой башни заперт один из тех, кто служил самому Владу фон Карштайну. Тварь, которая не может умереть, пока Моррслиб не укажет ей путь своим нечестивым светом. Сегодня тварь проснется.

Бьерн почувствовал, как молот Адриана в его руках начал мелко дрожать. Вибрация передавалась в кости, предупреждая об истинном ужасе.

— Как твоё имя, воин? — спросил Бьерн, делая шаг вперед.

— Готри Кровавая Борода, — ответил Мститель, и его топоры описали в воздухе короткую дугу. — Но скоро это не будет иметь значения.

Рихард нахмурился, переглянувшись с Бьерном. План добыть припасы усложнялся.

— Мы с тобой, Мститель, — только и сказали они.

Готри хмыкнул, принимая их помощь, и уверенно направился к башне.

— Вот так цирк будет! Уссаться можно! Однако помните — Варгульф мой!

В этот момент тяжелые дубовые двери башни, окованные почерневшим от времени железом, содрогнулись. Из щелей повалил густой сизый туман, пахнущий сырой землей и разложением. Скрежет засова прорезал ночную тишину, словно крик умирающего.

Моррслиб в зените вспыхнула ярче, и тени от могильных камней вокруг башни внезапно удлинились, потянувшись к ногам дварфов, словно костлявые руки.

— Началось, — прошептал Бьерн, вскидывая молот.

Скрежет металла о камень оборвался резким ударом. Тяжелые створки не просто открылись — их вышибли изнутри с такой силой, что одна из петель лопнула, издав звук, похожий на пушечный выстрел.

Из непроглядного мрака башни, окутанного ледяным «Дыханием Склепа», вырвался звук, от которого кровь застыла даже у видавшего виды Рихарда. Это не был крик или рык — это был утробный, свистящий клекот существа, жаждущего крови.

— Назад! — взревел Готри, покрепче перехватывая топоры.

В ту же секунду из проема вылетела огромная тень. Варгульф.

Существо было огромным, в два раза выше дварфа, и покрыто клочьями грязно-бурой шерсти. Его передние конечности, ставшие жуткими подобиями крыльев с костяными наростами, скрежетнули по камням, высекая искры. Морда твари, лишенная губ, обнажала бесконечные ряды зубов, а глаза горели мертвенным красным огнем в лучах Моррслиб.

Варгульф замер на мгновение, втягивая ноздрями ночной воздух, и его взгляд остановился на Готри.

— Валайя, сохрани нас... — прошептал Бьерн. Молот в его руках запел — низкий, вибрирующий гул оружия предупреждал о приближении чистой порчи.

— Не молись, парень! Стреляй! — скомандовал Рихард, вскидывая свой тяжелый арбалет.

Первый болт, пущенный Багманом, вошел твари точно в плечо, но Варгульф даже не дрогнул. Он издал оглушительный визг и бросился вперед с невероятной для своих размеров скоростью.

Готри встретил его прыжком. Мститель казался крошечным рядом с этим порождением ночи, но в его движении была ярость самого Грунгни. Его топоры впились в грудь чудовища, брызнула густая, почти черная кровь, пахнущая вековым тленом. Тварь накрыла горемычного гнома огромным телом и рваными перепончатыми крыльями.

В тот миг показалось, что Мстителю конец.

Но лучезарный свет, внезапно вспыхнувший под тварью, заставил последнюю с визгом отпрянуть от гнома и в два огромных прыжка скрыться во тьме. Мститель тут же отбросил угасающий источник света в сторону и, отряхнув с тела грязь, захохотал, тряся бородой.

— О-о-ох, зараза! Чертов Рунный Кузнец совсем выжил из ума! — наконец сказал он. — Если борода гнома выглядит как шерсть на заднице тролля — жди беды, ребяты. Вместо «Выжигателя» он подсунул мне сраный «Огонёк»!

Мститель медленно закружился на месте, выставив перед собой рунные топоры.

— И это всё, псина Нагаша? Это вся ярость, какую ты смогла обрушить на меня?

Чудовищное тело варгульфа было раздуто от постоянного питания сырым мясом. Давно утративший человеческий облик, он выглядел как живой комок перекрученных мышц. Могучие ноги и широкие крылья позволяли ему настигать жертву стремительными прыжками и атаковать с нечеловеческой быстротой. Но самым страшным оружием твари оставалась огромная пасть, полная бритвенно-острых зубов.

Внезапный порыв ветра принёс тошнотворный запах тления. Во мгле заплясали призрачные огни. Рихард с отвращением поморщился, разглядев в зелёной дымке дюжину силуэтов — костлявые образы двигались с судорожной синхронностью. Один за другим мертвецы, шаркая и пошатываясь, направлялись к нарушителям. Они с кропотливой медлительностью обходили зияющие могилы и выступающие бугры, выстраиваясь перед башней. Ослабшие челюсти свисали с лишённых плоти черепов, а ржавая броня мягко постукивала по ледяным костям.

— Подумать только, — Рихард поправил ремень, пересекающий грудь, — прошло столько лет, а скверна всё ещё поддерживает жизнь в этих ублюдках.

Руны на молоте Адриана засияли ровным, гневным светом. Бьёри нетерпеливо сжал рукоять.

— Значит, покончим с ними и возьмём то, зачем пришли!

Стражи Могил в длинных, потемневших от времени кольчугах заметили рейнджеров и обнажили зазубренные клинки. В то время как варгульф вновь набросился на Мстителя, рейнджеры вступили в битву. Гулкие удары, топот кованых сапог, звон стали о кость... А затем раздался крик, от которого волосы встали дыбом.

Вращая топорами, Мститель кинулся навстречу варгульфу. Топоры и когти мелькали так быстро, что глаз не мог уследить за ними. Звенела сталь, сверкали нечестивые зелёные глаза. Казалось, Готри даже удалось несколько раз задеть прыткую тварь. Варгульф то нападал, то вновь скрывался во тьме, выискивая новую позицию для атаки.

— Придётся вам взять на себя эти мешки с дерьмом! — прокричал Мститель, не спуская глаз с чёрного пятна, крадущегося среди могил. — С этой шавкой у меня особые счёты!

Мертвецов стало так много, что рейнджерам пришлось подчиниться обстоятельствам и принять бой.

Взмах топора. Грохот — словно на землю рухнул тяжёлый мешок с железом. Удар молота прямо в щит отбросил ещё одного мертвеца в сторону. Убивать врагов становилось всё труднее. То ли потому, что слабели сами рейнджеры, то ли по-настоящему слабые противники «умерли» ещё в начале схватки. Непрерывные удары тяжёлых мечей истощали. Наверняка сила Моррслиб питала гнилые остовы Стражей Могил.

За спиной у Бьёрна возникла тень с двумя клинками. От запаха яда на лезвиях защипало в носу. Бьёрн едва успел обернуться и перехватить оружие противника, а затем, тут же ударив кулаком в ржавую кирасу, отбросил врага прочь. Череп мертвеца, ударившись об надгробие, рассыпался в прах.

Беспокойство и неуверенность быстро сменили частые и ровные удары древнего молота.

Мститель отскакивал и уворачивался от вихря, в который превратились когти Варгульфа. Больше ему ничего не оставалось – атаковать он точно не сумел бы. Варгульф был слишком силён, слишком быстр.

Руки болели. Казалось, еще немного, и их просто оторвет – так мощны были удары чудовища. Мститель уже с трудом держал топоры.

Он пятился все быстрее. Воин в душе негодующе взвыл – он не хотел бежать. Он хотел сражаться и убить. Гном призвал своих предков; сквозь резьбу в топорах засиял свет, исцеляющий свет. Сил прибавилось, движения ускорились. Мститель ответил ударом на удар варгульфа. Одним топором отвел его когти в сторону, а вторым полоснул – лезвие заскрежетало о крепкие кости.

Мститель обрушивал на нежить удар за ударом, тесня её и постепенно возвращая преимущество. Тварь рубанула когтями, но Готри подскочил, пропуская удар под собой, и тут же обрушил топоры сверху вниз, прямо в голову бестии. Варгульф, потеряв равновесие, рухнул на камни. Мститель снова занёс оружие, его руки окутала золотистая аура силы, и последний сокрушительный удар развалил череп существа надвое. Из раны зафонтанировала чёрная, зловонная жидкость.

А после он услышал зов Морра.

Когда варгульф перестал биться в конвульсиях, столь долгожданная и пьянящая смерть расслабила тело гнома. Пальцы выпустили топоры. Готри взглянул на зияющие раны на собственной груди, затем — на рейнджеров. Он улыбнулся и тяжело опустился на землю рядом с поверженным врагом, обретая вечный покой.

Тяжело дыша, Бьёри стоял на груде трупов. В сердце его всё ещё горел огонь битвы. Он и Багман остановили, казалось бы, неиссякаемый поток Стражей Могил. Если подумать, им даже не хватило врагов: они готовы были навалить гору тел высотой с эту заброшенную башню.

Но где же Мститель?

Сделав глоток пива из фляги, рейнджер посмотрел туда, где распласталась туша варгульфа, а рядом неподвижно лежал Готри.

— Жаль, что мы так мало узнали о нем, — негромко сказал Бьёри, передавая флягу товарищу. — Клятва исполнена.

Рихард сделал глоток и взглянул на проклятую луну, чьё сияние уже начало тускнеть.

— Он стал героем, — мрачно отозвался Багман, и его косой взгляд на мгновение встретился со взглядом Бьёри. — Однако у всего есть цена.

— Да, у всего.

— Зачем нужна слава покойному здесь, если его имя — Готри Кровавая Борода — уже гремит в Чертогах Предков?

Вскоре они воздадут храброму воину все должные почести. Сожгут тело на погребальном костре, дабы угасающая скверна не сумела осквернить павшего. А топоры заберут с собой, чтобы ни один вор или враг не посмел завладеть оружием предков.

Ведь, как известно, гномы испытывают гордость за всё, что создают. Для них невозможна спешка, и ничто не может заставить их работать неряшливо или халтурно. Куют ли они доспехи, строят ли укрепления или создают механизмы прославленной Гильдии Инженеров — техническое умение гномов остается непревзойденным в Старом Свете. Ни одна другая раса, даже лучшие ремесленники высших эльфов, не может соперничать с их мастерством.

Верно. Они сделают всё как надо... Но сперва — войдут в эту проклятую башню.

Смрад внутри стоял отвратный. В тусклом свете повсюду виднелись груды переломанных костей и ошметки гниющей плоти. Всё это свидетельствовало о том, что варгульф обосновался в башне давно и не брезговал даже орочьим мясом.

Рихард глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Он отбросил ногой чью-то грудную клетку и склонился над гранитным полом. Бьёри в недоумении наблюдал, как предводитель вогнал лезвие кинжала в едва заметную щель. К огромному удивлению молодого гнома, гранитная плита приподнялась и бесшумно отодвинулась в сторону.

Бьёри невольно улыбнулся.

— Добро пожаловать в убежище Багманов. В одно из них, если быть точным, — сказал Рихард, отвечая на улыбку Бьёри. — Даже после смерти ты остаёшься настоящим гномом, отец…

Глава 11: Кхазукан казакин-ка

Дургрим Рыжая Грива окинул взглядом толпу, не обращая внимания на храп тех, кого поборол крепкий эль.

– Конечно, – произнёс он для тех, кто ещё мог слушать, – по-настоящему проверить характер гнома может только битва. Большинство из вас, молодых, были призваны танами сражаться, как и велит всем гномам клятва. Да, это впечатляющее зрелище – видеть построенные отряды оплота, отличные доспехи и кропотливо выкованное оружие воинов, блестящее в свете факелов.

Задумавшись, он глубоко вздохнул, а потом сделал ещё один богатырский глоток пива из рога, который он сжимал здоровенными ручищами.

– В стародавние времена армии были такими, каких вы и не видели, и даже короткобородые, как вы, слабаки, были закалёнными воинами. Они были бесконечно верны, не то что некоторые. Крепкие воины, уважающие своих танов и короля, поклявшиеся отдать свои жизни, защищая оплот, хранящие верность даже перед лицом великой опасности. Они отважно сражались; ни дракон, ни огромный демон не заставили бы их и бровью повести, а с теми, кто думал о спасении своей жизни, а не о защите своих соплеменников, расправлялись, как с псами.

Рыжая Грива допил остатки своего эля и вытер пену с бороды рукавом. А после он пристально посмотрел на собравшихся новобранцев.

– Надеюсь, здесь слабых звеньев нет.

И поднялся неодобрительный рёв, и провозглашения доблести эхом загудели под низкими стропилами таверны, от чего задрожали щиты на стене.

– Как я и думал…

Саги Караз-а-Карака

Драконий Водопад, Караз-Анкор

1

Пригнувшись на краю обрыва, Рихард угрюмо смотрел вниз. У русла реки, растянувшись грязным пятном по суровому заснеженному пейзажу, расположилась армия зеленокожих. Между неприступных скал теснились укрепленные палатки и хлипкие шалаши речных троллей. Повсюду сновали орки-пацаны: они галдели и тузили друг друга по любому поводу — то тут, то там вспыхивали яростные драки. Другие сообща точили кривые тесаки или мастерили свои нелепые стрелы.

Багман не смог сдержать презрительной усмешки. Смотреть на это «бестолковое войско» гному было больно: для дави создание оружия было священным искусством, в которое вкладывали душу, а не просто кривой обрубок стали.

К счастью, позади уже остались растерзанное стадо сквигов и целая роща обезумевших дриад. Но впереди всё еще ждали тролли, гигантские пауки и сам Древний со своей свитой — преграда почти непреодолимая.

Однако горы всегда были на стороне своих детей. Отвесные склоны обещали стать идеальными позициями для стрелков, а узкие тропы — капканом, который позволит разделить орду и сдержать натиск гроби. По крайней мере, союзникам не пришлось бы умирать под весом всей армии сразу. К тому же, в тайном убежище Багмана нашлась пара «особенных» бочек с порохом…

Вернувшись к отряду, Рихард изложил план. Он с удовольствием наблюдал, как в глазах соратников разгорается холодная жажда битвы. План был хорош, но он не давал никаких гарантий — только шанс на достойную смерть.

Гномы будут биться до последнего. Пробужденный дух предков не знал поражения, и они не отступят, даже если горы рухнут им на головы. К огромному удивлению подгорного народа, эльфийские следопыты тоже не спешили уходить. Напротив, они проявили достаточно мужества, чтобы решиться на бой против десятикратного врага.

— Отступить и опозориться? — ворчали гномы, поправляя лямки доспехов. — Еще и на глазах у эльфа?! Да проще сразу обрить себе бороды и уйти в мстители!

Так или иначе другого выхода ни у кого из них не было. Величайший оплот гномов может пасть, а следопыты Лианэля покинули Атель-Лорен без соглашения Совета, ведь лишь мудрый и не впадающий в ярость Тралан, сумел почувствовать предательство и надвигающуюся угрозу.

— Мы заставим их плясать под свою дудку! — провозгласил Багман. — Теперь у нас есть порох и сотни стрел, и мы сразимся с этим отродьем на смерть!

Гномы заворчали яростно. Пора уже преподать урок огня и топора этим гроби!

— Мы сражаемся, чтобы защитить наших собратьев, мы сражаемся, чтобы защитить наши кланы, но самое главное – мы сражаемся, чтобы не уронить нашу честь!

Лианэль стал рядом с Рихардом, также желая обратиться к своим собратьям. Древний возлагает на него надежды. И все они, стоящие перед ним, молодые, но верные следопыты, готовы умереть за своего вожака.

Так уж вышло, что благородный и сострадательный характер, который когда-то принадлежал одним из величайших и самых благородных эльфов, являясь их главенствующим задатком, вскоре был успешно, и без лишних нареканий, заменён великим чувством гордости и высокомерия в отношении собственного тщеславия и превосходства. В своём слепом высокомерии эльфам удалось разве что только разрушить некогда крепкую дружбу с гномами, кульминацией которой стала Великая война, которая смогла лишь нанести непоправимый вред этим двум старшим расам и разрушила всё светлое будущее для молодого, ещё только зарождающегося мира.

Теперь «Громриловым кружкам» предстояло осознать: мир изменился безвозвратно. Консерватизм гномов должен был уступить место молодым умам, сделав шаг навстречу будущему. Оказалось, что эльфы могут обладать не только тщеславием и коварством, но и по-настоящему верным, благородным сердцем.

Лианэль говорил спокойно и уверенно, как и подобает истинному перворожденному.

— Даже если мы выйдем победителями из грядущей битвы, я не обещаю, что Атель-Лорен вновь откроет нам свои объятия, — произнес следопыт. — Но сейчас мы — враги одного Врага. И раз мы еще живы, значит, Ише и Курнусу угодно, чтобы мы покарали предателей.

— Мы всегда доверяли тебе, и ты ни разу не подвел. Прости, мой друг. Я напрасно поддался отчаянию, — виновато ответил Разиэль. — Как и прежде, мы готовы идти за тобой хоть в само царство Хаоса.

«Значит, быть по сему! Сегодня эльфы и гномы сразятся плечом к плечу!» — Бьёри ликовал. Предвкушение скорой драки с гроби вытеснило мысли о смерти. Гном чувствовал, как в нем закипает решимость, глядя на то, как скрепляется этот необычный союз.

Убежище отца Рихарда, как тот и надеялся, оказалось забито припасами и порохом. Сам того не ведая, Варгульф годами сторожил несметные богатства для рейнджеров.

Благодаря своей легендарной выносливости гномы перетаскивали тяжелые грузы на вершину водопада, не сбавляя темпа. Пока «Кружки» обустраивали позицию в безопасном месте, эльфийские следопыты контролировали окрестности, выкашивая из луков каждый отряд гроби, рыщущий в тылу. Рано или поздно враг обнаружит их, поэтому союзники забыли о старых распрях, полностью сосредоточившись на подготовке к неизбежному.

Три «особенные» бочки гномы несли с особой бережностью и злорадным огоньком в глазах.

Гроби ждет очень болезненный сюрприз…

2

Сталлиан вещал Черным оркам о грядущей кровавой бане, которую они учинят, объединившись с Древними. Он искренне верил, что эльфы и гномы не осмелятся напасть во время ритуала, ведь полчища зеленокожих станут для них непреодолимой преградой. А если и решатся — что ж, тем лучше: их ждет лишь глупая и бесславная смерть.

«До чего же примитивны эти черви, — думал он, глядя на толпу. — Как вообще этим паразитам удалось захватить часть неприступных гномьих твердынь?»

— Стены Караз-а-Карака падут! — прорычал он.

Зеленокожие внимали каждому слову, восхищаясь яростью и мощью союзника.

— Когда из Пустошей придет Большой Вожак, мы уже будем пировать на костях мерзких коротышек!

Черные орки одобрительно загудели. Вот это парень! Вот это настоящий могучий великан! Неужели наконец-то им удастся отрубить башку проклятому Торгриму и его свите?

Внезапно Сталлиан обернулся к реке, учуяв странную возню на берегу. После изнурительного перехода к водопаду многие гроби к полудню решили спуститься к воде, чтобы утолить жажду.

Несколько туш речных троллей внезапно согнулись пополам. Эти твари, способные переварить камни и ржавое железо, истошно завыли — их легендарная регенерация проигрывала схватку с неизвестной отравой.

Берег мгновенно превратился в живой ковер из бьющихся в агонии тел. Десятки орков и гоблинов катались в талом снегу, раздирая когтями собственные животы в попытке унять невыносимое жжение. Тролли, обезумев от боли, вскрывали себе брюшины, вываливая внутренности на лед, и гибли в зловонных лужах собственной желчи.

— Яд… — прошипел Сталлиан, и в его голосе змеилась чистая ненависть.

Древний вскинул голову, пытаясь пронзить взглядом пелену тумана, окутавшую вершину водопада. Лес молчал. Река, прежде шептавшая ему свои тайны, теперь несла лишь смерть, а птицы, его вечные соглядатаи, словно вымерли. Ответ был очевиден.

Яростным жестом он указал на окутанные дымкой скалы, и его тело окутало нечестивое зеленое пламя магии Гур.

— Гномы! Бородатые крысы отравили воду! Найдите их! Вырвите им сердца! Убейте всех!

Орда сорвалась в безумие. Урки, чей страх моментально переплавился в первобытную ярость, лихорадочно хватались за «рубила» и «тыкалки». Расчеты «швырялок» с воплями разворачивали свои громоздкие машины в сторону утесов.

— Да я их бороды в задницы им затолкну! Глаза выдавлю! — взревел огромный Черный орк, вскидывая над головой топор.

Слова оборвались сухим щелчком. Черная стрела вошла ему точно между глаз, пробив затылок и выплеснув серую массу на снег. Бугай рухнул, как подкошенное дерево.

Следом обрушился стальной ливень. Каждая стрела, выпущенная невидимым врагом, находила свою цель с хирургической точностью: в сочленение доспеха, в открытый рот, в глазницу. Те, кто не успел закрыться щитом, превращались в окровавленные подушечки для иголок.

Видя, как сородичи гибнут от невидимых убийц и яда, ночные гоблины дрогнули. Ряды смешались, началась паника. Эльфы, почувствовав эту слабость, перенесли огонь на кавалерию — зачарованные стрелы запели, выбивая из седел наездников на пауках.

— Куда попёрли, мешки с навозом?! Сражаться! — над полем боя прогремел голос огромного черного вожака.

Чтобы привести подчиненных в чувство, он схватил двух ближайших беглецов за шкирки и одним мощным движением разорвал их пополам, оросив остальных горячей кровью. Вид вожака, который был страшнее эльфийских стрел, подействовал мгновенно: страх перед немедленной казнью пересилил желание бежать.

В этот момент Сталлиан с ревом погрузил пылающие магией руки в отравленный поток. Тайная мощь заставила реку вскипеть. Огромные столбы густого, тяжелого пара рванули ввысь, за считанные секунды укрыв берег непроницаемым белым саваном. Следопыты и рейнджеры на скалах ослепли.

Теперь в поступи зеленокожих снова чувствовалась тяжелая уверенность хищника. Подстегиваемые ударами плетей и хриплым рыком вожаков, орки и всадники на пауках лавиной захлестнули расщелины. Они шли в тумане, ориентируясь на запах и звук, жаждая лишь одного — сомкнуть пальцы на глотках тех, кто посмел напасть из тени. Следом, сотрясая землю тяжелыми шагами, в марево уходили тролли и оставшаяся пехота гоблинов. Охота началась.

3

— Идут… — Бьёри процедил это сквозь зубы, почти не разжимая губ. Короткий взмах руки, и на той стороне расщелины Фрид и Хирд замерли, сливаясь с серым камнем.

Пришло время платить по счетам. Сталью и свинцом.

Рейнджеры ждали до последнего. Когда теснина превратилась в бурлящую кашу из многоногих тварей и их всадников, тишину разорвал оглушительный гром. Дюжина бочек с отборным порохом сдетонировала одновременно. Скалы вздрогнули, и многотонные валуны лавиной обрушились вниз, превращая визжащую конницу зеленокожих в кровавое месиво. Те, кто не погиб от взрыва, были раздавлены в лепешку в одно мгновение.

В соседней расщелине Рихард и Ядри устроили троллям персональное пекло. Спрятанные под снегом заряды рванули прямо под когтистыми лапами чудовищ. Вспышки магниевого пламени ослепляли, а ударная волна дробила кости троллей в такую мелкую крошку, что хваленая регенерация просто не находила зацепок, чтобы начать исцеление.

Половина орочьего войска уже кормила червей, в то время как строй гномов стоял нерушимым бастионом. План сработал идеально, но каждый здесь понимал: это лишь отсрочка. Впереди их ждало не изящное фехтование, а тошнотворная, потная бойня на выносливость.

Они закрепились у самого края водопада, где рев падающей воды заглушал мысли. Там, в тени скал, была вскрыта последняя бочка «Старого Громилы». Тяжелый, густой эль разлили по кружкам. Лианэль и его следопыты пили молча, наравне с гномами. Древний напиток, сваренный еще отцом Рихарда, разлился по жилам жидким золотом, выметая из души усталость и заменяя её холодной, ясной решимостью.

Спустя минуту из мглы каньона донесся лязг. Тяжелый, уверенный, неумолимый.

Из тумана, разрывая пелену пара, начали выходить Черные орки. Кованая бронза доспехов, зазубренные клинки и глаза, горящие фанатичной злобой. Их становилось всё больше — шеренга за шеренгой, стальная стена зеленокожей смерти.

Их вожак, колосс в избитых доспехах, шагнул вперед. Ошметки его красного плаща яростно хлопали на ветру, словно крылья стервятника.

— Глядите-ка! Карлы думали, што в норке спрятались! — голос орка напоминал треск ломающихся костей. — Полено не врал! Вы так наложили в штаны, што позвали на помощь лесных задохликов? Горк скалится сверху, коротышки. Ваше время вышло. Щас мы будем вас топтать!

Лианэль едва заметно коснулся рукояти меча, собираясь ответить, но Рихард остановил его коротким жестом. Гном посмотрел на эльфа и вдруг добродушно, почти весело усмехнулся в густую бороду.

— Оставь его, остроухий. Для такого навоза слова — слишком большая честь. Мой топор скажет лучше. Жаль только, так и не успели мы найти твоих предателей...

— Азраи не умеют отчаиваться, мастер гном, — Лианэль ответил короткой, сухой улыбкой. Пиво Рихарда жгло нутро, но зрение стало острым, как бритва. Никогда прежде он не чувствовал такого уважения к этому упрямому народу.

— А гномы не знают слова «сдаться», — пробасил Бьёри.

Он не стал ждать команды. Боевой клич «Кхазад ай-мену!» перекрыл грохот водопада, и коренастая фигура в тяжелой броне первой сорвалась с места, несясь навстречу зеленой волне.

Пик Караз-а-Карака, Караз Анкор

4

Окутанная драконьим плащом приземистая фигура замерла на краю отвесной скалы. Гном прильнул к окуляру подзорной трубы с такой сосредоточенностью, словно пытался прочесть руны, высеченные на камнях у самого горизонта. Он стоял здесь неподвижно долгие часы, превратившись в часть горного пейзажа.

Наконец у перевала Смерти в небе возникла точка. Силуэт автожира постепенно обретал четкость, и вскоре стало ясно: пилот яростно машет красным сигнальным флажком.

«Настал мой час», — пронеслось в голове гнома. Впрочем, этот час настал для всех.

Он сунул дымящуюся трубку в гущу рыжей бороды и с проворством, на которое редко были способны его сородичи, рванул вниз по козьей тропе. Он летел вперед, перепрыгивая через валуны и огибая ошалевших горных козлов, — так бегут лишь тогда, когда на кону стоит жизнь всей расы. Его путь лежал к великим чертогам Жубара.

Хмурые стражи на исполинских башнях отсалютовали ему, перехватив поудобнее тяжелые громобои. Мастера и подмастерья, завидев бегущего, бросали инструменты и провожали его тревожными взглядами, чувствуя: привычный мир дрогнул.

Достигнув главных врат цитадели, гном одним мощным толчком распахнул стальные створки. Грохот металла о камень эхом разнесся под сводами.

В величественном Зале Предков, под сенью древних знамен, стоял Верховный король. Его доспехи сияли холодным золотом, отражая свет факелов. Рядом с ним стоял человек. Он был глубоким стариком, чьи глаза заволокла пелена слепоты. Незнакомец опирался на резной посох, а на его плече, не шевелясь, восседал огромный белый ворон. Старик выглядел ровесником самих гор, но эта ветхость не имела ничего общего с немощью — от его фигуры исходила мощь, заставлявшая воздух в зале вибрировать.

Казалось, пустые глазницы старика видели суть вещей куда яснее, чем любой зрячий...

— Унгрим Железный Кулак, — Торгрим коротко кивнул, и это приветствие прозвучало весомо, как удар молота по наковальне.

— Старик прав! Он чертовски прав, Торгрим! — с порога выдохнул Унгрим, чьи глаза лихорадочно блестели.

Верховный Король медленно перевел взгляд на гостя. Тот лишь печально улыбнулся и едва заметно расправил плечи, словно сбрасывая с себя груз прожитых веков.

— Старый Свет терзают войны. Так было всегда, пока стояли эти вечные горы, — голос слепца был тихим, но заполнял собой всё пространство огромного зала. — Но на горизонте собирается иная буря. Она принесет храбрым шанс начать истинную Эру Возмездия. Я явился к тебе, о Верховный Король Дави, чтобы возвестить о наступлении новых времен. Я стал твоим взором и твоей правой рукой, и я пришел вовремя: с юга тянутся черные вести. Зеленокожие объединяются под знаменем нового вожака и заключают союзы, от которых содрогнется сама земля. Сейчас, мой господин Торгрим, твоим воинам нужна помощь. Вся помощь, которую ты только сможешь собрать.

Злопамятный посмотрел на Унгрима — Короля-Убийцу, чья жажда искупления была известна каждому в Караз Анкоре. За его спиной, в тени высоких сводов, он увидел толпу гномов. Перепачканные маслом и сажей, с мозолистыми руками и суровыми лицами — большинство из них были молоды, но то тут, то там среди них белели бороды старейшин.

В этом молчаливом собрании инженеров и воинов читалось не просто ожидание — в их взглядах застыла готовность немедленно броситься в горнило войны.

Глава 12: Последняя искра Иши

В день Грумбак-Громти впервые за целое тысячелетие ожил и взревел Великий рог Жуфбара. Над Вечным царством пронесся гул такой сокрушительной силы, что птицы замертво падали с небес, а хищные твари и древние чудовища в ужасе забились в самые темные глубины своих пещер, дрожа от давно позабытого первобытного страха.

В тот день на зов ответили все Караки.

Точки на горизонте начали стремительно расти. Гул нарастал, превращаясь в грозный рокот. Ритмичный, хищный перестук лопастей становился всё громче, пока наконец дюжина боевых машин не пронеслась над шпилями Караз-а-Карака, обдав камни горячим выхлопом. Эскадрилья взяла курс на восток, где вскоре слилась с армадой авиации, собранной со всех уголков Караз Анкора.

Автожиры, подобно стальной саранче, с треском прорезали облака над заснеженными пиками. Идя в плотном строю, они прикрывали тяжелые Бомбовозы и гигантские «Черные молоты». Их мощь привела в трепет даже виверн, а несколько драконов, охотившихся в Черной долине, предпочли скрыться в тумане, не желая испытывать на себе гнев паровых пушек.

Пилоты выжимали из своих машин всё возможное, не щадя механизмов. Оставив позади Серебряный путь, они лавиной пронеслись над низинами Тракта Жуфбара.

— Жми! Быстрее! — Торгрим Злопамятный пытался перекричать рев ветра и грохот поршней, подгоняя своего пилота.

В его голове, словно древний гимн, пульсировали слова предков: «Железо и камень! Помните, братья: сталь и горы — вот единственные верные друзья гномов!»

1

— Предки! — взревел Бьёри, вскидывая над головой молот Адриана. — Боги-Предки, взирайте на нас!

Его клич подхватили десятки луженых глоток. Рейнджеры, подобно сорвавшейся лавине, бросились вперед по каменистому дну ущелья. Те, чьи чресла еще грел крепкий эль, рвались в драку с неистовым хохотом, в то время как следопыты-азраи шли в бой с пугающей, ледяной безмолвностью. На левом фланге Хирд и Фрид взобрались на отвесный уступ — отсюда всё поле битвы было как на ладони, и братья уже высекали искры, готовя фитили своих гранат.

Орда ответила оглушительным «Вааагх!». Улюлюкая и размахивая зазубренными «рубилами», орки захлестнули ущелье, но тут же захлебнулись собственной кровью. Сверху на них обрушился град черных стрел и алхимический огонь гранат. А внизу… внизу заработали боевые секиры и древний молот. Работа пошла споро, словно в кузнечном цеху в день большой сдачи заказа.

Бьёри крушил черепа и косил гоблинов пачками. Зеленокожие тыкали в него своими копьями, но наконечники лишь бессильно скользили по исцарапанной стали доспехов. Следом в сечу ворвались эльфы: их клинки мелькали в воздухе, словно серебристые молнии, вырезая в рядах орков целые просеки. В тесном пространстве расщелины гномы чувствовали себя хозяевами — каждый их удар, подкрепленный вековой ненавистью, находил цель.

Взмах молота — и грудная клетка орка лопнула, как прогнившая бочка. Еще удар — и гоблин кубарем полетел назад, сбивая с ног сородичей. Руны на рукояти молота вспыхнули яростным светом. Почувствовав, как древняя мощь вливается в его мышцы, Бьёри наотмашь ударил в чешуйчатую челюсть речного тролля. Исполин, чьи кости хрустнули на весь каньон, завалился навзничь, превращая в кровавую кашу и паука, и всадника.

«Слишком много... — Рихард выплюнул налипшую на губы черную кровь, глядя на новые ряды врагов, выходящие из тумана. — Слишком много их осталось. Даже для нас».

Тело Рагнара превратилось в кровавое месиво в одно мгновение. Огромный каменный тролль, раскидав мешавшихся под ногами гоблинов, ворвался в ряды Дави и обрушил на воина сокрушительный удар дубины. Следопыт, сражавшийся плечом к плечу с гномом, попытался вскинуть лук, но оказавшийся рядом «черный пацан» взмахнул тяжелым топором. Лезвие глубоко ушло в бок эльфу, разрывая плоть. Орк взвизгнул в экстазе, когда поток горячей крови хлынул на его зазубренную броню, окрашивая и сталь, и оскаленную пасть в багровый цвет.

Внезапно воздух разорвала ослепительная вспышка. Из лука Лианэля вырвалась стрела чистого света — она вонзилась в грудь бушующего тролля и сдетонировала внутри. Чудовище выгорело изнутри за секунду: на камни осели лишь обугленные кости, обтянутые чудовищной каменной кожей.

Бьёри на миг оторвал взгляд от этой сцены, чтобы снести голову очередному нападающему орку. Полдюжины пауков уже карабкались к нему по горе трупов, перебирая суставчатыми лапами, но его внимание было приковано к драме на правом фланге. Пока Лианэль сдерживал троих арахнидов, Стальбороды, стиснув зубы, вытаскивали раненых братьев из самой гущи бойни. Эльфийский следопыт двигался в грациозном и смертоносном танце: два точных взмаха клинка оборвали жизни меньших тварей, а третий удар пронзил пасть самому крупному пауку, пригвоздив его голову к земле.

Руки Бьёри налились свинцом, мышцы горели от нечеловеческого напряжения. Молот Адриана опускался снова и снова, дробя панцири наступающих арахнидов. Крики рейнджеров изменились: теперь в них слышалась не ярость, а предельное, изматывающее усилие. Они вонзали топоры в мускулистую плоть врагов, пока плечи не отказывались повиноваться, а голоса не превращались в хрип.

Стена дрожала. Враг был готов вот-вот прорваться. Отчаяние тяжелым саваном повисло над ущельем — та самая неизбежность, что заставляет героев совершать невозможное в свой последний час.

Здоровяк, который возглавлял черных орков, вознес топор и изо всех сил размахнулся им на Разиэля у того за спиной, разрубив другого азрая от плеча до паха. Брызнула кровь, но орк едва успел освободить рубило, как топор Рихарда описал дугу и впился дикарю в позвоночник.

Теперь силы гроби превосходили союзников числом по меньшей мере шесть к одному. Ноги бойцов подгибались от усталости, а руки, сжимавшие оружие, слабели с каждой секундой. Чувствуя скорую победу, дикари с удвоенной яростью бросились в наступление.

Защитники приготовились к последней, отчаянной схватке, когда горизонт на западе внезапно прорезал сияющий поток света. Мгновение спустя земля содрогнулась, словно шкура раненого зверя.

В-ж-ж-ж! В-ж-ж-ж!

Воздух задрожал от серии оглушительных хлопков. Над головами союзников пронеслись десятки автожиров, обдавая наступающих зеленокожих струями раскаленного пара. Бьёри издал победный клич.

Волны мощных взрывов прокатились по полю боя, сметая целые отряды гроби. Бомбардировка продолжалась у водопада и в низинах долины, превращая вражеские ряды в кровавое месиво. Вид этой внезапной надежды вызвал в рядах союзников небывалый прилив сил. Усталость отступила: мечи и топоры снова взметнулись вверх, а боевые кличи зазвучали с новой мощью. Объединенная отряд обрушился на врага, вырубая гроби одного за другим, пока на поле не осталось ничего, кроме зловония смерти и разорванной плоти врагов.

Пока выжившие возносили благодарности богам посреди руин и тел, Рихард осматривал окрестности. Он заметил, как один из автожиров заходит на посадку.

— Эльфы?! — выдохнул Торгрим, не веря своим глазам. Верховный король выбрался из кабины боевой машины, сжимая в руках легендарную секиру Гримнира.

— Верховный король? — отозвался Рихард. Весь покрытый кровью, он подошел к Торгриму. — За этих я ручаюсь лично. Нет времени на объяснения, вот-вот случится непоправимое!

Торгрим недоверчиво окинул взглядом следопытов и остановил взор на высоком эльфе, стоящем рядом с Бьёри. После секундного колебания он коротко кивнул.

— Хорошо! — отрезал король. — Говори, что нужно делать.

Вскоре четверка героев — Торгрим, Лианэль, Бьёри и Рихард — поднялась в воздух на четырех автожирах. Эскадрилья взяла курс на место проведения ритуала, стремясь любой ценой остановить Атари. Пролетая над полем боя, они миновали Сталиана: обезумевший древень все еще сражался, отмахиваясь от кружащих вокруг машин, словно от назойливых мух. Ему удалось ухватить корнями корпуса нескольких аппаратов и разбить их о скалы, но появление нового противника заставило его отвлечься.

Пилоты перестроились и последовали за Торгримом, увидев, как навстречу древнему чудовищу неспешно и величественно выходит легендарный герой дави.

— Боюсь, не осталось врага, достойного убить меня! — прокричал Унгрим.

Осталось лишь несколько видов монстров, бродящих по миру и которых не поверг в бою Унгрим Железный Кулак. Вооружённый огромным топором Дарго, Унгрим несёт смерть, распевая древние песни своим звучным голосом и оставляя за собой невероятно длинный кровавый след.

— Ты? — произнес Атари с насмешкой. — Я знаю кто ты такой, червь! Твоя смерть принес радость всему Атель-Лорену!

— Не знаю кто ты такой. Но чую с таким выродком как ты, пропитанным скверной Хаоса, не будут якшаться даже эльфы.

Древний засиял и выпустил сгусток зеленой энергии Варпа в гнома, но тот лишь разрубил магический шар, и стряхнув с лезвия остатки увядающей магии, рванул в атаку на древнего.

Громриловый топор, иссеченный рунами отрицания, взвыл в воздухе. Древний попытался воздвигнуть щит из переплетенных корней и призрачного пламени, но ярость гнома была подобна обвалу в горах — ее невозможно было остановить шепотом заклятий. Первый удар пришелся в сочленение магического доспеха врага, высекая не искры, а ошметки самой реальности.

— За Карак-Зорн! За каждую каплю пролитого пива! — проревел гном, вкладывая в следующий замах всю тяжесть своего рода.

Древний пошатнулся. Его многовековое спокойствие сменилось подлинным ужасом: он осознал, что перед ним не просто смертный, а воплощенное упрямство гор, которое не подвластно законам магии.

Как не желал себе смерти Король Убийца, а рефлексы сотен сражений и простая неудача вновь сыграли с ним злую шутку.

В то время как великан отступал от огромной секиры гнома, готовясь проткнуть его корнями-щупальцами, он наступил на одну из неразорвавшихся бомб. Ногу Древнего разорвало в щепки, а сам он рухнул на руки. Магическое лезвие Дарго глубоко впилось в то, что заменяло существу голову. Унгрима лишь слегка обожгло нечестивое пламя, а после Древний погас. Навсегда.

— Теперь точно не осталось, — нахмурился Железный кулак. И взвесив секиру на плечо, отправился добивать раненных гроби напевая древнюю и грустную песню.

2

Атари Небесная Крона, Древний лорд Водопадного чертога и возмездие Атель-Лорена, почувствовал смерть Сталлиана, и ярость возросла в нём стократ.

Потоки энергии бурлили, наполняя его тело невообразимой мощью. Он уже ощущал слабую ментальную связь с Корнями Мира. Вот-вот сильнейшие вихри магии будут обузданы его волей…

Но его ли это воля на самом деле? Откуда взялось сомнение? И главное — как эльфам и гномам удалось объединиться?

Тралан…

Связь с Корнями Мира позволила Древнему ощутить каждый светоч жизни на сотни миль вокруг. Жизни было еще так много в этих горах, словно звёзд в ночном небе!

«Посмотри на себя, ты ведь предал своих братьев», — промелькнула мысль где-то на задворках его сознания.

«Предатели… Кровь…»

«Чей это голос?»

Не ослабляя концентрации, Атари всё-таки на секунду отвлекся, чтобы осмотреться. Другие Древние выполняли свою работу, и делали это столь усердно, столь фанатично, что не обращали внимания ни на что, кроме ритуала.

Атари обернулся и увидел за своей спиной Ак’Кадая. Тот мрачно навис над ним во всем своем обновленном величии и зеленом пламени… Скверны?

— Ты должен оберегать нас, — сказал Небесная Крона, осторожно проверяя ментальную связь. — Почему ты еще здесь?

— Ну, ну, — произнес Ак’Кадай. — Боюсь, слишком поздно для таких глупых вопросов. Неужели ты так и не понял, кому мы служим, брат?..

Осознание пришло к нему мгновенно.

«Ты служишь Архиврагу!»

Атари почувствовал, как нечто впилось в его тело и подчинило себе остатки воли. Он ощутил кровожадный гнев бога ярости. Один из богов Хаоса, самый целеустремленный и вездесущий в этом мире, обманул его! Другие Древние были теперь слишком слабы, слишком поглощены Сферами, чтобы сопротивляться демоническому влиянию Скверны. Все они были лишь пешками в игре Трона Черепов!

— Надвигается буря, брат, — прорычал Ак’Кадай. — В этот раз нам её не остановить. Так зачем же ей противиться?

— Я… я был слеп! — прохрипел Атари, его голос ломался от смеси ужаса и гнева. — Это ты посеял Хаос в нашем разуме! Ты лишил меня воли, предал всех нас!

Ак’Кадай оскалился, его лицо исказилось в демонической ухмылке, скрытой под маской древесного лика.

— Значит, ты слеп и поныне! — прорычал он. — Как только я смету этих червей, я обрушу Хаос на Атель-Лорен по Корням Мира. И нашим страданиям придет конец!

Тралан! Тралан…

Внезапно Ак’Кадай заколебался. Концентрируясь на Атари, он ощутил искажение в потоке Корней Мира, почувствовал приближение могущественной, чуждой силы…

В этот миг из-за перевала вынырнули они: гномьи автожиры. Целый рой стальных ос. Они ринулись к ритуалу, обрушивая град бомб. Древние, погруженные в транс, падали один за другим под градом взрывов и яростным, зеленым пламенем магии Варпа. Те, кто успел очнуться, отчаянно метали заклинания в летающие крепости, взрывая их в воздухе, но стабильность ритуала уже была нарушена.

Ак’Кадай, проклиная все на свете, скрюченным пальцем начертил в воздухе руну Хаоса, когда огромный бомбовоз, «Черный Молот», взял курс прямо на него. Он направил сглаз на пилота. Разум гнома помутился, и он резко повернул штурвал. Бомбовоз рухнул вниз, врезавшись с полным боекомплектом в другого Древнего.

Чудовищный взрыв потряс горы. Камни посыпались вниз, а ударная волна на мгновение ослабила хватку Ак’Кадая. Этого короткого мига Атари было достаточно. Он воззвал к милосердию Иши и силой воли вырвал из своего тела мерзкие корни-щупальца, что держали его в плену. С криком освобождения он ударил предателя кулаком в демоническую физиономию. Повалив Ак'Кадая на землю, Атари обрушил на него шквал ударов, разбивая в щепки то, что некогда было лицом его брата.

Путь к центру ритуала был открыт.

«Град экспериментальных снарядов, выпущенных с "Черных Молотов", прочертил небо огненными полосами. Секундное шипение запалов — и воздух разорвало тройным детонационным ударом. Ослепительная вспышка, ярче горного солнца, объяла Древних, превращая их иссохшую кору в пылающие факелы.

Но это было лишь начало. Спровоцированные взрывами, магические Сферы достигли критической точки. Чистая, первозданная энергия защиты, дремавшая в них веками, хлынула наружу яростным потоком. Она не знала жалости: почуяв гниль Хаоса внутри своих хранителей, магия обратилась против них. В едином безмолвном крике души Древних были выжжены дотла, очищены от скверны ценой полного забвения.

Великий ритуал оборвался. Пыль осела на пепелище, и вместе с ней развеялась последняя нить, скреплявшая вынужденный союз эльфов и гномов.

Эпилог

На перевале воцарилась оглушительная тишина, какая бывает только после великих обвалов. Дым от сгоревших автожиров черными лентами поднимался к равнодушному небу, смешиваясь с серым пеплом — всем, что осталось от владык Водопадного чертога.

Гномы молча собирали обломки своих машин. Эльфы, бледные и застывшие, словно изваяния, смотрели на выжженную землю. Сделка была исполнена, но на их лицах не было радости победы.

Там, где Атари Небесная Крона нанес свой последний удар, земля спеклась в черный стеклянистый монолит. Но если приложить ухо к холодному камню, можно было услышать не треск огня Хаоса, а едва уловимый, призрачный гул. Глубоко под скалами, в самых недрах гор, Корни Мира содрогнулись и замерли. Скверна, пытавшаяся отравить само сердце земли, отступила, выжженная жертвой тех, кто когда-то клялся её защищать.

Среди пепла и щепок запекшейся коры что-то блеснуло. Молодой эльфийский следопыт наклонился и поднял крохотный объект — обломок рунного камня, когда-то вживленного в грудь Атари. Камень больше не сиял яростным зеленым светом Варпа; теперь он излучал мягкое, золотистое мерцание, похожее на солнечный луч в чаще леса.

— Они свободны, — прошептал эльф, и его голос дрогнул.

В этот миг из трещины в опаленной скале, прямо сквозь копоть и гарь, пробился тонкий росток. Он был хрупким, но невероятно живым. Его листья не знали скверны, а стебель тянулся вверх, вопреки законам камня и льда.

Атари Небесная Крона ушел, и вместе с ним ушла целая эпоха. Но в тихом шепоте этого ростка слышалось обещание: лес не забывает. И хотя союз эльфов и гномов распался в ту же секунду, когда погасла последняя Сфера, этот росток стал немым памятником мгновению, когда два народа вместе встали против Тьмы.

Сталлиан, Атари и другие Древние стали частью гор. Их вечное служение закончилось, чтобы началось что-то новое.

А где-то внизу, в глубоких залах, гномы уже открывали бочки с элем, чтобы в суровом молчании поднять свои громриловые кружки за тех, кто не вернулся с перевала. За друзей, за врагов и за мир, который стал на одну тень светлее.

Лианэль стоял рядом с тлеющим телом Атари, размышляя о падении величия. Он думал о том, как даже нечто столь божественное, неподвластное времени и алчности, пало перед мощью богов Хаоса…

Что могут противопоставить Ярости ничтожные силы разрозненных рас?

Он взглянул на Бьёри. Рейнджер посмотрел на Лианэля и улыбнулся.

«Дружба… Союзы… Это всё, что мы можем противопоставить демонам…» — пронеслось в голове эльфа.

Несмотря на усталость и потери, следопыты держались гордо. Многие из них были ранены и окружены грозными гномами. Среди дави был и сам Торгрим Злопамятный…

Лианэль сделал шаг вперед.

— Наша сделка…

— Наша сделка прошла успешно, — не дал ему закончить Рихард.

— Да… Успешно, — эльф обвел взглядом хирд. — Теперь вы, конечно, можете покончить с остроухими в своих владениях.

— Можем. Несомненно, можем, — Рихард обернулся к Торгриму. — Я думаю, нам нужно тебе многое рассказать, о Верховный король.

Торгрим Злопамятный подошел к эльфу, рассматривая его, словно диковинную зверушку.

— Можешь оставить эту историю для пиршественного зала, — наконец ответил он. — Верховный советник мне уже всё поведал. Если бы не он, мы бы так и не узнали, что вы нуждаетесь в помощи, а вся Империя находится в опасности из-за этих…

— Верховный советник? — с ухмылкой поинтересовался Унгрим.

— Верно. Слепой оказался крайне полезным типом.

Бьёри встал рядом с эльфами, а Хирд и Фрид пристроились по бокам. Они ведь поклялись защищать его ценой собственной жизни.

— Ты рискуешь навлечь на себя гнев короля, — негромко сказал Лианэль рейнджеру.

— А еще я рискую потерять хорошего союзника, — ответил Бьёри, улыбнувшись.

Торгрим нахмурился.

— Многие думают, что вера в тебя и других молодых гномов — большая ошибка. Я рад… что не поддался их мнению. Возможно, меня запомнят как величайшего нарушителя традиций, но я всё же Верховный король… И готов ради своего народа на всё, и даже на большее.

К всеобщему удивлению, Торгрим протянул Лианэлю руку. Рукопожатие показалось следопыту излишне крепким, едва не дробящим кости.

Торгрим нахмурился, чувствуя на себе тяжелый, полный неодобрения взгляд Унгрима Железного Кулака. Король-Мститель сжал топорище так, что древко жалобно скрипнуло.

— О, просто блять замечательно… — пробормотал Унгрим, качая головой. — Ты только что пожал руку остроухому, Торгрим. Мои предки в гробах перевернулись так быстро, что в Карак-Кадрине началось землетрясение. Да за такое… за такое в Книге Обид должна появиться новая глава, написанная твоей собственной кровью!

Торгрим медленно повернулся к Мстителю. Его лицо, обрамленное густой седой бородой, было суровым и холодным, как гранитные своды Караз-а-Карака.

— Придержи язык, Унгрим, — голос Верховного короля прозвучал подобно удару молота о наковальню. — Я не подписывал мирный договор с заносчивыми павлинами из Ултуана и не прощал им старые долги. Моя память всё так же крепка, и кровь наших павших братьев всё так же взывает к отмщению.

Он перевел взгляд на Лианэля и его израненных следопытов.

— Но перед нами не те, кто сжигал наши порты. Перед нами те, кто гнил в этих горах вместе с нашими рейнджерами, защищая общие рубежи. Эти лесные бродяги — всего лишь малый отряд, зажатый в тиски той же Тьмы, что дышит нам в затылок.

Торгрим шагнул ближе к Унгриму, понизив голос, но не убавив его властности:

— Мир меняется, брат. Грядет большая драка, какой не видели со времен Богов-Предков. Ты можешь цепляться за каждую страницу Книги, пока она не станет твоим саваном, или ты можешь признать, что один живой союзник в лесу стоит тысячи мертвых гномов под горой. Я принял инновации в кузне — я приму их и в политике. Это не перемирие. Это сделка воинов перед лицом виселицы. Если они готовы умирать за наш мир, я готов позволить им стоять в одном строю с нами.

Унгрим сплюнул, но его ярость сменилась угрюмым раздумьем. Он снова посмотрел на руку Торгрима, всё еще хранившую тепло рукопожатия.

— Инновации… — проворчал Король-Мститель. — Смотри, Торгрим, как бы эти твои «инновации» не привели к тому, что в следующую Пятивековую войну мы будем сражаться зубочистками вместо секир. Но… если ты так решил… я не стану оспаривать волю Верховного короля. Пока что.

Торгрим кивнул и снова обратился к Лианэлю:

— Как насчет еще одной сделки, эльф? Если найдутся те, кто готов тебя услышать, скажи им: Обида отомщена. Перед лицом великого Зла гномы готовы объединиться даже с трижды проклятыми эльфами...

Унгрим еще что-то ворчал себе в бороду, поминая предков и незыблемость канонов, но его голос утонул в гулком ропоте, прокатившемся по рядам выживших. За спиной Торгрима молодые пилоты автожиров — те самые, что только что вырвали победу из когтей смерти в небе над перевалом, — переглянулись. На их измазанных мазутом и пороховой гарью лицах не было тени сомнения. Напротив, они уверенно закивали, а на губах некоторых заиграли дерзкие улыбки. Эти гномы новой закалки, познавшие мощь пара и стали, не боялись перемен. Они видели в эльфах не древних врагов, а соратников, чья магия и стрелы помогли им выжить, и теперь они с предвкушением ждали настоящей, большой драки, где старые обиды сгорят в пламени грядущей войны.

Битва за Старый Свет только начинается…

Конец…

Пролог. Железная воля Гримгора

«Мир принадлежит сильнейшим. Если ты жиреешь в чужой крепости, пока я жру дорожную пыль — ты не орк. Ты просто мясо, которое забыло своё место. И я здесь, чтобы напомнить». — Гримгор Железная Шкура.

Южные врата Караз Анкора

2507 по ИК

Граница Караз-Анкора встретила орду Грамма Скальпогрыза не звоном стали, а затхлым запахом застоявшейся крови и нечистот. Великие южные ворота, когда-то высеченные гномами из цельных глыб обсидиана, теперь были изуродованы грубыми орочьими рунами и завалены костями. Здесь начинались владения «Горных клыков» — племени, которое захватило этот бастион полвека назад и с тех пор считало себя хозяевами южных гор.

Грамм сидел на огромном боевом кабане, чье дыхание вырывалось из ноздрей облачками пара. Военачальник Гримгора поправил тяжелый наплечник, на котором еще виднелись остатки золотой насечки гномьих мастеров — трофей, добытый в Скверноземье.

— Поглядите на них, — прорычал Грамм, указывая зазубренным топором на стены. — Они обложились камнем, как трусливые недомерки. Они жрут гномье мясо и спят на гномьих шкурах. Они думают, что горы сделали их сильнее!

За его спиной зашевелилась многотысячная масса орков: черные орки в тяжелом железе, дикие гоблины на пауках и сотни голодных пехотинцев. Все они закалены бесконечными стычками в пустошах.

— Но они не знают, кто такой Гримгор Железная Шкура! — взревел Скальпогрыз так, что со стен посыпалась каменная крошка. — Они забыли вкус настоящей драки! Для них эти залы — дом. Для нас — это просто очередная пещера, которую нужно залить кровью тех, кто в ней спрятался!

На парапете ворот показались защитники. Они были крупными, облаченными в остатки гномьих кольчуг, а их вожак — жирный орк с золотой цепью на шее — нагло сплюнул вниз.

— Уходи, Грамм! — крикнул он. — Здесь наше место! Мы взяли эти камни, и мы их удержим!

Грамм лишь оскалился, обнажая клыки, между которыми застряли куски сырого мяса. Он не собирался договариваться. Железная воля Гримгора не знала слова «переговоры».

Грамм уже занес топор для приказа, но внезапно помедлил. Он обернулся в седле, глядя назад, туда, где извилистый тракт Скверноземья исчезал в серой дымке предгорий.

Там, на возвышении, окруженный лесом из уродливых знамен и рубил, возвышался Он. Фигура Гримгора Железошкура казалась высеченной из той же темной породы, что и сами горы. Огромный, закованный в доспех, который не смог бы поднять и десяток людей, величайший из черных орков неподвижно смотрел на Караз-Анкор.

Многотысячная Орда бесконечной стальной змеей только начинала вливаться в горные теснины. Гримгор не спешил. Он не бросал всё войско в бой, словно хищник, который замер перед входом в пещеру, принюхиваясь к силам, что таились в глубине каменных лабиринтов. Его взгляд, тяжелый и холодный, давил на спину Грамма сильнее, чем любой доспех. Железошкур давал своему военачальнику шанс. Один шанс показать, что тот достоин вести авангард великого похода.

Грамм сглотнул вязкую слюну и снова развернулся к воротам. Теперь в его глазах горел не только гнев, но и фанатичное желание оправдать доверие своего бога войны.

— Парни! — Грамм вскинул топор к темному своду. — Выбейте им зубы! Размозжите им головы об их собственные стены! Сегодня мы покажем этим домашним свиньям, что горы принадлежат не тем, кто в них живет, а тем, кто их забирает!

Орда сорвалась с места с единым, оглушительным ревом. Грамм первым вонзил шпоры в бока кабана, чувствуя, как где-то там, за спиной, Гримгор молча наблюдает за тем, как начинается конец эпохи дави. Первая волна диких орков врезалась тараном в ворота, и древний камень Караз-Анкора вздрогнул, принимая на себя ярость тех, кто пришел из самого сердца Скверноземья.

Грамм Скальпогрыз ворвался в пролом первым. Его кабан, ошалевший от запаха крови и пороховой гари, сносил с ног защитников, но здесь, в узком горле южных ворот, ярость диких орков натолкнулась на холодную стену дисциплины, которой те обучились у самих гор.

Несмотря на неистовость разукрашенных татуировками налетчиков, «цивилизованные» орки дали достойный бой. Горные орки не бежали в страхе. Облаченные в тяжелые, пусть и перекошенные обломки гномьих доспехов, с трофейными секирами и ружьями дави в руках, они устроили наступающим настоящую кровавую бойню. С верхних ярусов, где когда-то стояли гномьи баллисты, теперь летел ливень зазубренных болтов, прошивая диких орков насквозь и прибивая их тела к оскверненному камню.

Грамм взревел, когда тяжелый болт оцарапал ему плечо. Он спрыгнул с седла и зашагал вперед, размахивая топором, как мельница. Перед ним выросла стена из щитов с гномьей вязью, за которой скалились его «размякшие» собратья.

— Гномье железо не спасет ваши шкуры! — прохрипел Грамм, обрушивая удар на ближайшего врага. Сталь звякнула о сталь, и трофейный доспех защитника лопнул, не выдержав дикой мощи военачальника.

Бой в теснине превратился в мясорубку. Дикие орки грызли щиты зубами, вырывали оружие голыми руками, но защитники, привыкшие к обороне каменных залов, держались крепко. Камни ворот пропитались черной кровью настолько, что сапоги начали скользить.

Но исход предрешила не ярость пехоты.

Земля содрогнулась, когда из тумана, тяжело ступая, вышли великаны. Следом за ними, перебирая суставчатыми лапами по отвесным скалам, ползли исполинские арахнароки. Чудовища, подгоняемые криками погонщиков, обрушились на укрепления сверху и снизу. Великаны, не обращая внимания на стрелы, впивались пальцами в кладку и буквально выламывали куски стен. Один из гигантов поднял огромный валун и с оглушительным грохотом обрушил его на баррикаду, превращая южные врата в месиво из щебня, обломков доспехов и рваной плоти.

Арахнароки ворвались на верхние ярусы, вырезая стрелков и заливая проходы ядовитой слизью. Стены, стоявшие веками, не выдержали натиска существ, чья мощь древнее самой крепости. Врата пали лишь под напором гигантов, и когда пыль от рухнувших стен осела, Грамм увидел того, кто командовал этой жалкой обороной.

Вожак «Горных клыков», огромный орк по имени Мург Жирный, стоял на возвышении завала. Он выглядел нелепо и грозно одновременно: на нем была кираса гномьего короля, которая не застегивалась на его брюхе, а в руке он сжимал тяжелый двуручный молот, инкрустированный потемневшим золотом.

— Ты пришел забрать мои камни, Грамм?! — проревел Мург, вскидывая молот. Его голос двоился эхом под сводами. — Я сокрушу твой череп этой гномьей игрушкой!

Грамм ничего не ответил. Он сплюнул густую, черную кровь и зашагал вверх по куче щебня, переступая через изуродованные тела своих и чужих. Когда до Мурга оставалось пять шагов, Скальпогрыз прыгнул.

Молот Мурга со свистом рассек воздух, выбивая искры из камня там, где мгновение назад стоял Грамм. Военачальник Гримгора ушел перекатом в сторону и тут же нанес удар снизу вверх. Топор Грамма скрежетнул по гномьей стали кирасы, оставив глубокую борозду, но не пробив её.

Мург взревел от ярости и наотмашь ударил щитом, отбросив Грамма назад.

— Смотри! — задыхаясь, хохотал Жирный. — Железо коротышек крепче твоих гнилых зубов! Ты здесь сдохнешь!

Грамм поднялся, медленно и страшно. Он видел, как Мург снова заносит молот, слишком медленно, слишком привыкнув полагаться на прочность своей брони.

— Ты стал слабым, Мург, — голос Грамма был похож на хруст костей. — Ты поверил, что железо сделает тебя сильнее орка. Ты забыл, что железо — это просто кусок скалы.

Когда молот снова обрушился вниз, Грамм не стал уклоняться. Он выставил вперед древко своего топора, принимая страшный удар на закаленное дерево и сталь. Руки военачальника хрустнули, но он устоял. Пока Мург пытался вернуть инерцию тяжелого оружия, Грамм нанес удар головой — сокрушительный, таранный выпад прямо в незащищенное лицо Жирного.

Раздался хруст ломаемого носа. Мург пошатнулся, заливая золотую цепь на шее кровью. Этого мгновения Грамму хватило. Он подсек ногу противника и, когда тот рухнул на колени, вогнал свой топор в сочленение доспеха между шлемом и кирасой.

Лезвие вошло глубоко, обрывая крик Мурга. Грамм навалился всем весом, проворачивая сталь, пока тело вожака не обмякло.

Выдернув топор, Грамм наступил ногой на грудь поверженного врага. Вокруг воцарилась тишина. Дикие орки, забрызганные кровью с ног до головы, замерли, глядя на своего вожака. Защитники, видя смерть лорда, начали бросать оружие, понимая, что гномьи стены больше не их дом.

Грамм поднял над головой окровавленный трофей — золотую цепь, сорванную с шеи Мурга, — и обернулся к выходу из ущелья. Далеко внизу, на фоне заката, он увидел, как огромная фигура Гримгора медленно кивнула.

Глава 1. Тень грядущего

«Говорят, горы вечны. Но в этот год даже сам камень стонал от боли. Караз Анкор, наше великое царство, содрогнулось под пятой зеленокожего отродья. Я видел, как рушатся своды, стоявшие эпохи, и как огонь пожарищ лижет бороды наших королей. Обиды множатся быстрее, чем мы успеваем заносить их в Книгу. Но пусть враг знает: гнома нельзя сломить, пока в его жилах течет кровь Предков, а в руках зажат верный топор. Мы вернем каждый дюйм наших залов. Мы выжжем эту заразу из сердца гор, даже если это будет последнее, что мы сделаем в этом мире». — записки рейнджеров Караз Анкора. Рихард Багман, сын Йозефа Багмана, предводитель Громриловых кружек.

Караз-а-Карак, Вечный Пик. Великий Зал Совета.

Зал Соборов Вечного Пика казался столь исполинским, что внутри мог бы бесследно сгинуть целый город людей, ни разу не коснувшись сводов. Грандиозные колонны из черного обсидиана и гранита, сработанные еще в Эпоху Предков, уходили в непроглядную высь, теряясь в вековом полумраке. Каждую пядь их поверхности покрывала вязь рун, горевших холодным лазурным пламенем. Они пульсировали в такт самому сердцу горного массива, перекачивая магическую мощь сквозь бесконечную толщу скал. В иные века здесь царило безмолвие — тяжелое и незыблемое, нарушаемое лишь сухим шелестом пергамента Даммаз Крон — Великой Книги Обид.

Но не в этот день.

Воздух в чертоге сделался густым и едким, пропитанным запахом оружейной смазки, терпкого эля, горького дыма из трубок и чистейшего, праведного гнева. За монолитным столом, чье основание уходило корнями в магматические глубины мира, восседали владыки Караз Анкора. То стояли не просто короли, но живые изваяния угасающей империи: суровые дави, чьи бороды, заплетенные в тугие косы и скрепленные золотыми кольцами, помнили сотни битв и десятилетия осад.

— Дальние форпосты пали, — глухо произнес Король Альрик Рудольфссон из Карак-Хирна. Его голос, усиленный древней акустикой, раскатился под сводами, подобно камнепаду. — Последний сигнал из сторожевых башен пришел час назад. Заставы рейнджеров в Пустошах полностью уничтожены или отступают по тайным тропам, заливая их кровью гроби. Теперь орда — в наших горах.

В зале зазвучало рычание, похожее на грохот отдаленной бури. Короли и таны били кулаками по монолитному столу, заставляя тяжелые кубки с элем подпрыгивать. Падение внешних застав рейнджеров, следивших за Скверноземельем, означало лишь одно: началась последняя битва за само право дави существовать в этом мире.

— Сколько их? — ледяным тоном спросил Торгрим Злопамятный. Его взгляд, тяжелый и непоколебимый, был прикован к пульсирующим рунам на стенах.

— Легионы, Ваше Величество, — ответил Инженер-Мастер Брегорн. Его борода, седая и жесткая, напоминала вековой ледник, а в глазах отражался блеск расчетливого отчаяния. Он развернул перед Верховным Королем карту, наспех начерченную на грубой коже. Красные стрелы, обозначающие передвижение зеленокожих, широким ядовитым потоком вливались в горные проходы. — Это не разрозненные банды в поисках легкой наживы. Перед нами единый Waaagh! — монолитный и сокрушительный. По всем донесениям, их ведет сам Гримгор Железношкур.

— Гримгор... — Торгрим произнес это имя так, словно перемалывал в зубах гравий. — Тварь, которая слишком долго испытывала наше терпение. Еще одна кровавая строка в Даммаз Крон. Еще одна обида, которую мы оплатим его поганой головой.

— Нам нужен единый хирд! — вмешался Король Унгрим Железный Кулак, Лорд Убийц из Карак-Кадрина. Его ярко-рыжий гребень пламенел в полумраке, а синие татуировки на узловатых руках казались живыми в неверном свете факелов. — Мы должны встретить гроби там, где столкновение неизбежно — будь то широкое поднебесье или теснота туннелей. Если мы запрёмся в своих залах и будем ждать смерти поодиночке, мы лишь превратим наши чертоги в золоченые склепы!

Торгрим поднял руку, призывая к тишине. Гномы — упрямый и гордый народ; заставить их действовать сообща после Катаклизма всегда было сложнее, чем повернуть вспять течение подземной реки. Но сейчас само величие Предков взирало на них из теней.

— Каждый, в ком еще течет кровь гор, должен откликнуться на зов Караз-а-Карака! — громовой голос Верховного Короля перекрыл ропот лордов. — Мы не позволим этой зеленой саранче разорвать Караз Анкор на куски. Гнилая природа зеленокожих — наш невольный союзник. Их вожаки тщеславны и жадны; они перегрызут друг другу глотки за право первыми осквернять наши залы. Жажда наживы задержит орду Железношкура, ибо орочьи самозванцы, уже осевшие в захваченных чертогах, не отдадут добычу без боя даже собственному «пророку». У нас есть немного времени, чтобы собраться в единый кулак!

Торгрим выпрямился во весь рост, и само подножие Трона Власти содрогнулось под тяжестью его гнева. Руны на Драконьем Шлеме вспыхнули ослепительным, яростным золотом. В глазах Верховного Короля отразилось пламя тысячи кузниц — древнее, неугасимое и беспощадное.

— Довольно! — голос Торгрима перекрыл гул чертогов. — Карак-Азум, Железные горы, пивоварня Багмана, Карак-Восемь-Пиков! Моя борода посерела от вашего пустословия! Клянусь кровью Грунгни, найдется ли здесь еще хоть один болтун, готовый испытать мое терпение и Даммаз Крон? Нет? Хорошо! За павших! За Караз Анкор!

Громовой клич «ХАЗУКАН КХАЗАКИТ ХА!» сотряс фундамент Вечного Пика. Тысячи глоток подхватили призыв, превращая его в монолитный рокот обвала. Этот рев рушил ледники на вершинах и заставлял сердца зеленокожих сжиматься от первобытного ужаса за много лиг отсюда. В этот миг тени отступили: в жилах королей дави вновь запульсировала расплавленная сталь. Они больше не собирались обороняться — они готовили Поход Возмездия. Войну, которая либо выжжет зеленокожую скверну, либо станет их последним славным курганом.

«Больше никакой пощады. Только полное истребление».

Когда эхо затихло, Торгрим сошел с помоста. Тяжело опираясь на верный топор, он направился к южным аркам. Ему нужно увидеть это самому: не сухие цифры донесений, а живое, раскаленное биение сердца Караз-а-Карака.

Выход на балкон над ярусом Кузниц обдал короля жаром, способным испепелить неосторожного гоблина. Внизу расстилался океан стали и огня. Тысячи наковален пели в унисон, и этот звон перекрывал грохот подземных водопадов. Огромные цепи, толщиной с туловище тролля, опускали в чаны с маслом раскаленные добела пластины громриловой брони, наполняя воздух едким шипением.

Там, внизу, строилась армия. Ряды Железоломов застыли подобно серебристым скалам; свет сотен горнов играл на их закрытых шлемах, превращая строй в непробиваемый монолит. Но Торгрим смотрел дальше — туда, где формировались новые полки. Его личное решение вызвало бурю негодования: Долгобороды неделями сотрясали воздух, заявляя, что предки обходились без новшеств. Но Торгрим был непреклонен. По его приказу в строй встали тысячи добровольцев, вооруженных последними разработками Инженерной Гильдии.

Взор короля скользнул по артиллерийским депо. Рядом с почтенными Пушками застыли грозные новинки. Инженеры в защитных очках проверяли затворы Огнеметных орудий, чьи медные жерла способны выплеснуть реки алхимического пламени. Чуть поодаль расчеты готовили «Убийц Громи» — экспериментальные длинноствольные пушки, способные пробить шкуру матерого гиганта с расстояния, на котором тот кажется лишь точкой.

На верхних посадочных ярусах, под самыми сводами пещеры, висел тяжелый, вибрирующий рокот. Там прогревали паровые котлы гирокоптеры и гиробомбардировщики. Грохот их винтов создавал яростные завихрения горячего воздуха, от которых знамена на стенах исступленно хлопали, словно крылья раненой птицы. Пилоты в промасленных кожаных шлемах проверяли подвесы с зажигательными бомбами и юстировали паровые пушки. Этот воздушный флот дерзкий вызов небесам: теперь врагу не спрятаться даже в самых глубоких и неприступных ущельях.

— Пусть ворчат, — пробормотал король, наблюдая, как молодой артиллерийский расчет споро разворачивает скорострельное орудие под присмотром мастера-инженера. — Время — это враг, которого не победить старыми сагами. Если цена выживания Караз Анкора — уязвленная гордость стариков, я заплачу её, не моргнув глазом.

«Мы не уподобимся проклятым изменникам, Дави-Жарр! Мы не куем машины из демонической злобы и рабских стонов. Наша сталь честна, а порох чист! Наши новые орудия и молодые воины — это щит, который не даст угаснуть нашему роду. И я верну нам право на жизнь, даже если для этого придется перепахать горы сталью!»

В исполинском ангаре, чьи опоры уходили в самую толщу горного массива, ожило нечто невообразимое. Это не была привычная пушка или баллиста. По залу прокатился низкий, утробный гул, от которого задрожали бороды даже у самых стойких стражей Трона. Поршни размером с храмовые колонны пришли в движение, изрыгая столбы густого пара. Руны, выгравированные на титаническом корпусе машины, вспыхнули яростным лазурным светом, с трудом сдерживая мощь, способную расколоть хребет мира.

Это воплощенное богохульство для стариков и единственная надежда для живых — первая в истории Караз Анкора машина, где вековая мудрость рун слилась с яростным гением новой инженерной мысли.

Торгрим хищно улыбнулся. Глядя на это стальное чудовище, он видел в нем не просто механизм, а сжатый кулак всей расы, занесенный для последнего, сокрушительного удара.

Но стоило королю вернуться в свои покои, скрытые за безмолвными базальтовыми коридорами, как триумф сменился привычной, тягучей тревогой. Он тяжело опустился в кресло в малом зале, где тени гуще, а воздух — холоднее. Каменный гул недр теперь казался ему не песней мощи, а предсмертным стоном самой земли. Мысли Верховного короля обратились к тем, кто уже проливал кровь в тени скал — к «Громриловым кружкам».

Старые егеря и рейнджеры. Их бороды давно поседели от инея высокогорий и пепла сожженных застав. Суровые ветераны, знавшие каждую козью тропу так же четко, как узоры на своих топорах. Сейчас они действовали в глубоком тылу врага, безмолвными призраками скользя среди камней. Их болты уже находили свои цели в жирных глотках орочьих дозорных, сея панику в авангарде орды. От их упрямства зависело всё: успеет ли Вечный Пик собрать Великий Поход.

Диверсии, яды, обвалы, науськивание диких чудовищ из мрачных лощин - все это станет на пути орды и Торгрим в этом не сомневался.

— Несмотря на всё твоё рвение, Торгрим, время — враг, которого не сокрушить даже самым могучим молотом, — раздался вкрадчивый, лишенный тепла голос из глубокой тени за колонной. — Тебе не собрать такого войска. Твои братья слишком долго спорили в советах, взвешивая крупицы золота, пока зеленокожая саранча плодилась у стен, питаясь вашей нерешительностью.

Слепой советник возник из ниоткуда, словно соткался из холодного подвального тумана. Белая ворона на его плече чистила перья, замирая и вглядываясь в короля своим единственным пустым, молочно-белым глазом. Торгрим верил старику. Точнее, заставлял себя верить, ибо взор этого странного человека проникал в ткань судьбы глубже, чем самый длинный туннель уходит в недра земли.

— Это я и сам знаю, старик, — глухо отозвался король, до боли сжимая каменный подлокотник трона. — Не сыпь соль на раны, которые и так кровоточат. Скажи лучше: что с парнем? Есть ли вести из тех глубин, где не светят наши фонари?

— Жив. Хотя в его теле едва теплится искра, готовая погаснуть от любого сквозняка, — бесстрастно ответил советник. — Как я и предвидел, следопыт нашла его прежде, чем Предки призвали его дух в свои золотые залы.

Торгрим нахмурился, в его глазах вспыхнул гневный, подозрительный огонек:

— Я не разделяю твоего восторга по поводу этой остроухой девицы! Мы веками не доверяли эльфам, и каждая строка в Даммаз Крон подтверждает нашу правоту. Что, если она прикончит его быстрее, чем это сделают гроби? Ты не хуже моего знаешь, сколь надменны и непредсказуемы лесные эльфы!…

— Еще мне известно, что этот дави уникален, Торгрим, — голос старика стал жестким, как гранит. — Его нить вплетена в узор настолько туго, что разрыв погубит всё полотно. Не мне напоминать тебе, какую роль Бьерн должен сыграть в Грядущем. Он — наковальня, на которой будет выкован новый мир… и молот, который вдребезги разобьет старый.

— Знаю… — Король вздохнул, и этот вздох казался тяжелее целой скалы, навалившейся на его плечи. — Наверное, поэтому мне и страшно, старик. Ты взвалил на его плечи ношу, под которой хребет самого могучего великана треснул бы пополам. Он всего лишь один дави против надвигающейся тьмы. Один против легионов.

— Если бы я нашел великана сильнее Бьерна, — голос советника прозвучал бесстрастно, словно сухой шелест листвы на ветру, — я бы заключил сделку с ним. Но боюсь, ни один великан не способен выдержать столько, сколько этот рейнджер. И уж точно ни один из них не обладает таким сердцем. Его упрямство древнее и крепче самих гор, Торгрим, но отличается от любого из вас. И именно эта черта понадобится нам всем, когда в недрах погаснет последний факел.

Торгрим перевел взгляд на Книгу Обид, лежащую на постаменте. Её тяжелый переплет, окованный громрилом, хранил в себе боль целого народа. Верховный Король понимал: судьба Караз Анкора теперь решалась не только на полях великих сражений в свете молний и пороховых вспышек. Она ковалась в деяниях тех, чей путь отмечен шрамами, которые никогда не заживают.

Там, в ледяной тьме подземных рек и забытых шахт, один гном продолжал свою войну. И пока его сердце билось — Караз Анкор стоял нерушимо.

Глава 2. Мрачные союзы

«Они видят в нас лишь отголосок древнего бесчестия Дави-Жарр. (гномов Хаоса) Но мы — иные. Пока сердца стариков полны подозрений, наши руки полны решимости. Мы вернем утраченное любой ценой». — Из записок Хирда, рейнджера Жуфбара.

Драконьи Скалы. Окраины Кривой Башни.

Ледяная вода страшнее орочьих топоров. Она не просто обжигала — она высасывала саму жизнь, превращая тяжелую громриловую кольчугу в свинцовый гроб, захлопнутый течением. Бьерна швыряло по безжалостным перекатам, словно щепку. Рядом, в бурлящей пене, мелькали обломки осадных лестниц и безжизненные тела тех, кому повезло меньше — тех, кто не успел сделать вдох перед падением.

Удар о подводный валун отозвался в теле сухим треском. Вспышка боли в боку прошила сознание, заставив рейнджера взвыть под водой. Этот укол агонии стал его спасением: повинуясь инстинкту, Бьерн рванулся вверх, и его голова с хрипом пробила поверхность.

Вокруг царил ад. Оглушительный рев реки смешивался с далеким, торжествующим воем зеленокожих, который доносился откуда-то сверху, из пелены тумана и копоти. Форпост Кривой Башни остался там, в вышине — огненный шрам на лице гор. Крепость, которую они клялись удержать, вновь захлебнулась в зелёном приливе орды.

Бьёрн не помнил, как его пальцы, сведенные судорогой, впились в мокрую прибрежную слизь. Сознание возвращалось рваными вспышками: ледяной пожар в легких, пульсирующий молот в виске и внезапное, сухое ощущение камня под ладонью. Он лежал на брюхе, содрогаясь и изрыгая речную воду. Каждый спазм отзывался в ребрах так, словно по ним били кувалдой. Кольчуга, его верная стальная кожа, теперь душила его, превратившись в непосильную ношу.

С трудом приподняв голову, он сквозь пелену перед глазами увидел в бурлящем потоке копну светлых волос.

Эладриэль. Эльфийка отчаянно боролась с течением, но её движения становились всё слабее — намокшие одежды, тяжелые от ледяной воды, тянули её в бездну, словно саван.

— Держись, остроухая! — рявкнул Бьёрн, и этот крик стоил ему остатков воздуха.

Сбросив с себя кольчугу, он бросился обратно в поток. Его мощные руки, привыкшие к весу молота, мерно и яростно разрезали воду. Спустя бесконечную вечность он мертвой хваткой вцепился в плечо эльфийки. Она почти не сопротивлялась; её лицо было бледнее вечного снега на пиках Караз-а-Карака. Поток вынес их к пологому берегу, усыпанному острой, как бритва, галькой. Бьёрн буквально вытянул Эладриэль на сушу и рухнул рядом, жадно, со свистом глотая морозный воздух.

Эладриэль лежала неподвижно. Мокрая ткань облепила её тело, подчеркивая чуждую, пугающую хрупкость. Бьёрн взглянул на неё с подозрением, которое не смог заглушить даже смертельный холод. Эта дева... она не похожа на лесных танцовщиц из старых саг, о которых ворчали Долгобороды. В ней чувствовалась иная порода. Но она оставалась азраем — существом лесов, которому не место среди равнодушного гранита этих суровых гор.

Рейнджер перевернул её на спину. Эльфийка замерла, пугающе тихая, словно выточенная из льда статуя. Бьерн, повинуясь инстинктам, зажал ей нос и склонился, готовый в буквальном смысле вбить жизнь в хрупкое тело своим дыханием. Но едва его губы оказались в дюйме от её лица, резкий, сухой удар в грудь отбросил гнома на камни.

Эладриэль содрогнулась в мучительном кашле. Она приподнялась на дрожащих руках, выплевывая ледяную воду. Пронзительные светлые глаза — два осколка древнего льда — впились в лицо дави. Даже сейчас, продрогшая до мозга костей и едва не вступившая в цикл перерождения, она не выглядела сломленной. Во взгляде ни тепла, ни признательности — только пугающая, холодная гордость.

— Не... смей... гном, — прохрипела она. Голос, хоть и сорванный, резал тишину не хуже эльфийского клинка.

Бьерн сплюнул горькую слюну на гальку и оскалился.

— Бьерн... — тихий, прерывистый голос слева заставил его мгновенно забыть об эльфийке.

Из прибрежного тумана, пошатываясь, вышли две приземистые фигуры. Хирд поддерживал брата, Фирда, тяжело навалившегося на его плечо. Оба лишились шлемов, их промокшие бороды висели грязными сосульками, но в глазах всё еще теплилось угрюмое упрямство — его не смогла залить даже подземная река.

Хирд опустил брата на землю, привалив спиной к острому валуну. Фирд пугал мертвенной бледностью. Его левая рука безвольно лежала на колене; кольчугу, развороченную орочьим тесаком еще на стенах форпоста, пропитал холод. Из глубокой, рваной раны сочилась густая темная кровь, которую не сумела вымыть даже ледяная вода. Хирд, пошатываясь от усталости, пытался онемевшими пальцами развязать промокший кожаный пояс, чтобы перетянуть рану, но узлы не поддавались.

Фирд поднял взгляд, и в его глазах Бьерн увидел то, чего никогда не хотел бы видеть у гномов — холодное, серое отчаяние. Рейнджер знал: Фирд не боится смерти, он боится оставить брата и друга на растерзание врагам.

Бьерн обернулся и посмотрел назад, туда, где за пеленой тумана дрожало багровое зарево. Кривая Башня превратилась в погребальный костер. Грохот обвалов и предсмертный стон рушащихся сводов доносились даже сюда, перекрывая шум воды.

— Их оказалось слишком много, — глухо произнес Хирд, глядя на огонь. — Мы... мы единственные, кто выжил?

Бьерн промолчал, его пальцы непроизвольно коснулись пустой перевязи на груди. Молота больше нет — он канул в бездну в начале сражения за форпост. Утрата обожгла сердце сильнее, чем ледяная вода — легкие.

— Мы еще сражаемся, Хирд, — процедил рейнджер, выпрямляясь во весь рост, несмотря на протестующий стон в ребрах. — Битва еще не окончена.

— Зачем она прыгнула за нами? — выдавил Фирд, стискивая зубы от боли, пока брат стягивал его развороченное грудь куском промокшей ткани. — Могла бы... улететь с помощью своей магии или скрыться в лесах...

— Она не колдунья, — отрезал Бьерн, посматривая на два клинка за ее спиной. — Она воительница. Но что эльфийке понадобилось в заднице мира?

— Потому что... — её голос прозвучал как шелест сухой листвы, но в нем была сталь, отчетливо слышная сквозь гул реки, — огонь, пожирающий ваши залы, не остановится на хребтах. Если падут горы, мой народ захлебнется в пепле следующим.

Она попыталась подняться, опираясь на локоть, но бессильно опустилась обратно на острую гальку. Её лицо в свете далекого пожара казалось изваянием из бледного мрамора.

— Мы все сейчас — лишь тени на пепелище, — добавила она, не сводя глаз с горящей цитадели.

Бьерн обвел взглядом своих братьев — израненных, с опаленными бородами, перепачканными речным илом и кровью. «Громриловые Кружки». От элитного отряда, присланного самим Рихардом Багманом, остались лишь они трое — обломки былой славы, выброшенные на берег, словно мусор после шторма.

— Нам нужно укрытие, — хрипло произнес Бьерн, заставляя себя подняться. Тело протестовало, мышцы ныли, словно в них залили расплавленный свинец. — Гроби не дураки. Как только костры на стенах утихнут, они пошлют патрули вдоль русла. Если останемся на открытом месте до рассвета — станем легкой добычей для гоблинских волчатников.

Он протянул руку Фирду, рывком помогая встать. Тяжесть раненого друга на плече давила осязаемо и горько — живое напоминание о цене поражения.

— Идем. Снори упоминал, что в лесу у подножья сохранились старые охотничьи схроны рейнджеров. Если их не завалило камнепадом — там мы сможем развести огонь и возможно отыщем припасы. Или хотя бы встретим предков в тепле, а не в этой сырой яме.

Они двинулись на север, бросая безмолвный вызов самой смерти. Лес, огибавший подножие гор у Кривой Башни, был истончен и безжизнен. Дыхание Пустоши, отравленное присутствием зеленокожих, годами выжигало здесь всё живое, превращая деревья в скрюченные скелеты.

В стародавние времена все дороги отсюда вели к Карак-Азгалу — величайшей из твердынь, чьи сокровищницы когда-то заставляли королей плакать от зависти. Но в час Великого Катаклизма крепость пала одной из первых. Чудовищный дракон Грондгюл сокрушил врата, ворвавшись в залы огненным вихрем и устроив резню, о которой Долгобороды до сих пор вспоминают с содроганием. Вслед за драконом, подобно саранче, на пепелище хлынули орды орков.

За долгие века опустевшие чертоги заполнили твари, для которых нет имен в человеческих языках. Возвращение в эти тени теперь сродни самоубийству — лишь безумцы или те, кому больше нечего терять, могли надеяться пройти тропами мертвой империи и остаться собой.

Бьёрн нес на себе Фирда, и каждый шаг давался ему ценой нечеловеческого напряжения. Колени гнули под двойным весом громрила, а в легких, опаленных ледяной водой, клокотал огонь. Дыхание раненого становилось всё более хриплым, напоминая свист ветра в надломленных скалах, но Бьёрн лишь крепче сжимал онемевшие пальцы на плечах друга. Он не шел — он вгрызался в каждый дюйм тропы.

Хирд двигался впереди, подобно живому изваянию из гранита и ярости. В его кулаке до белизны костяшек зажат единственный уцелевший топор. В каждом скупом движении гнома чувствовалась готовность обрушить кару Предков на любую тень, посмевшую шевельнуться в тумане.

Эладриэль следовала за ними безмолвным, дрожащим призраком. Она ступала по острым камням и скованной инеем земле, но походка оставалась неестественно легкой, будто эльфийка едва касалась этого грубого, материального мира. Её взгляд, полный холодной, вековой печали, вновь и вновь возвращался к пылающему зареву в вышине. Там, в море огня, гибли не только камни — рушились легенды. И Эладриэль искала в этом пламени знамение грядущего искупления.

Древний лес встретил их грозным, утробным ропотом. Вековые сосны, чьи хребты были согнуты бременем эпох, скрипели под натиском ветра, словно предупреждая: живым здесь не место. Ледяной туман, густой и липкий, окутывал путников саваном, стремясь вытянуть из них последние капли тепла.

— Снори... старый лис... поминал «Каменный зоб», — голос Бьёрна прозвучал глухо, когда они вошли под сень исполинских деревьев. — Ищи валун, в чьих очертаниях застыл яростный оскал тролля. За его пастью сокрыто наше спасение.

— Вижу! — Хирд вскинул топор, указывая на массивную, уродливую тень, прорезавшую мглу.

Схрон, возведенный мастерами прошлого в эпоху Первых Походов, всё еще стоял на страже. Узкий зев расщелины, надежно скрытый за густым ельником и нагромождением скал, словно ждал тех, в ком еще теплится искра сопротивления. Как только они перешагнули порог, рев ветра и стон леса мгновенно смолкли, сменившись тяжелой, сухой тишиной. Древний камень принял их в свои объятия, пахнущие старой хвоей, пылью и надеждой. Здесь время замерло, оберегая покой тех немногих, кто нашел в себе волю не сдаваться.

«Это не магия» — подумала Эладриэль. — «Какая-то уловка хитрых гномов»

Бьерн бережно, словно хрупкое сокровище, опустил Фирда на подстилку из сухой хвои.

— Хирд, огонь! — скомандовал он. — Разведи малый пламень. Пусть он согреет кровь, но не выдаст нас тьме. Если к рассвету Фирд не оттает, он сам станет частью камня.

Пока Хирд высекал искры, Бьерн обернулся к эльфийке. Она замерла у самого входа, на границе между рождающимся светом и бездной ночи. В первых багровых отблесках её лицо казалось ликом древней богини, изваянным из лунного мрамора — прекрасным, непостижимым и пугающе холодным.

Стужа вгрызалась в суставы через мокрый громрил, и Бьерн, вопреки суровому нраву, невольно подивился стойкости этой девы.

— Ступай к огню, — голос гнома низко пророкотал под сводами, заставив тени испуганно метнуться в углы. Он подбросил в разгорающееся пламя охапку сучьев, убедившись, что глубокий зев грота надежно поглощает свет. — В этих горах гордыня греет хуже гнилой щепы. Оставь её снаружи.

Эладриэль бесшумно переступила черту, разделявшую ледяной мрак и круг тепла. Она опустилась у края костра; её тонкий силуэт, закутанный в промокшую ткань, напоминал изящный эльфийский клинок, вонзенный в сырую землю. Когда она сбросила тяжелый, пропитавшийся водой плащ, Бьерн впервые заметил, насколько она измождена. По меркам подгорного народа, привыкшего к мощи мышц и крепости кости, она казалась почти прозрачной — призраком, который может развеяться от любого сквозняка.

Чешуйчатая кольчуга на ней казалась не толще летних листьев.

— Почему ты вырвал меня из объятий реки, дави? — Её голос, лишенный прежней колкости, теперь струился подобно печальной песне ветра в заброшенных чертогах. — Твой род веками ковал цепи обид. В летописях Караз Анкора не хватит чернил, чтобы проклясть каждое дерево в моих лесах. Зачем же ты преградил мне путь к перерождению?

Бьерн замер, и в его суровых глазах заплясали отсветы пробудившегося пламени. Его широкая, мозолистая ладонь привычно легла на рукоять кинжала, чья сталь помнила жар древних горнов.

— В Книге Обид высечено немало слов о предательствах, эльфийка, — ответил он. — Но там не найдется ни единой руны, велящей воину бросать кого-то на растерзание стихии, пока его клинок разит общего врага.

Бьерн помедлил, глядя на пляшущие искры.

— И к тому же... один азрай как-то поведал мне: хоть вы и хвастаете бессмертием, сдается мне, ты видела ненамного больше лун, чем я. Рано нам судить о деяниях пращуров, воительница. Сначала нужно дожить до рассвета.

Он улыбнулся — той скупой, грубоватой улыбкой, которая может принадлежать только гному, — и принялся ворошить угли прутом. Лицо эльфийки осталось скрыто в милосердной тени.

Внезапно Фирд содрогнулся. Хриплый, мучительный стон сорвался с его искусанных губ, и он начал метаться в лихорадочном бреду. Бьерн в мгновение ока оказался рядом, рывком обнажая рану друга. Его лицо исказилось. Рана, нанесенная зазубренной орочьей сталью, чернела на глазах. От краев разрыва, словно ядовитые змеи под кожей, поползли багровые иссиня-черные нити гнили. Воздух в пещере наполнился сладковатым, едким запахом разложения.

— Отрава гроби... — прорычал Хирд, сжимая кулаки так, что затрещали суставы. — Проклятая черная дрянь! У нас нет снадобий, всё поглотила бездна. Неужели он уйдет в золотые залы вот так... от гнили, а не в честном бою?

Бьёрн промолчал, но его челюсти сжались с такой силой, что кость едва не треснула. Он узнал этот яд. «Черное дыхание» — алхимическая мерзость гоблинов, превращающая живую кровь в зловонный деготь.

Эладриэль медленно поднялась. В осанке вновь проявилась та неземная, пугающая властность, присущая её роду в эпоху молодых гор. Она шагнула к огню, и тени послушно расступились.

— Я могу преградить путь этой гнили, — тихо произнесла она. Её слова прозвучали не как просьба, а как приговор судьбы.

Хирд мгновенно преградил ей путь. Топор в его руках взметнулся, хищно поймав отсвет костра на зазубренном лезвии.

— Назад, азрай! — прорычал он, и в его голосе слышалась вековая ненависть. — Гномья плоть не терпит чар твоего племени. Мы не позволим тебе осквернять душу нашего брата своим колдовством!

— Это не чары, дави, — эльфийка даже не моргнула, глядя прямо в яростные глаза воина. Её взгляд оставался холодным и ясным, как свет звезд над ледником. — Это мудрость жизни, что течет сквозь камни так же, как и сквозь корни. Тот, кто сотворил отраву, всегда оставляет след для исцеления. Но если ваша гордость стоит выше его жизни — что ж, смотрите, как он гаснет. Занесите это в свою Книгу как величайшую обиду, нанесенную самим себе.

Бьёрн смотрел на Фирда. Лицо друга уже не было бледным — оно отливало серостью могильного камня, а капли пота на лбу казались черными в неверном свете. Затем он поднял взгляд на Эладриэль. В этой тишине, нарушаемой лишь предсмертным хрипом раненого, решалось нечто большее, чем одна жизнь.

— Хирд, опусти топор, — скомандовал рейнджер. Голос наполнила тяжесть гранитного пласта — воля, которой невозможно не подчиниться. — Пусть она сделает то, что должна. Но прежде ответь, дева Лорена: кто послал тебя сюда?

— Тебе известно, кто он, дави, — произнесла она, и имя Лианэля сорвалось с её губ подобно сухому листу, упавшему на камни. — Лианэль из рода азрай. Мой брат и изгнанник, что в час великого зла отринул своих и встал плечом к плечу с вашим народом…

Она шагнула к Фирду, который уже бился в предсмертных судорогах. Хирд глухо зарычал, сжимая топорище, но Бьерн, не шелохнувшись, лишь молча указал на брата, давая понять: иного пути к спасению нет.

— Скажи мне, дева, — голос Бьерна прозвучал глухо, словно удар молота в пустой кузнице. — Неужели жизнь одного отступника стоит того, чтобы ты рисковала своей под этими хладными сводами? И почему ты здесь одна, а не он?

Эладриэль склонилась над Фирдом. Её тонкие пальцы коснулись раны, и раненый гном внезапно затих. На мгновение показалось, что он почувствовал не обжигающий жар орочьего яда, а леденящее прикосновение северного ветра, усмиряющего пожар в жилах.

— Потому что Лианэль слишком важен для Волшебных полян, чтобы оставить их сейчас. Он знал, что ждет эти горы, — она на мгновение замерла, собирая внутреннюю силу. — А я... я лишь последовала его просьбе, чтобы разделить его ношу. Чтобы помочь там, где он бессилен вмешаться сам. Это ведь так по вашему, помогать близким. Верно, гном?

Эладриэль закрыла глаза. Губы зашептали слова на языке старше самих гор. Древнее наречие не походило ни на заклятье, ни на молитву — то звучала песнь самой жизни, вступающей в схватку с тленом. Вокруг тонких пальцев заструилось тусклое нефритовое свечение. Когда призрачный свет коснулся разорванной плоти, Фирд содрогнулся всем телом. Последний, рвущий жилы стон вырвался из груди гнома, эхом отразившись от низких сводов.

Яд, словно живое, злобное существо, нехотя отступил. Багровые нити гнили, оплетавшие плечо и шею гнома, поблекли и истаяли, оставив лишь чистые края глубокой раны. Серость сошла с лица Фирда, его дыхание — до этого свистящее и рваное — стало тяжелым, но глубоким и ровным.

Бьерн и Хирд застыли, потрясенные до глубины души. В тишине пещеры, где слышалось лишь потрескивание костра, свершилось чудо, которое не смогла бы объяснить ни одна руна. Когда Эладриэль отняла руку, силы мгновенно оставили её. Она пошатнулась, её лицо стало прозрачным, как лед, и она рухнула вперед, прямо в руки Бьерна.

— Он будет жить... — выдохнула она.

В этот раз она не оттолкнула его. В её теле не осталось ни гордости, ни воли — лишь смертельная усталость существа, отдавшего часть своей искры другому. Бьерн подхватил её, ощущая, насколько она легкая и беззащитная без своего лука и магического ореола.

Рейнджер медленно кивнул, и его суровое лицо, изборожденное шрамами и копотью, впервые смягчилось.

— Отдохни, дева. Теперь мой черед держать стражу. Даю слово дави, а оно покрепче самого старого дуба в твоих лесах. Мы защитим тебя, даже если на этот порог явятся все демоны преисподней…

Глава 3. Сталь не забывает…

«Мои предки презирали эльги — предательство для нас смердит хуже, чем протухший эль. Сперва Клятву отринули эти... чьё имя не стоит называть, падшие Дави-Жарр. Затем нож в спину вонзили эльфы-Друкаи и их Король-Колдун, которому мы, по своей доверчивости, открыли ворота и сердца. За ними последовали и остальные: надменные Асуры и лесные дикари Азраи. Все они — ветви одного прогнившего древа.

А Умги... Мы никогда не вверяли свою судьбу в длинные пальцы людишек. В этом и кроется единственная крупица мудрости в отношениях с ними: не доверяй — и не придётся вписывать новую строку в Книгу Обид. Глупые, шумные, недолговечные... с ними никогда не бывает скучно, но всегда жди беды».

— Громбриндал, Белый гном

Скверноземелье

1

Ледяной ветер, скатывающийся с пиков Краесветных гор, нес трупный смрад и на многие мили вокруг. Кривая Башня — гнилой обломок былого величия, напоминающий скрюченный палец мертвеца — осталась позади. Но её тень, казалось, до сих пор сжимала сердца ледяной хваткой. Здесь, на границе Пустошей, сама земля выглядела проклятой: изуродованные деревья застыли в предсмертной судороге. Их голые ветви не гнулись, а с сухим костяным стуком бились друг о друга, подражая ритму орочьих барабанов и щелканью зубов голодных тварей.

Бьерн шел первым. Ребра, сращенные чуждым, едва переносимым шепотом эльфийской магии, ныли при каждом шаге. Это не обычная боль — кости словно чесались изнутри, напоминая о том, что его тело «починено» колдовством материи. В кулаке он сжимал секиру Хирда, пока тот, навалив на плечо едва живого Фирда, хрипел от натуги.

Бьерн остановился и обернулся к горизонту. Там, где небо должно быть ясным, оно чернело от пыли, поднятой многотысячной ордой Гримгора. Мир дави горел, и дым этого пожара застилал солнце.

Рядом призрачной тенью скользила Эладриэль. Но в её осанке больше не было прежней ледяной уверенности. Для Бьерна и Хирда этот мертвый лес лишь еще одна паршивая дорога в длинной череде войн — привычное зрелище увядания, которое они наблюдали годами. Но для эльфийки каждый треск костяных ветвей и каждый вдох отравленного воздуха подобны удару бича. Она видела агонию земли там, где гномы видели лишь сухие дрова. Гордая воительница азраев, привыкшая к шепоту живой листвы, теперь шла, задыхаясь от безмолвного крика гибнущей природы, и в её глазах отражалось страдание, которое дави не смогли бы понять, даже если бы захотели.

— Здесь даже камни пахнут смертью, — наконец прохрипел Хирд, перехватывая слабеющее тело Фирда поудобнее. — Эй, остроухая, не отставай. Если ты рухнешь здесь, я не стану тратить силы, чтобы тащить тебя на себе.

Эладриэль смотрела сквозь мертвые стволы, туда, где за черным маревом пыли на горизонте собирались не только орочьи полчища, но и стаи стервятников, уже почуявших новую жатву.

— Древние пути не лгут, — прохрипел Бьерн, указывая на едва заметную каменную кладку, вросшую в серую плоть земли подобно костям забытого великана. — Но они ведут туда, где нам быть не полагается. Мы уходим на север, прочь от проклятых руин Карак-Азгала.

— Великое зло ворочается в глубине этих гор, — отозвалась Эладриэль. Её голос стал тише, и в нем сквозила дрожь, которую Бьерн раньше не замечал. — Я чувствую его ненависть. Даже с такой армией вожак орков потеряет не один день, прежде чем сумеет преодолеть перевалы. Сами горы будут противится его поступи.

Бьерн резко замер и тяжело оперся на топорище, глядя на эльфийку исподлобья. Из-под густых бровей сверкнул стальной блеск.

— Теперь ответь мне прямо, женщина. Зачем ты здесь? Зачем прошла за мной через весь этот ад, рискуя своей душой?

Эладриэль опустила глаза, и на её лице отразилась тень печали, нехарактерной для её вечно юного и заносчивого народа.

— Тралан, старейший из древних и наш учитель, предрек Последнюю Битву, — начала она. — Он видел, как мир захлебнется в крови и пепле, если народы Порядка не встанут на его защиту. Зеленокожие, нежить, хаос... Если мы не объединимся, Атель-Лорен сгорит вместе с Вековым Древом. Но наши лорды ослепли в своей гордыне. Мой брат, Лианэль, он поверил пророчеству. А я верю своему брату.

— Смелое признание, — Бьерн коротко кивнул, и сталь его доспеха глухо звякнула в морозном воздухе. — Я уважаю верность крови. Но как мы убедим остальных? Гномы веками заносили ваши грехи в Даммаз Крон, а эльфы веками ненавидели нас за жестокость к лесу. Если ваш Древний не смог достучаться до своих, на что надеяться нам?

— Не все азраи заперлись в лесах, дави, — отрезала Эладриэль, и в её глазах вновь вспыхнула сталь. — Лианэль знает: вам не удержать горы в одиночку. И он приведет помощь, даже если сам Орион объявит на него Дикую Охоту. Но... — в глазах девы вспыхнула ярость, — …он говорил не только о вас.

Громовой хохот Бьерна раскатился по ущелью, разбивая гнетущую тишину, словно удар кувалды по треснувшему колоколу.

— Что еще мог потребовать твой брат, раз это взволновало тебя сильнее, чем сам союз с «коротышками»? — Бьерн смахнул пыль с густой бороды, не сводя внимательного взгляда с эльфийки.

Она запнулась, и её глаза на мгновение стали прозрачными и холодными, как ледник на вершинах.

— Люди… Он сказал… он посмел заявить, что судьба мира теперь в руках этих однодневок. Что все мы — и вы в своих каменных чертогах, и мы в вековых лесах — зависим от этого недолговечного племени. Люди сами породили немало зла, и многие из них немногим лучше зеленокожих. Но провидец Тралан тверд: без людей нам не выстоять.

— Людишки... — Бьерн задумчиво хмыкнул, потирая старый шрам на щеке грубой рукавицей. — Они живут мгновение и забывают о клятвах раньше, чем выбивают пробку из бочки с элем. Но когда приходит истинно темный час, в этих однодневках иногда просыпается сталь, которой не сыщешь и в сердце горы.

Он посмотрел на свои ладони, почерневшие от гари и въевшейся в поры каменной крошки.

— Только вот союз с людьми — это как строить крепость на зыбучем песке. Но если эльфийский провидец готов поставить свою бессмертную голову на кон... возможно, и нам следует довериться.

— Ты хочешь вновь отправиться к трижды проклятым умги, Бьерн? — Хирд подал голос, полный глухой тревоги. Он перехватил поудобнее обмякшее тело Фирда, и его сапоги со скрипом вошли в податливую, отравленную грязь Скверноземелья.

— У тебя есть предложение получше, брат? — взгляд Бьерна был тяжелее гранитного утеса. — Как бы мне ни хотелось это признавать — Лианэль прав. В одиночку против такой орды дави не выстоять. Мы — наковальня, Хирд. Но без хорошего молота от нее нет проку. Нам нужен их гнев. Их численность. Их безумная отвага.

Эладриэль долго изучала гнома, словно пытаясь прочесть руны на его душе, прежде чем задать вопрос, который давно терзал её:

— Лианэль говорил, что ты владеешь могучим молотом Предков. Где он? Почему твои руки пусты?

— Мое оружие осталось в руинах, — голос Бьерна внезапно дрогнул, и в этом звуке открылась бездна отчаяния. — Утеряно при осаде… Погребено под камнями вместе с моей честью.

Они двинулись на север, прочь от обугленных останков Карак-Азгала. Скверноземелье встретило путников во всем уродстве. В этом крае сама почва казалась смертельно больной: серая, растрескавшаяся плоть земли, пропитанная ядовитыми солями и желчью древних битв. Жизнь здесь замерла — лишь чахлые колючки впивались в кожу сапог, да жирные мухи роились над солончаками, словно дурные мысли. Небо над головами превратилось в грязное сальное полотно, из которого то и дело изливался липкий дождь, напоминающий жидкую сажу.

Каждый шаг давался ценой неимоверных усилий. Подошвы вязли в хлюпающей жиже с запахом серы и разложения. Дни сливались в изнуряющую череду переходов, где время измерялось лишь усталостью. Привалы выходили короткими и тревожными: в бесплодных холмах даже ветер шептал на языке безумия, донося то ли вой голодных варгов, то ли гортанный хохот гоблинских лазутчиков, рыщущих в тумане.

Бьерн шел, низко опустив голову, подобно быку под ярмом. Сырость заползала под доспех, а раны, скрепленные эльфийским шепотом, сводило тупой, нудной болью. Вокруг ни одного надежного камня, ни одной честной скалы, чтобы прижаться спиной — только открытая, враждебная пустошь, таящая засаду за каждым кустом.

— Порубежье близко и напрямик мы сократили множество миль, — ворчал Хирд, поправляя потяжелевшую от влаги кольчугу. — Но теперь мы у подножья Железных гор. Зеленокожие доберутся до нас раньше, чем мы увидим первую человеческую лачугу. Мои ноги скоро станут похожи на клешни краба от этой проклятой жижи. А про Империю и говорить нечего — до неё нам топать дольше, чем живет средний бочонок эля.

Бьерн молчал. Его взгляд, тяжелый и мрачный, приковал северный горизонт. Но не страх и не жажда спасения гнали его вперед. В самой глубине своего естества, там, где у каждого дави бьется железное сердце, он чувствовал зов.

Его молот не похоронен под грудой камней. Оружие такой мощи, выкованное в пламени древних кузниц и закаленное рунами Мщения, не исчезает бесследно. Он взывал к хозяину, вибрируя в такт его глухому гневу. Бьерн почти физически ощущал, как где-то там, во главе наползающей орочьей орды, нечестивая тварь сжимает своими когтистыми пальцами стальную рукоять. Каждое мгновение, пока молот Адриана находился в лапах врага, жгло душу Бьерна сильнее, чем раскаленный горн. Это Обида, которую невозможно смыть ни золотом, ни временем — только кровью того, кто посмел осквернить реликвию своим прикосновением.

Эладриэль, шедшая чуть в стороне, внезапно замерла, вскинув руку. Её тонкие ноздри затрепетали, ловя запахи в разреженном воздухе, а чуткий слух уловил звуки, недоступные дави сквозь мерный лязг их собственной кольчуги.

— Слышите? — прошептала она, и её голос разрезал вязкую тишину Скверноземелья, словно эльфийский кинжал. — Ветер сменился. Я чувствую вонь орков с запахом свежего пота и... густого человеческого страха.

— Умги? — Бьерн мгновенно перехватил секиру. В его глазах, до этого тусклых от усталости, вспыхнул опасный багровый огонь.

— Или их трупы, — мрачно отозвался Хирд. Он осторожно опустил стонущего Фирда на клочок сухой земли под защитой нависшего валуна и сплюнул под ноги горькую слюну. — В этих краях однодневки долго не живут, если у них за спиной нет крепостных стен.

Впереди, за пологим, изрытым норами холмом, тишину разорвал хриплый, надрывный рев рога. Грубый, первобытный звук, от которого зубы заныли, словно от скрежета металла по камню. Так трубили только зеленокожие, созывая стаю к началу пиршества. Но следом донесся иной звук: отчетливый, чистый звон стали о сталь и отчаянные, захлебывающиеся крики на гортанном наречии Пограничных Княжеств.

Бьерн оскалился, обнажив крепкие, белые зубы. Гнев, копившийся в нем все дни позорного отступления, наконец нашел выход. Усталость, еще секунду назад свинцом заливавшая конечности, мгновенно испарилась, сгорев в горниле пробудившейся ярости. Он снова был не беглецом, а охотником.

— Похоже, Порубежье само вышло нам навстречу, — прорычал Бьерн, коротким движением проверяя, легко ли секира выходит из петли. — И они привели с собой тварей, которых я давно мечтал поприветствовать лично. Хирд, оставайся с братом. Эльфийка — за мной!

Перевалив через гребень холма, путники замерли, оценивая бойню. Внизу, в растерзанной копытами лощине, разыгрывался финал кровавой драмы: пятеро выживших умги, прижавшись спинами к перевернутой, объятой дымом повозке, отчаянно отбивались от дюжины матерых орочьих разведчиков. В центре побоища возвышался огромный вожак. Его доспех, грубо обвешанный трофеями, внушал ужас. К нагруднику орка красовался прибитый герб павшей гномьей заставы — изуродованный, но всё еще узнаваемый.

— Гляди... — голос Бьерна превратился в утробное рычание, борода затряслась от ярости, а глаза налились багровым светом. — У него мой молот!

Оставив Хирда охранять Фирда на склоне, Бьерн и Эладриэль лавиной бросились вниз. Две стрелы эльфийки, выпущенные в одно мгновение, нашли глазницы орочьих лучников прежде, чем те успели спустить тетиву. Отбросив лук, она обнажила длинные кинжалы и влетела в гущу врагов серой, неуловимой лентой. В её глазах вспыхнул древний Гнев Азраев: она двигалась с пугающей, нечеловеческой грацией, вонзая звездную сталь в сочленения доспехов и открытые глотки раньше, чем орки успевали осознать угрозу.

Бьерн же врезался в ряды зеленокожих, словно сорвавшийся с пика валун. Первый же взмах секиры, усиленный накопленным гневом дави, разрубил ближайшего орка от плеча до пояса, превращая его в кровавое месиво. Гном не просто сражался — он мстил. Каждый его удар был точкой в долгой истории унижения, каждый шаг втаптывал врагов в грязь Скверноземелья.

Вожак, почувствовав настоящую угрозу, развернулся, вскидывая молот Адриана. Руны на молоте вспыхнули протестующим лазурным светом, словно само оружие молило о возвращении к истинному хозяину.

— Вставай, длинноногий! — рявкнул Бьёрн ошеломленному человеку в разодранном дублете, снося голову ближайшему орку. — Сегодня не тот день, чтобы кормить ворон!

Зеленокожий гигант, возвышавшийся в центре лощины, оскалился. Издав торжествующий рев, от которого содрогнулся сам воздух, он замахнулся трофейным молотом для сокрушительного удара. Тяжелое руническое навершие обрушилось вниз, но в дюйме от блока Бьёрна молот будто наткнулся на невидимый гранитный свод.

Раздался чистый, колокольный звон, разлетевшийся по долине подобно грому. Древняя сталь, закаленная в кузнях предков, наотрез отказалась убивать своего истинного хозяина. Мощная магическая отдача вывернула орку кисти и швырнула его назад, словно тот попытался сокрушить саму гору.

Вожак опешил, глядя на свои онемевшие, искривленные лапы. Этого мгновения Бьёрну хватило с лихвой.

— Не твоя рука его ковала, не твоей поганой крови им править! — взревел дави.

Его секира описала короткую, расчетливую дугу, с сочным хрустом перерубая толстую шею твари. Огромная туша рухнула в жижу, а молот, выпав из когтей мертвеца, мягко звякнул, коснувшись камня.

Бой стих мгновенно. Эладриэль коротким, точным ударом добила последнего зазевавшегося гоблина и замерла, наблюдая, как Бьёрн медленно опускает окровавленную секиру. Пятеро выживших людей — израненных, в грязных лохмотьях — смотрели на своих спасителей с суеверным ужасом, не смея пошевелиться.

Бьёрн медленно, почти благоговейно, протянул руку и сжал пальцы на рукояти. В тот же миг гул, терзавший его сознание все дни позора, мгновенно смолк. Его сменило ровное, теплое пение истинной стали. Гном ощутил, как по венам разливается забытая мощь — будто сам Карак-Азум вернулся к нему, даруя опору, которую не смог бы сломить ни один враг.

Эладриэль подошла ближе, короткими, брезгливыми движениями вытирая кинжалы о лохмотья убитого. Её взгляд задержался на артефакте: от тяжелого навершия всё еще исходило едва уловимое янтарное сияние, словно из глубины остывающего кузнечного горна.

— Сталь помнит хозяина лучше, чем его собственная плоть, — тихо произнесла она, и в её глазах промелькнула искра странного уважения.

— Дело не только в стали, азраи… — прохрипел Бьёрн. Его пальцы до белизны суставов сжали рукоять.

«С возвращением, наследник Торвальда», — в его сознании раздался гулкий, властный голос, в котором звон гномьей стали смешивался с рокотом человеческих приказов. — «Я заждался. Твое упрямство достойно старых мастеров, но впредь не смей выпускать меня из рук. Касание этого зеленокожего выродка жгло мою душу сильнее, чем пламя дракона. Стоило огромных усилий, заставить этого дурака поторопиться на север за фальшивым скарбом».

— Рад, что вы вновь со мной, Ваше Величество, — вслух ответил Бьёрн. На его лице, иссеченном морщинами и копотью, впервые за долгие недели промелькнула тень суровой, торжествующей улыбки.

— Ты говоришь с оружием? — Эладриэль вскинула тонкую бровь. В её голосе проскользнуло искреннее удивление. — Значит, это не просто кусок освященного железа?

— Это молот Адриана, — ответил Бьёрн, и его тон обрел торжественность, которую оценил бы сам Верховный Король. — В нем живет душа человека. Короля-человека, чей склеп защитил Торвальд, и чей дар теперь направляет мою руку. Адриан не любит болтать попусту, но сегодня даже мертвый король не вынес позора, видя, в чьих лапах оказалось его наследие.

Бьёрн резко вскинул молот, и янтарный свет — теплый, «человеческий» свет королевской власти — на мгновение озарил мрачную лощину.

Выжившие люди начали подниматься с колен. сержант, десятник из Розенрота, смотрел на сияющий артефакт с суеверным трепетом. Он не знал легенды об Адриане, но почувствовал власть, исходящую от оружия в руках гнома.

— Мастер гном... Я Маркус Клидеман, — человек откашлялся, сплевывая кровь. — Если ваш... король... закончил давать советы, нам лучше убираться. У Громлока длинные уши, а его наездники на волках уже наверняка взяли след.

Бьёрн опустил молот Адриана, но не убрал его в петлю. Взгляд гнома потеплел лишь на малую долю, когда он узнал герб на груди десятника.

— Розенрот... — пробасил он, и в его голосе прозвучало нечто похожее на суровое одобрение. — Я помню этот замок. Барон всё еще держит слово, или его память коротка, как жизнь мотылька?

— Мы помним, кто спас наших женщин и детей, — Маркус почтительно склонил голову, заметив, как смягчился тон дави. — Недалеко отсюда, в скрытом овраге, мы припрятали запасную телегу с лошадьми. Если ваш друг выдержит тряску, мы доберемся до крепости к завтрашнему полудню. Там вас ждут лекари и гостеприимство, которое полагается друзьям Розенрота по древнему праву.

Бьёрн взглянул на Фирда, чье лицо в сумерках стало серым, как могильный камень, и коротко кивнул Хирду.

— Что ж, Маркус из Розенрота, — гном поудобнее перехватил рукоять молота. — Веди к своей телеге. Твои слова про лекарей сейчас весят больше, чем сундук золота. Но будь начеку: мой молот шепчет, что зеленокожие близко. Если они нагонят нас, твоим парням придется стоять крепко, как гранитные сваи.

Маркус серьезно кивнул. Глядя на угрюмого гнома и мерцающее янтарное сияние его оружия, десятник чувствовал странную уверенность: шансы дожить до следующего дня в этой проклятой глуши только что возросли втрое.

2

Граница Порубежья

Отряду Маркуса повезло протянуть в пустошах несколько дней лишь благодаря длинным мушкетам и мастерству стрельбы. Солдаты надеялись выследить орочьего вожака и одним метким выстрелом посеять смуту в стане врага. Безумцы! Рискнувшие жизнями ради призрачного шанса.

Волки быстрее рассекретили засаду, устроив пиршество над половиной отряда.

Путь к Розенроту растянулся, превратившись в бесконечную битву с самой почвой. Грязь Скверноземелья, пропитанная ядом древних войн, словно не желала отпускать путников: она чавкала под сапогами и налипала тяжелыми, зловонными пластами на обода телеги. Каждое вращение колес превращалось в пытку для изнуренных лошадей.

Фирда устроили в кузове на скудном слое прелой соломы. Хирд, чье лицо осунулось и почернело от усталости, сосредоточенно перевязывал брата обрывками ткани из запасов Маркуса. Каждый толчок повозки на ухабах отзывался в раненом гноме глухим, утробным рыком, но Хирд не прекращал работы, вкладывая в каждое движение остатки железной воли.

Когда телега, натужно скрипя всеми осями, взяла курс на северо-запад, Бьёрн занял место в хвосте колонны. Он шел пешком, не выпуская из рук молот Адриана. Молот больше не шептал — он словно замер в глубоком, вибрирующем ожидании, — но его тяжесть на плече ощущалась как нечто живое и теплое. Эта ноша не тянула вниз, а, напротив, вливала в жилы дави древнюю мощь. Там, где обычный смертный давно бы рухнул в жижу от изнеможения, Бьёрн продолжал мерно печатать шаг, ведомый волей своей стали.

Он смотрел на серый туман, жадно поглощающий их следы, и чувствовал: дух старого короля, запертый в металле, знает дорогу к Розенроту гораздо лучше, чем люди, идущие впереди. Бьёрн провожал взглядом пустой горизонт, и в памяти всплывали стены цитадели — не как спасение, а как старая, плохо зажившая рана.

Пять лет назад кандалы барона Фридриха фон Вайна впивались в его запястья точно так же, как сейчас впивается сырость Скверноземья. Тогда дави были пленниками, «незваными гостями», брошенными в холодные казематы по прихоти подозрительного барона. Но когда костлявые пальцы некроманта потянулись к горлу крепости, именно воины Торвальда стали тем щитом, о который разбилась волна смерти.

Они уходили из Розенрота друзьями, но цена этой дружбы высечена кровью на камнях цитадели.

— Сержант, — окликнул Бьерн Маркуса, и его голос стал тише, сливаясь с рокотом колес. — Фридрих фон Вайн… старый лис все еще командует в Розенроте?

Маркус вздрогнул, услышав имя барона, произнесенное с такой фамильярностью.

— Барон Фридрих жив, мастер гном. После победы над несмертью многие лорды Порубежья признали его верховенство и встали под штандарт Розы. Но зло подкрадывается к нам со всех сторон. Мы едва успеваем отбивать атаки зеленокожих ублюдков — они прут из пустошей, словно крысы из затопленной шахты.

В этот момент за спиной, глубоко в тумане, раздался протяжный, леденящий душу вой. Ему ответил другой, ближе, а затем — третий, уже с левого фланга. Скверноземье ожило: наездники на волках начали загон.

— Окружают, проклятые! — крикнул Хирд, вскидывая крестьянский самострел и прижимая приклад к плечу. — Бьерн, до моста еще полмили открытого поля! Нас перережут раньше, чем мы коснемся камня!

Эладриэль мягко спрыгнула с повозки прямо на ходу, её кинжалы блеснули в бледном свете, словно два холодных луча.

— Идите к мосту. Я задержу их в зарослях колючника. Если азраи не сможет остановить волка, значит, леса Атель-Лорена зря кормили её…

— Никаких жертв, остроухая! Назад в телегу! — рыкнул Бьерн. Он перехватил Эладриэль за край плаща и одним мощным рывком затащил её обратно на солому. — Гномы не оставляют своих в грязи, даже если у них слишком длинные уши и мало рассудка. Сержант, гони лошадей, если хочешь увидеть завтрашний рассвет!

Маркус, не тратя слов на споры, неистово взмахнул вожжами. Измотанные кони, почуяв за спиной смрадное дыхание смерти, рванули вперед, захлебываясь в рывке. Волки уже были рядом: огромные, костлявые тени с горящими багровым огнем глазами неслись по обе стороны от дороги. На их спинах, припав к загривкам, скалились гоблины, оглашая туман визгливым хохотом и размахивая зазубренными саблями.

Когда впереди, в ядовитой дымке тумана, проступили угловатые очертания полуразрушенного моста через Соляную реку, преследователи перешли в атаку. Первая стрела с черным оперением со свистом вонзилась в борт телеги в паре дюймов от головы Хирда, оставив на дереве дымящийся след гоблинского яда.

— Мы не успеем занять мост! — перекрывая вой и лязг, крикнул Маркус, отчаянно нахлестывая коней. — Они перережут упряжь на самом въезде!

Но в этот момент ночную тишину разорвал звук, который Бьерн узнал бы из тысячи: сухой, резкий грохот слаженного мушкетного залпа. Черный порох пропел свою яростную песню, разрывая пелену тумана, и гном невольно оскалился в суровой улыбке. Это голос цивилизации, отвечающий дикости Пустошей.

Вспышки выстрелов на мгновение превратили тьму на том берегу в день. Свинцовый град обрушился на авангард волчьей стаи, дробя кости и разрывая шкуры. Визг раненых зверей и предсмертные вопли гоблинов слились в единый хаос. На гребне моста, под тяжелым знаменем с гербом Розенрота, выстроилась цепь стрелков в закопченных кирасах.

— Огонь! — прогремел над полем боя властный, надтреснутый голос, в котором всё еще чувствовалась закаленная сталь.

Третий залп окончательно смел нападавших, заставив уцелевших наездников в ужасе рассыпаться по пустоши. Телега на полном ходу влетела на мост, прогнивший деревянный настил которого ходил ходуном под копытами.

Из облака седого порохового дыма вышел высокий человек. Его вороненый доспех был черен, как крыло могильного ворона, а лицо пересекал глубокий, рваный шрам — память о когтях нежити, едва не оборвавших его жизнь пять лет назад. Барон Фридрих фон Вайн опустил дымящийся пистоль и замер, вглядываясь в тех, кто прибыл из тумана.

Бьерн спрыгнул с повозки, и его тяжелые подкованные сапоги с гранитным стуком ударили в камень моста. Он вскинул молот, янтарный свет которого теперь отражался в глазах барона, выхватывая из темноты морщины на его уставшем лице.

— Рад видеть тебя в добром здравии, дави, — произнес Фридрих. Его голос был сух, но на губах на мгновение промелькнула бледная тень искренней улыбки.

— В этот раз я соглашусь с тобой, барон, — ответил Бьерн, шагая навстречу старому знакомцу. — Пять лет назад твои люди встречали нас не столь радушно.

Фридрих лишь коротко кивнул солдатам, и те, повинуясь привычному жесту, немедленно подвели лекаря к телеге, где лежал Фирд. Затем взгляд барона переместился на Эладриэль, которая замерла за плечом Бьерна призрачным изваянием, всё еще сжимая кинжалы.

— Ты привел с собой лесную деву и древнюю магию, Бьерн, — Фридрих снова посмотрел на горизонт, где во тьме всё еще пульсировал яростный вой орды Громлока. — Похоже, слухи не врали: мир действительно сходит с ума, если горы и леса объединились. Добро пожаловать в Розенрот, мастер гном. Обещаю, не пройдет и часа, как мы доберемся до пива и ответов на вопросы, которые жгут мне сердце.

Глава 4. Вылазка

Враг на поле боя — всего лишь проявление того, что мы должны преодолеть. Это сомнение, страх и отчаяние

— Маркус Клидеман при сражении за Альтдорф

Порубежье. Замок Розенрот

1

Над Розенротом висело небо неугасающей войны. Замок, некогда бывший лишь суровым оплотом на границе пустошей, теперь напоминал раненого вепря, который ощетинился всеми своими копьями перед финальной схваткой. Каменные стены, надстроенные в спешке, хранили на себе следы копоти и недавних штурмов, а тяжелые жерла пушек, застывшие в амбразурах, смотрели на Скверноземье с немым, пороховым презрением.

Когда повозка со стоном переехала через подъемный мост, Бьерн ощутил, как тяжесть молота Адриана на его плече изменилась. Молот вибрировал, отзываясь на близость камня и железа, словно старый пес, вернувшийся в родную конуру. Но это было не тепло дома, а жар кузницы, в которой куют похоронные принадлежности.

Внутри цитадели вновь воцарился упорядоченный хаос отчаяния. Воздух, густой и липкий, пропитался запахом уксуса, жженой тряпки и едкого мушкетного нагара. Всюду — в аркадах, под навесами конюшен, на ступенях храма — лежали люди. Тени под их глазами казались глубже крепостных рвов.

В лазарете, обустроенном в бывшем винном погребе, Хирд стоял подобно гранитной скале, преграждающей путь лавине. Его кулаки, размером с добрую дыню, побелели от яростного напряжения.

— Стой, где стоишь, длинноногий коновал! — голос Хирда, хриплый от усталости, заставил лекаря замереть на месте. — Твои припарки годятся только для того, чтобы сводить бородавки у базарных девок.

Молодой помощник лекаря, чьи руки дрожали от вида окровавленного гнома, попятился, но старый мастер-хирург Этьен, чье лицо напоминало иссохший пергамент, даже не поднял головы от таза с багровой водой. Он был бретонцем и ему уже доводилось встречаться с гномами.

— Если ты не отойдешь, гном, его рана заговорит на языке Нурглита раньше, чем ты успеешь произнести свою следующую угрозу, — сухо бросил старик. — Скверноземелье уже пустило корни в его плоти. Либо я приготовлю необходимые снадобья, либо ты можешь начинать высекать его имя на камне. Выбирай быстрее — там еще сотня таких же, и у них нет братьев с топорами.

Бьерн, вошедший вслед за ними, положил руку на плечо Хирда.

— Остынь, брат. Он знает о чем говорит. — Бьерн посмотрел на старика-лекаря. — Делай, что должен.

Эладриэль стояла в дверях, едва касаясь спиной холодного камня. Она казалась здесь лишней, словно диковинный цветок, брошенный в кучу угольной пыли. Её глаза, в которых отражалось безмолвное страдание лесов, искали выход из этого каменного мешка. Для азраи Розенрот не крепость, а огромный склеп, где даже эхо человеческих стонов казалось мертвым.

Через час они стояли в «Зале Советов» — длинной комнате, центр которой занимала огромная карта Пограничных Княжеств, иссеченная красными пометками. Барон Фридрих фон Вайн, сняв кирасу, выглядел старше и усталее. Его рука, лежащая на эфесе меча, заметно дрожала.

— Ты видишь все сам, Бьёрн, — Фридрих указал на южные границы. — Я объединил двенадцать баронств. Я создал «Лигу Розы», надеясь, что вместе мы станем силой. Но единство привлекло тех, кто раньше боялся высовывать нос из своих нор. Громлок — лишь один из псов. На востоке поднялся Кровавый Клык, а с юга… — барон запнулся, — рано или поздно орда сметет нас.

— Мой народ называет это Концом Времен, — сказала Эладриэль. Она подошла к карте, и её тонкий палец коснулся Атель-Лорена. — Леса кричат. Мир дави уже в огне, а ваши земли — лишь хворост, который подбрасывают в этот костер. Если мы не объединимся, не будет ни Розенрота, ни Караз Анкора.

Бьёрн тяжело опустил молот Адриана на край стола, от чего кубки с вином жалобно звякнули.

— Верховному королю не собрать войска способного остановить орду. Даже десятки крепостей захваченных зеленокожими в былые времена лишь отсрочат неизбежное. Но чтобы пробиться через заслоны Глазочесов на севере, мне нужны твои люди. Без них мы не дойдем даже до границ Империи.

Барон горько усмехнулся, глядя в янтарные глаза молота.

— У меня три тысячи мечей и пятьсот мушкетов. Если я дам тебе хотя бы четверть, к завтрашнему закату Розенрот станет братской могилой для тысяч беженцев, что прячутся за этими стенами. Громлок только и ждет, когда я разделю силы.

— Тогда мы создадим повод, который заставит их медлить, — Бьёрн посмотрел на Эладриэль.

В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском свечей. Три силы — гном, эльфийка и человек — стояли над картой гибнущего мира, и каждый понимал: этот союз скреплен не клятвами, а общим краем пропасти.

Прошло три дня. Розенрот замер в тревожном ожидании, окутанный серым саваном тумана, который приполз из Скверноземелья. В цитадели время текло иначе: оно измерялось не часами, а количеством новых раненых, привезенных с застав, и мешками с порохом, поднятыми на бастионы.

На четвертое утро Бьёрн нашел Хирда во внутреннем дворе. Тот сидел на пустом ящике из-под ядер, сосредоточенно точа свою секиру грубым оселком. Скрежет металла о камень разносился в холодном воздухе, словно рычание зверя.

— Фирд пришел в себя, — не оборачиваясь, бросил Хирд. Его голос стал хриплым, но из него исчезла та мертвенная безнадежность, что преследовала их в пустошах. — Этот человечишка... Этьен. Он знает свое дело. Выжег гниль каленым железом и залил раны какой-то дрянью, от которой у обычного козла вылезли бы рога, но мой брат выжил.

Бьёрн кивнул. Молот сегодня был непривычно тихим, словно дремал, согретый близостью очагов.

— Дави крепче, чем думают умги, — пробасил Бьёрн. — Но Фирду нужно время. Ему не выдержать перехода через перевалы еще как минимум седмицу.

— Мы не можем ждать седмицу, — раздался голос сверху.

Эладриэль сидела на зубце крепостной стены, свесив одну ногу в пустоту. В своем легком плаще, расшитом узорами Атель-Лорена, она казалась почти прозрачной на фоне серых башен.

— Громлок не просто воет в тумане, Бьёрн. Его орда растет. Каждую ночь к его кострам присоединяются новые банды. Они чуют приближение Гримгора и стремятся присоединиться к мелким вожакам. Розенрот для них — как сочные соты для лесного медведя. И они — не единственная проблема.

Она спрыгнула вниз, приземлившись бесшумно, словно опавший лист.

— Я была на восточном дозоре. К северу отсюда, на тракте, что ведет к Империи, я видела черных воронов. Слишком много воронов для обычной зимы. Они кружат над местами, где еще нет мертвецов, словно ждут... или призывают.

— Нежить, — Бьёрн нахмурился, и его борода гневно дернулась. — Смерть марширует по восточной Империи.

— Верно, — кивнула эльфийка. — Громлок объявился. Пришло время нанести удар…

Вечером того же дня Барон Фридрих пригласил их на самую высокую башню цитадели. Оттуда, над пеленой тумана, открывался вид на бескрайние, изуродованные земли. На горизонте, словно незаживающие язвы, пульсировали сотни орочьих костров.

— Мои разведчики не вернулись из трех западных деревень, — Фридрих смотрел вдаль, сжимая в руке подзорную трубу. — Розенрот стал островом. Я объединил эти земли, Бьёрн, чтобы дать людям надежду. Но теперь эта надежда превратилась в цепи. Я не могу бросить их и уйти на север, и я не могу защитить их всех, если Громлок ударит.

— Тебе и не нужно защищать всех, барон, — Бьёрн подошел к краю парапета, и янтарное сияние его молота на мгновение разогнало мрак. — Тебе нужно ударить первым. Громлок — вожак. Убей вожака, и зеленокожие вцепятся друг другу в глотки из-за дележа добычи. Это даст тебе время укрепить замок, а нам — окно, чтобы проскочить к границам Империи.

— Ударить первым? — Фридрих горько усмехнулся. — Моя конница тает с каждым днем. Вылазка в этот туман — это самоубийство.

— Нам не нужна конница. Если пехоту возглавит дави с королевским молотом и азраи, которая видит в тумане лучше, чем твои мушкетеры днем, — отрезал Бьёрн.

Эладриэль подошла к ним, её взгляд был прикован к самому большому костру на горизонте, где в небеса поднимался столб черного, зловонного дыма.

— Там Громлок, — тихо произнесла она. — Убьем тварь и посеем хаос в стане врага.

Гном промолчал, но его пальцы до белизны суставов сжали рукоять. В его сознании снова возник гулкий, властный рокот Адриана. Мертвый король не просто давал советы — он требовал орочей крови.

Подготовка к вылазке превратила внутренний двор Розенрота в преддверие кузни преисподней. Бьёрн лично проверял снаряжение каждого из пятидесяти добровольцев. Это были люди с опаленными лицами и глазами, в которых выгорел страх — осталась лишь сухая, как порох, решимость. Маркус Клидеман, облаченный в помятую кирасу, проверял замки мушкетов своих людей. В тусклом свете факелов сталь отливала синевой, а шорох шомполов казался предсмертным вздохом самой тишины.

— Слушайте сюда, людишки! — голос Бьёрна перекрыл лязг металла, рокоча подобно камнепаду в глубокой шахте. — Мы идем в пасть к твари. Гоблинов там больше, чем вшей на бродячей собаке, а орки Громлока в три раза шире каждого из вас. Но у нас есть то, чего нет у этой зеленой плесени — дисциплина и ярость тех, кому некуда отступать.

Он вскинул «Голос Адриана», и янтарное сияние выхватило из темноты суровые лица солдат.

— Молот чувствует вожака. Мы не станем вязнуть в драке с рядовыми ублюдками. Наша цель — шатер Громлока. Убьем его — и орда рассыплется, как гнилой зуб под молотом кузнеца. Эладриэль поведет нас по тропам, которые не видит глаз смертного. Идите шаг в шаг, и не смейте стрелять, пока я не прикажу. Этой ночью, наши руки будут по локоть в крови их вожака!

Хирд, настоявший на участии в вылазке (убедившись, что Фирд спит под охраной верных людей барона), подошел к Бьёрну, поправляя тяжелую перевязь с метательными топорами.

— Они напуганы, Бьёрн, — тихо проворчал Хирд, кивнув в сторону людей. — Но они держат строй. Для однодневок у них неплохой хребет.

— Это хребет висельников, Хирд, — так же тихо ответил Бьёрн. — Самый крепкий из всех возможных.

Эладриэль ждала их у потайной калитки в южной стене. Ее доспех из мерцающей чешуи, как и ранее не издавал ни единого звука при движении. В руках она держала длинный лук из белого дерева, а за спиной колчан со стрелами, чье оперение светилось едва заметным зеленым светом. Мужчины храбрились от одного ее вида.

— Туман сегодня на нашей стороне, — прошептала она, когда отряд скользнул в липкую мглу за стены замка. — Он не просто прячет нас. Я вплела в него шепот своих предков. Для орков мы будем лишь тенями, шорохом сухой травы… пока не станет слишком поздно.

Они двигались через Скверноземелье подобно призрачному змею. Эладриэль шла первой, её шаги были абсолютно бесшумны. Она вела отряд через солончаки и высохшие русла ручьев, обходя стороной орочьи дозоры. Несколько раз огромные волки-переростки пробегали в паре десятков шагов, поводя носами, но магия эльфийки и смрад самого тумана надежно укрывали людей.

Через два часа изнурительного марша впереди забрезжило багровое зарево. Огромный лагерь орды Громлока раскинулся в лощине между двумя холмами. Тысячи костров дымили, отравляя воздух запахом жареного мяса и нечистот. В центре, окруженный частоколом из обглоданных костей и ржавых щитов, возвышался шатер из кож троллей — логово вожака.

Бьёрн замер, чувствуя, как молот в его руках начинает вибрировать от сдерживаемого гнева. В голове снова зазвучал рокот Адриана: «Близко... Осквернитель близко... Ударь, наследник Торвальда! Ударь за тех, кто пал!»

— Маркус, распредели людей по гребню, — приказал Бьёрн, его голос упал до едва слышного рыка. — Когда я зажгу огонь молота — это сигнал. Дайте один залп по караульным у шатра, а потом бросайте запалы в загоны с волками. Устроим им такой переполох, чтобы они забыли, как держать рубило.

— А вы, мастер гном? — Маркус проверил огниво, его зубы стучали, но рука лежала на мушкете твердо.

— А мы пойдем за головой, — Бьёрн посмотрел на Эладриэль и Хирда. — Приготовьтесь. Сегодня мы пишем новую главу в Книге Обид, и чернила будут черными, как орочья кровь.

Эладриэль вложила стрелу в тетиву. Её взгляд стал холодным и прозрачным.

— Смерть уже здесь, — выдохнула она.

Бьёрн сделал первый шаг вперед, выходя из тумана прямо к частоколу. Янтарный свет «Голоса Адриана» начал разгораться, превращаясь из тусклого сияния в ослепительное пламя гнева. Ночь в лощине подошла к концу.

Янтарное пламя «Голоса Адриана» взрезало туман, словно молния, ударившая в самую гущу орочьего лагеря. На мгновение воцарилась противоестественная тишина — десятки дозорных зеленокожих замерли, ослепленные этим первобытным светом, не понимая, откуда в сердце их логова взялось маленькое яростное солнце.

— ЗА КАРАЗ-АНКОР! ЗА РОЗЕНРОТ! — рев Бьёрна разорвал оцепенение, став сигналом к началу бойни.

Гребень холма ожил. Пятьдесят мушкетов изрыгнули свинец и пламя в едином порыве. Первый залп скосил караульных у шатра Громлока, превратив их в кровавое решето. Следом в загоны с варгами полетели чугунные горшки с «Нульнским огнем» — алхимической смесью, которую Фридрих берег для самого крайнего случая.

Лощина превратилась в ад. Испуганные звери, объятые пламенем, ломали заграждения и кидались на собственных хозяев, втаптывая гоблинов в грязь.

Бьёрн, Хирд и Эладриэль ворвались за частокол подобно трем ликам смерти.

Эладриэль двигалась со скоростью, непостижимой для глаза. Её новые стрелы, наделенные силой леса, пробивали по два орка за раз, пригвождая их к опорным столбам шатров. Когда враги подошли слишком близко, она перешла на кинжалы: её танец был беззвучен, лишь тихий шелест стали о плоть и хрипы умирающих отмечали её путь.

Хирд работал секирой с методичностью дровосека. Каждый его удар сопровождался коротким, яростным выдохом. Он стал живым щитом для Бьёрна, принимая на себя удары рубил и топоров, пока тот пробивался к центру.

Но Бьёрн… Бьёрн был неудержим. Янтарный свет молота выжигал глаза тем, кто пытался встать у него на пути. «Голос Адриана» пел — громко, торжествующе, перекрывая крики боя. Каждый удар молота дробил доспехи вместе с костями, превращая матерых орков в кровавый пар.

— ВЫХОДИ, ТРУСЛИВЫЙ ПЕС! — взревел Бьёрн.

Тяжелые кожи троллей разлетелись в клочья, и из темноты навстречу ему вырвался Громлок.

Вожак оказался огромным даже по меркам Черных Орков. Он собрал доспех из кусков гномьей брони и человеческих кирас, а в руках сжимал массивную зазубренную секиру, на которой всё еще виднелись руны Карак-Иврана.

— Мелкий бородач пришел сдохнуть? — Громлок оскалился, брызгая желчью. Его глаза горели безумным красным светом — знаком порчи Хаоса. — Я сломаю твой молоток и сделаю из твоей бороды подстилку для своих волков!

Они столкнулись подобно удару двух тектонических плит. Секира орка врезалась в рукоять «Голоса Адриана», высекая сноп искр. Бьёрн почувствовал, как земля под его ногами просела. Сила Громлока была чудовищной, подпитанной не только мышцами, но и темной энергией, что пульсировала в его жилах.

«Он слаб в своей ярости, Бьёрн...» — пророкотал голос короля Адриана прямо в мозгу гнома. — «Его гнев лишен смысла. Стань наковальней. Жди момента!»

Орк наносил удар за ударом, вкладывая в каждый всю свою ненависть. Бьёрн уходил, блокировал, бил что есть мощи по щиту, чувствуя, как немеют руки. Но с каждым ударом свет молота становился ярче. Он впитывал гнев врага, превращая его в чистую энергию возмездия.

Наконец, Громлок замахнулся для последнего, сокрушительного удара сверху вниз. Это была ошибка. Он открылся всего на мгновение.

Эладриэль, находившаяся в десяти шагах, выпустила стрелу. Она не попала в орка — она попала в землю прямо под его ногой, вызвав мгновенный рост колючего корня, который на долю секунды спутал движения гиганта.

Этого хватило.

Бьёрн нырнул под замах секиры. «Голос Адриана» вспыхнул ослепительно-белым светом.

— ЗА ВСЕ ОБИДЫ! — выдохнул гном.

Молот врезался Громлоку прямо в грудь, в то место, где была прибита человеческая кираса. Металл лопнул. Кости хрустнули с сухим звуком ломающихся бревен. Магическая волна янтарного пламени прошла сквозь тело орка, выжигая из него скверну Хаоса.

Громлок отлетел назад, пробив стену собственного шатра, и рухнул в костер, горевший в центре. Он еще пытался подняться, но в его глазах больше не было красного огня — только первобытный ужас перед гномом, который стоял над ним, сияя как гневный бог.

Бьёрн подошел к поверженному врагу и поднял молот для финального удара.

— Посмотри на меня, тварь, — прошептал Бьёрн так тихо, что его услышал только умирающий орк. — Мы — дави. Мы не забываем.

Удар «Голоса Адриана» превратил грудную клетку Громлока в прах.

В ту же секунду по лагерю пронесся стон ветра, и багровое марево над кострами начало рассеиваться. Орки, лишившись воли своего вожака, начали озираться по сторонам. Ужас, посеянный пятьюдесятью людьми и двумя гномами, наконец-то принес свои плоды.

— ОТХОДИМ! — скомандовал Бьёрн, подхватывая голову вожака за окровавленный хохол. — К мосту! Пока они не опомнились!

Маркус и его люди, уже израсходовавшие почти весь порох, начали отступать под прикрытием Эладриэль. Ночь в Скверноземелье горела, и в этом пламени Розенрот оттянул час неминуемой гибели.

2

Подъемный мост Розенрота опускался с тяжелым, натруженным стоном, который в предрассветном тумане прозвучал как победный горн. Когда из серой мглы показались первые фигуры — грязные, окровавленные, едва переставляющие ноги, но твердо держащие строй, — над стенами замка пронесся выдох, похожий на шелест тысячи крыльев.

Бьёрн шел во главе, его сапоги тяжело впечатывались в дерево моста. Каждый шаг давался ему ценой нечеловеческого усилия. В правой руке он высоко держал голову Громлока. Огромный орочий хохол, за который гном тащил трофей, был липким от запекшейся черной крови.

Первым тишину разорвал чей-то хриплый крик на бастионе:

— Убили! Вожак мертв! Смотрите!

Этот крик подхватили десятки глоток. Розенрот, месяца живший в оцепенении, взорвался хриплым, исступленным ликованием. Люди выбегали из подворотен, солдаты стучали эфесами мечей о щиты, а женщины на ступенях храма Сигмара плакали, не скрывая лиц. Это не победа в войне, но это триумф жизни над неминуемым концом.

Хирд, чья борода была заляпана гарью и орочьей желчью, криво усмехнулся, глядя на ликующую толпу.

— Гляди-ка, Бьёрн... Умги радуются так, будто мы принесли им ключи от самого Альтдорфа.

Бьёрн не ответил, но его суровое лицо на мгновение смягчилось. Он видел, как к Маркусу Клидеману бросилась молодая женщина, и как тот, выронив пустой мушкет, обнял её закопченными руками. Ради этого стоило идти в ад.

Эладриэль, даже в своей усталости сохранившая пугающую грацию, шла чуть поодаль. Она не улыбалась. Её глаза, отражавшие уходящую ночь, были прикованы к барону Фридриху, который ждал их внизу, на площади перед цитаделью.

Барон не стал ждать докладов. Он подошел к Бьёрну и молча поклонился гному — низко, как королю.

— Вы дали нам не просто время, мастер Бьёрн, — голос Фридриха дрогнул. — Вы вновь дали повод верить, что стены еще могут устоять.

Бьёрн разжал пальцы, и голова Громлока с глухим стуком упала на камни площади.

— Вера — это хороший щит, барон, — пробасил гном, чувствуя, как «Голос Адриана» на плече наконец затихает, удовлетворенный пролитой кровью. — Но нам нужны мечи Империи. Громлок лишь искра. Пожар всё еще идет на север.

Бьёрн обвел взглядом двор. Беженцы, солдаты, калеки — сотни глаз смотрели на них из теней. В глазах застыл немой вопрос: «Что дальше?». Голова вожака лишь временная отсрочка, и каждый здесь понимал — когда туман рассеется, на горизонте появятся новые костры.

Через час в Зале Советов Барон Фридрих фон Вайн долго смотрел на карту Пограничных Княжеств. Эладриэль стояла в стороне, прислонившись к стене. Её лук был зачехлен, а взгляд устремлен на окно, туда, где небо казалось неестественно темным.

Фридрих поднял взгляд на Бьёрна. Его лицо за эти три дня осунулось и превратилось в маску из морщин и скорби.

— Громлок мертв. Его банда рвет друг друга на части в лощине. Но мои разведчики сообщают, что на востоке замечены знамена, которых не видели здесь пять сотен лет. Знамена с костями и ржавым железом.

Бьёрн нахмурился, чувствуя, как «Голос Адриана» на плече отозвался коротким, предупреждающим гулом.

— Нежить, — выдохнул он. — Значит, Эладриэль была права.

Услышав свое имя вместо привычного «остроухая», эльфийка отвела взгляд.

— У вас есть три дня, прежде чем мертвые зайдут в провинцию Виссенланд, — барон тяжело опустился в кресло. — Вероятно Карл Франц лично встретиться с вампирами в бою и если мертвые не сметут его войска, вам предоставится возможность попросить его аудиенции. Я дам вам две дюжины пушек, чтобы разобрать укрепления Глазочесов через перевал. Больше я не могу выделить ни человека. Если вы не достучитесь до Императора, совсем вскоре орда сметет всех нас.

— У нас есть сталь и правда, — пробасил гном, поудобнее перехватывая молот. — Если люди Альтдорфа забыли, что такое «Зеленый прилив», мы им напомним.

Отряд двинулся в сторону границы Империи. Впереди их ждали не только патрули зеленокожих, но и выжженные деревни, беженцы и хаос, который всегда предшествует большой войне. Им нужно было доставить весть о Железной воле Гримгора любой ценой, ведь если Империя не вступит в бой сейчас, завтра воевать будет уже некому…

Глава 5. Пепел надежды

«Мы похожи. Эту правду приняли лишь те, кто вышел сражаться плечом к плечу. Дави называют это верностью предкам, мы называли это защитой лесов. Но на деле мы лишь тешили свою гордыню. Зло не дремлет — оно злорадствует, глядя, как мы слепо верим, будто наши стены смогут устоять поодиночке».

— Из размышлений Лианэля Небесного Крона после битвы на перевале.

«Эльф прав, хотя признавать это горько, как полынь. Их народ был слишком заносчив, считая себя единственными стражами мира, пока другие — те, чьи имена мы выжжем из памяти, — коварно обманывали нас, сталкивая лбами в бессмысленных войнах. Мы же, дави, были слишком горды и упрямы, чтобы увидеть правду за пеленой старых обид. Наши недостатки стали пищей для Тьмы. Но теперь пришло время превратить эту гордыню и заносчивость в единый, неистовый гнев. Пусть наше упрямство станет щитом, а их мастерство — клинком. Если суждено сгореть, мы сгорим в одной кузне, выковывая победу, которой не знала история».

— Маргиналии на полях Книги Обид, приписываемые Торгриму Злопамятному.

Атель Лорен. Поляны Вечного Плена

1

Атель Лорен не просто шептал — он стонал. Вековой лес, чьи корни уходили в саму ткань мироздания, вибрировал от невидимого гула. Этот гул недоступен слуху смертных, но отзывался острой болью в груди каждого азраи. Лианэль стоял на краю Поляны Вечного Плена; его пальцы, привыкшие к гладкому дереву лука, судорожно сжимали костяную рукоять кинжала.

Над лесом разносился зов рога — протяжный, дикий, заставляющий кровь стыть в жилах. Орион, Король Лесов, собирал Дикую Охоту. Звериная мощь бога-охотника пробуждалась, требуя крови тех, кто посмел осквернить границы его владений. Но Лианэль знал: ярость Ориона заперта в кольце деревьев и не выплеснется за опушки, в то время как мир дави — в пришлом союзников и вечных врагов — уже захлебывался в «зелёной волне».

— Ты слышишь этот звук, Разиэль? — Лианэль обернулся к тени, отделившейся от ствола древнего дуба.

Перед ним стояли они — отступники. Те, кто отринул волю Вечного Совета ради правды, которую не желали признавать владыки леса. Их плащи выцвели, доспехи иссечены шрамами недавних стычек на границах, а в глазах горел холодный огонь решимости, столь нехарактерный для созерцательных эльфов.

— Орион собирает псов, чтобы загрызть тех, кто забрел в чащу, — голос Разиэля был сух, как осенняя листва. — Но он не видит дальше тумана. Караз-Анкор в огне, Лианэль. Мои разведчики говорят, что горы позеленели от орков, а воздух восточной Империи смердит ветром Шайша. Мертвецы вновь жаждут поработить этот мир.

— Эладриэль уже там, среди камня и пороха, — Лианэль сделал шаг вперед, и янтарный свет, пробивавшийся сквозь кроны, выхватил его решительное лицо. — Если мы останемся здесь, под защитой душ предков, то когда-нибудь эти предки спросят нас: почему мы позволили миру сгореть, пока сами прятались в тенях?

Он обвел взглядом небольшой отряд — едва ли сотня клинков и луков против легионов Гримгора. «Отступники» — так их клеймили в Совете. «Те, кто слышит мир» — так называли они себя сами.

— Но где же Тралан? — спросил один из следопытов. Он был молод и горяч, его тянуло в бой. — Где Древний, что собрал нас воедино?

— Тралан уже там, Каэлис. Он первым вызвался защищать этот мир.

Следопыты молча кивнули. Никто не посмел усомниться в словах Лианэля.

— Дикая Охота уйдет на запад, сражаться с зверолюдами, — продолжил Лианэль, и в его голосе зазвенела сталь. — Мы же пойдем на восток. Нам не нужно благословение Короля-Оленя, чтобы поступить правильно.

Где-то в глубине чащи взревел белый лев, и лес содрогнулся от яростного рывка Охоты. Но горстка эльфов, ведомая Лианэлем, уже скользила в противоположную сторону — прочь от мнимой безопасности Атель Лорена, навстречу гари и грохоту великой войны.

Однако путь к границам преградила сама земля. Старые тропы, еще вчера покорно ложившиеся под шаги азраи, теперь дыбились узловатыми корнями. Воздух стал густым, пропитанным гневом Древних.

— Вы не пройдете, — голос раздался не из уст, а из самого чрева леса.

Из теней выступили дриады. Их древесные тела, перекрученные и жесткие, точно дубовая кора, лоснились от смолы. Во главе стояла Мать-Ветвь, чьи очи мерцали холодным фосфоресцирующим светом. За её спиной зашевелились Лесные Всадники из клана Дикой Охоты — те, кто считал помощь дави прямым предательством воли Ориона.

— Лес закрывает свои двери, Лианэль, — произнес предводитель всадников, Аэтрис, опуская длинное копье с наконечником из звездного железа. — Орион приказал убивать каждого, кто попытается покинуть Атель Лорен в час Охоты. Вы — отступники. Ваша кровь напоит корни, раз ваши сердца больше не бьются в такт лесу.

Лианэль не поднял лука. Он медленно извлек из-за пазухи осколок путевого камня, мерцавший тревожным, багровым светом.

— Посмотри на это, Аэтрис! — крикнул Лианэль, и его голос перекрыл рокот пробудившихся деревьев. — Хаос вот-вот вернется в этот мир! Пока вы охотитесь на заблудших мутантов у своих порогов, мир дварфов превращается в пепел. Если Караз-Анкор падет, черное пламя придет сюда. И тогда ваши дриады станут лишь хворостом для костра Гримгора!

Из глубины чащи начали выходить другие. Первыми показались Танцоры Войны из культа Лоэка, чьи тела были испещрены боевыми татуировками. Они не подчинялись Ориону, слушая лишь шепот своего бога-обманщика. Следом выскользнули Стражи Путей — непревзойденные следопыты, чьи плащи из живых листьев делали их невидимыми среди подлеска.

— Мы слышим тебя, сын лесов, — нараспев произнес один из Танцоров, виртуозно вращая в руках изящные клинки. — Лоэк смеется над теми, кто прячется в тени. Мы пойдем с тобой, чтобы увидеть, как горит небо над горами гномов.

К отряду Лианэля присоединялись десятки, а затем и сотни воинов. Клан за кланом, те, кто чувствовал удушье в запертом лесу, вставали под его знамена. Даже несколько Лесных Драконов, чья чешуя отливала изумрудом, тяжело опустились на кроны вековых дубов, оглашая окрестности громовым рыком.

Все они знали чем закончилось прошлое вторжение Темных богов.

Мать-Ветвь зашипела, её когти-сучья со скрежетом полоснули по камню, но она отступила. Сам лес почувствовал: воля этих эльфов сейчас сильнее древних запретов.

— Теперь нас три сотни луков и клинков, — произнес Каэлис, ошеломленно глядя на выросшую армию. — И с нами ярость Атель Лорена, которую мы уносим с собой.

Лианэль молча кивнул, глядя на восток.

— Нам мало просто дойти. Нам нужно стать призраками, невидимыми для орочьих орд. Вперед! Зло поглощает этот мир, но в этот раз, мы сразимся все вместе!

У границ Атель Лорена эльфов встретило само время. Здесь, на окраине Кургана Павших Королей, деревья стояли так плотно, что их ветви переплетались, точно пальцы утопленников. Воздух стал горьким, пропитанным запахом прелой листвы и старой меди. Прямо на тропе, окутанный мертвенно-бледным туманом, воздвигся Костедрев — исполинский Древесный Мститель.

Он не походил на живых стражей чащи. Его тело, изваянное из окаменевшего черного тиса, хранило в трещинах коры черепа и обломки доспехов тех, кто когда-то пытался покинуть лес без дозволения Вечного Совета. Его очи сияли не теплом жизни, а фосфоресцирующим холодом застарелой обиды.

— Ты уходишь, когда корни жаждут защиты, — голос Костедрева пророкотал, точно оползень в глубоком ущелье. — Ты забираешь верных, когда Орион трубит в рог. Твоя кровь принадлежит лесу, Лианэль. Я — его память, и я не выпущу тебя в мир, который уже обречен.

Огромная рука-палица, усаженная острыми сколами кремния, обрушилась на тропу. Земля под ногами эльфов содрогнулась, выбрасывая фонтаны грязи и щепы. Танцоры Войны, обычно бесстрашные, замерли: сталь бессильна против гранитной плоти, не оставит даже царапины.

Мир для Лианэля сузился до этого гиганта. Он слышал, как рвано бьется его собственное сердце в такт далекому рогу Дикой Охоты.

— Лес — это не клетка! — выкрикнул Лианэль, перепрыгивая через летящий в него обломок скалы. — Если мир сгорит, твои корни станут лишь пеплом на кострищах орков и демонов!

Он рванулся вперед, используя упругий подлесок как трамплин. Его движения были текучими и лишенными страха. Взлетев на грудь великана, Лианэль увидел то, что скрывалось за решеткой искривленных ребер-сучьев. Там, в самом сердце Костедрева, пульсировал источник его ярости. Но это не был магический камень.

Тралан был прав! Дело вовсе не в природной ненавести!

В тисках древесного чрева покоилось оружие иной эпохи. Клинок Звездного Шепота. Меч из чистейшего итильмара, чье лезвие хранило свет звезд, сиявших еще до того, как эльфы и гномы пролили кровь друг друга. Оружие древних послов, символ союза, который лес пытался поглотить и забыть.

Костедрев взревел, пытаясь сбросить эльфа, но Лианэль уже вцепился в рукоять.

— Проснись! — выдохнул он, вкладывая в этот крик всю свою волю.

Раздался звук, похожий на звон разбитого хрусталя, мгновенно перешедший в торжественную песнь металла. Ослепительная вспышка серебряного света прорезала сумрак кургана, в клочья разрывая вековой туман. Костедрев замер. Его ярость, копившаяся столетиями, мгновенно угасла. Великан издал долгий, скорбный вздох, и его окаменевшее тело начало осыпаться серой пылью, возвращаясь в лоно земли, которой оно так долго пыталось обладать.

Лианэль приземлился на одно колено, сжимая в руках оживший артефакт. Клинок казался невесомым; его лезвие вибрировало, откликаясь на присутствие дави где-то там, за далеким горизонтом. Серебряное сияние меча не просто освещало путь — оно выжигало саму скверну, скопившуюся на границах леса.

Танцоры Войны и следопыты, ставшие свидетелями этого чуда, склонили головы в безмолвном почтении. Из теней начали выходить те, кто до этого момента колебался. Еще две сотни эльфов — лесные всадники в чешуйчатых доспехах и седобородые мастера меча — молча заняли свои места в строю за спиной Лианэля.

— Теперь у нас есть не просто воля, — прошептал Каэлис, подходя к командиру. — Теперь у нас есть голос, который услышат даже в Караз-Анкоре.

Пять сотен азраи, ведомые холодным пламенем древнего клинка, перешагнули незримую черту леса. Впереди лежали суровые Серые горы и выжженные земли Пограничных Княжеств, но теперь у них есть свет, способный разрезать самую долгую ночь.

2

Караз Анкор. Великие тракты гномов.

Горные тропы стонали под тяжестью Великой армии. Это не просто наступление — на юг неумолимо надвигался ледник из стали и пороха, перемалывающий в пыль всё на своем пути. Торгрим Злопамятный осознавал: привычных методов войны недостаточно, когда против тебя восстает сам Конец Времен. С высочайшего дозволения Верховного Короля вскрыли самые секретные архивы Гильдии Инженеров. Сердца старейшин, веками хранивших верность лишь дедовским топорам, наконец открылись дерзким молодым умам и пугающим инновациям.

В авангарде, сменяя почтенных ветеранов, чеканили шаг полки Молодых Бронеломов. Их доспехи, выкованные из экспериментального сплава громрила и метеоритного железа, были лишены избыточных украшений, но обладали запредельной прочностью. Вместо классических щитов они несли тяжелые щиты-бастионы с выдвижными упорами, позволявшими за мгновение превратить строй в монолитную стену, о которую разбивался любой натиск.

Когда армия достигла Кровавого Пика, гномы не стали полагаться на одни лишь осадные лестницы. В дело вступили плоды запретных прежде озарений. Батареи пушек «Громобой», изрыгавшие снаряды с горючей алхимической смесью, в мгновение ока превращали орочьи надстройки в пылающий ад. В небесах, среди свинцовых туч, рокотали тяжелые автожиры новой модификации — их скорострельные орудия выкашивали зеленокожих сотнями, не позволяя им даже поднять головы над зубцами стен.

— Руны в дело! — гремел над полем боя голос мастеров-артиллеристов.

В проломы, пробитые сокрушительным огнем, ворвались штурмовые группы. В руках гномов ревели паровые буры и рунные молоты, способные дробить не только черепа орков, но и вековые гранитные своды. Воздух в залах крепости наполнился свистом перегретого пара и лязгом поршней. Дави зачищали ярус за ярусом, возвращая камню былую чистоту. Каждая отвоеванная цитадель немедленно превращалась в ощетинившийся пушками форпост — гномы поставили на кон всё, превращая горы в единый, неразрывный оборонительный механизм.

Но пока Великая армия методично вгрызалась в южные хребты, навстречу ей с севера двигалась иная сила. Гримгор Железношкур вел свою собственную жатву. Он не просто собирал орду — он проводил кровавую селекцию. Все «цивилизованные» орки, пытавшиеся возводить города и подражать ремеслам людей, были вырезаны его черными орками как «слабовольная зараза». Гримгор ковал армию из тех, кто сумел выжить в его безумных бойнях.

Два фронта сближались с неумолимостью тектонических плит. Гномы, вооруженные последним словом своей инженерной мысли, и орки, ведомые первобытной яростью своих богов, шли на столкновение. Между ними оставалось всё меньше пространства, и каждая вычеркнутая обида лишь приближала час, когда экспериментальная сталь Бронеломов встретится с грубым черным железом Гримгора...

Глава 6. Путь на Солланд

Мой дед говаривал: земля Солланда была такой жирной, что брошенный в борозду черенок от лопаты к утру пускал почки. Теперь здесь не растет даже сорняк. Орки выжгли дома и амбары, а вампиры выпили саму душу из этой почвы. Прошлый Император вернул нам знамя этой провинции, но кто вернет нам саму землю? Солланд — это не просто строчка на карте, это шрам на сердце каждого честного человека в Виссенланде. И сейчас, глядя на туман над Пфайльдорфом, я боюсь, что скоро вся Империя станет одним сплошным Солландом — краем, где солнце светит только над братскими могилами.

— Из дневника Ганса из Пфайльдорфа, ополченца 4-го пехотного полка Виссенланда.

1

Черные горы

Дорога к перевалу Глазочесов превратилась в бесконечную борьбу с самой землей.

Предгорье Черных гор словно не хотело отпускать тех, кто посмел бросить ему вызов. Грязь под ногами подернулась ледяной коркой, которая с хрустом лопалась под тяжелыми колесами двенадцатифунтовых орудий.

— Еще нажать! — хрипел Маркус Клидеман, плечом подпирая спицы. — Не дайте ей соскользнуть в кювет, иначе мы похороним здесь наше спасение!

Бьёрн тоже толкал; его рука в латной перчатке лежала на холодном стволе. Гном чувствовал вибрацию стали — казалось, орудие тоже устало. Он видел, как измождены люди: их дыхание вырывалось белыми облаками пара, лица осунулись, а глаза ввалились. Но в них горел упрямый огонек, разожженный победой в Розенроте. Солдаты верили, что тащат за собой не просто пушки, а саму надежду.

— Гоблины — не дураки, — проворчал Хирд, поправляя лямки снаряжения. — Они застроили перевал так, что мышь не проскочит, не то что гном. Бастионы из хлама, частоколы и камнеметы... Без этих «игрушек» барона нас там просто расстреляют сверху.

— Мы не станем штурмовать их в лоб, Хирд, — отозвался Бьёрн. — Нам нужно лишь пробить брешь. Один мощный залп, паника среди зеленокожих — и в этом хаосе мы трое проскользнем за гребень.

— Я, верно, излишне беспокоюсь, Бьёрн... Мне не нравится, что мой брат остался с людишками.

— Фирд еще слишком слаб и сам вызвался остаться с ними, — ответил Бьёрн, не сбавляя шага. — К тому же один гном в крепости стоит десятка людей. Я уверен, он продержится и в случае нужды поможет беженцам покинуть замок.

Хирд не ответил, лишь кивнул, соглашаясь с доводом Бьёрна. Он гордился братом и понимал, что людям не помешает поддержка такого рейнджера как Фирд.

Эладриэль, шедшая впереди разведки, бесшумно скользнула к ним из-за скалистого выступа. Её плащ потяжелел от тумана, а лицо было непривычно серьезным.

— Дозорные на скалах, — прошептала она, указывая на острые пики перевала, маячившие впереди. — Глазочесы знают, что мы идем. Но, по всей видимости, они слишком дики, чтобы разгадать наши планы.

Бьёрн остановился, глядя вверх. Перевал напоминал гигантские челюсти, готовые вот-вот сомкнуться. Где-то там, за этими скалами, лежала Империя. А здесь, внизу, судьба Розенрота зависела от того, успеют ли люди развернуть батарею раньше, чем гоблины обрушат на них свою ярость.

Напряжение в отряде стало почти осязаемым. Каждый шорох камня, каждый крик ворона заставлял мушкетеров хвататься за оружие. Они шли в гнетущей тишине, нарушаемой лишь скрипом осей и тяжелым сопением людей.

— Слушайте меня, — Бьёрн обернулся к Маркусу и его солдатам, когда они достигли подножия подъема. — Ваша задача — дотащить пушки до прямой видимости ворот. Дадите залп всеми стволами. Три раза. Когда всё затянет дымом, мы пройдем через брешь.

Маркус посмотрел на гнома, и в его взгляде читалась горькая решимость. Он понимал: вероятно после этого его людям придется отступать к Розенроту под градом стрел, прикрывая отход троих посланников.

— Мы сделаем это, мастер Бьёрн, — тихо ответил Клидеман. — Сделайте и вы свою часть. Люди говорят, что Карл Франц достойный человек. Найдите Императора. Скажите ему, что Порубежье нуждается в нем.

Бьёрн кивнул. Он посмотрел на Хирда и Эладриэль. Им предстоял путь, где не будет ни пушек, ни стен, ни поддержки. Только они втроем, холод гор и «Голос Адриана», который пульсировал всё сильнее, чуя близость врага.

Подъем к перевалу занял добрую часть ночи. Это был марш теней: люди кусали губы до крови, чтобы не стонать от натуги, а гномы подставляли мощные плечи под оси телег, когда быки начинали скользить на обледенелых камнях.

Наконец перед самым рассветом дорога вывела их на «Площадку Слез» — узкий скальный уступ, с которого открывался вид на главные ворота Глазочесов.

— Глядите, — прошептал Хирд, указывая топором вперед.

Перевал был изуродован. Гоблины, обладая крысиной страстью к строительству из мусора, возвели поперек прохода чудовищную баррикаду. Обломки имперских карет, глыбы тесаного гномьего камня, старые щиты и кости гигантов — всё это было скреплено вонючей смолой и нечистотами. Над стеной возвышались грубые башни, увешанные колокольчиками и черепами, которые позвякивали на ледяном ветру.

— Они ждут пехоту, — тихо заметил Бьёрн, разглядывая в сумерках частокол из заточенных кольев. — Ждут, что кто-то станем карабкаться на их колючки, как безмозглые орки.

— Маркус, — Бьёрн обернулся к командиру мушкетеров. — Время пришло. Ставьте пушки здесь. Разворот — сорок пять градусов к главным опорам. Цельтесь в основание левой башни. Будем надеется, что это сработает.

Солдаты Фридриха действовали молча. В этой тишине был особый ужас: слышались только лязг цепей, глухие удары молотов, вбивающих сошники в мерзлую землю, и шорох пороховых картузов. Клидеман сам наводил центральное орудие, прищурив глаз.

Эладриэль стояла на самом краю обрыва. Ветер развевал её волосы, но сама она казалась частью скалы.

— Гоблины зашевелились, — её голос едва пробивался сквозь свист ветра. — Они почуяли гарь от фитилей.

Бьёрн подошел к Хирду и Эладриэль. Он проверил, плотно ли сидит «Голос Адриана» в заплечном креплении. Молот пульсировал — тяжело, гулко, предчувствуя скорый разрыв тишины.

— Маркус, — Бьёрн положил руку на плечо человека. — Когда дадите залп, уходите сразу. Не ждите, пока они опомнятся. Возвращайтесь в Розенрот. Скажите барону: мы пройдем.

Клидеман кивнул, перехватывая горящий фитиль. Его лицо, освещенное оранжевым огоньком, казалось высеченным из камня.

— Удачи, мастер Бьёрн. Пусть ваши предки смотрят на вас сегодня.

Гном коротко кивнул спутникам. Троица начала обходить батарею, прижимаясь к скальной стене: они были готовы рвануть вперед в тот самый миг, когда гром артиллерии ослепит защитников перевала.

— ОГОНЬ! — рявкнул Маркус.

Мир раскололся.

Две дюжины пушек выдохнули одновременно. Огненный вал вспорол предрассветные сумерки, превращая тишину гор в ревущий хаос. Снаряды, ведомые гневом людей Розенрота, вонзились в основание гоблинского бастиона. Грохот разрываемого дерева и крошащегося камня мгновенно поглотил визг сотен зеленокожих.

Левая башня дрогнула, накренилась и с медленной, торжественной тяжестью рухнула прямо на ворота, подняв тучу пыли и щепы.

Три тени — две приземистые и широкие, одна высокая и гибкая — рванулись в густое облако пороховой гари. Они ворвались в пролом прежде, чем гоблины успели отнять ладони от оглушенных ушей. В серой мгле, пахнущей серой и жженой костью, начался танец смерти. Бьёрн не тратил времени на широкие замахи: «Голос Адриана» в его руках короткими, дробящими ударами превращал в кровавую кашу любого зеленокожего, преграждавшего путь. Справа от него Хирд, подобно живому тарану, врубился в ряды оцепеневших дозорных — его секира свистела в тумане, с хрустом перерубая древки копий вместе с их владельцами.

Над ними, словно мстительный дух, мелькал силуэт Эладриэль. В тесноте баррикад она не использовала лук; её кинжалы с пугающей точностью находили сочленения доспехов и гортани врагов. Ни один предсмертный визг не успевал вырваться из глоток Глазочесов. Троица прорубала себе дорогу сквозь завалы с методичностью мясников на бойне. Оставив за собой шлейф из изуродованных тел и раздробленного камня, они вырвались из облака пыли на северную сторону перевала. Позади затихал грохот канонады и яростные крики опомнившихся гоблинов, впереди — безмолвные пики гор и долгая дорога к Империи.

2

Когда грохот канонады за спиной сменился прерывистым эхом, а пороховой дым начал оседать, Бьёрн, Хирд и Эладриэль перешагнули невидимую черту. Здесь, за перевалом, Порубежье заканчивалось, но покой Черных гор уже оборачивался кошмаром.

Путь через кручи был похож на прогулку по лезвию зазубренной бритвы. Здесь, на высоте, где воздух становился тонким и колючим, время замирало. Гоблины-Глазочесы, ошеломленные дерзким ударом артиллерии, не решились преследовать троицу в лабиринтах скал, но сами горы были не менее опасны.

— Глядите под ноги, — ворчал Хирд, вбивая подкованный сапог в обледенелую крошку. — Один неверный шаг — и твои кости найдут только через триста лет, когда ледник решит ими сплюнуть.

Они шли молча, экономя дыхание. Над ними нависали циклопические пласты камня, испещренные жилами древних руд, к которым никогда не прикасалась кирка дави. Эладриэль двигалась впереди, едва касаясь носками сапог коварного наста. Она то и дело замирала, прислушиваясь не к шороху камней, а к самому рокоту недр.

— Звери… местные обитатели боятся, — тихо произнесла она, когда они достигли высшей точки перевала — места, где ветер свистел в проушинах скал, как в гигантской флейте. — Горы помнят много войн, и сейчас камень чувствует приближение скверны с Империи.

Бьёрн не отвечал. Гномы понимали это без лишних слов. Они ощущали присутствие Черной магии всем существом — как зуд в костях.

Путь по хребту вел их на север, но слева, окутанный вечными ледниками и неприступными пиками, высился Карак-Изор. Древняя цитадель горных гномов казалась частью самой скалы: её титанические врата, высеченные в форме лика предка, были плотно сомкнуты, а на сторожевых башнях не горело ни одного сигнального огня.

Эладриэль остановилась, глядя на монументальное величие камня.

— Ваши сородичи совсем близко, Бьёрн, — тихо заметила она. В её голосе не было иронии, только искреннее непонимание. — За этими стенами тысячи топоров и ваши страшные машины. Одно их слово — и перевал Глазочесов превратился бы в пыль за час. Почему мы не идем к ним? Почему мы просим помощи у людей, когда те, кто одной крови с вами, — за этой стеной?

Бьёрн даже не повернул головы в сторону закрытых врат. Его шаги по обледенелой тропе оставались тяжелыми и размеренными.

— Потому что там нет наших братьев, Эла, — за него ответил Хирд. — Там живут те, кто считает, что мир заканчивается у порога их собственной кузницы.

Хирд сплюнул на лед и поправил лямку щита.

— Гномы Карак-Изора закрыли свои сердца на три засова еще до того, как твой народ скрылся в лесах. Они не желают видеть чужаков, не желают слышать о бедах Пограничных Княжеств и, уж поверь, не откроют ворота даже для нас. Для них мы — «бездомные», те, кто променял чистоту камня на грязь внешнего мира. Они предпочтут сгнить в своих золотых залах, чем признать, что Тьма уже у порога.

— Гордость — это щит, который порой превращается в крышку гроба, — пробасил Бьёрн, наконец прервав молчание. — Они как и те остроухие, что считают твоего брата изменником. Нам нужна живая сталь Империи, а не застывший камень прошлого.

Они миновали тень великой крепости, так и не дождавшись ни единого звука со стен. Карак-Изор остался позади — величественный, молчаливый и бесполезный в этот час нужды.

Вместо предгорий Виссенланда перед ними расстилалось мертвое море тумана. Бьёрн замер, глядя на долину, которая когда-то была сердцем цветущего Солланда. Даже спустя века после того, как железный кулак Горбада Железнобрюха стер эту провинцию с карт Империи, земля здесь хранила шрамы былого величия. Но то, что они видели сейчас, было хуже орочьего поречья.

Земля под ногами не просто выжжена — она мертва. Трава превратилась в ломкий черный пепел, а вековые дубы, видевшие еще падение древних курфюрстов Солланда, стояли голыми скелетами.

Эладриэль внезапно пошатнулась, прижав ладонь к губам. Её лицо, обычно бесстрастное, исказилось от невыносимой боли. Она видела не просто мертвые деревья — она слышала, как беззвучно кричат их призрачные тени, закованные в лед некромантии. Воздух здесь неподвижный, пропитан сухим, пыльным привкусом старого склепа.

— Это... это неправильно, — прошептала она, и её голос дрожал. — Смерть должна возвращаться в корни, давая жизнь новому. Но здесь... здесь сама почва стала ловушкой. Скверна впилась в камни. Это не просто смерть, Бьёрн. Это.. это так не правильно!

— Глядите, — Хирд указал топором на обочину тракта. — Даже черви не тронули это.

Там лежал конь, павший от истощения. Его плоть не гнила, она просто высохла, обтянув ребра серой пергаментной кожей. На крупе зверя виднелось клеймо имперских конюшен Висселанда.

Пройдя еще сотню ярдов, они наткнулись на него.

Рыцарь Пантеры сидел, прислонившись спиной к верстовому столбу. Его когда-то сияющий доспех был иссечен глубокими бороздами, а на груди зияла рана, нанесенная чем-то огромным и когтистым. Шлем лежал рядом в пыли, открывая лицо молодого мужчины с волосами цвета спелой пшеницы, теперь свалявшимися от запекшейся крови.

Он был еще жив, хотя его взгляд, устремленный в серое небо, уже подернулся дымкой иного мира.

Эладриэль подошла первой. Она опустилась на колено, и её ладонь замерла в дюйме от лба умирающего.

— Его душа заперта в клетке страха, — прошептала эльфийка. — Он видел то, чего не должна видеть живая душа.

Бьёрн тяжело подошел к рыцарю. «Голос Адриана» на его плече внезапно потеплел, излучая мягкий янтарный свет, который на мгновение разогнал могильный холод вокруг умирающего.

Рыцарь вздрогнул. Его зрачки сфокусировались на гноме, и в них вспыхнул последний, отчаянный проблеск сознания.

— Гном... — голос человека был похож на шелест сухих листьев. — Вы... опоздали... Они... они уже не маршируют. Они растут из самой земли... Висселанд... заперт в кольце костей.

Его рука, закованная в латную перчатку, судорожно схватила Бьёрна за край плаща.

— Скажите... Императору... Это не война... это Жатва.

Бьёрн медленно поднялся, когда пальцы рыцаря разжались, выпустив край его плаща. Тишина оскверненной земли Виссенланда снова сомкнулась над ними, тяжелая и липкая, как могильный саван.

— Покойся с миром, воин Империи, — пробасил Хирд, опуская голову.

Но покоя не было.

Едва последний вздох покинул тело молодого рыцаря, как окружающий холод стал невыносимым. Эладриэль резко отпрянула, её глаза расширились от ужаса, а рука сама метнулась к рукояти кинжала.

— Нет... — прошептала она. — Уходите от него! Скверна... она уже в его жилах!

Бьёрн замер. Он увидел, как пальцы рыцаря, только что безжизненно лежавшие в пыли, вдруг судорожно дернулись, впиваясь в промерзшую почву Солланда. Раздался жуткий, влажный хруст — это ломались застывшие суставы. Шея мертвеца повернулась с неестественным звуком, и веки, под которыми уже не было жизни, распахнулись. Из пустых, затягивающихся молочной пеленой глаз на гнома взглянула сама Пустота.

Мертвый рыцарь открыл рот, но вместо слов из его горла вырвался лишь клокочущий хрип, наполненный магической гнилью. Его рука, закованная в сталь, начала медленно подниматься, слепо шаря в поисках меча.

Бьёрн не медлил. В его глазах не было злобы — только глубокая, бесконечная скорбь и уважение к тому, кем этот человек был мгновение назад. Он не мог позволить доблестному воину Пантеры стать еще одним бездумным рабом в легионах костей.

— Не в мою смену, парень, — глухо произнес Бьёрн.

«Голос Адриана» взмыл вверх и обрушился вниз коротким, милосердным ударом. Янтарная вспышка на мгновение осветила почерневшие деревья Солланда, выжигая поднявшуюся скверну. Когда пыль осела, у верстового столба осталось лишь неподвижное тело, лишенное магии извне. Теперь это была просто сталь и прах.

Бьёрн перехватил молот поудобнее, его лицо превратилось в суровую гранитную маску.

— Слышал, Хирд? — гном посмотрел на восток, где над горизонтом пульсировало зеленое марево. — Нам нужно не просто дойти до Висселанда. Нам нужно прорубить окно в этом «кольце костей», пока оно не сомкнулось на горле каждого живого в этих землях.

— Жатва, значит... — Хирд сплюнул на черную землю. — Что ж, у нас есть отличная коса в твоих руках, Бьёрн. Пойдем, надеюсь, этот Император еще может что-то противопоставить силам Тьмы...

Трое двинулись дальше по тракту, оставляя позади застывшего рыцаря — единственного стража дороги, которая вела в самое сердце наступающей тьмы.

Глава 7. Висселандская жатва

Издревле трепет перед могилой заставлял людей взывать к Темным Силам. От времен Нехехары проклятые Нагаш и Неферата влекли наш род в пучину страха. Хватит! Сегодня мы пресечем эту нить. Мы более не скот для тварей, прячущихся от света. Сегодня солнце Сигмара взойдет над их пеплом!

— Карл Франц при сражении с Манфредом фон Карнштайном

Провинция Виссенланд. Пфайльдорф

1

Ганс судорожно вытер пот, смешанный с едкой известковой пылью, со лба. Его пальцы, стертые в кровь о грубое, занозистое дерево древка алебарды, мелко дрожали, и он никак не мог унять этот предательский зуд в костях. Он потерял счет времени. Часы, дни, седмицы — всё слилось в одну бесконечную серую хмарь с тех пор, как живое солнце в последний раз пробивалось сквозь этот проклятый, пахнущий сырым подвалом туман. Пфайльдорф, его родной, шумный город ремесленников и торговцев, теперь задыхался в испарениях страха и застарелого тлена.

— Стой ровно, парень, не елозь, — прохрипел рядом старый сержант Верт. Его кираса, помятая и покрытая ржавыми пятнами чужой крови, хранила глубокую борозду от удара черного клинка. — Помни: они не дышат, не знают усталости и не молят о пощаде. Но их ребра — всё та же кость, а сталь Виссенланда всё еще способна дробить её в труху. Держи строй, и Сигмар не оставит нас.

Ганс рискнул взглянуть вниз, за зубцы стены, и его едва не вырвало. Там, под фундаментами города, колыхалось безбрежное море. Но это не спасительная вода рек Золль или Рейк. Это океан пустых шлемов, ржавых нагрудников и белых, обглоданных временем черепов. Легион, павший на полях несчастного Солланда сотню лет назад, теперь маршировал к воротам в жутком, абсолютном молчании, нарушаемом лишь сухим шелестом костей о доспехи.

В этот раз их было слишком много. Слишком много для обычных солдат.

Но не легион мертвецов заставил Ганса почувствовать, как леденеет его кровь.

Из серой мглы, верхом на Кошмаре — чудовищном коне, чья иссиня-черная кожа была натянута на гниющие сочленения, — неспешно выехал ОН. На всаднике был тяжелый доспех цвета запекшейся крови, украшенный золотой чеканкой в виде летучих мышей и застывших в крике лиц. За его плечами тяжелым знаменем развевался черный плащ, казавшийся прорехой в самой реальности, сотканной из чистой ночи.

Влад фон Карштайн не выкрикивал приказов и не трубил в рога. Ему это было не нужно. Его воля, тяжелая и властная, накрыла Пфайльдорф подобно могильной плите. Ганс почувствовал, как воздух стал густым, словно кисель, а в ушах зазвучал призрачный шепот тысячи голосов, призывающих его бросить оружие и просто заснуть. Вампир медленно поднял свой клинок — легендарный «Кровопийца», по лезвию которого пробегали всполохи нечестивого алого пламени. Взгляд Графа, древний и полный пугающего величия, казалось, пронзил гранитные стены города, выискивая саму душу каждого защитника.

Поджилки священников тряслись, но они все же распевали молитвы, с трудом сдерживая пагубное влияние черной магии.

— Сержант... — голос Ганса сорвался на хриплый шепот, а ноги стали ватными. — Это не просто армия. Это... это он. Смерть пришла за нами.

— Если Сигмар не забыл о нас, парень, то сейчас самое время это доказать, — Верт покрепче перехватил меч, хотя его рука, привыкшая к сотням сражений, заметно дрожала. — Потому что против такой силы у смертных нет защиты. Молись, Ганс. Молись так, как никогда в жизни.

Ганс не ответил. Тень, отбрасываемая Владом фон Карштайном, внезапно удлинилась, и из серой мглы тумана, подобно грациозному хищнику, выехала всадница. Изабелла. Её доспехи, изящные и смертоносные, отливали воронёной сталью, а бледная кожа лица казалась фарфоровой на фоне иссиня-черных волос. В руках она сжимала Чашу Крови, от которой исходило едва уловимое багровое свечение.

Влад даже не обернулся — он чувствовал её присутствие душой. Его вечная спутница заняла место по правую руку от него, и в этот миг нечестивая энергия, питающая легионы, удвоилась. Взгляды двух бессмертных тиранов скрестились на стенах города, и Ганс почувствовал, как его сознание парализует ледяной, нечеловеческий холод.

Влад фон Карштайн медленно поднял «Кровопийцу» над головой. Клинок вспыхнул алым. Вампир не произнес ни слова, но в тишине Пфайльдорфа его беззвучная команда прозвучала громче любого крика.

— Начните Жатву.

Этот приказ, транслированный волей Графа в пустые черепа мертвецов, привел море костей в движение. Тысячи скелетов разом ударили щитами о землю, и этот звук — сухой, костяной рокот — заглушил биение сердец защитников. Стены города дрогнули под напором первой волны, а Изабелла, запрокинув голову, издала высокий, торжествующий смех, от которого вороны над Пфайльдорфом замертво посыпались вниз.

Над Пфайльдорфом взошла мертвая луна...

2

Город, стоящий на слиянии рек Золль и Рейк, больше не походил на торговый центр провинции. Теперь он напоминал огромный костер, облепленный мириадами костяных мух.

Бьёрн, Хирд и Эладриэль замерли на гребне южного холма. Перед ними развернулось зрелище, от которого кровь стыла в жилах даже у бывалых воинов дави. Пфайльдорф был не просто осажден — он был задушен.

Кольцо мертвецов сомкнулось вокруг городских стен плотным, безмолвным саваном. Тысячи скелетов в ржавых доспехах древних эпох стояли плечом к плечу, их пустые глазницы горели призрачным синим пламенем. Над ними, словно стервятники, кружили Варгейсты, оглашая небо леденящими воплями, а из тумана выступали силуэты нечестивых алтарей некромантов, чьи колокола отбивали похоронный ритм самой смерти.

— Глядите! — Хирд указал топором вниз. — Они уже штурмуют ворота.

Стены Пфайльдорфа огрызались залпами пушек и нестройным огнем мушкетов, но пороховой дым тут же поглощался могильным холодом. Люди на стенах сражались не за победу, а за лишнюю минуту жизни, прежде чем стать частью этого бесконечного легиона.

С высоты южного холма Пфайльдорф быстро перестал казаться городом. Западная стена, которую Ганс и Верт пытались удержать из последних сил, была прорвана в трех местах магическими катапультами Шайша. Там, где раньше стояли гордые башни, теперь зияли черные провалы, из которых валил едкий дым.

На центральную площадь, сметая баррикады из торговых телег, вливался бесконечный поток свежих мертвецов. Гвардия Виссенланда, зажатая в узких переулках, таяла на глазах. До них доносился не звон стали, а сплошной, несмолкающий крик — крик людей, которых заживо разрывали на части костлявые пальцы.

— Смотрите туда... — Эладриэль указала на Ратушную площадь, позабыв, что лишь ее зоркому глазу приходится выносить все ужасы бойни.

Там, под холодным светом мертвой луны, разворачивался кошмар. Огромный Варгульф — гора гнилых мышц и ярости — ворвался в толпу беженцев. Люди метались, как скот в загоне, а чудовище одним взмахом когтистой лапы превращало семьи ремесленников в кровавое месиво. Мостовая стала скользкой от крови, она стекала в сточные канавы Пфайльдорфа, наполняя воздух металлическим запахом бойни.

Она видела, как старый сержант и солдат, отбиваются на стене уже не от врагов, а от тел своих же павших товарищей, которые поднимались за его спиной с горящими синими глазами. Город умирал. Каждая секунда промедления стоила сотни жизней. Пфайльдорф уже не просил о помощи — он испускал последний хрип перед настоящей бойней.

— Мы не можем просто смотреть, — Бьёрн перехватил «Голос Адриана». Янтарный свет молота пульсировал в такт его ярости.

— Нас всего трое, Бьёрн, — Эладриэль вскинула лук, её стрела с зеленым оперением дрожала на тетиве. — Это не битва. Мы сгорим в этом море костей, не дойдя до ворот.

— Тогда мы сгорим ярко! — рыкнул Хирд.

Но прежде чем гномы успели броситься в самоубийственную атаку, воздух над холмами внезапно вздрогнул. Это не был стон мертвецов или грохот некромантии. Это был звук, заставивший сердца живых забиться вновь.

Голос имперских рогов.

Низкий, торжественный рев сотен труб разорвал пелену тумана на севере. Следом за ним пришел гром — ритмичный, тяжелый топот тысяч коней.

На горизонте, под первыми лучами холодного рассвета, показались знамена, от которых у Бьёрна перехватило дыхание. Золотой грифон на кроваво-красном поле. Знамя самого Императора.

— Смотрите! — выдохнула Эладриэль, и в её глазах впервые за долгое время блеснула надежда.

По гребню северного холма лавиной рассыпалась тяжелая кавалерия. Рейксгвардия в сияющих стальных латах, рыцари Солнца в золоченом доспехе и закованные в железо всадники Пантеры.

Прежде чем Влад отдал приказ костяной армии перестроится в сторону врага, небо над северными холмами Пфайльдорфа разорвалось.

Это не был гром грозы. Это был яростный, пронзительный крик хищника, от которого у мертвецов, лишенных страха, на мгновение сбился шаг. Из пелены тумана, разрывая серые облака, вырвалась золотая молния.

Коготь Смерти и королевские грифиты.

Огромный имперский грифон, чьи крылья закрывали горизонт, спикировал прямо в гущу нежити. На его спине, облаченный в позолоченные латы, возвышался Карл Франц. В его правой руке Гал-Мараз испускал такое ослепительное сияние, что тени мертвецов на стенах города начали дымиться.

— ЗА СИГМАРА! ЗА ИМПЕРИЮ! — голос Императора, усиленный магией молота, пронесся над долиной, пробуждая в сердцах защитников Пфайльдорфа волю, которую Влад почти успел выпить.

На гребне холма Бьёрн увидел, как стальной клин Рейксгвардии врезается в тыл легионов Сильвании. Земля содрогнулась от топота тысяч коней.

Едва рыцари вспорол ряды нежити, воздух над северным хребтом завыл сотнями раненых демонов. Это был не свист стрел и не рокот пушек.

С тыловых позиций имперской армии, окутанные облаками едкого черного пороха, дали залп батареи «Солнцепека». Десятки неуправляемых ракет, изрыгая снопы искр и истошно визжа, прочертили небо неровными дымными дугами. Они не целились — они просто несли очищающее пламя туда, где колыхалось море мертвой плоти.

Секунду спустя тыл легионов Сильвании превратился в ад. Разрывы огненных каскадов разметали кости и доспехи, превращая целые полки скелетов в костяную пыль. Магический огонь «Солнцепеков» вспыхивал ослепительно-белым, выжигая саму некротическую энергию, удерживающую мертвецов на ногах.

Для Ганса на стене это выглядело так, будто само солнце рассыпалось на тысячи осколков и падает на головы врагов. Шепот в его ушах смолк, забитый грохотом взрывов.

— Посмотрите! — заорал Ганс, размахивая сломанным мечом. — Они горят! Боги, как они горят!

Даже Влад фон Карштайн был вынужден на мгновение осадить Кошмара. Стена огня отрезала его от основных резервов, превращая аккуратный штурм в хаотичную бойню в лучах имперского пороха.

— Гляди, Хирд! — Бьёрн перехватил молот Адриана, который теперь гудел в унисон с Гал-Маразом. — Не зря наши предки научили людишек пользоваться порохом!

— Не дай людям забрать всё веселье, — оскалился Хирд, вскидывая секиру. — Эладриэль, бей по некромантам у Труповозок! Убьем еще живых ублюдков, пока урод занят Императором!

Троица сорвалась с места, превратившись в яростный вихрь, бьющий во фланг ошеломленной орды. Битва за Виссенланд перестала быть казнью — она стала войной.

Ганс вцепился в холодный камень парапета так сильно, что костяшки пальцев побелели. Всего несколько минут назад он готовился к смерти, а теперь перед его глазами разворачивалась битва, достойная легенд, которые поют в тавернах Альтдорфа.

На заваленной костями площади перед воротами столкнулись две эпохи, два неоспоримых лидера. Гал-Мараз Карла Франца при каждом ударе выбивал из доспеха Влада не просто искры — он выбивал саму тьму. Молот пел, и этот звон разгонял могильный туман. Влад же двигался с неестественной, тягучей грацией: его «Кровопийца» чертил в воздухе багровые дуги, парируя удары, которые раздробили бы череп любому смертному. Это был танец живого бога и мертвой легенды.

— Гляди левее, парень! — Верт ткнул пальцем в сторону дымящихся развалин торговых рядов.

Там, окруженная ореолом золотистого света, стояла на пути Изабеллы фон Карштайн массивная фигура. Архлектор Касмир, возвышаясь на своей боевой колеснице, воздел к небу священный скипетр. Его голос, зычный и полный непоколебимой веры, перекрывал звон стали:

— ИМЕНЕМ СИГМАРА, ИЗЫДИ ВО ТЬМУ, ТВАРИНА!

Изабелла не просто нападала — она была вихрем вороненой стали и клыков. Она метнулась к Архлектору, её Чаша Крови вспыхнула ядовитым пульсирующим светом, пытаясь погасить сияние его молитв. Каждое слово экзорцизма Касмира отзывалось на бледной коже вампирши ожогами, но она лишь скалилась, обнажая удлинившиеся клыки.

Ганс видел, как магические молнии срываются с небес, туда, где Карл Франц и Влад сошлись в клинче, и как земля под ногами Изабеллы и Архлектора чернеет и трескается от столкновения святой ярости и вечного проклятия.

— Они... они справятся? — прошептал Ганс, не в силах отвести взгляд.

— Они — щит Империи, — мрачно ответил Верт, осадив еще одного мертвеца алебардой. — А мы — те, кто должен держать этот щит, пока у них есть силы бить. Сражайся, Ганс! Скелеты всё еще лезут!

Изабелла двигалась слишком быстро для человеческого глаза, но Архлектор Касмир сражался не глазами, а верой. Когда вампирша взмыла в воздух для смертельного удара, Касмир с хриплым криком разбил свою Чашу со святой водой о гранит мостовой и выкрикнул финальное слово молитвы.

Золотая вспышка на мгновение ослепила всех. Изабелла, опаленная чистым светом Сигмара, на долю секунды замедлилась — её фарфоровая кожа начала дымиться. Этой заминки хватило. Тяжелый, окованный серебром скипетр Касмира с сокрушительной силой обрушился на её грудь, в то место, где под изящным доспехом скрывалось мертвое сердце.

Послышался сухой хруст ломаемых ребер. Изабелла отлетела назад, её Чаша Крови выпала из рук и со звоном покатилась по камням, расплескивая багровую жидкость. Она упала, и её предсмертный крик — тонкий, полный нечеловеческой боли — пронзил грохот битвы.

Влад фон Карштайн замер.

В этот миг всё величие Графа Сильвании осыпалось, как старая штукатурка. Его связь с легионами дрогнула; скелеты на мгновение застыли, словно марионетки с обрезанными нитями. Влад обернулся к упавшей жене, и в его древних глазах Ганс увидел не ярость, а первобытный, леденящий ужас потери.

— ИЗАБЕЛЛА! — этот крик не был командой полководца. Это был стон раненого зверя.

Граф опустил «Кровопийцу», забыв о защите, и рванулся к ней. Это была та самая ошибка, которую Карл Франц ждал всё сражение. Император не медлил ни секунды.

Гал-Мараз, напитанный яростью небес, описал сияющую дугу. Молот Первого Императора обрушился на плечо Влада, сокрушая зачарованную сталь и вминая кровавый доспех внутрь грудной клетки.

Удар должен был стать окончательным приговором. Святое сияние молота выжигало плоть Влада изнутри, сокрушая древние доспехи и ломая ребра. Но Граф Сильвании отказался умирать в грязи Пфайльдорфа, пока та, кто была смыслом его вечности, лежала неподвижно на камнях мостовой.

С гортанным рыком, полным нечеловеческой боли, Влад выплеснул остатки своей некротической мощи. Вокруг него взметнулся вихрь из черных хлопьев и ледяного праха, на мгновение ослепив Карла Франца и отбросив ближайших рыцарей Рейксгвардии. Когда пыль осела, Граф исчез.

Он возник из теней в нескольких саженях в стороне, там, где среди обломков торговых рядов лежала Изабелла. Влад рухнул на колени, его движения были рваными, лишенными былой грации. Его окровавленные руки осторожно, почти благоговейно, подхватили обмякшее тело жены.

— Изабелла... — прохрипел он, прижимая её к разбитому нагруднику.

Вокруг них мир рушился. С гибелью некромантов под топорами Хирда и точными залпами имперских стрелков, выбивавших Варгейстов прямо из хмурого неба, нечестивая связь, державшая легионы, лопнула. Скелеты рассыпались в прах, а оставшиеся в живых вампиры-офицеры, почуяв слабость господина, начали поспешно растворяться в тенях.

Граф Сильвании, шатаясь, побрел в сторону сгущающегося тумана. Его единственный путь к спасению — магия крови и пелена ночи. Но небо над ним больше не принадлежало тьме.

На холме Эладриэль замерла, став единым целым с тисовым луком. Её пальцы в кожаной перчатке не дрожали, хотя магия, гудящая в тетиве, обжигала кожу. Она вытянула из колчана особую стрелу — её наконечник, выкованный из звездного железа, был окроплен кровью белого оленя и лично благословлен жрецами Курнуса в вечных лесах Атель Лорена.

Она видела Влада сквозь пелену тумана не как великого тирана, а как раненого зверя, пытающегося утащить добычу в нору.

— За леса и за живых, — прошептала она на ситхеле.

Стрела, сорвавшись с тетивы, прочертила небо изумрудным росчерком, оставляя за собой запах прелой листвы и дикой охоты. Сила Курнуса, заключенная в древке, не знала промаха. Снаряд с влажным хрустом пробил спину Влада, прошил его мертвое сердце и, выйдя из груди, вонзился в тело Изабеллы, которую он прижимал к себе.

На мгновение они замерли, буквально сшитые вместе этим божественным копьем — две бессмертные души, пригвожденные к судьбе волей лесного бога и мастерством эльфийки.

Это было мгновение, когда судьба Виссенланда решилась окончательно.

Тень Когтя Смерти накрыла их. Карл Франц, спрыгнув с грифона, твердой поступью подошел к поверженному врагу. В его глазах не было ненависти — лишь суровый приговор правосудия Сигмара. Влад поднял взгляд, в котором мерцали остатки былой гордости, но Гал-Мараз уже взлетел в зенит.

Один сокрушительный удар разнес череп Графа в костяную пыль, оборвав его существование навсегда. Пфайльдорф огласил воздух победным криком, который подхватили тысячи глоток.

Гал-Мараз обрушился в последний раз, и вспышка чистого белого пламени поглотила то, что осталось от Влада фон Карштайна. Раздался звук, похожий на звон разбитого зеркала — это окончательно лопнула воля великого некроманта. По всей долине Пфайльдорфа тысячи скелетов, еще секунду назад бывших смертоносным легионом, разом потеряли опору. Кости со стуком посыпались на камни, пустые доспехи загремели, оседая грудами ржавого железа.

Наступила тишина. Страшная, ватная тишина, в которой слышен лишь треск догорающих домов и тяжелое, хриплое дыхание выживших.

Карл Франц опустил молот. Его золотые латы были забрызганы черной, густой кровью вампира, которая шипела и испарялась на святом металле. Император обернулся к городу. Пфайльдорф выстоял, но цена написана на каждой улице: в сточных канавах текла кровь, перемешанная с известковой пылью, а выжившие горожане выходили из подвалов с глазами, в которых навсегда поселилась пустота.

Ганс на стене медленно опустил древний меч, который он вырвал из рук какого-то мертвеца. Его руки больше не дрожали — они онемели. Он смотрел на поле битвы, где среди тысяч груд костей белело оперение той самой стрелы, сшившей двух монстров в их последнем объятии.

— Это победа, сержант? — тихо спросил он. Верт, вытирая лицо засаленной перчаткой, не ответил. Он смотрел на север, где у горизонта всё еще висели тяжелые, неестественно черные тучи.

А далеко на востоке, за сотни лиг от дымящихся руин Виссенланда, в самом сердце Сильвании, туман никогда не рассеивался. В замке Штернстейн, в зале, где стены были украшены гобеленами из человеческой кожи, Манфред фон Карштайн отошел от магического зеркала.

Он не чувствовал скорби. На его бледных губах играла тонкая, едва заметная улыбка. Влад был слишком привязан к своим рыцарским понятиям о чести и слишком слаб из-за своей любви к Изабелле. Он был старым дубом, который должен был рухнуть, чтобы дать место молодым и ядовитым побегам.

Манфред провел пальцем по острию своего клинка, и капля темной энергии сорвалась с лезвия, мгновенно заморозив воздух в комнате.

— Спи спокойно, «отец», — прошептал он, и его голос прозвучал как шелест сухой листвы на могиле. — Я убил Волкмара. Ты вселил в их сердца страх. Теперь я покажу им истинное отчаяние.

Он повернулся к своим верным слугам, тени которых начали отделяться от углов зала. Новая жатва была лишь вопросом времени.

Над Старым Светом занимался рассвет, но для Сильвании ночь только начиналась.