Книга I Ветров. Право на завтра

Глава 1. Срочный вызов

В тот вечер я собирался починить чайник, приготовить ужин и объяснить сестре, почему новые кроссовки придётся купить немного позже.

Чайник согласился на ремонт. Сестра — на отсрочку нет.

— У меня подошва отклеилась, — сказала Настя.

Она сидела за кухонным столом, поджав одну ногу, а вторую вытянула в мою сторону. Между носком кроссовки и подошвой действительно образовалась щель. Если пошевелить пальцами, обувь начинала походить на маленькую голодную рыбу.

— Зато вентиляция, — сказал я.

— Илья!

— Люди специально покупают дышащую обувь.

Настя молча посмотрела на меня.

В пятнадцать лет она уже умела смотреть так, что я чувствовал себя одновременно виноватым, несостоятельным и значительно старше своих девятнадцати.

Я положил отвёртку рядом с разобранным чайником.

— В субботу купим.

— Ты в прошлую субботу тоже обещал. Я не прошу дорогие, Илюш. Можно такие же, только чтобы до школы дойти. Или заклей хотя бы эти.

Она прижала носок к подошве и отпустила.

— Клей должен высохнуть. Если сейчас намажу, утром опять отойдёт.

— Ну вот.

За окном шуршал дождь. Ветер бросал капли в стекло, и старая деревянная рама дребезжала. Я всё собирался наклеить уплотнитель, но каждый раз находилось занятие, требовавшее денег раньше окна.

Наша кухня была маленькой. Если открыть холодильник, человек у плиты оказывался временно отрезан от остальной квартиры. На подоконнике рос Настин базилик, над столом висела полка с чашками. Одну из них, синюю, со сколотой ручкой, мы не использовали и не выбрасывали.

Мамина.

— Завтра спрошу у Палыча про работу. А на один день старые не пойдут?

— Они маленькие. Можешь сам надеть, если мне не веришь.

— Верю. Перебираю варианты.

Настя помолчала, водя пальцем по краю учебника.

— Тогда надену те, которые на физкультуру. Белые жалко, конечно… Ладно, потом отмою.

— Конечно. Эти оставь мне.

— На газету поставь. А то опять приклеишь к столу.

Я хотел сказать, что такое случилось всего один раз, но она уже придвинула мне кроссовку.

Я взял телефон. На карте оставалось тысяча восемьсот сорок рублей. До стипендии — девять дней. В холодильнике лежали яйца, масло и контейнер, который последние двое суток мы обходили вниманием по взаимному согласию.

Телефон завибрировал.

Палыч.

— Живой? — спросил он вместо приветствия.

— Пока да.

— Инструмент собран?

Я посмотрел на чайник.

— Что сломалось?

— Защита в частном доме. Верхняя часть города. Нужно съездить, посмотреть.

— Что за защита?

Палыч помолчал.

— Родовая.

Я откинулся на спинку стула.

— Нет.

— Ты ещё цену не услышал.

— Зато услышал слово «родовая». Я бытовые контуры чиню. Обогрев, сигнализацию, иногда накопители. Туда нужен мастер с лицензией.

— Лицензия есть у меня. Ты поедешь на диагностику как мой помощник.

— А ты где?

— Под Арзамасом. Тут насосная, заказчик и человек, который клянётся, что ничего не трогал. Хотя от шкафа пахнет горелой изоляцией и его личной инициативой.

Я невольно усмехнулся.

— Сколько?

— Двенадцать за выезд и диагностику. Если неисправность простая, устранишь. Работа отдельно.

Я перестал качать стул.

Настя подняла глаза от учебника.

— Какой род? — спросил я.

— Бельские.

За окном раскатился далёкий гром.

Очень своевременно.

Бельские владели складскими комплексами у реки, двумя заводами и банком, в котором мне прошлой зимой отказали в кредитной карте. Их герб — серебряная птица над тремя зубцами — встречался на рекламных щитах, грузовиках и фасадах так часто, что казался частью городского оформления.

— У них своего мастера нет?

— Их дежурный специалист сейчас в области. Будет часа через два. А в доме собираются гости, нужно срочно проверить восточное крыло.

— Почему они позвонили тебе?

— Мы обслуживаем им три склада. Управляющий у меня в телефоне. Илюха, съезди только посмотреть: питание, соединения, показания. Если почувствуешь повреждение — снимок мне, потом звони. Я здесь уже заканчиваю.

— То есть разбирать родовую защиту я не должен?

— Ни в коем случае. Простое соединение поправить — пожалуйста. А полезут уговаривать на что-нибудь серьёзное, сваливай всё на меня. Скажи, Палыч запретил.

Я должен был спросить ещё что-нибудь.

Например, почему богатый род не мог перенести гостей в западное крыло.

Или почему диагностика стоила почти как моя месячная подработка.

Вместо этого я посмотрел на Настины кроссовки.

— Адрес диктуй.

После дождя автобусные окна запотели. Я протёр стекло рукавом и увидел реку в просвете между домами.

Волга лежала внизу широкой тёмной полосой. На противоположном берегу дрожали огни, над водой висела сизая дымка. Автобус тянул в гору, раскачиваясь на поворотах, и мой ящик с инструментами всё время пытался уехать по проходу.

Женщина с пакетом картошки попросила его подвинуть.

Я подвинул.

Дорогим специалистом я пока себя не чувствовал.

По дороге написал Насте:

«Ужин в холодильнике. Контейнер не открывай. Вернусь поздно».

Ответ пришёл почти сразу:

«Кроссовки?»

«Кажется, да».

Следом появилось сердечко.

На остановке ветер пробрался под куртку. Я застегнулся до подбородка и пошёл вдоль мокрой ограды, сверяясь с адресом.

Особняк Бельских занимал целый участок на склоне. От улицы его отделяли каменные столбы и высокие чёрные прутья, по которым медленно стекала вода. За ними горели низкие фонари, подсвечивая гравийную дорожку и стволы старых лип.

Дом оказался больше, чем я ожидал.

Три жилых этажа над высоким цоколем. Светлый фасад, широкие окна, крутая тёмная крыша. Средняя часть выглядела старой, с лепниной и тяжёлым каменным крыльцом. Справа тянулось более новое крыло с узкими окнами лестницы. Земля уходила под уклон, и со стороны двора цоколь почти целиком выступал наружу.

У входа стояли две чёрные машины.

По дорожке двигалась третья. Колёса проехали через неглубокую лужу, но на светлом гравии не осталось грязных следов: очистительный контур работал прямо у ворот.

Дома эту функцию выполнял коврик. Не всегда успешно.

Охранник вышел из будки, не открывая калитку.

Широкоплечий, коротко стриженный, в тёмной куртке без знаков различия.

— Документы.

Я протянул паспорт и удостоверение техника.

Он задержал взгляд на второй бумажке.

— Третья категория?

— Да. Я на диагностику от Павла Андреевича.

Охранник посмотрел на ящик, затем на меня.

— Если потребуется что-то сверх диагностики, сначала согласуешь.

— С Павлом Андреевичем?

— С ним. И с управляющим. Через мои ворота тебя впускают, с меня потом и спросят.

Он говорил без раздражения. Проверил фотографию ещё раз, будто я за время разговора мог стать другим человеком.

— Оружие, накопители, родовые печати есть?

— Только инструмент. Тестер и запасные аккумуляторы.

Он приложил удостоверение к считывателю.

Вдоль ограды пробежала бледно-голубая полоса.

Под левым ухом коротко кольнуло.

Я повернул голову.

Ощущение исчезло.

Мой дар редко впечатлял людей. Я не мог зажечь огонь в ладони или поставить щит. Зато чувствовал неисправные магические контуры.

Повреждения отзывались по-разному. Разрыв холодил зубы. Перегрузка вызывала зуд под ногтями. Плохое соединение ощущалось тонким писком, который слышал только я.

Лицо охранника стало неподвижным. Он посмотрел на считыватель, потом на окно поста.

— Что именно почувствовал?

— Пока не знаю. Надо посмотреть линию.

Он прикрыл считыватель ладонью.

— Без заявки здесь ничего не трогаешь.

— Проходи.

Калитка открылась.

— Въездную защиту недавно меняли? — спросил я.

Лицо охранника стало неподвижным.

— Тебя вызвали в дом. Там и смотри.

Он вернул документы.

Я прошёл внутрь.

Укол повторился, когда калитка закрылась за спиной.

В прихожей было тепло.

В дальнем зале расставляли столы. Я увидел белые скатерти, свечи и большую фотографию в тёмной раме. На её углу была чёрная лента.

Навстречу вышел худощавый мужчина в сером костюме.

— Илья Ветров?

— Да.

— Аркадий Сергеевич, управляющий. Павел Андреевич предупредил о вас. Пойдёмте, у нас мало времени.

Аркадий развернулся к лестнице, но подождал, пока я подниму ящик.

— Вы Павлу Андреевичу будете звонить отсюда?

— Если найду повреждение. Снимки тоже отправлю.

Управляющий пригладил большим пальцем край манжеты.

— Мне сообщите одновременно. Не хочу узнавать о состоянии своего дома от третьих лиц.

«Своего» он произнёс уверенно. Я решил, что перед приездом гостей ему просто надо знать, где ждать следующей неприятности.

Я поспешил за ним.

Ступени были широкими, с неглубокими впадинами посередине: дом успел состариться раньше, чем обзавёлся современной защитой. Латунные полосы по краям блестели. Перила под ладонью оказались гладкими и тёплыми.

— Что показывает система? — спросил я.

— Потерю согласования в восточном крыле. Ошибка появилась в восемнадцать сорок. Перезапуск не помог.

— Кто его делал?

— Наш сотрудник.

— Можно с ним поговорить?

— Сейчас он занят.

— Я хотя бы узнаю, что он нажимал.

Аркадий остановился на ступеньке выше меня.

— Найдите причину — тогда позовём сотрудника, который делал перезапуск. Пока прошу заниматься шкафом. У меня люди по всему дому; если каждого отвлекать, к вечеру никто не будет на своём месте.

Он дождался моего кивка и только тогда пошёл дальше. Я кивнул, чтобы продолжить путь, а не потому, что ответ меня устроил.

Мы миновали второй этаж и поднялись на третий.

Здесь было тише. Узкий ковёр приглушал шаги, светильники горели вполсилы. Коридор уходил направо, вдоль восточного крыла. Возле поворота на низком каменном постаменте сидел бронзовый грифон — крылатый зверь с тяжёлыми львиными лапами. На табличке значилось: «Бельским. В память об основании первого завода». Потемневшие крылья были отполированы по краям, словно к ним часто прикасались. За скульптурой виднелись металлические двери служебного лифта.

— Лифт не работает? — спросил я, заметив погасший указатель.

— Пока отключили вместе с частью систем.

Управляющий провёл меня чуть дальше и открыл карточкой неприметную дверь слева.

— Распределительный узел. Работали с оборудованием «Оберег»?

— С шестой серией.

— Здесь восьмая.

— Тогда нужна схема.

Он достал телефон.

— Принесите техническую папку в восточное крыло. На третий этаж.

В комнате загорелся свет.

Три шкафа на стене. Кабельные лотки под потолком. Маленькое окно, выходящее во двор.

Здесь хотя бы всё выглядело знакомо.

— Если понадобится помощь, позовите охрану, — сказал управляющий.

— Вы не останетесь?

— Через сорок минут приедут сто двадцать человек. Мне нужно закончить приготовления.

Он уже держал ручку двери, но ещё раз оглядел комнату — шкафы, мой ящик, телефон в руке.

— Из крыла не выходите, пока не сообщите результат. Вас здесь будут искать.

— Если защита неисправна, может, лучше гостей сюда не вести?

— Гостей здесь не будет. Я распоряжусь.

Последние слова прозвучали легче предыдущих. Как будто вопрос, на который можно ответить приказом, наконец оказался достаточно простым.

Он ушёл.

Я поставил ящик на резиновый коврик и выдохнул.

Первые пять минут меня успокоили.

Восьмая серия отличалась новой панелью, но основные узлы остались прежними. Питание было в норме. Заземление тоже. Накопители держали заряд.

На экране продолжала мигать жёлтая строка:

ПОТЕРЯ СОГЛАСОВАНИЯ. ВОСТОЧНЫЙ СЕКТОР.

Я коснулся рамы шкафа и закрыл глаза.

Дом откликнулся множеством ощущений.

У главного входа прохладно тянуло от свежей защитной сетки. Этажом ниже зудело неплотное соединение. Где-то во дворе накопитель работал под слишком большой нагрузкой.

И снова кольнуло под ухом.

Совсем рядом.

Я открыл глаза, присел и заглянул под нижний кабельный жгут.

Там стоял небольшой дополнительный модуль. Заводской корпус, целая пломба. Маркировка обращена к стене.

На креплении не было пыли. Зато на соседних деталях она лежала ровным серым слоем.

Под крышкой разъёмов я заметил перемычку с красной заводской меткой. Такие ставили на испытательных стендах, когда датчик сектора ещё не подключён. В работающей защите её оставлять нельзя. Я записал перемычку в замечания: её оставили после проверки или неверно подключили модуль. Предстояло разобраться.

Я потянулся за фонариком.

— Вы электрик?

От неожиданности я ударился затылком о дверцу.

На пороге стояла девушка примерно моего возраста. Тёмные брюки, белая рубашка с закатанными рукавами, мягкие домашние туфли. Длинные волосы кое-как собраны на затылке.

В руках — толстая папка.

— Надеюсь, — ответил я, потирая голову. — Иначе зря сюда приехал.

Она посмотрела на открытую дверцу.

— Простите. Я думала, вы меня слышали.

— Теперь точно слышу.

Девушка протянула папку.

— Аркадий велел горничной принести схемы. Я встретила её у архива и сказала, что занесу сама. Там планы всего восточного крыла, не только защиты.

Она показала на лист доступа.

— Дверь кабинета дальше по коридору тоже отсюда управляется? Мне нужно забрать письмо дяди. Аркадий говорит, что весь этаж заблокирован. Но ваша дверь открылась.

— Разные линии, — ответил я. — Чужие двери открывать не буду. Если блокировка аварийная, сперва надо понять причину.

— Мне и нужно понять.

— Спасибо.

Я раскрыл схемы на крышке ящика.

Она не ушла.

— Там серьёзная неисправность?

— Пока не знаю. Разбираюсь.

— А когда разберётесь?

— Позвоню мастеру. Если проблема сложная, дождёмся его.

Девушка кивнула, словно именно это хотела услышать.

Я нашёл нужный лист.

Дополнительного модуля на нём не было.

На следующем тоже.

— Вы здесь живёте? — спросил я.

— Иногда.

— Не знаете, когда последний раз работали с защитой?

— Вчера приезжали мастера.

— Из вашего рода?

Она чуть помедлила.

— Машина была с нашим гербом. Я видела из окна.

Я сфотографировал блок и отправил снимок Палычу.

На экране завертелся кружок.

Сообщение не уходило.

Из коридора донёсся мужской голос.

Девушка сразу посмотрела на дверь, шагнула внутрь и прикрыла её.

Я поднял голову.

— Что-то случилось?

— Он велел мне оставаться внизу. Не хочу, чтобы отправил обратно раньше, чем вы посмотрите блокировку кабинета.

— Он же сам попросил принести папку.

— Он передал просьбу через горничную. А что папку взяла я, не знает.

Её пальцы сжались на дверной ручке.

Я решил, что семейные отношения Бельских в стоимость диагностики не входят.

— Я Илья, — сказал я.

— Лиза.

Я снова посмотрел на телефон. Фотография наконец отправилась, но значок связи почти сразу погас.

В шкафу щёлкнуло реле.

Зубы свело холодом.

Жёлтая строка исчезла.

СОГЛАСОВАНИЕ ВОССТАНОВЛЕНО.

Под кабельным жгутом загорелся зелёный индикатор.

— Заработало? — спросила Лиза.

Я уже листал схему.

Шкаф управлял защитой коридора, нескольких комнат, лестницы и служебного лифта. Отдельная линия питала гасящий контур — систему, подавляющую магию при пожаре.

Дополнительный модуль соединял эти линии.

Я провёл пальцем по чертежу ещё раз.

Такое подключение не могло восстановить защиту.

Зато могло заставить систему разрядить накопители. Разрядный блок, который должен принять выброс, не подключён. Энергии уходить некуда — рванёт здесь, в помещении.

В коридоре послышался голос управляющего. Слов я не разобрал.

Я решил нажать аварийный выключатель. Остановить питание, потом разбираться.

Поднял руку.

И умер.

Я успел нажать красную кнопку.

Шкаф раскрылся белым огнём.

Меня ударило в грудь. Воздух исчез, а вместе с ним — возможность закричать. В ослепительном свете я увидел Лизу: она падала возле двери, прикрыв лицо рукой.

Потом всё погасло.

Я стоял перед шкафом.

Рука ещё тянулась к выключателю.

— Заработало? — спросила Лиза.

Я отшатнулся.

Грудь была целой.

Я вдохнул, но тело всё ещё помнило, что секунду назад не могло этого сделать.

На пороге проступила запирающая печать: белые угловатые знаки соединились в замкнутую рамку, охватывающую дверной проём. На схеме такая рамка означала отсечение сектора. Ещё несколько секунд — и дверь перестанет пропускать людей.

Надо было уйти. Немедленно, пока проход ещё открыт.

— Бежим! Сейчас рванёт! — крикнул я, схватил Лизу за запястье и рванул дверь.

Мы выскочили в коридор.

У лестницы стояли управляющий и охранник от ворот.

Охранник поднял руку.

Воздух перед его ладонью сжался в прозрачное острие.

Оно ударило мне под подбородок.

Я снова стоял перед шкафом.

— Заработало?

Моя ладонь была поднята к красной кнопке.

Я зажал рот другой рукой.

Подступила тошнота.

Это не воспоминания. Такое со мной не происходило.

Но я помнил боль. Помнил, как падает Лиза. Помнил лицо охранника.

— Вам плохо? — спросила она.

Я оглядел комнату.

Окно. На стекле уже проступала сетка защитной печати. За ним — три этажа до мокрой брусчатки.

Вентиляционная решётка. Слишком узкая.

Стена.

На схеме за ней проходила лифтовая шахта. Если обшивка тонкая, ящик её пробьёт.

Я сжал ручку ящика, решившись ударить.

Ударил по обшивке.

Ящик отскочил. Замки раскрылись, инструмент рассыпался по полу.

Под тонкой панелью оказался кирпич.

В шкафу щёлкнуло реле.

Меня снова накрыло белым огнём.

— Заработало?

Я опустил руку мимо красной кнопки.

Я не двинулся сразу. Вцепился в край шкафа и заставил себя посмотреть на настоящие руки: обе целы, ящик закрыт.

После каждого решения меня уносило туда, где я уже начал его выполнять. Четвёртый раз отдавать тело первому порыву я не хотел.

Я присел к дополнительному модулю. Нужно быстро найти решение. Я окинул взглядом толстые провода, которые шли к накопителям. Тонкий шлейф соединял модуль с линией подтверждения запирающей печати. Это я проверил ещё до первого щелчка. Теперь заметил над разъёмом надпись: «Контроль сектора. Ожидание — 60 с».

Модуль уже получил команду. Но прежде чем разрядить накопители, должен был получить сигнал, что сектор закрыт.

Я зажал пластиковую защёлку и выдернул разъём.

Реле замолчало. На панели появилась строка:

НЕТ ПОДТВЕРЖДЕНИЯ ЗАКРЫТИЯ. ОЖИДАНИЕ.

Ниже пошёл обратный отсчёт.

60…

59…

Обычная система после этого отменила бы запуск. Здесь на модуле стояла перемычка принудительного выполнения: по окончании ожидания он сработает и без подтверждения. Чужая переделка превращала защитную задержку в последнюю минуту до выброса.

Силовые линии оставались под напряжением. Выдернуть их руками я не мог. Аварийная кнопка была подключена к принудительному сбросу заряда — первый вариант я уже видел.

— Лиза, к лифту! Сейчас рванёт!

Лиза посмотрела на шкаф.

— Бей грифоном между створками лифта! Нужно открыть проход! — сказал я.

Она вытянула руку и поморщилась.

— Дару что-то мешает.

— Выйдем в коридор — попробуй оттуда! Скорее!

Она взглянула на замыкающиеся знаки, потом на отсчёт.

— Кабина внизу!

— Прыгну первым.

Я взял её за руку. Она шагнула к двери сама.

52…

За дверью управляющий закончил:

— …восточное крыло можно закрывать.

Лиза

Техник был чужим. Лиза пришла выяснить, действительно ли кабинет заблокирован, а не бежать в шахту. Она не знала, почему он вдруг заговорил так уверенно, и доверять ему не собиралась. Но запирающие знаки она узнала: дядя показывал их на учебной панели. При пожаре сначала выводят людей, потом отсекают крыло. Аркадий делал наоборот.

Ей хотелось спросить, что происходит. Хотелось, чтобы за дверью оказался кто-нибудь, кто всё объяснит. Вместо этого там прозвучала команда закрыть сектор.

Илья дрожал. Он был напуган не меньше неё — и всё равно собирался прыгнуть первым.

Лиза решила идти за ним. До лифта. А дальше — смотреть самой.

Илья

Я толкнул дверь.

— Сейчас.

Глава 2. Работа отдельно

Управляющий ещё держал телефон у уха.

Охранник уже поднимал руку.

Лифт находился справа от нас, через несколько шагов. Слева коридор уходил к лестнице, возле которой стояли оба мужчины. Бронзовый грифон стоял между мной и лифтом.

Теперь я успел увидеть всё.

— Грифона! — крикнул я и дёрнул Лизу вниз.

Прозрачное острие пронеслось над моей головой.

Щёку обожгло. На стене за нами появилось круглое углубление, из которого посыпалась штукатурка.

Лиза резко вытянула свободную руку в сторону охранника. Его рукав натянулся — и тут же отпустил. Вокруг запястья блеснула защитная сетка.

Он повернул ладонь к ней.

Я потянул Лизу за постамент.

Она метнула взгляд к лифту и развела пальцы. Створки дрогнули, но не разошлись: в середине сухо щёлкнуло, нижние края остались на месте. Лиза стиснула зубы.

— Заклинило! Не успею разжать!

— Загоняй грифона в стык! Не дай дверям закрыться!

Она сменила направление усилия. Грифон сдвинулся по постаменту, оставив на камне широкую царапину. На мгновение завис в воздухе — тяжёлая бронзовая туша с расправленными крыльями.

Потом полетел в двери.

Удар заглушил всё. Створки прогнулись, левая перекосилась в направляющей. Грифон застрял между ними, одним крылом цепляясь за обшивку. Его узкая передняя часть вошла в стык; тяжёлое туловище осталось снаружи.

Прохода ещё не было.

— Ещё! — заорал я.

Лиза шагнула вперёд. Пальцы её руки скрючились. Она продолжала давить через скульптуру, словно вгоняла клин.

Металл застонал.

Створка поддавалась по миллиметру. Лиза не опускала руку; я видел, как у неё дрожит плечо.

Правая створка выгнулась внутрь шахты, вырвалась из нижней направляющей. Между дверями открылся проход.

Грифон сорвался вниз. Глухой удар донёсся из глубины шахты.

За проёмом была темнота.

— Стоять! — крикнул управляющий.

В его голосе больше не было той ровности, с которой он говорил о гостях. Он смотрел на распахнутый проём лифта, потом на нас, будто мы нарушили порядок, который ещё секунду назад казался ему окончательным.

Из технической комнаты донёсся короткий сигнал.

Минута истекла.

За нашей спиной вспыхнул свет.

Я не стал оборачиваться.

За порогом лифта, чуть ниже и слева, виднелась металлическая полка. Ремонтная площадка, устроенная в неглубокой нише стены. Её край тускло блестел в свете коридора.

Я прыгнул к ней, ударился коленом и успел ухватиться за прикрученную к стене скобу.

Под ногами скрипнул металл.

— Ко мне!

Лиза появилась в проёме.

Прыгнула слишком далеко.

Я схватил её за предплечье и рванул на себя.

Она ударилась боком о край площадки, вскрикнула. Мы оба поехали к шахте, но я упёрся пяткой в стену и вцепился в скобу.

Наверху полыхнуло.

Горячий воздух ударил в лицо.

Я пригнул Лизу, накрыл её плечами и закрыл глаза.

Грохот прошёл по шахте, отражаясь от бетонных стен. Сверху посыпались осколки. Что-то ударило рядом с моей ладонью, отскочило и долго падало вниз.

Я считал эти удары.

Один.

Второй.

Третий, уже почти неслышный.

Потом наступила тишина.

Я ждал, что снова окажусь перед шкафом.

Не оказался.

Колено болело. По щеке стекало что-то тёплое. Во рту стоял металлический вкус.

Лиза шевельнулась подо мной.

— Ты меня придавил!

Я сдвинулся насколько позволяла площадка.

— Прости. Ты цела?

Она попробовала вдохнуть поглубже и поморщилась.

— Кажется. Бок болит.

Ниша была тесной. На двоих хватало места только сидя, прижавшись к стене. Прямо перед нами уходили вниз тросы. Внизу, далеко под ногами, горела маленькая лампа.

Кабина стояла у цокольного этажа.

Я поднял голову.

Искорёженные двери остались примерно на метр выше площадки.

Оттуда послышался кашель.

— В шахту ушли, — сказал охранник.

Лиза вцепилась в мой рукав.

Я прижал палец к губам.

Луч фонаря прорезал темноту.

Он скользнул по тросам, остановился на противоположной стене и пошёл вниз. Нас закрывал верхний край ниши.

Луч качнулся. Охранник просунул руку в проём, но с обгоревшего края сорвался кусок обшивки. Он отдёрнул пальцы.

— В проём не спущусь. Верхние скобы вырвало, — сказал он. — Перехвачу на лестнице.

— Сначала подними кабину. Закрой им спуск.

— Обойди блокировку.

— Это потом в журнале останется.

— Под мою ответственность. Только не дай им выйти.

На секунду стало тихо. Я слышал, как Лиза дышит у моего плеча. Потом охранник ответил:

— Принял.

Охранник заговорил в рацию:

— Служебные выходы восточного крыла перекрыть. Двое в шахте. Я иду на второй.

— Дистанционное запирание не отвечает, — донеслось из рации.

— Тогда людьми. Пост у цокольной лестницы.

Охранник не ждал, пока приказ выполнят. Его шаги удалились к лестнице; возле пульта остался управляющий.

Свет исчез. Над нами заскрежетала створка: её пытались отогнуть, чтобы увидеть нишу.

Я прижал Лизу к стене. Нас по-прежнему закрывал верхний край ниши.

Я посмотрел на Лизу.

Она смотрела на меня и едва слышно шептала:

— Я не понимаю… Не понимаю, зачем они это сделали.

Объяснять, почему нельзя оставаться здесь, не потребовалось.

Кабина перекрыла бы выход с площадки. А затем охранник получил бы возможность спуститься к нам сверху, не рискуя сорваться в шахту.

Я поискал лестницу.

Скобы уходили вниз вдоль левого края ниши. Верхняя оказалась у моего плеча.

— Нужно спускаться, — прошептал я. — Держись за скобы и ставь ноги туда же, куда я.

Лиза подняла руку.

На запястье блеснула кровь.

— Я порезалась.

Я посмотрел ближе. Рукав был разорван, по ладони стекала тёмная полоска.

— Пальцы сгибаются?

Она кивнула.

— Держись здоровой рукой. Я помогу.

Снизу щёлкнул механизм.

Тросы дрогнули.

Я перевалился через край площадки и нащупал ногой первую скобу. Потом вторую.

Правое колено отозвалось болью.

Я стиснул зубы.

Лиза повернулась ко мне спиной и осторожно опустила ногу.

— Левее, — сказал я. — Вот так. Нашла?

— Да.

Я придерживал её за пояс, пока она не оказалась на лестнице.

Мы стали спускаться.

Медленно.

Слишком медленно.

По шахте разносился гул двигателя. Лампа на крыше кабины приближалась, освещая тросы и металлические выступы.

Этажом ниже я заметил небольшую дверь в боковой стене.

На ней желтел знак молнии.

Дверь обслуживания. За ней должен был быть проход к механизмам или коммуникациям.

Я спустился до её уровня.

Ручки не было.

Только квадратное углубление замка.

Нужный ключ лежал в моём ящике.

Ящик сейчас, вероятно, стоил дешевле кучки металлолома.

— Почему остановились? — прошептала Лиза.

— Дверь открываю.

Я ощупал карманы.

Телефон.

Паспорт.

Рулетка.

Бокорезы.

Раньше Палыч ругал меня за привычку распихивать инструмент по одежде. Теперь я собирался мысленно наградить эту привычку грамотой.

— Возьмись за скобу выше, — сказал я. — Мне нужно освободить руку.

Лиза перехватилась и зашипела от боли.

Я сунул конец рукоятки бокорезов в углубление.

Не вошёл.

Развернул другой стороной.

Кабина была уже в нескольких метрах под нами. Я видел пыль на крыше и красную крышку аварийного люка.

Надавил.

Резина на рукоятке треснула.

Замок повернулся.

Я толкнул дверь плечом.

За ней оказался бетонный пол.

— Лезь!

Лиза перебралась в проём. Я подтолкнул её и ввалился следом.

Через мгновение мимо двери прошла крыша кабины.

Лампа осветила мои ботинки.

Я подтянул ноги.

Дверной проём закрылся движущимся металлом.

Мы остались в темноте.

Лиза толкнула дверцу обратно. Та закрылась за крышей кабины.

С этажной площадки, за гулом привода, прозвучал голос охранника:

— На втором ушли в обслуживание!

Он уже спустился по лестнице. Через смотровое окно этажного поста увидел свет моей открытой дверцы. Пока я вытаскивал ноги из шахты, он добрался до входа в техническую зону.

Я лежал на полу, прижав щёку к прохладному бетону, всего несколько секунд.

Мне хотелось смеяться.

И ещё хотелось, чтобы меня стошнило.

Тело пока не выбрало.

Рядом тяжело дышала Лиза.

Я включил фонарик телефона.

Экран треснул, но работал.

Мы находились в небольшой комнате обслуживания. На стене висела схема лифта, под ней — шкаф автоматики. В углу стояла складная стремянка. Дальше вёл низкий проход с трубами под потолком.

Здесь пахло пылью, смазкой и тёплым металлом.

Я сел.

Перед глазами снова вспыхнул белый огонь.

Я почувствовал удар в грудь и мгновенно согнулся, прикрыв её ладонями.

— Илья?

Лиза коснулась моего плеча.

Огонь исчез.

Передо мной была бетонная стена.

— Что с тобой?

Я попытался ответить, но пришлось сначала несколько раз вдохнуть.

— Сейчас… Подожди.

Меня трясло.

По-настоящему, крупно, как от сильного холода. Только холодно не было.

— Посмотри на меня. Здесь бетон, не огонь.

Я поднял глаза и сумел вдохнуть.

За низким проходом хлопнула дверь.

В её проёме стоял охранник. Он успел к этажному выходу раньше нас.

Он увидел Лизу и сбавил шаг.

— Елизавета Алексеевна, отойдите от него.

— Сергей, опусти руку! Мы из пожара!

Он посмотрел на её окровавленный рукав. Я ждал, что хотя бы спросит, кто ранен.

— На пол! — крикнул он, уже нам обоим.

Я потянул Лизу за шкаф автоматики. Прозрачный удар выбил кусок бетона у самого её плеча.

Проход наружу был перекрыт. Отступать в шахту тоже было некуда: за дверцей двигалась кабина.

Лиза толкнула складную стремянку поперёк узкого коридора. Сергей отбросил её ногой и шагнул к нам.

Я приоткрыл стальную перегородку в середине прохода. Лиза поймала её движением ладони и хлопнула перед его лицом.

Металл прогнулся от удара с другой стороны.

Засов не двигался: его закрасили вместе с дверью. Я упёрся в створку плечом; Лиза сорвала засов с места магией и загнала в гнездо.

— Здесь второй выход? — спросила она.

На схеме над шкафом я нашёл тонкую линию: обход для обслуживания труб, от этого отсека к служебной лестнице. Сам Сергей вошёл с этажной площадки у лифта. Перегородка разделяла эти пути.

— За шкафом. Туда.

Через секунду с той стороны ударили снова.

Мы выиграли время дверью, а не расстоянием до охранника.

Я стянул футболку. На рукаве у неё было слишком много крови.

— Порвёшь?

Она надрезала ткань узким усилием, я затянул лоскут поверх раны.

За перегородкой стукнуло ещё раз. Из рации донеслось:

— У нас дым на третьем, выводим гостей. Где перекрывать?

— Цоколь восточного! — рявкнул Сергей.

Я надел куртку на голое тело. Лиза прижимала повязку.

— В коридоре я попробовала схватить его за рукав, — сказала Лиза. — Защита сбросила усилие.

Она показала дрожащие пальцы.

— Предметом можно ударить. Но он отвечает быстрее меня.

Она посмотрела на ладонь, словно всё ещё чувствовала тяжесть бронзы.

— Двери я тоже сначала пыталась раздвинуть. На обе створки давила — только дрожали. А грифона разогнала, ударила в стык. Потом он уже работал клином.

Я вспомнил скрежет металла. Она не стала сильнее за секунду. Нашла, куда приложить силу.

— Стремянка помогла.

— На один шаг.

Третий удар в перегородку заставил нас отступить.

Низкий проход вывел нас к служебной лестнице.

На стене висела табличка:

ВТОРОЙ ЭТАЖ. ТЕХНИЧЕСКАЯ ЗОНА.

Значит, спустились в шахте мы меньше чем на один этаж.

Я осторожно приоткрыл дверь на лестницу.

Никого.

Сверху доносились быстрые шаги.

Сверху снова заговорила рация:

— Пост в цоколе, на лестнице.

Я посмотрел вниз.

За площадкой первого этажа блеснул фонарь. Прямой путь уже перекрыли.

Сергей тем временем возвращался из технического коридора к этажной площадке: ломать перегородку было дольше, чем обойти её по лестнице.

Я потянул Лизу к двери первого этажа.

Она приоткрыла её магией, не выходя в просвет. Мы проскользнули в коридор между кухней и кладовой.

Сзади застучали шаги Сергея: он спускался вслед.

— Вниз! — крикнул он постовому. — Они в служебном коридоре!

Лиза притянула дверь за нами и заклинила ручку. Только теперь я увидел второй, узкий марш за кухней: лестницу, по которой носили припасы из цоколя.

Лиза держалась за перила здоровой рукой. Я старался не хромать, но колено подгибалось.

За закрытой дверью постовой дёргал ручку. Сергей ударил в неё, дерево треснуло.

Мы миновали кухню. Один из работников уставился на кровь у меня на щеке и опустил поднос.

— Звоните в полицию! — сказал я, показывая на дверь.

Он потянулся к телефону.

Узкая лестница начиналась у кладовой. Мы побежали по ней вниз, пока сверху ломали заклиненный замок.

Мы спустились ещё ниже, в цоколь.

Здесь коридор был выкрашен дешёвой светлой краской. По стенам шли трубы, из-под одной двери слышался ровный шум воды.

— Ты знаешь, где выход? — спросил я.

Лиза огляделась.

— В подвале я никогда не была.

— Даже в детстве?

— Нам запрещали.

Я представил Настю перед дверью с надписью «Не входить».

Для неё это было бы почти приглашением.

Мы дошли до развилки.

Справа находилась дверь с электронным считывателем. Слева — котельная.

Справа щёлкнул электронный замок. За дверью послышались шаги: кто-то выполнял приказ перекрыть выход.

Я выбрал котельную. Лиза притянула за нами дверь и отодвинула пустую тележку под ручку.

Мы успели укрыться за котлом, когда в коридор выбежал Сергей.

— Сюда не вышли?

— Нет, — ответил другой голос.

Наша тележка скрипнула. Кто-то пробовал дверь.

Лиза удерживала её, вытянув руку. На лбу выступил пот.

— Недолго, — прошептала она. — Ищи выход.

Там было жарко. Большие установки стояли в два ряда, между ними оставались узкие проходы. Под потолком тянулись блестящие трубы, в шкафах автоматики мигали индикаторы.

Знакомое оборудование.

Знакомые звуки.

За гулом насосов было труднее различить наше дыхание. Успокоиться я не успел: ручка двери снова дёрнулась.

На телефоне появилась связь.

Одна полоска.

Я сразу позвонил Палычу.

— Снимок получил, — начал он.

— Палыч, нас пытались убить. Управляющий и охранник. Комнату выжгло. Мы в котельной, восточный цоколь. Звони в полицию. Снимок сохрани.

— Выходите к людям. Я звоню.

Я отключился.

В дверь ударили. Тележка проехала по полу на ладонь.

Лиза покачнулась, но не опустила руку.

— Это Сергей. Второго удара не удержу!

Я пошёл вдоль стены за котлами.

Выход я нашёл по охранной линии.

Она тянулась вдоль стены за котлами и холодила зубы при каждом прикосновении к ближайшей трубе.

За штабелем пустых канистр обнаружилась стальная дверь.

Рядом висела коробка датчика.

Я снял крышку.

Здесь всё было понятно: питание, линия тревоги, контроль открытия.

Никаких дополнительных модулей.

Я отсоединил сигнальный провод, подождал, пока погаснет индикатор, и отодвинул засов.

В дверь из коридора ударило снова. Лиза отступила между котлами.

— Илья!

На миг я зажмурился, ожидая знакомого провала. Ничего — только головная боль.

Отсутствие видения не обещало безопасности. Ждать его под ударами Сергея было уже нельзя.

Тележка с грохотом опрокинулась у входа.

Лиза подбежала ко мне.

— Открывай!

Я потянул дверь и пропустил её первой.

Снаружи уже темнело.

Холодный воздух коснулся голой груди под курткой, и я невольно поёжился.

Мы вышли в небольшой хозяйственный двор с нижней стороны дома. Здесь цоколь выступал над землёй почти на полную высоту этажа. Над нами громоздились ещё три ряда окон, а под крышей чернели водосточные желоба.

Из разбитого окна третьего этажа тянулся дым.

Внизу вода бежала между камнями брусчатки. У стены стояли мусорные контейнеры, дальше темнела пристройка. Между ней и домом проходила дорожка к гаражам.

Ограда была совсем близко.

Я видел за ней фонарь и мокрый тротуар.

До улицы оставалось метров двадцать.

Мужчина стоял на дорожке.

Высокий, в расстёгнутом тёмном пальто. Под ним — костюм и светлая рубашка. На плечах блестели капли дождя.

Одну руку он держал в кармане.

Я остановился.

Мужчина посмотрел сначала на Лизу, затем на меня. Задержал взгляд на повязке, на крови у меня на щеке.

— Елизавета, — сказал он негромко. — Что произошло?

Лиза не ответила.

Я чувствовал, как её пальцы всё сильнее сжимают мой локоть.

— Нам нужна помощь, — сказал я. — В доме…

— Вижу.

Он посмотрел на дым под крышей.

Потом достал руку из кармана.

На пальце блеснул тяжёлый перстень: серебряная птица над тремя зубцами.

Я узнал лицо.

В прихожей, среди цветов, стояла его фотография.

С чёрной лентой на углу.

Лиза придвинулась ко мне.

— Это мой дядя, — прошептала она.

Я не сводил глаз с мужчины.

Он стоял в нескольких шагах. Дождь намочил его волосы. Изо рта при выдохе вырвалось лёгкое облачко пара.

Живой человек.

Лиза закончила:

— Его сегодня хоронят.

Глава 3. Человек с фотографии

Мужчина посмотрел на Лизу.

— Похоронили, — поправил он. — В половине третьего. Ты ведь была.

У меня похолодела спина.

До этой секунды я ещё надеялся, что ослышался. Что Лиза сказала «хвалят», «охраняют» или что-нибудь столь же малоподходящее, но хотя бы совместимое с человеком, стоящим перед нами.

Мужчина был живым.

Он дышал. На виске у него прилипла мокрая прядь. Правая пола пальто зацепилась за куст, и он освободил её вполне обычным движением.

— Не подходите! — сказал я.

Он остановился.

Лиза стояла так близко, что я чувствовал, как дрожит её рука.

— Хорошо, — ответил мужчина. — Но нам нужно уйти отсюда.

— Кто вы?

Он перевёл взгляд на меня.

— Алексей Бельский. Её дядя.

— Это я уже понял. Остальное пока не очень.

Сверху донёсся скрежет.

Я поднял голову.

У разбитого окна третьего этажа появилась тёмная фигура. На мгновение в дыму блеснул фонарик.

Бельский шагнул в сторону, под выступ пристройки.

— Разговор придётся продолжить в другом месте.

Он снял перстень.

Я сразу потянул Лизу за собой.

— Руки держите на виду!

Мужчина посмотрел на мои пальцы, сжавшие бокорезы.

Я и сам забыл, что всё ещё их держу.

— Разумно, — сказал он.

Положил перстень на мокрый край клумбы и отступил.

— Теперь у меня нет доступа к защите участка. Можешь проверить.

Я осторожно протянул ладонь к ближайшей стене.

Охранная линия оставалась ровной. Никакого всплеска, никакой подготовки к удару.

Впрочем, пять минут назад я не знал, что умею видеть собственную смерть. Поэтому уверенно судить о чужих возможностях сейчас не стоило.

— Лиза, — сказал Бельский. — Помнишь, что ты разбила в моей мастерской, когда тебе было девять?

Она подняла голову.

— Зелёный накопитель.

— А что мы сказали твоей матери?

Лиза сглотнула.

— Что его уронил ты.

— Она нам не поверила. Потому что у тебя волосы стояли дыбом до самого ужина.

Лиза всхлипнула.

Это был короткий, странный звук. Она сразу закрыла рот ладонью.

Мужчина сделал движение к ней, но остановился, вспомнив моё предупреждение.

— Алексей Викторович…

Из-за угла дома донёсся голос управляющего.

Бельский повернул голову.

Аркадий вышел на дорожку быстрым шагом. Серый костюм был покрыт белой пылью. На левом рукаве темнело подпаленное пятно.

Он увидел нас.

Потом — мужчину возле клумбы.

И остановился так резко, что едва не поскользнулся.

Несколько секунд никто не двигался.

Дождь шуршал по листьям.

— Вы… — начал управляющий.

Бельский посмотрел на него.

— Неудачно получилось, Аркадий.

Лицо управляющего изменилось.

Сначала из него ушёл цвет. Потом губы сжались в узкую линию.

Он посмотрел на Лизу, на меня, на дорожку за нашими спинами. Там, у освещённой двери, двигались люди.

— Алексей Викторович, пройдёмте в дом, — сказал он. — Здесь не место.

— Мне здесь вполне удобно.

Аркадий отступил на полшага. Он больше не смотрел Бельскому в глаза.

— Охрана! — крикнул он.

Я схватил Лизу за здоровую руку.

— Куда?

— Сюда, — сказал Бельский.

Он первым шагнул в узкий проход между пристройкой и оградой.

Мне очень не хотелось идти за человеком, которого сегодня похоронили.

Но управляющий уже звал человека, который несколько минут назад пробил стену рядом с моей головой.

Из двух неприятных вариантов этот хотя бы пока не пытался меня убить.

Проход был таким тесным, что мы шли боком.

Слева тянулась мокрая кирпичная стена. Справа чернели прутья ограды. Ветки кустов цеплялись за одежду, стряхивая воду за воротник.

Бельский остановился у низкой железной калитки.

Её почти полностью закрывал плющ.

— Здесь выход в переулок, — сказал он.

Достал из кармана связку ключей.

Обычных.

Я смотрел, как он выбирает нужный, и почему-то именно это немного меня успокоило.

Покойники с ключами от хозяйственной калитки казались менее страшными, чем покойники, проходящие сквозь стены.

Замок не поддался.

Бельский надавил плечом на створку и снова повернул ключ.

Позади послышались шаги.

— Быстрее, — сказал я.

— Она перекошена. Я просил заменить петли ещё весной.

Очень знакомая причина возможной гибели.

Я присел у нижнего крепления.

Под ногтями неприятно зазудело.

Охранный контур проходил прямо через раму калитки. После открытия он должен был поднять тревогу и поставить поперёк проёма удерживающую сетку.

— Подождите.

Бельский замер.

— Здесь ловушка?

— Защита. Она вас тоже остановит?

— Без перстня — да.

Я посмотрел на него.

Он поднял бровь.

— Ты сам предложил держать руки на виду.

За поворотом послышался голос охранника:

— У хозяйственного выхода!

Он уже выбежал из котельной. Его задержали засов, тележка и несколько лишних поворотов. Теперь эти секунды закончились.

На раме стояла небольшая коробка. Два винта, резиновый уплотнитель. Я попытался выкрутить первый бокорезами.

Не получилось.

— Лиза, крышку снимешь?

Она протянула руку.

Винты коротко звякнули о камень. Крышка упала следом.

Внутри оказался герметичный узел, залитый прозрачным составом.

Я выругался.

Ни клемм, ни проводов, к которым можно подобраться.

Укол под ухом вернулся.

Сильный.

Я повернулся.

Охранник выходил из-за угла.

Поднял руку.

В узком проходе уклоняться было некуда.

— Вниз! — крикнул Бельский.

Я уже падал, увлекая за собой Лизу.

Воздух над нами хлопнул.

Кирпичная крошка ударила по затылку.

Бельский остался стоять.

В его вытянутой ладони дрожал бледный свет. По краям он расползался тонкими трещинами.

Охранник сделал ещё шаг.

Лиза рванула стоявший возле пристройки мусорный контейнер поперёк дорожки. Колёса громко застучали по брусчатке.

Сергей отскочил, ударил ладонью. Крышка контейнера отлетела в стену, сам он покатился боком.

Лиза зажала раненую руку.

Она смогла сбить ему шаг, но не остановить.

— Ветров, — произнёс Бельский сквозь зубы. — Калитка.

Я перевернулся на колени.

Весь контур передо мной отдавался холодом.

Разорвать линию. Хоть где-нибудь.

Ниже коробки кабель уходил в металлическую трубку. Между ними оставался короткий открытый участок.

Я сжал его бокорезами.

Рукоятки упёрлись в ладонь.

Тестер сейчас очень пригодился бы: я не понимал, что именно режу.

Но выяснять было некогда.

Я нажал сильнее.

Жилы хрустнули.

Пальцы обожгло, перед глазами поплыли зелёные пятна.

По ограде прошла светлая волна.

Бельский ударил плечом в калитку.

Она открылась.

— Лиза, выходи!

Я вытолкнул её в переулок.

Следом отступил Бельский. Свет в его ладони погас, и воздух над моей головой снова резко сжался.

Я нырнул за створку.

Удар пришёлся в железо.

Калитка вздрогнула, на уровне лица появилась вмятина.

Бельский захлопнул её и повернул ключ.

Мы побежали.

Переулок спускался между высокими оградами.

Под ногами блестел старый асфальт, из водосточной трубы лилась вода. Внизу виднелась улица: фары машин, остановка, яркое окно круглосуточного магазина.

Люди.

Я раньше не думал, что могу так обрадоваться человеку с пакетом из супермаркета.

Бельский шёл быстро, придерживая Лизу под локоть. Я ковылял рядом. После лестницы и падения колено окончательно решило, что на сегодня достаточно.

На половине спуска стало тяжело дышать.

Я остановился у ограды.

— Подождите.

Бельский обернулся.

— Ещё немного.

— Я сейчас упаду. Лучше здесь, чем под машину.

Он вернулся.

При свете далёкого фонаря я заметил кровь на его губе.

На правой ладони кожа была красной, будто после ожога.

— Вам тоже досталось? — спросил я.

— Щит держать неудобно, когда тебя уже списали со счетов.

— Это вы про похороны?

— Отчасти.

Мне захотелось сесть прямо на мокрый асфальт.

Вместо этого я упёрся руками в колени и сделал несколько медленных вдохов.

Бельский внимательно смотрел на меня.

— Ты резал питающую линию голыми руками?

— Через рукоятки.

Я показал бокорезы.

На одной рукоятке от резиновой накладки осталась половина.

Он помолчал.

— Понятно.

— Не надо так смотреть. Я тоже не в восторге.

Со стороны калитки донёсся металлический удар.

Потом ещё один.

Лиза подняла голову.

Я выпрямился.

— Всё, идём. Они уже у калитки.

На улице было шумно.

Машины шуршали по мокрой дороге. У остановки молодая женщина пыталась сложить зонт, не выпуская телефон. Двое школьников спорили у автомата с кофе.

Никто не обратил внимания на нас.

Потом один из школьников увидел кровь на моём лице и замолчал.

Я достал телефон.

Две пропущенные от Палыча.

И три сообщения от Насти.

«Ты скоро?»

«Илья?»

«Возьми трубку, пожалуйста».

Последнее пришло минуту назад.

Я сразу набрал её.

Она ответила после первого гудка.

— Ты где?

— На работе. Всё нормально.

Рядом стоял покойный родовой маг. Девушка держала окровавленную руку. От моего рабочего инструмента остались бокорезы, которыми я только что перерезал неизвестную питающую линию.

Пожалуй, «нормально» получилось слишком смелым.

— Почему ты не отвечал? Я тебе три раза звонила.

— Связи не было. Уже вышел.

— Ты говоришь как-то… Ты бежал?

Я посмотрел на зелёную вывеску аптеки через дорогу.

— Насть, дверь закрой на оба замка. Кто бы ни пришёл, даже если скажет, что от меня, сначала позвони. Не открывай сразу.

— Подожди. Что случилось?

Я закрыл глаза. Она жила со мной достаточно долго, чтобы услышать всё, что я пытался спрятать за обычным голосом.

— На работе неприятности. Я цел, сейчас жду полицию. Дома объясню.

— Какую ещё полицию? Илья, ты можешь нормально сказать?

— Сейчас не получается. Тут люди, все чего-то хотят. Через полчаса ещё наберу, обещаю. Телефон держи рядом, пожалуйста.

Она несколько секунд молчала.

— Только правда набери. Я буду ждать.

Я убрал телефон.

Бельский не вмешивался.

— Сестра? — спросил он.

Я кивнул.

— Адрес твой у управляющего есть?

У меня внутри всё провалилось.

Паспорт.

Удостоверение.

Камера у ворот.

Я слишком хорошо помнил, как охранник держал мои документы.

— Есть, — ответил я.

Бельский достал телефон.

— Тогда сначала займёмся этим.

— Каким образом?

— Отправлю к вашему дому человека. Он останется снаружи. К сестре без твоего разрешения никто не войдёт.

Я смотрел на него.

Он дождался.

— Какого человека?

— Моего водителя. Его зовут Михаил. Восемнадцать лет со мной работает. Если хочешь, сначала поговоришь с ним сам.

С улицы дунул ветер. Лиза поёжилась.

Я посмотрел на неё, потом на собственные ладони.

Одному мне сейчас было не справиться.

— Хочу.

Бельский набрал номер и включил громкую связь.

Водитель оказался пожилым мужчиной с низким, чуть сиплым голосом.

Он не задал ни одного лишнего вопроса.

Выслушал адрес, переспросил номер подъезда и сказал, что будет через двенадцать минут.

— Девочке звонить не стану, — добавил он. — Встану у дома. Если понадобится подойти, сначала наберу вас.

Я сохранил его номер.

Затем перезвонил Палычу.

— Где ты? — спросил он.

— На улице. Выбрались.

Я назвал перекрёсток.

— Стой возле магазина, я передал. Патруль едет. Скорую тоже вызвали.

Слово «скорая» неожиданно сняло с меня часть напряжения.

До этого я почему-то считал, что перевязанная футболкой рука — уже медицинская помощь.

— Палыч…

— Что?

Я посмотрел на Бельского.

Тот стоял чуть поодаль, разговаривая с Лизой. Она слушала, не сводя глаз с его лица.

— Здесь один человек. Алексей Бельский.

Палыч молчал.

Потом сказал:

— Илья, повтори.

Я повторил.

— Ты уверен?

— Лиза его узнала.

В трубке послышался длинный выдох.

— Никуда с ним не уезжай, пока полиция не приедет.

— Он нам помог.

— Я услышал. Всё равно стой на месте.

Мы укрылись под козырьком магазина.

Лиза села на низкий подоконник. Бельский снял пальто и накинул ей на плечи. Без него он выглядел усталым: рубашка помялась, на воротнике было пятно, под глазами залегли тени.

Я прислонился к стене.

За стеклом кассирша раскладывала шоколадки возле кассы. В магазине работало радио. Оттуда пахло выпечкой и дешёвым кофе.

Мне отчаянно хотелось домой.

К неисправному чайнику.

К окну, которое нужно утеплить.

Даже к контейнеру в холодильнике.

Бельский подошёл ко мне.

— Как тебя зовут?

— Илья Ветров.

— Ты знал, кого спасал?

— Девушку, которая принесла схему.

Он посмотрел на Лизу.

— Спасибо.

Простое слово. Без обещаний и родового достоинства.

Я кивнул.

— Теперь объясните, пожалуйста, почему вы живой.

Лиза тоже повернулась к нему.

Бельский провёл ладонью по лицу.

— Во вторник на мою машину напали. На загородной дороге. Водитель успел уйти с линии удара, но машину сбросило в овраг.

— Михаил? — спросил я.

— Да. Он выбрался сам. Меня вытащил.

— А похоронили кого?

Бельский посмотрел на мокрую улицу.

— Вот это я и приехал выяснить.

Лиза побледнела.

— Нам сказали, что тебя опознали. Были документы. Родовая печать…

— Знаю.

— Почему ты не позвонил?

Вопрос прозвучал тихо, но Бельский сразу повернулся к ней.

— Тебе — да. После нападения я почти сутки не приходил в себя. Когда смог говорить, Михаил показал сообщение с твоего номера: ты просила назвать, где я, обещала приехать одна.

Лиза нахмурилась.

— Я не писала.

— Теперь знаю. Тогда отправил вопрос, ответ на который знала только ты. Про разбитые часы в мастерской. Ответа не получил.

— Телефон лежал в кабинете Аркадия. Он забрал его, когда оформляли опознание. Сказал, что нужно проверить последнюю переписку с тобой.

Бельский закрыл глаза.

— Я должен был искать другой способ. Связаться с Анной, через чужой номер, через человека. Решил, что до её приезда ты в доме под присмотром.

— Под его присмотром.

— Да. Я ошибся.

— А письмо ты оставить не боялся?

— Письмо я оставил до нападения. Оно не выдавало, где я. И не заменяло звонка.

Он не пытался добавить ничего в своё оправдание.

Лиза отвернулась.

Несколько секунд мы слушали дождь.

Потом я спросил:

— Вы подозревали управляющего?

— До сегодняшнего вечера у меня не было доказательств.

— Теперь есть.

— Теперь есть ты. Лиза. И повреждённое восточное крыло.

Я вспомнил белый огонь.

— Оно повреждено хорошо.

У Бельского на мгновение дрогнул угол рта.

Лиза не улыбнулась.

Скорая приехала первой.

Фельдшер посмотрел на нас и сказал:

— Кто пострадавший?

Я хотел показать на Лизу.

Он осмотрел мою щёку, голую грудь под курткой, разбитое колено.

— Понятно. Все.

Лизу увели в машину. Я сел на край открытой двери, пока мне обрабатывали порез.

Антисептик защипал.

После всего пережитого я всё равно дёрнулся.

— Не вертитесь, — сказала фельдшер.

— Стараюсь.

— Чем обожгли пальцы?

— Кабелем.

Она подняла глаза.

— Под напряжением?

Я промолчал.

Она вздохнула так, что я почувствовал себя обратно в техникуме.

Патрульная машина остановилась рядом через несколько минут.

Из неё вышли двое.

Один остался возле дороги, второй направился к нам. Капитан, судя по погонам. Плотный, с мокрыми плечами куртки и усталым лицом.

— Кто Ветров?

Я поднял руку.

— Я.

— Вызов по нападению в доме Бельских?

— Да.

Он включил нагрудную камеру.

— Рассказывайте с начала.

Я рассказал.

Без видений.

Про вызов, шкаф, дополнительный модуль. Про слова управляющего. Про охранника. Про шахту.

Капитан слушал, иногда задавал короткие вопросы.

Когда я закончил, он повернулся к Бельскому.

— Ваши документы.

Тот достал паспорт.

Капитан открыл его.

Посмотрел на фотографию.

Потом на лицо владельца.

Выражение у него почти не изменилось, но он перестал листать страницы.

— Алексей Викторович?

— Да.

Капитан отошёл к машине.

Говорил по рации негромко. Я разобрал фамилию, дату рождения и слово «подтверждение».

Лиза сидела в глубине скорой. На её руке теперь была нормальная белая повязка. Она наблюдала за полицейским через открытую дверь.

Бельский стоял рядом со мной.

Очень спокойно.

Слишком спокойно для человека, который только что вернулся с собственных похорон.

Рация капитана хрипнула.

Он слушал долго.

Потом выключил звук, вернулся и остановился в двух шагах.

Паспорт держал в левой руке.

Правая лежала возле кобуры.

— Алексей Викторович, — сказал он. — Вам придётся проехать с нами для установления личности.

— Понимаю.

— Остальных тоже попрошу остаться. Сейчас приедет вторая машина.

У меня неприятно кольнуло под ухом.

Я посмотрел на рацию.

Потом на капитана.

— Что произошло?

Он задержал взгляд на мне.

— По данным системы, гражданин Алексей Бельский числится умершим.

Я уже знал.

Но капитан ещё не закончил.

— А сорок минут назад с его подтверждённого родового номера поступило заявление. О похищении племянницы.

Я почувствовал, как холодеет мокрая куртка.

— Кто похитил?

Капитан посмотрел прямо на меня.

— Вы, Илья.

Глава 4. До выяснения

Я посмотрел на капитана.

Потом на Лизу.

Она сидела в машине скорой помощи в трёх шагах от нас, живая, перевязанная и вполне доступная для уточняющих вопросов.

— Так спросите её! — сказал я.

Капитан не убрал руку от кобуры.

— Спрошу.

— Я здесь! — произнесла Лиза. — Меня никто не похищал. Илья помог мне выбраться из дома.

Она поднялась.

Фельдшер придержала её за плечо.

— Сядьте пока. У вас давление низкое.

— Я могу говорить сидя.

— Вот и говорите.

Лиза села обратно, поправила на плечах чужое пальто и посмотрела на капитана.

— Аркадий распорядился закрыть восточное крыло, когда мы были в технической комнате. После этого сработала ловушка. У выхода нас ждал охранник. Он применил магию.

Полицейский слушал, чуть наклонив голову.

— Охранника знаете?

— Сергей. Фамилию не помню. Работает у нас около года.

— А управляющий?

— Аркадий Сергеевич Неверов.

Капитан повторил фамилию в рацию.

Я медленно выдохнул.

Всё наконец становилось похоже на нормальный разговор. У каждого были имя, должность и возможность объяснить, почему он пытался меня убить.

— Ветров, положите инструмент на землю, — сказал капитан.

Я посмотрел на бокорезы в своей руке.

— Да. Конечно.

Опустил их возле стены и отступил.

Капитан заметно расслабился.

Мне стало немного обидно. Сломанные бокорезы он оценил как угрозу, а мою профессиональную квалификацию охранник у ворот — нет.

— Документы у вас с собой?

Я достал паспорт.

Он сверил фотографию, записал данные и вернул документ.

— Заявление поступило до звонка вашего работодателя. Там указаны ваши имя, фамилия и год рождения. Описание одежды тоже совпадает.

Я опустил взгляд на куртку.

Мокрая, в бетонной пыли. Под ней голое тело.

— Одежда с тех пор немного изменилась.

Капитан не улыбнулся.

— Телефон, с которого поступило заявление, зарегистрирован как родовой канал Бельских. На линии представились Алексеем Викторовичем.

Бельский стоял под краем козырька. Вода с крыши капала рядом с его ботинком.

— Этот канал находится в доме, — сказал он. — Пользоваться им могли несколько человек.

— Установим.

— Я назову их следователю.

Капитан посмотрел на него, затем на Лизу.

— Елизавета, сколько вам лет?

— Девятнадцать.

Я почему-то только сейчас понял, что мы ровесники.

До этого она была девушкой из богатого дома, способной вскрыть лифт бронзовым грифоном.

— Сможете повторить свои слова сотруднику отдельно? — спросил капитан.

— Смогу.

Он повернулся ко второму полицейскому.

Тот подошёл к скорой, представился Лизе и достал блокнот.

Мне предложили остаться у стены.

Бельского попросили отойти в другую сторону.

Нас разделили всего несколькими шагами, но я сразу почувствовал себя одиноким.

Козырёк магазина плохо защищал от ветра.

Дождь почти закончился, зато с улицы тянуло сыростью. Вода стекала по бордюру, неся окурок и жёлтый лист. За спиной каждые полминуты открывалась дверь магазина. Покупатели выходили с пакетами, замедляли шаг у скорой и старались рассмотреть нас так, чтобы это не выглядело слишком очевидно.

У меня звякнул телефон.

Сообщение от Михаила:

«На месте. Подъезд вижу. Посторонних нет».

Я набрал его.

— Всё спокойно? — спросил я.

— Пока да. У вас?

Я посмотрел на полицейские машины.

— Разбираются.

— Хорошо. Я здесь останусь.

— Вы Настю не видели?

— Нет. В подъезд не заходил, как договорились.

Я поблагодарил и позвонил сестре.

Она ответила сразу.

— Полчаса ещё не прошло.

— У меня сегодня редкий случай выполнения обещаний с запасом.

— Ты домой едешь?

Я провёл ладонью по мокрым волосам.

— Пока нет. Со мной полиция и врачи. Всё хорошо.

— Зачем врачи?

Я закрыл глаза.

Надо было сначала подумать, потом успокаивать.

— Поцарапался на работе. Уже обработали.

— Сильно?

— Нет.

Это хотя бы было правдой.

Я рассказал про машину возле дома и водителя. Попросил не выходить к нему и не пугаться, если увидит из окна.

Настя слушала молча.

— Он меня охраняет? — спросила наконец.

— Смотрит, чтобы у дома всё было спокойно.

— Илья, это называется «охраняет». Ты мне сейчас опять скажешь, что ничего не случилось?

— Нет. Да, охраняет. Его Михаил зовут.

Из трубки донёсся тихий скрип стула. Наверное, она встала и подошла к окну.

— Я вижу машину.

— Вот. Если что-нибудь понадобится, звони мне. Даже если ерунда.

— А если ты опять не ответишь?

Я посмотрел на капитана.

Тот разговаривал по рации, отвернувшись к дороге.

— Тогда Палычу. Сейчас пришлю номер.

— У меня есть.

Конечно. Палыч дважды забирал меня с подработки, когда я оставался без последнего автобуса. А один раз привёз нам картошку, объявив, что у него «случайно лишний мешок».

— Ты ужинала? — спросил я.

— Да.

— Контейнер?

— Нет, Илья. Я не настолько отчаялась.

Я впервые за вечер улыбнулся без усилия.

После разговора стало легче.

Ненадолго.

Из переулка вышел Аркадий.

Я увидел его первым.

Он уже успел привести себя в порядок: пыль с пиджака исчезла, волосы были приглажены. Только подпаленный рукав остался прежним.

С ним шёл мужчина постарше, в длинном плаще. За ними — охранник от ворот.

На улице охранник выглядел совершенно обычным.

Усталое лицо, мокрая куртка, руки свободно опущены.

Я всё равно отодвинулся от стены.

Капитан заметил движение.

— Что?

— Они.

Полицейский повернулся.

Аркадий остановился в нескольких шагах и поднял руки ладонями вперёд.

— Добрый вечер. Я управляющий домом Бельских. Нам сообщили, что здесь нашли Елизавету Алексеевну.

Лиза резко встала.

— Не подходите ко мне.

Второй полицейский шагнул между ними.

— Останьтесь возле машины.

Управляющий кивнул.

Даже слишком быстро.

— Разумеется. Елизавета пережила сильное потрясение. В доме произошёл выброс…

— Вы сами закрыли крыло! — сказала она.

— По протоколу безопасности. Система сообщила о вмешательстве.

Я смотрел на его лицо.

Ни испуга, ни растерянности.

Возле хозяйственного выхода он выглядел иначе.

Тогда перед ним стоял человек, которого не должно было быть в живых. Теперь между ними находилась полиция, и управляющий успел найти удобные слова.

Мужчина в плаще показал удостоверение.

— Роман Борисович Ланской. Представляю интересы рода.

Капитан прочитал документ и вернул.

— Пока говорим с управляющим.

— Конечно. Я только хотел уточнить обстоятельства.

Аркадий посмотрел на Бельского.

На этот раз долго.

— Алексей Викторович…

— Не надо, — сказал Бельский.

Управляющий замолчал.

Ланской быстро перевёл взгляд с одного на другого.

Похоже, о живом покойнике ему рассказать ещё не успели.

— Сергей, останьтесь здесь, — велел капитан охраннику. — К вам есть вопросы.

— Я никуда и не собирался.

Сергей посмотрел на управляющего. Тот стоял рядом с Ланским и поправлял подпаленный рукав, не поворачиваясь к нему.

Охранник переставил ноги, выпрямился. На посту его голос звучал увереннее.

Меня опять кольнуло под ухом.

Слабее, чем возле калитки.

Я невольно посмотрел на руки охранника.

Правая ладонь была повёрнута к бедру. Большой палец медленно тёр основание указательного.

— Он готовит удар, — сказал я.

Все посмотрели на меня.

Охранник тоже.

— Что?

Я сам не знал, почему произнёс это вслух.

Не было ни прозрачного острия, ни света. Только знакомое неприятное ощущение.

Капитан сразу шагнул в сторону.

— Руки вперёд. Обе.

— Он врёт.

— Руки.

Сергей подчинился.

Холодный укол исчез.

Полицейский достал из поясного чехла небольшой серый прибор.

Охранник впервые напрягся.

— Я сотрудник лицензированной родовой охраны.

— Поэтому знаете порядок. Ладонь к датчику.

Сергей посмотрел на Ланского.

Тот едва заметно кивнул.

Охранник приложил ладонь.

Прибор коротко пискнул.

Капитан прочитал показания.

Потом посмотрел на меня.

— Он напал на сотрудников дома, — сказал Сергей. — Я пресекал.

— Лиза тоже напала? — спросил я.

Он посмотрел на её повязку и сразу на капитана.

— Мне приказали задержать двоих.

— А какого чёрта вы нас били? Тоже приказали?

— Ветров, — остановил меня капитан. Затем повернулся к Сергею: — Когда вы применяли магию?

— Минут десять назад у калитки. До этого на третьем этаже.

— Остальное запишем отдельно, — сказал капитан.

Он передал прибор напарнику.

Взял рацию.

— Нужна группа по магическим инцидентам. Да, применение подтверждено. Несколько участников, возможное повреждение родового контура.

Я снова прислонился к стене.

На этот раз меня не попросили замолчать.

Фельдшер не позволила проверить колено ещё одним самостоятельным подвигом. Нас с Лизой отправляли в больницу.

Капитан посадил рядом сотрудника.

— Я задержан? — спросил я.

— Сейчас вы едете за медицинской помощью. Оба заявления зарегистрированы, оба проверяются.

Ответ не успокаивал. Но спорить стоя на одной ноге я уже не мог.

— Я хочу позвонить Палычу.

— Звоните.

Я позвонил.

Палыч выслушал, в какую больницу нас направляют, и сказал, что уже едет в город.

— Ты далеко?

— Час с небольшим. За руль сел, как только с полицией поговорил.

Я уставился на мокрый асфальт.

— Ты же насосную чинил.

— Насосная подождёт.

— Заказчик…

— Илья, не мешай мне изображать ответственного взрослого. Документы твои у тебя?

— Да.

— Телефон заряжен?

— Двадцать три процента.

— Береги. Приеду.

Он отключился.

Я ещё секунду смотрел на экран.

Потом спрятал телефон.

Внутри скорой пахло лекарствами и нагретым пластиком.

Лизу посадили на откидное сиденье, меня — на край носилок. Бельский остался снаружи. С ним разговаривали капитан и человек в плаще.

Дверь ещё была открыта.

— Илья.

Бельский подошёл ближе.

— Михаил остаётся у вашего дома. До тех пор, пока не скажешь, что помощь больше не нужна.

— Спасибо.

Он кивнул.

— Лиза, я буду в больнице.

Она посмотрела на него.

— Ты точно приедешь?

В её голосе не осталось ничего от человека, которого должны были выслушать.

Только просьба.

— Да.

Он положил руку ей на плечо.

Она накрыла её своей здоровой ладонью и несколько секунд не отпускала.

Фельдшер закрыла дверь.

Машина тронулась.

Я сидел боком и смотрел в маленькое заднее окно.

Огни улицы расплывались на мокром стекле. Скорая набирала скорость, потом тормозила на перекрёстках. В шкафчиках тихо позвякивало содержимое.

Полицейский, поехавший с нами, устроился возле двери. Молодой, с веснушками и серьёзным лицом. Он пока ни о чём не спрашивал.

Лиза держала на коленях пальто дяди.

— Прости, — сказала она.

Я повернулся.

— За что?

— Тебя вызвали чинить защиту.

— Да.

— А теперь…

Она посмотрела на перевязанную руку.

Я тоже посмотрел.

За повязкой прятался порез, но ткань не скрывала, как дрожат пальцы.

— Ты не управляющий, — сказал я. — И шкаф не ты переделала.

— Всё равно.

Я помолчал.

— Двенадцать тысяч за диагностику мне теперь кажутся маловатыми.

Лиза подняла глаза.

— Тебе заплатили?

— Нет.

— Я прослежу.

— Начни с кроссовок.

Она моргнула.

Я кивнул на свои ботинки.

— Не этих. Сестре обещал.

Лиза тихо засмеялась.

Смех быстро оборвался, но плечи у неё немного опустились.

Я отвернулся к окну.

Снаружи мелькнул тёмный склон. Между деревьями показались огни нижней части города, дальше лежала река. Теперь я видел её выше, чем из автобуса, и отражения на воде казались длиннее.

До вечера я успел пожить обычной жизнью.

С тех пор прошло не так уж много времени.

Это было трудно принять.

В приёмном отделении оказался другой мир.

Никаких серебряных птиц, ковров и аккуратно спрятанных контуров.

Плитка на полу. Яркий свет. Дверь с облупившейся краской. На стене телевизор без звука, под ним люди в куртках.

Мужчина с полотенцем на руке спорил с женой.

Пожилая женщина дремала, прижимая к груди пакет.

За стойкой регистрации медсестра спрашивала у кого-то дату рождения третий раз подряд.

Нас посадили у стены.

Фельдшер передала документы и пошла искать врача.

Полицейский остался рядом.

Я смотрел на автомат с напитками.

До него было шесть шагов.

На карте — тысяча восемьсот сорок рублей.

Кофе стоил сто двадцать.

Я решил, что сегодня имею право на плохое финансовое решение.

— Можно кофе взять? — спросил я.

Полицейский посмотрел на автомат.

— Можно. Только врач скажет — сразу идёте.

Я поднялся.

Колено тут же напомнило о себе.

Лиза хотела помочь, но я покачал головой.

До автомата добрался сам.

Кофе оказался горячим, сладким и почти безвкусным.

Я пил его маленькими глотками и чувствовал, как возвращается способность думать.

Телефон завибрировал.

Михаил прислал сообщение:

«У дома всё спокойно».

Следом — Настя:

«Сфотографируй царапину».

Я посмотрел на своё отражение в чёрной боковой панели автомата.

Лицо было такое, что фотографию я решил пока не отправлять.

Написал:

«Сейчас врач осмотрит. Потом».

Из коридора вышел мужчина в светло-серой форме.

От обычной полицейской она отличалась узкой синей полосой на воротнике. На поясе висели два плоских чехла, а в руке он держал небольшой жёсткий кейс.

Он поговорил с нашим сопровождающим.

Тот показал на меня.

Мужчина подошёл.

— Илья Ветров?

— Да.

— Старший инспектор Зорин. Отдел магических происшествий. Сможете пройти со мной? Здесь недалеко.

Я посмотрел на Лизу.

Она сразу выпрямилась.

— Его ещё врач не осмотрел.

— Знаю. Долго не задержу.

Зорин произнёс это спокойно.

Усталости на его лице было не меньше, чем у капитана. Только смотрел он иначе: внимательно, будто замечал детали, которые остальные пропускали.

Я поставил стакан на подоконник.

— Пойдёмте.

Комната оказалась маленькой.

Стол, три стула, раковина. На стене висел плакат с человеком, державшимся за сердце.

Зорин закрыл дверь, поставил кейс и предложил сесть.

— Я посмотрел фотографию, которую переслал ваш работодатель.

— Там хорошо видно блок?

— Достаточно.

Он открыл кейс.

Внутри лежали несколько приборов в поролоновых ячейках.

— Руки покажите.

Я положил ладони на стол.

Зорин провёл над ними узкой металлической пластиной. По краю загорелись три точки.

— Питающую линию резали вы?

— Да.

— А аварийный выключатель в технической комнате нажимали?

Я почувствовал, как кофе тяжело лёг в желудке.

— Нет.

— Уверены?

Перед глазами на мгновение появился красный круг кнопки.

Белый огонь.

Лиза на полу.

— Уверен, — сказал я.

Зорин посмотрел на пластину.

Переложил её в другую руку и повторил движение.

Точки зажглись снова.

Он убрал прибор.

Несколько секунд молчал.

— Я объясню, почему спрашиваю. Модуль был установлен так, чтобы при запуске гасящего контура накопитель разрядился в помещение. После этого аварийное отключение уже не помогло бы. Оно дало бы самый сильный выброс.

Я не смотрел на него.

Смотрел на свои ладони.

— Перед выходом я снял сигнальный шлейф с модуля, — сказал я. — Он перешёл на повторный опрос. На панели начался отсчёт — шестьдесят секунд.

Зорин записал.

— Проверим журнал и схему соединений. Если это линия контроля закрытия, разрыв мог дать штатное время ожидания. Заряженные накопители он не отключает.

— Я поэтому и ушёл. Силовые провода не трогал.

— Вы правильно сделали, что не нажали аварийную кнопку, — продолжил Зорин. — Но на вас есть след такого выброса.

Я поднял голову.

— Я находился рядом с комнатой, когда…

— Я говорю не об этом выбросе. Если бы вас задело только в коридоре, прибор показал бы другой след.

В комнате было очень тихо.

Из-за двери доносились шаги и приглушённые голоса.

Зорин подвинул стул чуть ближе.

— У вас есть ожоги на груди?

— Нет.

— Я знаю. Фельдшер указала только порез и повреждение колена.

Он сцепил руки на столе.

— Илья, я не прошу сейчас дать красивое объяснение. Расскажите, что вы помните.

Я хотел сказать, что уже всё рассказал капитану.

Хотел попросить позвать Палыча.

Хотел просто выйти обратно, допить кофе и посидеть рядом с Лизой, пока нас не вызовет врач.

Но Зорин ждал.

Не торопил.

Зорин положил ручку на блокнот.

— Я обязан спросить: вы касались кнопки и могли не запомнить? После удара такое бывает.

— Я её не нажал!

— Давайте по порядку. Прибор показывает, что вас задел сильный разряд. Но после такого разряда на груди должны быть ожоги, а их нет. Мне нужно понять, что произошло.

Он не поверил мне заранее. Это раздражало сильнее, чем я ожидал.

— Я видел, как нажимаю кнопку, — сказал я.

Инспектор не шевельнулся.

— Дальше?

Я с трудом сглотнул.

— Потом шкаф загорелся. Я… не успел даже вдохнуть.

— А после?

— Снова стоял перед ним.

Зорин опустил взгляд на мои руки.

— Один раз?

Я покачал головой.

Сказать остальное оказалось страшнее, чем начать.

— Три.

Он медленно выдохнул.

Потом достал из кармана телефон и положил рядом с закрытым кейсом.

Экраном вниз.

— Сейчас сюда зайдёт врач, — сказал он. — Он осмотрит вас. После этого я попрошу его оставить нас ещё на несколько минут.

— Зачем?

Зорин посмотрел мне в глаза.

— На вас остался отпечаток разряда из накопителя. Сильнее всего — здесь, на груди. После такого воздействия должны быть ожоги, но кожа целая. А теперь вы говорите, что помните этот удар. Я хочу понять, как связаны эти две вещи.

Глава 5. То, чего не было

Я расстегнул куртку и посмотрел на грудь.

Кожа как кожа. Замёрзшая, с отпечатком молнии на животе. Никаких ожогов, светящихся знаков или других вещей, которые помогли бы мне понять происходящее.

— Я ничего не вижу, — сказал я.

— Глазами и не увидите.

Зорин показал на приборе остаточный отклик: высокий пик там, где след на груди был сильнее всего.

— Как запах дыма на одежде? — спросил я.

— Приблизительно. На ладонях ещё свежий след от кабеля. Но кожа груди целая, и это не укладывается в обычный выброс.

Он записал различие, не делая вывода.

Я застегнул куртку. Смотреть на целую кожу и помнить, как её прожигает, оказалось хуже, чем просто видеть рану.

В дверь постучали.

Не дожидаясь ответа, вошёл врач.

Невысокий, лысоватый, в синем костюме и распахнутом белом халате. В руках он держал планшет.

— Ветров?

Я поднял руку.

— Вы у меня уже третий человек сегодня, которого приходится искать после регистрации.

Зорин закрыл кейс.

— Я попросил его пройти сюда.

Врач посмотрел на форму инспектора.

— В следующий раз попросите после осмотра.

— Хорошо.

Этот ответ, кажется, слегка разочаровал врача. Он приготовился к спору и теперь вынужден был заняться мной.

Врач проверил колено, рёбра и дыхание. Про шахту спросил только, с какой высоты я упал. На третьей попытке согнуть ногу я перестал изображать терпеливого пациента.

— На снимок, — сказал он. — Разговоры потом.

До кабинета меня довезли в кресле. Отказаться я собирался ровно до того момента, как увидел длину коридора.

Насте написал: «Проверяют колено. Потом позвоню». Слово «целое» убрал: снимка ещё не было.

Сегодня я учился не обещать того, чего не знал.

Когда меня вернули в приёмное отделение, Лиза уже сидела у окна.

На рубашке возле плеча красовалась неровная прореха. Руку ей перевязали заново, аккуратно и плотно. Пальто дяди лежало рядом.

Она увидела кресло и сразу встала.

— Сильно?

— Надеюсь, это просто повышение уровня обслуживания, — сказал я с кривой усмешкой.

Полицейский поставил кресло возле стены.

— Снимки смотрят, — пояснил он.

Лиза села рядом.

Снаружи стекло стало чёрным. В нём отражались наши лица, лампы под потолком и длинный ряд стульев.

— Тебе дядя звонил? — спросил я.

— Писал. Его проверяют в отделе. Сказал, что потом приедет.

— А домой тебе кто-нибудь звонил?

Лиза повернула ко мне голову.

— Мама в дороге. Я дозвонилась до неё. Она уже знает.

Она произнесла это спокойно, но здоровой рукой крепко держала телефон.

— Она тоже думала, что дядя погиб?

Лиза кивнула.

— Она его старшая сестра.

Я вспомнил фотографию среди цветов.

— Тяжёлый день.

— Да.

Мы немного помолчали.

Мне хотелось спросить, где её отец, почему управляющий имел столько власти и зачем сама Лиза пряталась на третьем этаже. Вопросы толпились, но после увиденного в шахте я не мог требовать от неё немедленно разложить всю семью по полочкам.

Она заговорила сама.

— Я поднялась за письмом.

— В техническую комнату?

— Нет. В кабинет дяди. Он на том же этаже, дальше по коридору.

— Аркадий не пускал?

— Сказал, что до приезда мамы там никто ничего не должен трогать. Но дядя обещал оставить мне письмо, если с ним что-нибудь случится.

Я посмотрел на неё внимательнее.

— Он прямо так сказал?

— Две недели назад.

Лиза провела большим пальцем по краю телефона.

— Я решила, что это очередная его странная предосторожность. Он иногда… заранее готовится ко всему.

Я вспомнил калитку с неисправными петлями.

Ко всему, кроме весеннего ремонта.

— Нашла?

— Нет. Кабинет был закрыт. Аркадий сказал, что до приезда мамы туда нельзя из-за неисправности защиты. Потом я увидела горничную со схемами. Хотела спросить техника, правду ли он говорит про блокировку.

— Поэтому осталась?

— Да. Если бы ты сказал, что дверь опасно открывать, я бы подождала. Но Аркадий шёл по коридору, и я поняла, что он просто отправит меня вниз.

— Ты попросила бы меня открыть кабинет?

— Уже попросила. Ты отказался.

Я вспомнил вопрос про линию двери.

Для меня это был чужой замок. Для неё — письмо человека, которого в тот день хоронили.

Она посмотрела на мою щёку.

— Я просто хотела забрать письмо. Всё думала: вдруг там что-то для меня, а его уже нет… Потом увидела тебя и решила, что ты сейчас скажешь, опасно открывать или нет. Про твою работу даже не подумала.

Она смотрела на пластырь у меня на щеке.

— Ты мне не мешала, — сказал я. — Я бы один из шахты не выбрался.

Лиза провела пальцем по краю телефона.

— А письмо так и осталось там.

Я не знал, что на это ответить.

Палыч появился минут через десять.

Я услышал его раньше, чем увидел.

— Где Ветров?

— Вон у окна, — ответили за стойкой.

Он вошёл в зал широким шагом, в своей потёртой рабочей куртке. Волосы были примяты, на щеке темнел след, оставленный грязной ладонью. В одной руке — пакет, в другой — телефон.

Палыч остановился передо мной.

Осмотрел лицо.

Куртку.

Кресло.

— Двенадцать тысяч, — сказал он.

Я вздохнул.

— Да.

— За посмотреть.

— Посмотрел хорошо.

Палыч закрыл глаза на секунду.

Потом положил руку мне на затылок.

Тяжёлую, тёплую.

— Живой, и ладно.

Я вдруг почувствовал, что ещё немного — и скажу что-нибудь совсем неподходящее для девятнадцатилетнего человека, который сегодня уже несколько раз спасался самостоятельно.

Поэтому спросил:

— Что в пакете?

— Футболка. Зарядка. И булки.

— Ты знал, что футболка нужна?

— Врач по телефону сказал, в каком виде тебя привезли. Я заехал в круглосуточный.

Он достал простую тёмную футболку, ещё с биркой.

Я посмотрел на неё с благодарностью, которую обычно испытывают к более значительным предметам.

Палыч повернулся к Лизе.

— Павел Андреевич.

— Елизавета.

— Как рука?

— Уже лучше. Спасибо.

Он поставил пакет на свободный стул.

— Булки с сыром и с яблоком. Врач разрешит — ешьте.

— Ты тоже останешься? — спросил я.

Палыч посмотрел на меня так, будто вопрос был глупым.

— Куда я теперь денусь?

Врач вернулся с результатами.

Перелома не оказалось. Колено ушиблено, связки требовали покоя и наблюдения. Мне объяснили, как двигаться ближайшие дни, выдали бумаги и предложили ещё немного посидеть.

Я был согласен почти на всё.

Особенно на сидеть.

Палыч помог снять куртку и надеть новую футболку. Я успел забыть, как приятно бывает в сухой одежде.

Зорин подошёл, когда я расправлял ворот.

— Можем продолжить?

Я посмотрел на Палыча.

— Можно он со мной?

Инспектор кивнул.

— Если вы хотите.

Палыч взял пакет.

— Хочет.

Мы вернулись в маленькую комнату.

Теперь она казалась менее чужой.

Может быть, из-за Палыча, который поставил булки возле кейса инспектора и уселся рядом со мной, не спрашивая разрешения.

Зорин достал блокнот. Из уже записанного рассказа уточнил три вещи: где стояла Лиза, касался ли я кнопки и менялось ли положение инструмента после видений.

Я отвечал коротко. На охраннике запнулся; инспектор дал воды и переключился на время щелчка реле.

Палыч слушал, положив ладони на стол. Когда я вспомнил белый огонь, он сжал пальцы в кулак.

От него я этого не скрывал. Заново переживать весь побег вслух не пришлось.

Я посмотрел на Зорина.

— Это дар?

— Возможно.

— Возможно?

— Илья, у меня из фактов есть только показания этого прибора и твой рассказ. Ответить более уверенно я смогу только после обследования.

Палыч наконец поднял голову.

— Где обследуют?

— В городском центре диагностики дара. У них есть оборудование, которого у меня нет.

— Платно? — спросил я.

Зорин посмотрел на меня.

— Направление оформлю в рамках проверки последствий магического воздействия.

Я кивнул.

Это была одна понятная вещь за весь разговор.

Хотя бы денег не попросят.

— А сейчас что делать? — спросил Палыч.

Инспектор ответил сразу:

— Отдыхать. И не пытаться повторить это специально.

Я опустил глаза.

В котельной я уже пробовал.

Зорин заметил.

— Пробовали?

— Просто хотел ещё раз увидеть, что будет дальше.

— Получилось?

— Нет.

— Хорошо, что не стали искать опасность посерьёзнее.

Палыч медленно повернулся ко мне.

Я поспешил добавить:

— Ничего я не искал. Просто закрыл глаза.

— И на этом остановитесь, — сказал Зорин. — Мы не знаем, сколько сил это забирает и что запускает способность. Боль, страх, магическое воздействие — вариантов много.

Он вытащил карточку и написал на обороте номер.

— Если снова произойдёт, запишите время и всё, что помните. Потом позвоните мне.

Я взял карточку.

На ней были фамилия, должность и рабочий телефон.

На обороте — ещё один номер.

— Это личный?

— Да.

Палыч посмотрел на карточку и немного расслабился.

Потом мы говорили о доме.

Зорин сообщил, что восточное крыло закрыто. Специалисты осматривают распределительный узел. Управляющего и охранника пока опрашивают раздельно.

— Модуль нашли? — спросил я.

— Нашли.

— Он целый?

— Корпус повреждён. Часть соединений сохранилась.

У меня впервые появилась осторожная надежда.

Шкаф не исчез вместе с доказательствами.

— А заявление о похищении?

— Проверяют источник звонка. Елизавета дала отдельное объяснение. Пока оснований считать, что вы удерживали её против воли, я не вижу.

Я выдохнул.

Палыч положил ладони на колени.

— Домой его забрать можно?

Зорин посмотрел на меня.

— После оформления объяснения. Сотрудник снаружи поможет.

Я почти улыбнулся.

Домой.

Нормальное слово.

Окно. Настя. Чайник.

— Только учтите, — добавил инспектор, — опасность могла не закончиться у ворот. Сегодня вы нарушили чьи-то планы.

Улыбка не получилась.

— Михаил у дома, — сказал я.

— Хорошо. Но неизвестным людям дверь не открывайте. Все звонки с предложением «обсудить без полиции» сохраняйте. И утром приезжайте в отдел. Разберёмся с направлением.

Палыч кивнул.

— Привезу.

Когда мы вышли, Лиза ела булку с яблоком.

Увидев меня, замерла.

Я подумал, что выгляжу хуже, чем надеялся.

Потом заметил, куда она смотрит.

На мою шею.

— Что? — спросил я.

Она медленно положила булку на пакет.

— Можно посмотреть?

Я машинально прикоснулся к вороту.

Пока переодевался, цепочка выбилась наружу. На ней висела маленькая металлическая пластинка — неровный шестиугольник, потемневший по краям.

С одного конца когда-то был отломан кусочек.

— Это? — спросил я.

Лиза кивнула.

Я снял цепочку через голову и протянул ей.

Палыч стоял рядом. Зорин задержался у двери комнаты.

Лиза положила пластинку на здоровую ладонь.

Поднесла ближе к свету.

На поверхности виднелись три неглубокие линии и маленькое углубление посередине.

— Откуда она у тебя?

— Мама оставила.

Лиза подняла глаза.

— Давно?

— Несколько лет. А что?

Она не ответила сразу.

Смотрела на отломанный край.

Потом осторожно вернула цепочку.

— У дяди в мастерской была такая же вещь.

Я почувствовал, как вокруг снова становится тихо.

— Такая же?!

— Похожая. Больше. Тёмная, с углублениями. Она лежала в отдельной коробке.

Я сжал пластинку.

Металл быстро согрелся в ладони.

Обычная мамина вещь.

Я носил её столько лет, что почти перестал замечать.

— Он рассказывал, что это?

Лиза покачала головой.

— Мне было лет двенадцать. Я хотела взять её в руки, а он не разрешил.

— Почему?

Она посмотрела на мою ладонь.

— Сказал, что там не хватает одной части.

Глава 6. Дома

Я разжал ладонь.

Пластинка лежала на коже — маленькая, потемневшая, с неровным краем. На свету в царапинах собирался тусклый серебряный блеск.

Я носил её почти четыре года.

За это время успел дважды порвать цепочку, потерять её в раздевалке и однажды найти в кармане куртки, которую уже собирался стирать. Никогда она не казалась мне частью чего-то большого.

Мама называла её подвеской.

Я не спрашивал, почему подвеска похожа на обломок.

— Ты уверена? — спросил я.

Лиза помедлила.

— В форме — да. В рисунке тоже. Но это было давно, и вещь у дяди была больше. Я не могу обещать, что они связаны.

За её спиной остановился Зорин.

— Можно посмотреть?

Я чуть сжал пальцы.

Инспектор заметил.

— Из рук забирать не буду.

Я протянул ладонь.

Он наклонился, рассматривая линии.

— Где хранили?

— Носил на себе.

— Сегодня тоже?

Я кивнул.

Зорин достал прибор.

Провёл им над пластинкой, затем над моей свободной рукой. Сравнил показания.

— На ней есть ваш остаточный отклик. Собственного излучения сейчас не вижу.

— Значит, обычная железка?

— Нет, я этого не сказал. Прибор сейчас не видит излучения. Это ещё не значит, что вещь никогда не работала.

Палыч стоял рядом с пакетом.

— Сфотографировать можно, — сказал он. — А вещь пусть у Ильи останется.

Зорин посмотрел на него.

— Я не собирался её изымать.

— Тогда отлично.

Я не помнил, чтобы Палыч прежде так разговаривал с полицией.

С мастерами, заказчиками и продавцами плохого кабеля — сколько угодно. С полицией он обычно становился вежливым и немногословным.

Инспектор сделал два снимка.

— Утром поговорим об этом ещё раз. Илья, пока уберите под одежду.

Я надел цепочку.

Холодный металл коснулся груди.

Лиза посмотрела на движение и отвела глаза.

— Я спрошу дядю, — сказала она. — Когда он приедет.

— Только сначала расскажи ему словами. Фотографию пока никому не отправляйте, — попросил Зорин.

— Почему?

— Сегодня и без того достаточно людей знают, где вы находитесь. Давайте не добавлять подробностей, пока не поймём, что это.

Я застегнул ворот футболки.

Теперь хотелось домой ещё сильнее.

Объяснение я писал за столом возле поста медсестры.

Полицейский с веснушками наконец представился: Денис.

Он дал мне несколько листов и ручку, которая писала только после коротких угроз в адрес её производителя.

Денис помог выстроить время по звонкам и сообщению с фотографией модуля. Устный рассказ уже записали; теперь я изложил действия коротко, без повторного путешествия по всему вечеру.

— Запишите и то, что воспринимали, — сказал Зорин. — Отдельно от действий, которые видели другие. Не нужно ни скрывать это, ни объявлять готовым объяснением.

Я разделил лист на две части. В первой — шкаф, сигнальный шлейф, минута ожидания и побег. Во второй — три последовательности, которых Лиза не наблюдала.

На словах про грифона остановился.

Палыч читал через плечо.

— Пиши как было.

Я написал.

Денис прочёл, уточнил, где именно находились двери лифта, и предложил нарисовать схему коридора на обороте.

Это у меня получилось лучше текста.

Потом я перечитал всё целиком.

События выглядели неправдоподобно даже без трёх смертей.

Я поставил подпись.

Денис убрал бумаги в папку.

— Телефон держите доступным. Возможно, завтра понадобится ещё уточнить.

Про бокорезы Денис обещал уточнить: если их забрали при осмотре, оформят и вернут. Я записал его служебный номер рядом с номером заявления.

Из всего инструмента перспективы пока оставались только у этой вещи.

Перед уходом я подошёл к Лизе.

Она сидела у окна и заряжала телефон от больничной розетки. Здоровой рукой держала стакан с водой.

— Я поеду, — сказал я.

Она сразу поднялась.

— Уже отпустили?

— Да. Завтра опять будут задавать вопросы.

— Мне тоже.

Я переминался с ноги на ногу, стараясь больше опираться на левую.

Нужно было попрощаться.

После побега через шахту обычное «ну, пока» почему-то не подходило.

Лиза достала телефон.

— Дай номер.

Я продиктовал.

Через секунду мой телефон завибрировал.

На экране появилось: «Лиза».

— Чтобы сообщить про дядю, — пояснила она. — И про подвеску.

— Хорошо.

Она посмотрела на Палыча, который ждал у выхода.

— Спасибо, что приехали.

Он кивнул.

— Выздоравливайте.

Лиза снова повернулась ко мне.

— Илья…

Я подождал.

— Ты ведь завтра напишешь?

Вопрос оказался неожиданно простым.

— Напишу.

Она кивнула и села.

Я пошёл к выходу.

У стеклянных дверей обернулся.

Лиза смотрела вслед.

Я поднял руку.

Она ответила тем же движением.

На улице дождь закончился. Палыч помог мне забраться в фургон, включил обогрев и протянул булку.

Внутри пахло кофе, рабочей одеждой и резиной. Между сиденьями стоял знакомый термос. После больницы даже монтажная лента под ногами казалась признаком нормальной жизни.

Я ел. За стеклом тянулись мокрые огни.

Палыч вёл аккуратнее обычного.

— Я тебя туда отправил, — сказал Палыч.

Я повернулся к нему с набитым ртом. Он смотрел на дорогу.

— Ты же не знал.

— Вот же я болван. Двенадцать тысяч за один осмотр — мне ещё в насосной это не понравилось. А потом решил: заказчик богатый, им срочно, чего удивляться. Сам себя уговорил.

Я проглотил булку.

— Если бы знал, двенадцать тысяч бы не хватило.

Он не улыбнулся. Мы проехали тёмную остановку, где две женщины прижимались друг к другу под навесом.

— Ты мне звони, если заказ странный. Не пытайся сперва до конца…

— Палыч. Я звонил. И снимок отправил.

Он крепче сжал руль.

— Знаю. Видел, как ты набираешь, а у меня руки мокрые, шкаф открыт… Пока вытер, пока вышел, чтобы слышно было.

Я отложил булку на пакет.

— Ты же приехал.

Палыч включил поворотник. Потом спросил, не холодно ли мне, и прибавил обогрев, не дожидаясь ответа.

Возле нашего дома стояла тёмная машина.

Михаил вышел, когда мы припарковались.

Высокий мужчина лет шестидесяти, в непромокаемой куртке. Седые волосы были аккуратно зачёсаны назад. На лице — та спокойная внимательность, которую я раньше видел у хороших мастеров перед сложной работой.

Он посмотрел на меня.

— Илья?

— Да.

Мы пожали руки.

Моя ладонь отозвалась болью.

Михаил заметил, но ничего не сказал.

— Всё спокойно. За последний час вошли четверо жильцов. Чужих у подъезда не видел.

Я посмотрел на окна.

Наше кухонное светилось на четвёртом этаже. На стекле отражалась лампа, и я не мог понять, стоит ли возле него Настя.

— Алексей Викторович вам звонил?

— Сообщил, что задержится. Я остаюсь до утра.

— Всю ночь?

— Да.

Я почувствовал неловкость.

Из-за меня взрослый человек должен был сидеть в машине возле старой пятиэтажки.

— Может, чай принести?

Михаил чуть улыбнулся.

— Буду благодарен.

— Я принесу, — сказал Палыч. — А ты поднимайся.

Подъезд пах сыростью и чьим-то ужином.

На первом этаже горела новая лампочка. На втором — старая, мигающая. У перил стоял детский велосипед с пристёгнутым замком.

Я поднимался медленно.

Палыч шёл за мной и делал вид, что просто никуда не торопится.

На третьем этаже пришлось остановиться.

— Сейчас, — сказал я.

— Стоим.

Из квартиры напротив донёсся телевизор. Кто-то громко смеялся за стеной.

Я держался за перила и смотрел на облупившуюся краску.

После лестниц Бельских наши ступени казались слишком узкими. Зато я знал здесь каждую.

На площадке четвёртого этажа достал ключи.

Не успел вставить в замок.

— Илья? — спросила Настя из-за двери.

— Я.

Щёлкнул один замок.

Потом второй.

Дверь открылась.

Настя стояла босиком, в длинной домашней футболке. Волосы были собраны наспех. В руке она держала телефон.

Она посмотрела на пластырь у меня на щеке.

На перевязанные пальцы.

На то, как я опираюсь о косяк.

— Поцарапался?

Я открыл рот.

Она шагнула вперёд и обняла меня.

Крепко.

Я обнял в ответ.

Некоторое время мы стояли так в дверях.

Палыч тихо откашлялся.

— Я тоже живой, если кому интересно.

Настя отпустила меня.

— Здравствуйте, Павел Андреевич.

— Здравствуй. Принёс вам продуктов.

Он поднял второй пакет, который я заметил только сейчас.

Я посмотрел на него.

— Ты когда успел?

— Пока футболку покупал. Раздевайся давай.

На кухне всё осталось как было.

Отвёртка возле чайника.

Учебник на столе.

Настин базилик на подоконнике.

Даже контейнер продолжал занимать место в холодильнике, хотя за вечер я получил достаточно жизненного опыта, чтобы признать: некоторые проблемы нужно решать сразу.

Палыч достал хлеб, молоко, сыр и упаковку пельменей.

Настя поставила кастрюлю на плиту.

Я сел.

Домашний стул оказался удобнее всех сидений, на которых я побывал за последние часы.

— Рассказывай, — сказала сестра.

Я посмотрел на Палыча.

Он занялся чайником.

— Ты обещал потом объяснить, — напомнила Настя.

Пришлось.

Я рассказал про неисправную защиту и людей, которым не понравилось, что мы выбрались. Про Лизу. Про полицию. Про то, что утром нужно будет ещё раз дать показания.

Настя слушала, не перебивая.

Когда я замолчал, вода в кастрюле уже кипела.

— А тот человек внизу всё ещё там? — спросила Настя.

— Михаил? Да. Водитель Лизиного дяди. Дядя помог нам выбраться и попросил его побыть здесь до утра.

Она перестала мешать пельмени.

— А зачем до утра? Ты сказал, он вас довёз.

Я посмотрел на Палыча. Он сидел над чайником, но отвёртку уже не крутил.

— У тех людей были мои документы. Там адрес.

— Наш адрес?

— Да.

Настя положила ложку на край плиты. Та соскользнула, сестра поймала её раньше, чем я успел потянуться.

— Ты рассказываешь про защиту, про Лизу… А они знают, где мы живём?

— Не знаю, собираются ли они сюда. Михаил поэтому и остался. Полиция тоже знает.

— А я не знала.

Вода выплеснулась из кастрюли. Настя убавила огонь.

— Я думала, ты руку порезал. Потом Палыч сказал, ты в больнице, но ничего страшного. Я уже не понимала, кому звонить. Тебе нельзя, ты не отвечаешь. Ему — он к тебе едет…

— Мне можно было звонить.

— Спасибо, теперь буду знать.

Палыч положил отвёртку.

— Насть, я здесь ночую. Михаилу сейчас чай отнесу. Хочешь, познакомлю вас?

Она потёрла щёку тыльной стороной ладони.

— Не сейчас.

Палыч поднялся за термосом. Настя вытащила один пельмень, разрезала ложкой.

— И больше не пиши мне «поцарапался», когда вот так.

— Я собирался дома рассказать.

— Ну дома ты сначала тоже собирался не всё.

Она достала три тарелки. Я подвинул свою ближе, чтобы ей не пришлось тянуться через стол.

Палыч всё-таки починил чайник.

Заодно налил кипяток в термос и отнёс Михаилу.

Потом вернулся, поел с нами и объявил, что останется на диване.

— У тебя утром работа, — сказал я.

— Сначала посмотрю, как ты. С работой разберусь.

Спорить с этой формулировкой оказалось сложно.

Настя принесла мне чистые домашние брюки. Я переоделся и вернулся на кухню, чтобы выпить назначенное врачом лекарство.

Часы над дверью показывали без десяти двенадцать.

Телефон заряжался возле холодильника.

На экране появилось сообщение от Лизы.

«Дядя приехал. Со мной всё хорошо. Ты дома?»

Я ответил:

«Да. Палыч со мной. Сестра проверила, насколько я цел».

Она прислала:

«И как результат?»

«Признала годным к мытью посуды».

Лиза поставила смеющийся значок.

Потом написала:

«Про подвеску поговорим завтра. Дядя хочет увидеть тебя лично».

Я некоторое время смотрел на сообщение.

Набрал:

«Зачем?»

Ответ пришёл не сразу.

«Говорит, по фотографии не поймёт. И хочет поблагодарить».

Я положил телефон.

Под воротом лежала мамина пластинка.

Слишком много людей за один вечер захотели со мной поговорить.

Настя мыла чашки, когда я снова вошёл в кухню.

Палыч уже раскладывал диван в комнате.

— Иди спать, — сказал я сестре. — Я закончу.

— Ты сядь. А то ещё упадёшь.

Я сел.

Она сполоснула последнюю чашку и поставила сушиться.

Потом повернулась.

— Ты рассказал не всё.

Я посмотрел на неё.

— Почему ты так решила?

— Когда говорил про комнату, всё время трогал грудь.

Я опустил руку.

Она и правда лежала на футболке.

— Просто вспомнил.

Настя подошла к столу и села напротив.

Под светом лампы у неё были видны тени под глазами. На подоконнике остыла чашка чая, которую она, наверное, налила себе, пока ждала.

— Было очень страшно? — спросила она.

Я собирался пошутить про стоимость бронзового грифона. Настя ждала.

— Да. Там ещё лифт пустой… Я прыгнул и сразу решил, что не долечу.

Она положила ладонь на мою. Возле ногтя осталась синяя полоска от ручки.

— Я весь вечер слушала, кто по лестнице идёт. Думала, ты. А ты обычно через ступеньку, сразу слышно.

— Сегодня не вышло.

Она сжала мои пальцы, потом ослабила хватку: вспомнила про повязку.

Мы немного посидели молча.

Потом её взгляд опустился к моему вороту.

— Цепочка порвалась?

— Нет. Почему?

— Ты её весь вечер трогаешь.

Я достал подвеску.

Положил на стол.

Настя провела пальцем по потемневшему краю.

— Помнишь, где мама её хранила? — спросил я.

Она подняла глаза.

— В коробочке с пуговицами.

Я нахмурился.

— Разве?

— Да. До того, как стала носить. Ещё там был маленький ключ.

Я попытался вспомнить.

Мама за кухонным столом. Игла в руке. Россыпь пуговиц в старой жестяной коробке.

Коробка осталась.

Лежала в верхнем ящике шкафа вместе с нитками.

— Что за ключ?

— Плоский. С круглой дыркой. Я спрашивала, от чего он.

— И что она сказала?

Настя пожала плечами.

— От ящика.

Она уже хотела встать, но задержалась.

— Подожди! Там бумажка была.

— Какая?

— В крышке. Под картонкой. Я её видела, когда искала чёрную пуговицу. Думала, это адрес мастерской.

Я перестал крутить пластинку.

— Когда видела?

— Весной. Не трогала. Положила всё обратно.

Из комнаты донёсся голос Палыча:

— Вы там спать собираетесь?!

Я встал слишком быстро.

Колено тут же напомнило о себе.

Настя подхватила меня за локоть.

— Я принесу.

Коробка была синей, с выцветшими цветами на крышке.

Настя поставила её на стол.

Внутри лежали пуговицы, две катушки, сантиметровая лента и маленький плоский ключ.

Я взял его.

На головке было выбито число.

17.

Настя поддела ногтем картонную прокладку в крышке.

Из-под неё выпал сложенный листок.

Палыч появился в дверях кухни.

Мы все посмотрели на бумагу.

Я развернул её.

Почерк узнал сразу.

Мама писала аккуратно, но буквы всегда немного наклонялись влево.

Сначала шла фамилия.

Потом номер телефона.

Ниже — несколько строк.

Я прочёл её дважды.

Настя наклонилась ближе.

На листке было написано:

«Алексей Викторович Бельский.

Если начнутся повторы — покажется, что ты уже прожил то, что ещё не произошло, — позвони ему. Он знает, о чём речь».

Глава 7. Номер на бумаге

Палыч прочитал записку через моё плечо.

Потом подвинул стул и сел.

Диван, на котором он собирался спать, остался разложенным в комнате.

— Покажи.

Я передал ему листок.

Он держал бумагу осторожно, за края. Разгладил сгиб большим пальцем, посмотрел на оборот.

На обороте оказались две строки, написанные мельче:

«Если помнишь действие, которого ещё не совершил, остановись. Позвони Алексею, скажи: Марина просила. Подвеску не снимай до осмотра».

Я перевернул лист обратно. Впереди номер, сзади — что делать до звонка. Мама рассчитывала, что я смогу выполнить хотя бы это.

Настя стояла возле стола.

— У тебя было так, как здесь написано?

Я посмотрел на неё.

Она переводила взгляд с меня на Палыча и обратно.

— Илья?..

Я придвинул ей стул.

— Сядь. Я расскажу.

За окном медленно проехала машина. Свет фар прошёл по потолку и исчез. В кухне снова осталась только лампа над столом, под которой наша обычная жизнь за последний час окончательно перестала помещаться.

Я объяснил Насте только то, чего она ещё не знала: трижды пережил последствия собственных решений, хотя снаружи не успел сделать ни одного. В подробности ударов не пошёл.

Она смотрела на мой пластырь.

— Значит, когда ты сказал, что цел… ты уже помнил, как тебе было больно?

— Да.

Настя придвинула стул ближе.

— Получается, ты заранее увидел, что будет? — спросила она.

— Наверное.

— А потом сделал по-другому?

— Да.

Она посмотрела на записку в руках Палыча.

— Мама знала?

Я провёл пальцем по краю стола.

— Похоже, знала, что такое бывает.

Настя молчала.

Потом встала и взяла с подоконника свою остывшую чашку.

Сделала глоток.

Поморщилась.

Я хотел предложить свежий чай, но она уже поставила чашку обратно.

— Почему она нам не сказала?

Ответа у меня не было.

Мама не могла объяснить нам всё после своей смерти. Это я понимал.

Почему не объяснила раньше — пока нет.

Палыч положил записку между нами.

— Сам листок старый. Телефон тоже могли сменить.

— Проверим, — сказал я.

Он накрыл бумагу ладонью.

— Сначала решим, кому звоним.

Я посмотрел на него.

— Бельскому.

— Человеку, который представится Бельским. Ты его сегодня видел. Номер с бумажки ещё не проверял.

После родового канала, с которого от имени покойника заявили о похищении, возразить было трудно.

Я взял телефон.

Написал Лизе:

«Нужен номер твоего дяди. Хочу связаться с ним напрямую».

Она ответила почти сразу:

«Сейчас спрошу».

Настя села обратно.

Мы ждали.

Из комнаты слышалось негромкое тиканье старых часов. Я никогда не замечал его из кухни. Сейчас замечал всё: шорох рукава Палыча, гул холодильника, редкие капли с наружного подоконника.

Лиза прислала контакт.

Я открыл.

Сравнил цифры с запиской.

Номер совпал.

До последней.

— Он тот же, — сказал я.

Палыч убрал ладонь.

— Тогда звони. На громкую.

Я нажал вызов.

Бельский ответил после третьего гудка.

— Илья?

На заднем плане слышались голоса. Кто-то спросил про документы, хлопнула дверь.

— Да. Вы можете говорить?

— Минуту.

Я услышал шаги.

Потом стало тише.

— Теперь могу. Что случилось?

Я посмотрел на Настю.

Она чуть наклонилась к телефону.

— Мы нашли вашу фамилию среди маминых вещей.

На линии не ответили.

Я успел подумать, что связь оборвалась.

— Где именно? — спросил Бельский.

— В коробке с пуговицами. В крышке была записка с вашим номером. Мама написала: если покажется, что я уже прожил то, что ещё не произошло, нужно позвонить вам. Вы знаете, о чём речь.

Снова тишина.

Я сжал край стола.

— Вы знали мою мать?

— Как её звали?

Вопрос задел.

Он будто пытался выиграть время.

— Марина Ветрова.

Бельский медленно выдохнул.

Этот звук я хорошо услышал.

— Марина Андреевна?

— Да.

— Тёмные волосы, маленький шрам у основания большого пальца на левой руке?

Я посмотрел на Настю.

Она кивнула раньше, чем я успел ответить.

Шрам был старый. Мама говорила, что порезалась стеклом в молодости.

— Вы её знали, — сказал я.

— Да.

Палыч подался вперёд.

— Илья со мной. Павел Андреевич Крылов. Мы разговариваем на громкой связи.

— Понял.

Бельский помолчал.

— Настя тоже слышит?

Сестра резко подняла голову.

Я почувствовал, как у меня сжались плечи.

— Откуда вы знаете про Настю?

— Ваша мать рассказывала о вас обоих.

— Когда?

— При последней встрече. Почти пять лет назад.

Я попытался вспомнить тот год.

Наша прежняя квартира. Мамина старая сумка. Школьная форма, из которой я постоянно вырастал.

Никакого Бельского.

Никаких родовых особняков.

— Она работала у вас?

— Не у меня. Вместе со мной, в лаборатории защитных систем. Это давно было, ещё до вашего рождения.

Палыч посмотрел на меня. Я не отводил глаз от телефона.

Я вспомнил мамину работу.

Для меня она всегда была связана с чертежами, папками и поздними возвращениями домой. Она умела починить розетку, но обычно заставляла меня сначала принести отвёртку, потом убрать её обратно.

Когда я поступил в техникум, говорил себе, что продолжаю её дело.

Насколько мало я знал об этом деле, выяснялось только сейчас.

— Почему вы не приехали после её смерти? — спросил я.

Палыч слегка повернул голову.

Но не перебил.

Бельский ответил не сразу.

— Потому что узнал поздно.

— Насколько поздно?

— Почти через год.

Я смотрел на трещинку в столешнице.

Она шла от края к ножке, и я давно собирался заделать её.

— Мы оказались в разных городах, — продолжил Бельский. — Потом Марина перестала выходить на связь. Сначала я думал, что она сама этого хочет. При нашей последней встрече она попросила не искать её через родовые службы.

— Почему?

— Илья, я не хочу сейчас по телефону рассказывать о лаборатории. Это касается не только меня и Марины. При встрече объясню, что могу.

Я устало закрыл глаза.

— Да что ж такое, все предлагают встретиться! А сейчас мне что сестре сказать? Я сам ни черта не понимаю. Мама знала вас, вы знаете про меня, а я до сегодняшнего вечера вашу фамилию только на грузовиках видел.

Бельский помолчал.

— Что ты хочешь узнать сейчас?

Я поднял телефон ближе.

— Что такое повторы?

— Ты уже испытывал их?

— Три раза сегодня. В одной комнате. Выбирался разными способами, а потом снова оказывался перед шкафом.

Бельский молчал несколько секунд.

— Кому рассказал?

— Инспектору Зорину. Палычу. Сестре.

— Хорошо.

— Что именно хорошо?

— Что тебя осмотрели и рядом есть люди, которым ты доверяешь.

Я почувствовал, что начинаю злиться.

Усталость делала это слишком легко.

— Алексей Викторович, мама написала, что вы знаете, о чём речь. Значит, знаете больше меня. Я не прошу объяснить всю магию. Скажите хотя бы, что со мной случилось.

Бельский заговорил медленнее.

— В лаборатории мы встречались с людьми, которые могли воспринимать короткие варианты будущего. Большинство видело обрывки: движение, звук, иногда опасность. Словом «повтор» называли случаи, когда человек проживал целую последовательность и возвращался к исходному ощущению настоящего.

Я посмотрел на Палыча.

Тот слушал, не двигаясь.

— Значит, время не откатывалось?

— Для всех остальных — нет. По тому, что ты описал, ты оставался перед шкафом. Судя по твоему рассказу, отклик возникал, когда ты уже решал действовать: нажать кнопку, выбежать, пробить стену. Это пока наблюдение, не закон.

— Тогда почему повторов было три?

— Ты описал три намерения. Не три отведённые попытки. В следующий раз может быть один отклик или ни одного. И увидеть все варианты по желанию ты пока не умеешь.

Я вспомнил руку над кнопкой. Потом ручку ящика, которую успел сжать прежде, чем увидел удар.

— В последний раз я остановился. Посмотрел на шкаф.

— И нашёл действие, которого не увидел заранее?

— Да.

— Тогда это важнее числа повторов. Ты не получил гарантию побега. Ты нашёл способ и рискнул.

Я вспомнил Лизин вопрос.

Каждый раз одинаковый.

Её лицо.

Свою руку над кнопкой.

— Почему было так больно?

— Иногда человек не просто видит картинку. Он чувствует всё, что с ним там происходит, включая боль. Похоже, у тебя было именно так.

— Вы не уверены?

— Илья, я не обследовал тебя. Не могу определить пределы способности по телефону.

Этот ответ мне не понравился.

Но Зорин говорил примерно то же самое.

По крайней мере, здесь они совпали.

— У мамы это было? — спросила Настя.

Бельский услышал.

— Нет. У Марины был очень точный дар чувствовать устройство контуров. Она замечала то, что пропускали приборы.

Я опустил взгляд на свои ладони.

Мой слабый, удобный для ремонта дар.

Так его называли на ежегодной проверке.

— Она знала, что у меня может появиться другое? — спросил я.

— Она опасалась этого. Но не знала, проявится ли вообще. На проверках были лишь слабые признаки.

— И поэтому оставила записку вместо того, чтобы поговорить со мной?

— Она должна была поговорить с тобой. Я предлагал обсудить с тобой после следующего обследования. Она хотела дождаться, когда будешь старше и сможешь отличить тревожное ожидание от настоящего отклика.

— Не дождалась.

— Не дождалась.

Мне не стало легче. Осторожность мамы могла быть понятной и всё равно лишить меня помощи в тот вечер.

Настя придвинулась ближе.

— Почему опасалась?

— Потому что такие проявления часто начинаются при сильном напряжении. Иногда при опасности. И человек не сразу понимает, как с ними обращаться.

Я вспомнил совет инспектора.

Не искать опасность специально.

Сейчас он стал звучать гораздо разумнее.

— Подвеска связана с этим? — спросил я.

— Лиза сказала, что увидела у тебя фрагмент.

— Она думает, что он подходит к вещи из вашей мастерской.

— Может быть. Но похожие элементы встречались в нескольких устройствах.

— Каких устройствах?

— Измерительных. Мы использовали их в работе.

Я посмотрел на маленькую пластинку возле коробки.

— Мама дала мне это перед смертью.

Бельский замолчал.

Я продолжил:

— Сказала носить. Я думал, просто на память.

— Она что-нибудь говорила о том, кому можно показывать?

Я попытался вспомнить.

Больничная палата. Светлый квадрат окна. Мамина рука на одеяле.

Не хотел сейчас туда возвращаться.

— Не помню.

— Не заставляй себя. Утром поговорим.

Я положил телефон на стол.

— Ещё в коробке ключ. Маленький, с номером семнадцать.

На этот раз Бельский ответил быстро.

— От ящика?

— Мама так сказала Насте.

— Тогда пока не ищите, к чему он подходит. Возьмите на встречу, посмотрю. Илья, сейчас вам обоим нужно поспать.

Палыч посмотрел на часы.

— В этом я с вами согласен.

— Где встретимся? — спросил я.

— Ты утром едешь к Зорину?

— Да.

— Договоримся через него. Я приеду туда.

Меня немного отпустило.

В отдел.

При инспекторе.

Без поездки в ещё один дом Бельских.

— Хорошо.

— Илья.

Я подождал.

— Я отвечу на то, на что смогу. Про Марину тоже.

— Тогда до завтра.

Я отключил вызов.

Настя смотрела на листок.

Палыч взял его, сложил по старым сгибам и вернул мне.

— В отдельный пакет убери. Утром инспектору покажешь.

— Думаешь, это связано с нападением?

— Думаю, ты сегодня оказался у человека, которого твоя мать знала. И именно сегодня у тебя начались эти повторы. Этого достаточно, чтобы ничего не выбрасывать и не додумывать одному.

Я убрал записку и ключ в маленький прозрачный пакет из ящика.

Подвеску надел обратно.

Палыч поднялся.

— Теперь спать.

Настя не двинулась.

— Получается, мама могла рассказать, но не рассказала.

Я повернулся к ней.

Она говорила без злости.

От этого было тяжелее.

— Наверное, собиралась, — сказал я.

— Или надеялась, что не понадобится.

Это уже был голос Палыча.

Он стоял в дверях.

— Мы не знаем, что она знала и чего боялась. Утром спросите человека, который с ней работал.

Настя кивнула.

Но я видел, что легче ей не стало.

Мы выключили свет на кухне.

Я лёг в своей комнате и долго не мог закрыть глаза.

Из коридора падала узкая полоска света. Настя оставила ночник, как делала после маминых похорон. Потом перестала.

Сегодня снова включила.

За стеной Палыч негромко разговаривал с кем-то по телефону. Наверное, переносил завтрашнюю работу. Потом диван скрипнул, и квартира затихла.

Я слышал, как Настя ворочается.

— Илья? — позвала она.

— Что?

— Ты утром разбуди меня.

— Зачем? Тебе в школу.

— Я хочу знать, куда ты уехал.

— Скажу.

Она помолчала.

— И телефон заряди.

— Уже.

— И не забудь бумаги от врача.

Я почти улыбнулся.

— Настя, спи.

Из-за стены донёсся Палыч:

— Оба спите.

Мы замолчали.

Я осторожно повернулся на бок.

Колено ныло. Подвеска оказалась под плечом, пришлось поправить цепочку.

На миг мне вспомнилась белая линия на пороге.

Я открыл глаза.

Комната.

Мой шкаф.

Стул с брошенными джинсами.

Никакого огня.

Я взял телефон, открыл заметки и записал время первого вызова, затем всё, что смог вспомнить о видениях. Делал это коротко, по порядку, как советовал Зорин.

На третьем случае рука начала дрожать.

Я отложил телефон.

Следующий раз, когда посмотрел на часы, было уже светло.

Меня разбудил запах жареных яиц.

За окном скрипели дворники. Кто-то во дворе долго пытался завести машину. Утро было серым, с низкими облаками, но дождь больше не шёл.

Я осторожно сел.

Колено возразило.

Зато голова болела меньше.

На кухне Палыч стоял у плиты. Настя уже оделась в школу и нарезала хлеб.

— Проснулся, — сказал Палыч. — Как нога?

— Помнит вчерашнее.

— Значит, память у вас общая. Садись.

На столе лежали бумаги из больницы, паспорт и пакет с запиской.

Настя поставила передо мной тарелку.

— Я собрала.

— Спасибо.

Она посмотрела на щёку.

— Пластырь поменять надо.

— Поменяю.

Я взял телефон.

Сообщение от Зорина:

«К девяти сможете? Вход со двора, позвоните с проходной».

Я ответил, что приеду.

Лиза написала ночью, уже после того, как я уснул:

«Мама приехала. Дядя сказал, что вы поговорили. До завтра».

Я отправил ей короткое «Доброе утро».

Потом открыл банковское приложение.

Нужно было понять, на что покупать лекарства и чем оплачивать дорогу, если Палычу всё-таки придётся на работу.

На счёте лежало тринадцать тысяч семьсот двадцать рублей.

Я пересчитал мысленно.

Тысяча восемьсот сорок.

Минус кофе.

Плюс двенадцать тысяч.

— Заплатили, — сказал я.

Палыч повернулся от плиты.

— Кто?

— За диагностику.

В истории операций было указано название обслуживающей компании Бельских. Время перевода — семь сорок две.

Я сделал снимок экрана.

Палыч подошёл и прочитал.

— Сохрани. Спросят — покажешь.

Настя заглянула через плечо.

— Кроссовки теперь можно?

Я посмотрел на неё.

Она выдержала паузу и улыбнулась первой.

— Можно, — сказал я. — Но сначала лекарства.

— Я не против, чтобы у меня был здоровый спонсор.

Палыч вернулся к плите.

— Правильный подход.

Я ел и чувствовал, как медленно возвращается обычное утро.

Пусть с охраной во дворе.

Пусть с запиской от мёртвой матери на столе.

Но яйца остывали, Настя искала второй носок, а Палыч ругался на сковородку. За это можно было держаться.

Михаил дождался, пока Настя выйдет из подъезда.

Я смотрел из окна, как он здоровается с ней, показывает на дорогу и идёт рядом до угла.

Перед этим мы договорились по телефону: до школы он её проводит, к урокам не опоздают. Настя согласилась только после того, как я обещал не называть это сопровождением.

Назвал прогулкой.

Она сказала, что я плохо придумываю.

Когда они скрылись за домом, я отошёл от окна.

Палыч уже надевал куртку.

— Готов?

Я проверил карманы.

Паспорт.

Телефон.

Бумаги.

Записка и ключ.

Сегодня инструмент с собой брать не хотелось.

Отдел размещался в старом четырёхэтажном здании рядом с широкой улицей.

Со стороны фасада виднелись флаг, строгая вывеска и широкие ступени. Вход со двора оказался скромнее: козырёк, турникет за стеклом, несколько служебных машин у стены.

Палыч припарковался.

Я позвонил Зорину.

Нас пропустили через проходную и попросили подождать у лестницы.

Здесь пахло бумагой, кофе и мокрой одеждой. По коридору быстро ходили люди с папками. На стене висела схема эвакуации, возле окна стояла коробка, полная списанных клавиатур.

Я сел на жёсткий стул.

Палыч остался рядом.

Через несколько минут пришёл Зорин.

— Доброе утро. Как самочувствие?

— Лучше.

— Хорошо. Алексей Викторович уже приехал. Поднимемся вместе.

Я поднялся.

Инспектор придержал дверь на лестницу, потом достал телефон: пришло сообщение.

Прочитал.

Выражение его лица почти не изменилось.

Но он остановился.

— Что? — спросил я.

Зорин убрал телефон.

— Пришли предварительные данные по модулю.

Палыч посмотрел на него.

— Нашли, кто ставил?

— Пока нет.

Инспектор повернулся ко мне.

— Илья, проверку удостоверения у ворот подробно помните?

— Да. Охранник взял его, приложил к считывателю. Потом пропустил.

— В какое время?

Я назвал приблизительно.

Зорин кивнул.

— Совпадает с журналом.

Я ждал.

Он смотрел на меня так же внимательно, как вчера в больнице.

— Дополнительный модуль был установлен заранее. Но до вашего приезда оставался в режиме ожидания.

Я почувствовал неприятную пустоту под рёбрами.

— Его включил управляющий?

— У ворот ловушка только приготовилась к запуску. Разряд начался позже. Для подготовки модуль должен был получить определённые данные.

Палыч шагнул ближе.

Я уже понимал, к чему ведёт инспектор, но всё равно спросил:

— Каких данных?

Зорин ответил:

— Ваших, Илья. Ловушка приготовилась к запуску, когда система прочитала ваше удостоверение.

Глава 8. Условие запуска

Я стоял на нижней ступеньке и смотрел на Зорина.

За его спиной кто-то спускался с папкой. Инспектор отступил, пропуская сотрудницу, и нам тоже пришлось прижаться к перилам.

Она прошла мимо.

Обычное утро.

Человек несёт документы, торопится по делам.

А мне только что сообщили, что ловушка в чужом доме ждала моего приезда.

— Вы уверены? — спросил Палыч.

— Мы знаем, в каком порядке сработали команды. Но почему запуск связали с удостоверением Ильи, пока не выяснили.

Я поднял голову.

— То есть она ждала именно меня?!

Зорин показал на лестницу.

— Давайте сначала сядем. Здесь неудобно разговаривать.

Мне хотелось сказать, что место уже не имеет значения.

Но колено было с ним согласно.

Мы поднялись на второй этаж.

Кабинет Зорина выходил окнами во двор.

На подоконнике стояли две кружки и маленький кактус в пластиковом стаканчике. За стеклом виднелись голые ветви, крыши служебных машин и кирпичная стена соседнего здания.

Комната была тесной. Стол, шкаф, несколько стульев. На стене — карта города с цветными отметками.

Алексей Бельский сидел возле шкафа.

Без пальто он выглядел иначе. Тёмный свитер, серые брюки, чисто выбритое лицо. Только усталость осталась прежней.

При нашем появлении он встал.

— Доброе утро.

Я кивнул.

Бельский посмотрел на мою ногу.

— Как колено?

— Не рекомендует лестницы.

— Садись.

Он отодвинул свободный стул.

Я сел у края стола. Палыч устроился рядом.

Зорин закрыл дверь и положил телефон возле клавиатуры.

— Сначала по вчерашнему происшествию. Потом поговорим о записке.

Я посмотрел на Бельского.

Он не удивился.

Значит, Зорин уже знал.

— Я утром сообщил инспектору, что ты позвонил, — сказал Алексей Викторович. — Саму записку не видел.

Я достал пакет и положил перед собой.

Бельский взглянул на бумагу.

Потом перевёл взгляд на Зорина.

— Что нашли в узле?

Инспектор развернул монитор.

На экране появилась схема.

Несколько блоков, соединённых линиями. Рядом — таблица с отметками времени.

Я узнал обозначения гостевой защиты.

И маленький дополнительный модуль.

— Модуль повреждён, — сказал Зорин. — Но команды шли через систему дома. Там часть записей уцелела.

Палыч наклонился ближе.

— Получается, он не автономный?

— Не полностью. Питание и сигналы получал от системы дома.

Я посмотрел на первую отметку.

18:40.

— Это когда появилась ошибка?

— Да. Подмена режима работы восточного сектора.

Зорин указал на следующую строку.

Время примерно совпадало с моим входом.

— Здесь считали ваше удостоверение. Накопители были заряжены заранее, но одной этой проверки для разряда не хватало. Устройство ждало, когда вы войдёте в комнату и с пульта придёт команда.

Я почувствовал, как футболка неприятно касается груди.

— Там было моё имя?

— В самом условии — нет. Оно ссылается на список допуска.

— То есть ловушка могла включиться на любого техника?

— Могла. На любого человека из определённой группы. Или на одну конкретную запись. Список, на который шла ссылка, удалён.

Я посмотрел на него.

— Тогда почему вы сказали, что она включилась на мои данные?

— Потому что так и произошло. Но считать это доказательством того, что целью были именно вы, пока рано.

Палыч откинулся на спинку.

Я не смог.

Спина оставалась напряжённой.

— А потом?

Зорин прокрутил таблицу.

— Дверь отметила, что вы вошли в комнату. Только теперь с пульта можно было запустить ловушку. Команда пришла от имени управляющего.

Зорин указал на две отдельные строки.

— Потом устройство ждало, когда печать закроет крыло. Вы отсоединили провод, по которому оно должно было получить ответ. Ответа не стало. Начался отсчёт — шестьдесят секунд.

— А потом он всё равно сработал.

— Исправная защита при такой потере связи остановилась бы. Но здесь поставили перемычку: не дождался ответа — всё равно срабатывай. Мы её нашли.

Палыч тихо выругался.

Я смотрел на три строки. У ворот ловушка приготовилась. После моего входа ей приказали сработать. Провод, который я снял, дал нам минуту. Одну минуту на всё.

Бельский медленно положил ладони на колени.

— Аркадий?

— Команда отправлена от его имени. Это можно сделать и с телефона. Телефон изъят, сверяем записи. Команда пришла с его учётной записи. Но кто именно её отправил, мы пока не установили.

— Он говорил по телефону в коридоре, — сказал я. — Прямо перед этим.

— Вы указали в объяснении.

Я смотрел на схему.

Ошибка привлекла мастера.

Вход подтвердил, что мастер приехал.

Комната подтвердила, что он на месте.

И только потом ловушка получила разрешение.

Вчера я представлял себя человеком, случайно попавшим в чужую историю.

Сегодня эта версия уже плохо держалась.

— Во сколько вы получили звонок от управляющего? — спросил Зорин у Палыча.

Тот достал телефон.

Нашёл журнал.

Назвал время.

Инспектор записал.

— Что именно он просил?

— Срочно посмотреть защиту. Сказал, штатный мастер далеко. Гости приедут, им надо открывать крыло.

— Вас лично?

— Да.

Зорин поднял глаза.

— Как он отреагировал, когда узнал, что приедет Илья?

Палыч задержался с ответом.

Я повернулся к нему.

— Спросил категорию, — сказал он. — Потом фамилию. Я объяснил, что парень работает со мной, диагностику сделает, если нужно — будем говорить по видеосвязи.

— Фамилию вы назвали?

— Назвал.

— До выдачи пропуска?

— Конечно.

Я опустил глаза на стол.

Аркадий знал, кто приедет.

Мог изменить условие уже после разговора с Палычем.

Или ничего не менять.

Оба варианта оставались возможными, но легче от этого не было.

Бельский заговорил:

— Если они хотели уничтожить приглашённого мастера, им нужен был человек, на которого можно переложить ответственность за выброс.

— Это одна из версий, — ответил Зорин.

— А Лиза? — спросил я.

Бельский посмотрел на меня.

— Что именно?

— Они знали, что она в комнате?

Инспектор повернулся к монитору.

— Система отметила, что дверь открыл управляющий. Лиза вошла следом, пока дверь оставалась открыта. Отдельной записи о ней нет.

Я вспомнил, как Лиза появилась с папкой.

Как прикрыла дверь.

Если управляющий её не видел…

— Охранник видел её, когда мы вышли, — сказал я. — И всё равно ударил.

Зорин кивнул.

— Это отдельный важный вопрос.

Бельский больше ничего не сказал.

Но я заметил, как побелели костяшки на его правой руке.

Инспектор сохранил наши уточнения и попросил подождать.

Вышел, оставив дверь приоткрытой.

Палыч провёл ладонью по затылку.

— Я думал, он фамилию для пропуска спрашивает.

— Для пропуска тоже, — сказал Бельский.

— Очень утешает.

Я смотрел на пакет с запиской.

Бельский придвинулся ближе.

— Можно?

Я вытащил листок и положил на стол.

Он прочитал.

Долго смотрел на почерк.

У его лица появилось выражение, которого я ещё не видел.

Не тревога.

Что-то более личное.

Он осторожно коснулся края бумаги, потом убрал руку.

— Её почерк, — сказал он.

— Я знаю.

Бельский поднял глаза.

— Да. Прости.

Я достал ключ.

Положил рядом.

Число семнадцать блеснуло на плоской головке.

Алексей Викторович не взял его сразу.

— Такой замок стоял на архивных ящиках лаборатории.

Я наклонился вперёд.

— Где эта лаборатория?

— Сейчас её уже нет. Помещение сменило владельца, оборудование вывезли.

— А ящики?

— Часть передали сотрудникам при закрытии. Часть ушла на склад.

— Значит, вы не знаете, откуда ключ.

— Не знаю. Могу сказать, какой это тип замка. И где искать номера передачи.

Я почувствовал раздражение.

Каждая найденная вещь обещала ответ.

Потом выяснялось, что сначала нужен ещё один человек, документ или прибор.

Палыч чуть повернулся ко мне.

— Хороший ключ — это половина поиска. Без него вообще было бы неясно, что искать.

Я посмотрел на него.

Он сказал это таким будничным тоном, будто мы обсуждали утерянный шкаф автоматики.

И это помогло.

Немного.

Зорин вернулся с двумя листами.

Сел и придвинул к себе записку.

— Можно сфотографировать?

Я кивнул.

После этого Бельский осмотрел подвеску.

Я снял цепочку и положил на чистый лист, который инспектор достал из принтера.

Алексей Викторович наклонился.

Рассматривал линии, центральное углубление, отломанный край.

Не касался.

— Это не часть прибора из моей мастерской, — сказал он наконец.

Я посмотрел на него.

— Лиза ошиблась?

— Внешне они похожи. Мы использовали одну и ту же основу. Но у моего элемента были четыре направляющие линии. Здесь три.

Он указал на металл.

— И крепление другое.

Я не знал, разочароваться или обрадоваться.

Большая вещь в его мастерской обещала хотя бы понятное место для моей маленькой.

Теперь снова не было места.

— Тогда что это?

— Похоже на личный ограничитель отклика.

Зорин поднял голову.

— Для носителя дара?

— Да.

Я посмотрел на обоих.

— Объясните нормально.

Бельский откинулся на спинку стула.

— Некоторые люди с чувствительным даром плохо переносят сильные чужие контуры. Возникают головные боли, сбивается сон, иногда собственный дар начинает работать беспорядочно. Для них делали небольшие устройства, которые сглаживали внешнее воздействие.

Я вспомнил ежегодные проверки.

Головные боли после практики.

Мамино «не снимай».

— Он ограничивал мой дар?

— В первую очередь должен был защищать тебя от помех. Мог снижать чувствительность. Но без проверки я не скажу, как именно настроен этот экземпляр.

Зорин посмотрел на прибор в своём кейсе.

— Вчера активного излучения не было.

— У старых моделей оно очень слабое.

Я взял подвеску.

— А край? Он сломан?

Бельский кивнул.

— Возможно. Или так выведен из работы один из участков. Нужно смотреть под увеличением.

— Мама дала мне уже таким.

— Тогда не будем считать повреждение случайным.

Я сжал цепочку.

На секунду захотелось спросить, почему мама всё это сделала и оставила мне только одну строчку.

Но человек напротив не мог ответить за неё.

Он мог ответить за себя.

— Когда вы с ней последний раз виделись, — сказал я, — о чём говорили?

Бельский посмотрел на Зорина.

Инспектор отложил ручку.

— Если это касается Ильи и его дара, я бы предпочёл присутствовать. Но решать вам обоим.

— Пусть остаётся, — сказал я.

Палыч тоже никуда не собирался.

Бельский кивнул.

— Марина приехала сама. Мы встретились вне дома. Она привезла результаты твоего обследования.

— Моего?

— Тебе было четырнадцать.

Я вспомнил поездку в диагностический центр.

Длинный коридор. Мама с папкой. Женщина, просившая меня положить руки на тёплую панель.

Тогда мне сказали, что дар стабильный и слабый.

Я расстроился.

Хотел хотя бы однажды оказаться человеком, про которого взрослые говорят с интересом.

Сегодня это желание сбылось гораздо неприятнее, чем я представлял.

— В результатах было что-то не так?

— Была особенность отклика. Очень короткая задержка перед воздействием.

Зорин чуть наклонился.

— Перед?

— Да.

Я посмотрел на инспектора.

Он не улыбался.

Бельский продолжил:

— Марина знала, на что обращать внимание. Она попросила проверить снимки. Я подтвердил, что это может быть ранним признаком способности к предвосприятию.

— И вы решили ничего мне не говорить?

Слова прозвучали жёстче, чем я хотел.

Алексей Викторович выдержал взгляд.

— Решение принимала твоя мать.

— А вы согласились.

— Да.

Я откинулся.

Колено заныло, и пришлось вытянуть ногу.

— Почему?

— Потому что проявления были слабыми. И потому что первые испытания таких способностей когда-то проводили люди, которым Марина больше не доверяла.

В комнате стало тихо.

— Что за испытания? — спросил Палыч.

Бельский ответил ему:

— Испытуемым создавали ситуации выбора. Сначала безопасные. Потом условия усложняли.

Я вспомнил слова Зорина.

Не искать опасность посерьёзнее.

— До какой степени усложняли?

Бельский посмотрел на меня.

— До той, после которой Марина ушла из проекта.

Я медленно провёл ладонями по лицу.

Щека отозвалась болью под пластырем.

— Мама боялась, что со мной начнут то же самое?

— Да.

Я повертел подвеску за цепочку.

— Но она же сама там работала. Чертежи делала, домой папки носила. Как можно работать и не понимать, что происходит?

— Не сразу поняла. Когда поняла, пыталась остановить. Было расследование, проект закрыли, часть сотрудников отстранили.

— И вы тоже всё это видели?

Бельский посмотрел на лежащие перед ним бумаги.

— О своих действиях дам показания. За других говорить не стану — у них своя история, я могу чего-то не знать.

Зорин придвинул лист.

— Дадите.

Бельский кивнул.

Я посмотрел на подвеску.

Теперь она ощущалась иначе.

Раньше это было воспоминание.

Теперь — ещё и решение, принятое без меня.

Я понимал, что в четырнадцать лет многого не мог бы оценить.

Но мне было уже девятнадцать.

Мама всё равно оставила меня без объяснений.

И от этой мысли становилось одновременно больно и стыдно.

Палыч положил ладонь мне на плечо.

Не сказал ничего.

Я был ему благодарен.

Зорин посмотрел на часы.

— Сегодня у вас обследование. Я договорился на одиннадцать тридцать. Адрес и направление сейчас распечатаю.

Я кивнул.

— Подвеску взять?

— Да. Её тоже проверят. По возможности отдельно от вас.

Бельский поправил рукав.

— У меня есть старые записи по таким устройствам. Передам специалисту.

— Через меня, — сказал Зорин.

— Хорошо.

Инспектор повернулся к Палычу:

— Довезёте?

— Довезу.

Я вдруг вспомнил Настю.

Достал телефон.

От Михаила было сообщение, что она дошла до школы.

Следом пришло от неё:

«На первом уроке. Не забудь написать, как поговоришь».

Я ответил:

«Поговорили. Еду на обследование. Дома объясню».

Несколько секунд смотрел на текст.

Потом дописал:

«Ты была права насчёт коробки. Спасибо».

Настя прислала сердечко.

Я убрал телефон.

Бельскому нужно было остаться и поговорить с Зориным отдельно.

Мы с Палычем поднялись.

Я уже протянул руку к пакету, когда инспектор остановил меня.

— Ещё один вопрос. Вы утром получили оплату?

Я посмотрел на него.

— Да. Двенадцать тысяч.

— Покажете операцию?

Я открыл приложение.

Зорин переписал название компании и время.

— Пока не тратьте весь перевод. Нужно проверить, за что его отправили.

— Я вчера действительно работал.

— Я понимаю. Но отправитель связан с домом. Нам нужно проверить, кто распорядился.

Бельский достал телефон.

Посмотрел на экран.

— Елизавета просила бухгалтерию закрыть выезд, — сказал он. — Я утром подтвердил. Можете запросить документы.

Я немного расслабился.

Деньги хотя бы не оказались очередной ловушкой.

— Лизе скажите спасибо, — попросил я.

— Скажешь сам.

Бельский впервые за утро слегка улыбнулся.

— Она уже спрашивала, когда закончите.

Я посмотрел на свой телефон.

Сообщений от Лизы не было.

Почему-то это меня обрадовало: значит, она спрашивала у него, а не просто рассылала вежливые слова.

Палыч поднялся со стула.

— Пошли, пока тебе ещё одно назначение не выдали.

У двери я остановился.

Оставался вопрос, который не давал покоя со лестницы.

— Инспектор.

Зорин поднял глаза.

— Если условие было связано со мной… Зачем им ждать моего приезда? Они же не знали, что я умею.

Бельский посмотрел на него.

Инспектор не ответил сразу.

На столе между ними лежала схема.

Я видел маленький дополнительный модуль.

От него шли две тонкие линии к старому контроллеру.

Одну я вчера принял за обратную связь.

На утреннем изображении она была выделена другим цветом.

— А это что? — спросил я.

Зорин повернул монитор обратно к себе.

Потом к нам.

— Запоминающий блок.

Я подошёл ближе, прихрамывая.

— Он сохранял состояние защиты?

— Не только.

Бельский поднялся.

Я посмотрел на отметку времени возле линии.

Она предшествовала разряду.

Совсем немного.

— Что ещё он записывал?

Зорин ответил осторожно:

— Изменения магического поля внутри технической комнаты.

Я понял не сразу.

Потом вспомнил свою ладонь на шкафу.

Лизу у двери.

Запирающую печать.

Видения.

На этот раз Бельский заговорил первым:

— Мне нужно увидеть полный журнал.

Инспектор посмотрел на него.

Потом снова на меня.

— Мы пока не знаем, удалось ли им что-нибудь получить, Илья.

Я почувствовал, как под воротом холодеет металл.

— Получить куда?

Зорин молча выделил последнюю строку.

Перед самым выбросом запоминающий блок передал пакет данных.

За пределы дома.

Глава 9. Без опасности

— Кому передал? — спросил Палыч.

Зорин не отвёл взгляда от экрана.

— Пока устанавливаем.

— Но адрес есть?

— Есть узел, через который ушли данные. Он обслуживает много клиентов. Получателя нужно выяснять отдельно.

Я смотрел на последнюю строку журнала.

Небольшой пакет.

Несколько цифр.

Вчера, пока я пытался понять, как не умереть, какая-то коробка под проводами записывала происходящее. Потом отправила результат человеку, которому даже не пришлось присутствовать в комнате.

— Там записались повторы? — спросил я.

Зорин повернулся ко мне.

— Не знаю.

Бельский подошёл к столу.

— Если использовали старую схему регистрации, могли записать изменение отклика. Само видение прибор не воспроизведёт.

— А определить, что у меня за дар?

— Возможно.

Я поднял глаза.

Он не стал смягчать ответ.

За окном хлопнула автомобильная дверь. Кто-то во дворе громко поздоровался с коллегой.

Мне захотелось подойти к окну и посмотреть на людей, которым сегодня хватало обычных утренних проблем.

Зорин закрыл таблицу.

— Мы запросим данные по передаче. Вы на обследование едете. Алексей Викторович остаётся со мной и объясняет, что это за схема.

Бельский кивнул.

Палыч взял со стола мой пакет с запиской и ключом.

— Пойдём.

Я не двинулся.

— А если они уже поняли?

Зорин посмотрел на меня.

— Тогда тем более нам нужно самим выяснить, что произошло. Сейчас это можно сделать безопасно.

Я вспомнил техническую комнату.

— Вчера тоже начиналось с диагностики, — сказал я тихо.

Инспектор выдержал паузу.

— В центре вас ждёт специалист, с которым я работаю шестой год. Направление оформлено на обследование после воздействия. Никаких испытаний без вашего согласия.

Палыч был рядом. Я согласился ехать.

На улице начало проясняться.

Облака ещё лежали низко, но между ними появилась тонкая светлая полоса. Мокрые липы вдоль тротуара уже не выглядели чёрными. На ветвях держались последние жёлтые листья.

Палыч открыл фургон.

Я забрался на сиденье, придерживая колено.

Он сел за руль, но двигатель сразу не завёл.

— Хочешь, отложим?

Я повернулся.

— Зорин же договорился.

— Договорился — значит, позвоним. Если тебе плохо, не надо изображать крепкого.

Я посмотрел на свои руки.

Пальцы под повязкой почти не болели. Голова была ясной. Плохо мне становилось, когда я начинал думать.

От этого перенос обследования не помог бы.

— Поехали.

Палыч кивнул.

Мы выехали со двора.

Центр диагностики стоял в глубине квартала, за невысокой оградой.

Старое кирпичное здание соединялось стеклянным переходом с новым корпусом. На дорожках лежали мокрые листья. Возле входа мальчик лет десяти пытался подбросить над ладонью маленький огонёк, а женщина рядом постоянно опускала ему руку.

В третий раз она просто взяла его за запястье и повела внутрь.

— У некоторых с детства интересная жизнь, — сказал я.

Палыч посмотрел на мальчика.

— У некоторых с детства горят рукава.

Я невольно улыбнулся.

Внутри было тихо.

Светлый холл, стойка регистрации, мягкие кресла. На стене висели фотографии сотрудников и большой экран с номерами кабинетов. Из открытой двери пахло свежим кофе.

Я узнал лестницу в дальнем конце холла.

В четырнадцать лет мы с мамой поднимались по ней.

Тогда я всё время оглядывался, надеясь встретить кого-нибудь с сильным даром. Хотел увидеть вживую, как человек поднимает предметы, ставит щит или управляет огнём.

Сегодня старался ни на кого не смотреть.

У стойки попросили паспорт и направление.

Сотрудница прочитала фамилию Зорина, кому-то позвонила и предложила подождать.

Я сел.

Палыч устроился рядом и достал телефон.

За окном по газону ходили два голубя. Один осторожно обходил лужу, второй стоял посередине и, кажется, не считал это проблемой.

— Ты здесь раньше был? — спросил Палыч.

— С мамой.

Он поднял глаза от телефона.

— На проверке?

Я кивнул.

— Здесь мне сказали, что ничего выдающегося не будет.

— Про дар?

— Про него.

Палыч убрал телефон.

— Ну, ошиблись.

Я провёл большим пальцем по краю повязки.

— Не уверен, что это хорошая новость.

За нами вышла женщина лет сорока пяти.

Короткие тёмные волосы с седой прядью у виска, очки, серый кардиган поверх медицинского костюма. В руках — планшет.

— Илья Ветров?

Я поднялся.

— Ольга Сергеевна Лебедева. Зорин звонил. Пройдёмте.

Я замешкался, пропуская Палыча вперёд.

Лебедева заметила.

— Сопровождающий может присутствовать при беседе. Во время измерений посмотрим, где удобнее разместиться.

— Я ему мешать не буду, — сказал Палыч.

— Тогда пойдёмте оба.

Кабинет находился в новом корпусе.

Мы прошли по стеклянному переходу. Под ним виднелся небольшой внутренний двор с лавками и мокрой рябиной. Дальше начинался коридор с закрытыми дверями и ровным мягким светом.

У кабинета Лебедева остановилась.

— Сначала расскажете о самочувствии. Потом снимем обычные показатели. Если устанете, остановимся.

— А необычные?

Она посмотрела на меня поверх очков.

— До них дойдём, когда разберёмся с обычными.

Это мне понравилось.

Ненадолго, но понравилось.

Кабинет оказался больше, чем я ожидал.

Стол у окна, два кресла, кушетка. За перегородкой стояло широкое сиденье с подлокотниками и несколько приборов на стойках.

На стене висела небольшая акварель: лодка у берега, туман над водой.

Я смотрел на неё, пока Лебедева читала больничные документы.

— Голова болит?

— Сейчас нет.

— Тошнота?

— Вчера была.

— Спали сколько?

Я прикинул.

— Часов пять.

Она записала.

— Прошлые обследования сохранились?

— Дома, наверное. Не искал.

— Здесь мы можем поднять архив, если вы согласны.

Я кивнул.

Она объяснила, что нужно подписать, и только потом задала вопросы о видениях.

Я рассказал ещё раз.

Теперь уже легче.

Некоторые слова стали привычными, хотя происходившее за ними привычным не стало.

Лебедева не перебивала.

Когда я закончил, спросила:

— Во время каждого случая вы понимали, что это видение?

— Нет. Я думал, что всё происходит.

— А когда возвращались?

— Сначала тоже ничего не понимал. Потом заметил, что Лиза повторяет один вопрос.

— Вы пытались сознательно остановить происходящее?

— Не успевал.

Она кивнула и сняла очки.

— Хорошо. Пока будем считать это эпизодами полного предвосприятия. Это рабочее описание, не окончательный диагноз.

— Часто такое бывает?

— Полное — редко. Отдельные предчувствия встречаются заметно чаще. Обычно человек видит фрагмент или получает ощущение без понятной причины.

— А если я больше ничего не увижу?

— Вы этого боитесь или надеетесь?

Я посмотрел на акварель у неё за спиной.

— Не знаю. Вчера хотел, чтобы прекратилось. Сейчас сижу и думаю: вдруг вы ничего не найдёте? Получается, я вам тут всё рассказал, а…

— Для обследования не требуется повторять вчерашнее. Посмотрим ваши показатели, сравним с записями. Если видения не будет — тоже запишем.

Она надела очки и протянула руку к лотку для подвески.

Подвеску попросили снять.

Лебедева положила её в прозрачный лоток и унесла к небольшому настольному прибору.

— Измерим отдельно. Затем сравним ваши показатели с ней и без неё.

— Она работает?

— Проверим.

Палыч сел возле окна.

Я прошёл за перегородку.

Сиденье оказалось удобным. Под ноги выдвинули опору, чтобы не держать больное колено согнутым. На запястья надели мягкие браслеты, к вискам приложили два плоских датчика.

Ничего не защёлкивали.

Ольга Сергеевна показала маленькую кнопку на подлокотнике.

— Нажмёте — измерение остановится. Но можно просто сказать.

Я попробовал кнопку.

На стойке погасла зелёная лампочка.

Лебедева посмотрела на меня и кивнула.

— Работает.

Я убрал палец.

Почему-то именно эта проверка помогла больше всех объяснений.

Первое измерение заняло минут десять.

Мне предлагали смотреть на точки на экране, закрывать глаза, открывать, слушать короткие звуки. Иногда через браслеты проходило слабое тепло.

Потом Лебедева принесла подвеску.

Держала её на цепочке.

— Наденете сами?

Я надел.

Повторили часть измерений.

Она посмотрела результаты, попросила ещё раз снять и проверила металл под увеличением.

Я начал скучать.

Это было великолепное чувство.

Впервые с прошлого вечера мне стало скучно.

— Ваша подвеска действует, — сказала Лебедева наконец.

Я выпрямился.

— Алексей Викторович сказал, что это ограничитель.

— Сглаживающий элемент старой конструкции. Он снижает чувствительность к резким изменениям внешнего поля.

Она повернула ко мне экран.

Две линии шли рядом. Одна была заметно ровнее.

— С ним и без него?

— Да. Для подробной настройки понадобятся дополнительные измерения, но разница уже видна.

Я посмотрел на пластинку.

— А отломанный край?

— Разрыв выглядит давним. При этом рабочий участок замкнут. Возможно, элемент так подгоняли под носителя. Не стану утверждать без исходной схемы.

Она вернула подвеску.

Я с облегчением надел её.

— Значит, мама не зря просила носить.

— Похоже на то.

Ольга Сергеевна сделала запись.

Потом отложила планшет.

— Ваше поле сейчас восстанавливается после сильной нагрузки. Есть несколько откликов, которые стоит проверить через несколько дней. Сегодня я бы не проводила активных проб.

Палыч поднялся.

— То есть на сегодня всё?

— Почти. Ещё посмотрим обычную чувствительность к контурам. Слабые сигналы, без резких воздействий.

Я устроился глубже в кресле.

Обычная чувствительность.

Этим я хотя бы умел пользоваться.

На столик передо мной положили шесть одинаковых серых пластин.

В каждой был маленький замкнутый контур.

Лебедева включала их по очереди и просила сказать, что я чувствую.

Первая отозвалась тёплой волной.

Вторая — едва заметным зудом под ногтями.

В третьей было плохое соединение.

Я показал на край.

— Здесь.

Ольга Сергеевна посмотрела на планшет.

— Верно.

Четвёртая была исправной.

Пятая тоже.

На шестой я задержался.

Внутри ощущалась пустота. Не разрыв — что-то другое, похожее на паузу между двумя короткими звуками.

— Не знаю, — сказал я.

— Что именно?

Я попробовал объяснить.

Лебедева записала.

— Достаточно. С угадыванием не нужно торопиться.

Она собрала пластины.

В этот момент телефон на столе негромко зазвонил.

Ольга Сергеевна посмотрела на экран.

— Прошу прощения. Из соседнего кабинета.

Она ответила, выслушала и сказала:

— Да, принесу.

Положила телефон.

— Подождите минуту.

Подошла к шкафу у стены, открыла верхнюю дверцу и потянулась за коробкой.

Я видел её со своего места.

Обычный шкаф.

Полки, папки, пластиковые контейнеры.

Ничего опасного.

Ольга Сергеевна сняла коробку.

Локтем задела прозрачный лоток на соседней полке.

Он наклонился.

Внутри лежала маленькая синяя пластина с серебряным краем.

Лоток упал.

Пластина ударилась о ножку стола и раскололась.

Раздался тонкий звон.

Я вздрогнул.

Ольга Сергеевна стояла у шкафа.

Рука ещё тянулась за коробкой.

Лоток был на полке.

Целый.

Я смотрел на него.

На её локоть.

И уже знал, что сейчас произойдёт.

— Подождите, — сказал я.

Она замерла.

— Что?

— Лоток справа. Вы его заденете.

Ольга Сергеевна медленно повернула голову.

Посмотрела на полку.

Придержала лоток свободной рукой и сняла коробку.

Поставила её на стол.

Никто не умер.

Ничего не загорелось.

Пластина осталась целой.

Я сидел в кресле и не мог отвести от неё взгляд.

Лебедева не подошла ко мне сразу.

Сначала убрала лоток глубже на полку.

Потом закрыла шкаф.

И только после этого села напротив.

— Илья, что вы сейчас увидели?

Палыч уже стоял возле моего кресла.

— Она упала, — сказал я. — Эта штука. Синяя. Ударилась сюда.

Показал на ножку стола.

— И разбилась.

Лебедева кивнула.

— А потом?

— Вы опять стояли у шкафа.

Я прислушался к себе.

Грудь не болела.

В горле не было вкуса крови.

Не было даже головной боли.

Только сердце билось быстро.

— Сколько времени прошло в видении, как вам кажется?

— Две секунды. Может, три.

— Вы решили что-то сделать перед откликом?

— Нет. Я просто смотрел, как вы снимаете коробку с полки.

— Значит, отклик может цепляться и за чужое действие в поле внимания. Намерение — один из возможных пусковых факторов, а не обязательный. Это нужно наблюдать дальше.

Она записала время.

— Вы чувствовали собственное тело?

Я задумался.

— Да. Сидел здесь. Дёрнулся от звука.

— Хорошо. Сейчас ничего делать не нужно. Посидите спокойно.

Она налила воды.

Палыч подошёл ко мне.

— Как ты?

— Нормально.

На этот раз я не соврал.

И от этого всё происходящее казалось ещё страннее.

Ольга Сергеевна сохранила запись.

Измерение всё ещё шло: датчики оставались на мне, приборы работали.

Она просмотрела короткий участок несколько раз.

Потом попросила разрешения позвонить Зорину.

Я согласился.

Палыч стоял у окна и смотрел во двор.

Когда Лебедева отошла к столу, он повернулся ко мне.

— Получается, можно без шкафа и охранника.

Я медленно кивнул.

Вчера мне казалось, что дар приходит только вместе со смертью.

Но сейчас я увидел падение маленького лотка.

Это было неприятно для лотка.

Для меня — нет.

Я впервые подумал о способности без желания немедленно от неё избавиться.

Увидеть ошибку прежде, чем она случится.

Успеть сказать.

Изменить что-то небольшое.

Я смотрел на синюю пластину за стеклянной дверцей шкафа и чувствовал почти нелепую благодарность за то, что она цела.

Лебедева вернулась после звонка.

— Инспектор приедет. Пока можно снять датчики.

Она помогла освободить запястья и убрала пластины с висков.

Я поднялся осторожно.

Ольга Сергеевна указала на кресло у стола.

— Сядьте здесь. Чай будете?

Палыч ответил за нас обоих:

— Будем.

В чайнике зашумела вода.

На экране прибора оставалась короткая неровная линия.

— Записалось?

— Да.

— Как вчера в доме?

Лебедева задержала взгляд на мне.

— Не знаю, какое оборудование там использовали. Но момент изменения вашего отклика мы зафиксировали.

Я опустил руки на колени.

Вот так просто.

Чужая коробка могла узнать обо мне что-то по нескольким секундам перед разрядом.

А здесь прибор увидел то же, когда никто ничего не замышлял.

Ольга Сергеевна поставила передо мной чашку.

— Это ваша запись обследования. Доступ к ней ограничен.

Я кивнул.

Она сказала именно то, о чём я думал.

Зорин приехал через двадцать минут.

Вошёл без кейса, в расстёгнутой куртке поверх формы.

Ольга Сергеевна отвела его к экрану. Они говорили негромко, сверяя линии и время.

Палыч допивал чай.

Я держал свою чашку обеими руками.

На телефон пришло сообщение от Лизы:

«Как обследование?»

Я написал:

«Сломал меньше оборудования, чем вчера».

Посмотрел на текст.

Добавил:

«Всё нормально. Уже заканчиваем».

Она ответила:

«Первую часть сообщения теперь объясняй».

Я улыбнулся.

— Илья, — позвал Зорин.

Я поднял голову.

Инспектор придвинул стул.

— Ольга Сергеевна рассказала. Вы уверены, что видели падение до того, как предупредили?

— Да.

— Звук тоже?

— Да. Она не задела лоток. Я смотрел.

Лебедева осталась возле стола.

— На записи есть короткий опережающий отклик, — сказала она. — Меньше по силе, чем вчерашние следы. Но последовательность похожа.

Я спросил про три видения у шкафа и одно у лотка.

Она поставила рядом две диаграммы.

— Сила возбуждения поля разная. Здесь слабый сигнал, восстановление, один короткий отклик. Вчера был перегруженный контур, резкая угроза и несколько смен намерения подряд. Это могло удержать ваше восприятие в состоянии, где новая попытка действия вызывает следующий отклик.

— Значит, чем страшнее, тем дальше вижу?

— Такой вывод пока делать нельзя. Вы увидели больше подробностей, а не обязательно более далёкое будущее. Сильное возбуждение может дать и потерю сознания.

Она показала на неровный край линии.

— Нам нужно выяснить две вещи: что запускает видение и какую нагрузку вы можете выдержать. Подвеска ослабляет внешнее воздействие — это мы уже измерили. Но пока не знаем, как оно связано с длительностью видения. Три вчерашних эпизода не означают, что у вас всегда будет три попытки.

— А если повторить условия, результат тоже повторится?

— Проверим мягкими пробами. Пока одинаковых условий у нас нет. И прогноз безопасности я из этого не сделаю.

Зорин кивнул.

Потом посмотрел на меня.

— Значит, опасность для вашей жизни не обязательна. Я вчера слишком быстро связал проявление с сильным выбросом.

Лебедева посмотрела на него.

— Я просила записать это как предположение.

Зорин кивнул.

— В объяснении так и записано. Но Илье я сказал увереннее.

Он повернулся ко мне.

— Раньше у меня было дело, где мы приняли совпадение двух сигналов за причину. Неделю проверяли человека, который оказался вообще ни при чём. Не хочу повторять. Иногда из-за этого перегибаю в другую сторону и всё прошу перепроверить.

— Вы мне вчера не верили?

— Я не считал, что вы лжёте. Но вашего рассказа недостаточно, чтобы объяснить случившееся. Ольга Сергеевна проверяет, что происходит с вашим даром. Я проверяю, кто установил модуль.

Мне хотелось услышать что-нибудь теплее. Но хотя бы теперь было понятно, чего от него ждать.

Я почувствовал облегчение.

Он продолжил:

— Это хорошая новость для вас. По обучению договаривайтесь с Ольгой Сергеевной, я не специалист.

Он посмотрел на неё.

— А мне нужна заверенная запись отклика.

— Сначала я объясню Илье, что именно попадёт в материалы, — ответила Лебедева.

Зорин посмотрел на часы.

— Сегодня желательно. Приёмный узел могут отключить.

— Объяснение займёт пять минут.

Инспектор убрал телефон.

— Хорошо.

Я заметил это короткое столкновение лучше, чем все его прежние обещания помочь.

Слово «обучение» вдруг стало звучать иначе.

Не институт, экзамены и оценки.

Возможность однажды понять, что со мной происходит.

Перед уходом Лебедева выдала заключение и назначила повторный приём.

В бумаге не было слов «повелитель времени» или хотя бы «редкий перспективный дар».

Там было много осторожных формулировок.

Сейчас они меня устраивали.

Палыч пошёл за фургоном, чтобы подать ближе ко входу.

Я остался в холле с Зориным.

За окнами уже пробивалось солнце. На мокрых листьях появлялись яркие точки. Мальчика с огоньком возле входа не было.

Инспектор посмотрел на телефон.

Прочитал сообщение.

Затем убрал его и повернулся ко мне.

— Получили ответ по передаче из дома.

Я почувствовал, как хорошее настроение сжимается внутри до маленького плотного комка.

— Нашли получателя?

— Пока организацию.

— Какую?

Зорин помедлил.

— Частный исследовательский центр «Перспектива». Приёмный узел зарегистрирован на него.

Я запомнил название.

— Он связан с той лабораторией, где работала мама?

— Проверяем. Сейчас я задал другой вопрос: есть ли у них сведения о вас и на каком основании они получили данные.

За стеклянной дверью показался белый фургон.

Палыч остановился у дорожки.

Я должен был идти.

Но Зорин ещё не закончил.

— Они ответили.

— И что?

Инспектор достал телефон и открыл сообщение.

— Утверждают, что вы дали согласие на наблюдение.

Я даже не сразу понял.

— Я там никогда не был.

— Знаю.

— Может, перепутали фамилию?

Зорин покачал головой.

— Они прислали копию согласия. Ваши полные данные.

Он повернул экран.

Внизу документа стояла подпись.

Моя.

Я узнал её сразу: длинная первая буква, короткий росчерк, неровная последняя линия. Я придумал её в шестнадцать лет и до сих пор каждый раз ставил немного по-разному.

Здесь она выглядела аккуратнее обычного.

Под подписью стояла вчерашняя дата.

Глава 10. Чужая подпись

Я взял телефон у Зорина.

Увеличил нижнюю часть документа.

Подпись стала крупнее.

Теперь были видны даже места, где линия получилась толще, будто я чуть сильнее надавил ручкой.

Моя подпись.

Если верить дате, я поставил её вчера.

— Я этого не подписывал!

— Я услышал, — сказал Зорин.

— Вообще ничего у них не подписывал!

— Ветров, я не предлагаю вам доказывать это в холле. Мы проверим документ.

Я снова посмотрел на дату.

В голове уже начинало складываться объяснение, которое мне совершенно не нравилось.

Они поставили дату вчерашнего выезда.

Выходило, что я уже успел согласиться. Сесть за стол, взять ручку и подписать эти условия.

Только ничего такого не было.

— Может, они просто подделали мою подпись?

Зорин забрал телефон.

— Возможно многое. Но сначала исключим подделку и ошибку в дате.

Он говорил так спокойно, что я почти разозлился.

Потом понял: если он сейчас тоже начнёт смотреть на эту бумагу как на конец света, мне станет значительно хуже.

Через стекло было видно, как Палыч выходит из фургона.

Он заметил, что мы не идём.

Открыл дверь центра и подошёл.

— Что опять?

Я показал на телефон инспектора.

— Я согласился, чтобы за мной наблюдали.

Палыч посмотрел на меня.

— Когда успел?

— Вчера, если верить бумаге. Только я ничего не подписывал.

Он медленно повернулся к Зорину.

— Объясните нормально!

Нас отвели в небольшую переговорную рядом с холлом.

Светлый стол, четыре стула, жалюзи на окне. На стене висела фотография нового корпуса в день открытия. Люди на ней улыбались так, будто никаких учреждений с названием «Перспектива» в мире не существовало.

Зорин позвонил коллеге.

Попросил принять файл, проверить источник и сохранить исходное письмо.

Я сидел рядом с Палычем.

Перед нами лежала распечатка, которую принесли из регистратуры.

Теперь документ выглядел обыкновенно.

Название организации.

Паспортные данные.

Несколько абзацев мелкого текста.

Когда всё это было на экране, мне виделась почти магическая угроза. На бумаге обнаружились скучные слова про обработку результатов, дистанционную регистрацию отклика и передачу сведений специалистам.

Скучные слова меняли очень многое.

— Они действительно могли взять подпись из документов? — спросил я.

— Могли, — ответил Зорин. — Например, из копии вашего удостоверения. Оно вчера прошло через их систему доступа.

— И просто поставить?

— Поэтому и проверяем.

Палыч наклонился над листом.

— Тут ещё написано, что Илья ознакомлен с программой.

— Не знаком, — сказал я.

— Вот это тоже запишем.

Я смотрел на подпись.

Теперь уже замечал не только знакомые линии, но и то, чего раньше не видел.

Не было росчерка даты моей рукой.

Дата была напечатана.

— Получается, подпись могла быть старой?

Зорин кивнул.

— Да, могли скопировать старую подпись. Но пока у нас только присланный центром файл. Чтобы проверить, как его сделали, мы запросили оригинал документа.

Палыч откинулся на спинку стула.

— Теперь ему лучше вообще ничего у них не подписывать.

— На работе тоже можно не подписывать? — спросил я. — Тогда никто не узнает, что я снова опоздал.

Он посмотрел на меня.

Я пожал плечами.

Шутка получилась слабой. Палыч даже не улыбнулся, но мне стало немного легче.

Зорин составил короткое объяснение.

Я прочитал.

Исправил фразу о том, что никогда не посещал центр: название «Перспектива» я слышал впервые, но не мог поручиться за каждое место, куда меня водили ребёнком.

Инспектор кивнул.

— Правильно. Так и напишем.

Я подписал лист.

Потом посмотрел на свою свежую подпись.

Она была похожа на ту, что стояла в согласии.

Но не совпадала.

Зорин забрал бумаги.

— До проверки никаких встреч с представителями центра. Если свяжутся сами, сохраняйте сообщения. Разговаривать не обязаны.

— Они уже знают мой номер?

— В документе он указан.

Я достал телефон.

Экран был чистым.

Никто пока не звонил.

Это не успокаивало, но хотя бы давало возможность ничего не делать.

Инспектор поднялся.

— Сегодня езжайте домой. Я свяжусь, когда появится что-то определённое.

— А если они завтра пришлют машину? — спросил я.

— Позвоните мне. В машину не садитесь.

Палыч тоже встал.

— Вот это понятная инструкция.

У фургона я задержался.

Солнце пробилось между облаками и осветило мокрую ограду. С неё падали капли, яркие и короткие, как искры. У входа в центр женщина застёгивала куртку маленькой девочке. Та пыталась отвернуться и посмотреть на нас.

Я поднял воротник.

До обеда ещё оставалось время.

Мне не хотелось домой.

Там я снова сел бы на кухне, положил перед собой телефон и начал ждать неизвестного звонка.

— Палыч, тебе на работу надо?

— Надо. Но сначала тебя отвезу.

— А можно заехать в мастерскую?

Он посмотрел на ногу.

— Зачем?

— Посижу. Телефон заряжу. У тебя там хотя бы понятно, где что ломается.

Палыч помолчал.

Потом открыл пассажирскую дверь.

— Лезь. Только работать не дам.

— Я и не напрашиваюсь.

Он хмыкнул.

Кажется, не поверил.

Мастерская находилась в старом дворе за рядом невысоких кирпичных зданий.

Когда-то здесь размещались склады. Теперь работали шиномонтаж, ремонт бытовой техники и несколько небольших фирм, у каждой из которых была собственная табличка, перекошенная по-своему.

Палыч въехал через открытые ворота.

Фургон медленно прокатился мимо лужи, в которой отражалась металлическая лестница.

У мастерской стояла наша обычная серая дверь.

По нижнему краю краска облупилась. Звонок не работал с весны, потому что люди, способные починить почти всё, упорно не успевали починить его себе.

Внутри пахло паяльником, пылью и кофе.

На верстаке лежал разобранный контроллер. Вдоль стены стояли коробки с кабелем, на полках — тестеры, накопители и устройства, владельцы которых обещали забрать их «на следующей неделе».

Некоторые обещали третий год.

Я сел на стул возле окна.

Палыч включил свет над верстаком.

— Чай или кофе?

— Чай.

— Мудро. Кофе у нас сегодня ещё вчерашний.

Я положил телефон на зарядку.

По привычке потянулся к контроллеру.

Палыч даже не обернулся.

— Я всё вижу.

Я убрал руку.

Минут через десять он всё-таки дал мне папку.

— Раз уж сидишь, посмотри номера старых договоров. Нужно найти обслуживание складов Бельских.

Я поднял глаза.

— Для Зорина?

— Он запросил. Отправим, пусть сверяет.

Это была работа, которую мне разрешили.

Без шкафа.

Без лестницы.

Без смертельной диагностики.

Я устроил папку на коленях.

Документы шуршали, цепляясь уголками за пластиковые файлы. Палыч сел у компьютера и начал искать переписку.

За стеной шиномонтажа заработал компрессор.

На улице кто-то уронил металлическую деталь и долго объяснял ей, как был неправ.

Я нашёл договор.

Затем ещё один, с приложением.

— Здесь Аркадий подписывал, — сказал я.

Палыч подошёл.

Посмотрел.

— Да. Он у них и хозяйственные вопросы вёл.

— Давно?

— Года четыре, наверное. Раньше другой управляющий был.

Я провёл пальцем по строке.

Подпись Аркадия выглядела уверенной и красивой.

Удивительно, сколько неприятностей помещалось в нескольких движениях ручки.

Телефон завибрировал.

Лиза.

«Ты уже дома?»

Я ответил:

«В мастерской у Палыча».

«Можно приехать?»

Я посмотрел на Палыча.

— Лиза хочет заехать.

Он перевёл взгляд с меня на телефон.

— В мастерскую?

— Да.

— Ну пусть. Только предупреди, что здесь не особняк.

Я написал адрес.

Добавил:

«У нас специфический интерьер».

Она ответила:

«После шахты я не придираюсь».

Лиза приехала с матерью.

Я понял это, когда у ворот остановилась машина и из неё вышла женщина, которую я раньше не видел.

Высокая, в светлом пальто, с убранными волосами. От Лизы у неё были глаза и манера чуть приподнимать подбородок, когда она внимательно слушала.

Рядом появилась сама Лиза.

Джинсы, тёмный свитер, короткая куртка. Рука оставалась перевязанной. Волосы она собрала лучше, чем вчера, но несколько прядей всё равно выбились у лица.

На обычном фоне нашего двора она выглядела совсем иначе.

Будто девушка из соседнего института зашла за отремонтированным ноутбуком.

Палыч открыл дверь.

Женщина представилась:

— Анна Викторовна Бельская.

И посмотрела на меня.

Я поднялся, держась за край стола. Колено разогнулось не сразу.

Анна Викторовна заметила.

— Садитесь, пожалуйста.

Я сел.

Она подошла ближе.

— Я хотела поблагодарить вас лично.

Я не знал, куда деть руки.

— Мы вместе выбирались.

— Лиза рассказала.

Её взгляд задержался на пластыре у меня на щеке.

— И про то, как вы вернулись за ней в шахте, тоже.

Я посмотрел на Лизу.

Она вдруг занялась поправлением рукава.

— Там недалеко было возвращаться, — сказал я.

Анна Викторовна помолчала.

Потом тихо произнесла:

— Спасибо.

Палыч пододвинул ей стул.

Она села, достала из сумки конверт и положила на стол.

Я сразу напрягся.

— Что это?

— Документы по вчерашнему выезду и подтверждение оплаты. Алексей сказал, что могут понадобиться.

Я выдохнул.

Лиза заметила.

— Ты думал, мама приехала покупать тебя вместе с мастерской?

— Мастерская дороже, — сказал Палыч.

Я посмотрел на него.

Он уже наливал чай.

Анна Викторовна задержалась ненадолго.

Палыч показал ей копии договоров. Она уточнила фамилию прежнего управляющего, вспомнила, в каком году Аркадий получил доступ к хозяйственным платежам.

Потом ей позвонили.

Она выслушала, сжала губы и поднялась.

— Мне нужно в дом. Там специалисты, и без меня не могут открыть часть комнат.

Лиза посмотрела на неё.

— Я останусь?

Анна Викторовна перевела взгляд на дочь.

— На час. Потом водитель тебя заберёт.

— Хорошо.

— И руку не нагружай.

— Я помню.

Женщина застегнула пальто.

Перед уходом остановилась возле меня.

— Алексей сказал, что знаком с вашей матерью.

Я кивнул.

— Работали вместе.

Она будто хотела спросить что-то ещё.

Но только сказала:

— Если понадобится помощь, не стесняйтесь обращаться.

Я поблагодарил.

Она ушла.

В мастерской стало заметно просторнее.

Палыч посмотрел на Лизу, потом на меня.

— Я к компьютеру. Заказчик просит, чтобы насосная всё-таки перестала ждать.

Он взял кружку и ушёл в маленькую комнату за перегородкой.

Дверь оставил открытой.

Лиза села напротив.

Поставила на стол бумажный пакет, который всё это время держала в здоровой руке.

— Здесь еда.

Я посмотрел на пакет.

— Опять?

— Ты вчера ел одну булку. И говорил, что ужин у тебя в холодильнике опасный.

— Ужин был нормальный. Опасным был только один объект.

Она достала два контейнера.

— Это безопасные.

На крышке одного была наклейка с названием кафе.

Я вдруг почувствовал голод.

После утренних разговоров и обследования прошло уже достаточно времени.

— Спасибо.

Лиза подвинула ко мне вилку.

Потом огляделась.

На стене над верстаком висела схема подключения. Рядом — календарь двухлетней давности. Палыч не снимал его из-за красивой фотографии озера.

— Ты здесь давно работаешь?

— Второй год. После занятий и по выходным.

— Тебе нравится?

— Бывает. Когда найдёшь наконец какую-нибудь дрянь под платой, которую весь вечер искал… — Я показал вилкой на контроллер. — А иногда клиент забирает прибор, ему Палыч всё объясняет, он говорит «понятно» и через неделю приносит опять. В том же пакете. Даже чек не вынул.

— Тогда не нравится?

— Тогда хочется самому к нему домой сходить. Посмотреть, куда он его подключает.

Она улыбнулась.

Я открыл контейнер.

Там были рис, курица и овощи.

Вчера мне бы показалось странным, что девушка из рода Бельских приносит обед в нашу мастерскую.

Сегодня странным оставалось почти всё, но обед хотя бы был хорошим.

— Так что с оборудованием? — спросила Лиза.

Я поднял глаза.

— Каким?

— Ты написал, что сломал меньше, чем вчера.

Я рассказал про лоток.

Без подробностей измерений.

Просто как увидел падение и успел предупредить.

Лиза перестала есть.

— Значит, ты можешь увидеть что-то хорошее?

Я задумался.

— Пока увидел чужую неудачу.

— Но без смерти.

— Да.

Она кивнула.

И я понял, что ей стало легче.

Не мне одному.

— А вчера ты поэтому знал, куда бежать? — спросила она.

Я положил вилку.

Лиза смотрела спокойно.

Не требовала.

Ждала.

— Отчасти, — сказал я. — Я видел, что произойдёт, если нажму выключатель. Потом — если выбегу в коридор. И если попробую пробить стену.

Она медленно опустила взгляд.

— Во всех случаях…

— Не получилось.

Лиза несколько секунд молчала.

За перегородкой Палыч разговаривал по телефону.

Объяснял, что провод с маркировкой не нужно подключать «куда подходит».

Глава 11. Предложение

Лиза уже уехала, когда во двор мастерской въехала тёмная машина. Мужчина, вышедший из неё, представился Арсением Львовичем Воронцовым из «Перспективы». Сказал, что хочет поговорить о моих трёх повторах.

Я попросил его подождать и набрал Зорина.

— Илья?

Голос Зорина прозвучал из телефона.

Я поднял его к уху.

— Он здесь.

— Кто?

— Воронцов. Во дворе мастерской.

Палыч стоял рядом со мной. Не впереди, не заслоняя, но достаточно близко, чтобы я чувствовал его плечо.

Арсений Львович терпеливо ждал возле своей машины.

Из шиномонтажа донёсся стук. Потом кто-то включил радио, и во дворе заиграла весёлая песня, совершенно не соответствующая обстоятельствам.

— Он один? — спросил Зорин.

Я посмотрел на автомобиль.

За лобовым стеклом виднелся водитель.

— С водителем. Разговаривает спокойно. Сказал, что знает про три повтора.

На другом конце стало тихо.

— Поставьте громкую связь.

Я нажал кнопку.

— Арсений Львович, — произнёс Зорин. — Илья сообщил мне о вашем приезде. Он согласился на встречу?

Воронцов посмотрел на телефон.

— Мы только начали разговор.

— Тогда дальнейшие вопросы обсудим при мне. Я подъеду.

— Разумеется.

— До моего приезда не предлагайте ему ничего подписывать и не проводите измерений.

— Инспектор, я приехал с информацией, а не с оборудованием.

Я снова почувствовал короткий укол под ухом.

Посмотрел на папку.

Потом на машину.

Ничего не увидел.

Зорин попросил меня оставаться с Палычем и отключился.

Воронцов убрал свободную руку в карман пальто.

— Теперь можем подождать спокойно.

— Лучше здесь, — сказал Палыч.

— Вы не приглашаете меня внутрь?

— Нет.

Арсений Львович кивнул.

Будто услышал обычный ответ на обычный вопрос.

Ждать пришлось возле фургона.

Я опирался бедром о крыло, разгружая больную ногу. Палыч принёс из мастерской стул, но я отказался.

Садиться перед Воронцовым не хотелось.

Это было глупо.

Колено болело от этого не меньше.

Через три минуты я всё-таки сел.

Арсений Львович ничего не сказал.

Вблизи я заметил, что он старше, чем показалось сначала. У глаз были мелкие складки, на подбородке — аккуратная седая щетина. Лицо спокойное, ухоженное. Он мог бы продавать дорогую мебель или читать лекции по предмету, на котором половина группы засыпает.

На руке не было перстня.

Только часы на тёмном ремешке.

Я посмотрел на них, и под ухом опять кольнуло.

Воронцов проследил за моим взглядом.

— Что-то не так?

— Пока не знаю.

— Если вы чувствуете защиту, на мне обычный личный контур. После вчерашнего вам, вероятно, неприятно находиться рядом с активными устройствами.

— Тогда выключите, — сказал Палыч.

Воронцов посмотрел на него.

Потом коснулся корпуса часов.

Ощущение исчезло.

— Так лучше? — спросил он.

Я кивнул.

Он не спорил, не пытался доказать, что мне показалось.

Почему-то это настораживало сильнее.

Я мог молчать до приезда Зорина.

Но Воронцов уже сказал то, после чего молчать стало трудно.

— Откуда вы знаете, сколько их было?

Он повернулся ко мне.

— На записи ваш отклик трижды резко меняется и возвращается к исходному уровню. Всё это ещё до выброса. Мы предположили, что так выглядят три эпизода предвосприятия.

— Значит, вы угадали?

— Предположил.

— Вы сказали уверенно.

— Хотел понять, правильно ли мы прочитали данные. Вы подтвердили.

Я посмотрел на него.

Арсений Львович выдержал взгляд.

Палыч тихо выругался.

Я понял, что сделал: сам ответил на вопрос, которого мне не задавали.

Воронцов слегка наклонил голову.

— Я не собирался вас пугать.

— А получилось, — сказал я.

— Приношу извинения.

Слова были правильными.

Произнесены вовремя.

Я пока не знал, что с этим делать.

— Больше никаких вопросов, — сказал Палыч. — Дождёмся инспектора.

Воронцов отступил к машине.

Открыл заднюю дверь, положил папку на сиденье и остался стоять рядом.

Возможно, он действительно собирался просто ждать.

Я всё равно смотрел на него.

Зорин приехал на неприметной серой машине.

С ним был ещё один сотрудник. Молодой мужчина в тёмной куртке, который сразу попросил водителя Воронцова показать документы.

Инспектор подошёл к нам.

— Всё спокойно?

— Пока, — ответил Палыч.

Зорин посмотрел на мой стул.

— Нога?

— Предпочитает сидеть.

— Тогда поговорим внутри.

Палыч достал ключи.

— Только сначала пусть покажет, что в папке.

Воронцов уже шёл к нам.

Услышал.

— Конечно.

Он открыл папку перед Зориным.

Бумаги.

Несколько распечаток.

Тонкий запечатанный конверт.

Инспектор осмотрел, потом показал на часы.

— Активные устройства?

— Личный защитный контур. Выключил по просьбе Ильи.

Зорин проверил небольшим прибором.

Попросил оставить часы в машине.

Воронцов выполнил и эту просьбу.

Через несколько минут мы сидели в мастерской.

За тем самым столом, где недавно ели с Лизой.

От этого мне стало неприятно.

Я убрал пустые контейнеры на полку.

Зорин положил на стол телефон с включённой записью.

Назвал дату, время и всех присутствующих.

Воронцов расстегнул пальто, но снимать не стал.

Палыч сел у двери.

Я — рядом с ним.

— Начнём с документа, — сказал инспектор. — На каком основании ваш центр располагает согласием с подписью Ильи Ветрова?

Арсений Львович открыл папку.

— Документ поступил в составе пакета от представителя заказчика. Мы приняли его как основание для первичного наблюдения.

— От какого заказчика?

— Организация указана здесь.

Он передал лист.

Зорин прочитал.

Палыч наклонился, но инспектор положил бумагу возле себя.

— Компания, обслуживающая дом Бельских, — пояснил он.

Я узнал название.

Оно стояло и в переводе двенадцати тысяч.

Воронцов продолжил:

— После вашего запроса мы обнаружили несоответствие даты. Затем получили сообщение о возможной подделке подписи. На данный момент согласие отозвано из внутреннего реестра, использование данных приостановлено.

— Я его не давал, — сказал я.

Он посмотрел на меня.

— Да. Формулировка неточная. Мы отметили документ как недостоверный.

Зорин протянул руку.

— Подтверждение?

Воронцов достал следующий лист.

— Здесь.

Инспектор просмотрел его.

— Кто проверял личность подписавшего?

Арсений Львович задержался с ответом.

— На нашей стороне очной проверки не было.

— Почему?

— Пилот шёл через подрядчика. Наш администратор пропустил документ по упрощённой процедуре для родовых заказчиков.

— Кто утвердил такую процедуру?

Воронцов помедлил.

— Я.

Зорин записал фамилию полностью.

Теперь у ошибки был не только безличный реестр.

— То есть вы получили изображение подписи и начали наблюдение.

— Дистанционную регистрацию. Предполагалось, что согласие получено на месте.

Зорин отложил лист.

— Кто установил оборудование?

— Подрядчик заказчика.

— Фамилия?

— У меня нет этих сведений. Запрос направлен.

— У центра есть перечень поставленного оборудования?

— Да.

— Передайте.

Воронцов достал ещё несколько страниц.

Я смотрел, как документы переходят через стол.

Каждая бумага объясняла маленькую часть.

Ни одна пока не объяснила, почему я чуть не сгорел.

— Ваш центр управлял ловушкой? — спросил я.

Воронцов повернулся.

— Нет.

— Но получил запись.

— Да.

— До того, как комнату выжгло.

— Наш приёмный узел получил результаты регистрации. О повреждении защитной системы мы узнали позже.

Я посмотрел на Зорина.

Он делал записи.

Не соглашался.

Не спорил.

Собирал слова, за которые потом можно было спросить.

— Вы знали, что именно собираются измерять? — уточнил он.

— Заявка касалась аномального опережающего отклика. Предполагалась пассивная запись при работе специалиста с действующим контуром.

— Моей работе, — сказал я.

— Да.

— За двенадцать тысяч!

Воронцов не ответил.

Я почувствовал, как злость наконец становится сильнее страха.

— Меня позвали ремонтировать защиту. Никто не говорил про наблюдение. У вас есть мои данные, поддельная подпись и запись того, что со мной случилось. Теперь вы приехали объяснить, что каждый делал только свою маленькую часть?!

Палыч положил руку на край стола.

Зорин поднял глаза.

Воронцов смотрел на меня.

Несколько секунд он молчал.

— Я не знаю, что вам сейчас ответить, — сказал Воронцов. — Мы приняли согласие, получили запись. Я могу показать, где и когда. Но вам от этого…

Он посмотрел на мои повязки и замолчал.

Мне хотелось, чтобы он начал оправдываться хуже.

Тогда было бы проще понять, кто передо мной.

Но он всё время выбирал подходящие слова.

Зорин попросил копии переписки по заявке.

Воронцов согласился передать их официально.

Потом достал из папки запечатанный конверт.

— Это для Ильи.

Я не протянул руку.

— Что там?

— Предложение о дальнейшем обследовании и обучении. С описанием условий. Получение конверта ни к чему не обязывает.

— Он не поедет к вам, — сказал Палыч.

— Решение принимает Илья.

— После проверки центра, — добавил Зорин.

Воронцов кивнул.

Я смотрел на конверт.

Белый, плотный.

На лицевой стороне напечатаны мои имя и фамилия.

— Что за обучение?

— Контроль начала видений, сокращение глубины погружения, восстановление после нагрузки. У нас есть специалисты, работающие с такими проявлениями.

— У вас уже есть запись. Зачем я?

Воронцов поправил край конверта.

— Запись показывает изменение поля, но не содержание вашего восприятия. Мы не видим через неё ни комнаты, ни ваших решений. Без ваших объяснений три пика остаются тремя пиками.

— То есть нужна серия опытов.

— Нужны воспроизводимые измерения и участие носителя.

— Для чего?

— Центр разрабатывает системы раннего предупреждения для транспорта и промышленности. Заказчикам важно различать опережающий отклик и обычную реакцию на риск.

— И за это вам платят.

— Да.

Он не пытался назвать это исключительно заботой обо мне.

— Если научитесь, запатентуете прибор?

— Метод регистрации. Возможность коммерческого применения предусмотрена в договоре.

Зорин поднял взгляд.

— В том самом, который никто здесь не подписывал.

— Поэтому я и предлагаю обсуждать новый после проверки.

— Вы сами понимаете, что обучение сейчас даст вам доступ к главному свидетелю? — спросил Зорин.

— Понимаю. Поэтому обучение можно вести через независимую клинику. Центр оплатит согласованные измерения.

— А исходные данные?

— Нам нужен доступ к ним.

Он произнёс это без улыбки.

Я отодвинул конверт.

— Вот с этого и начинайте. Вам нужны мои результаты, а не только моё здоровье.

— Одно не исключает другого.

— Но договор составите вы.

Воронцов не ответил.

Центр хотел получить технологию раньше конкурентов. За доступ готовы были платить. Ловушку это ещё не объясняло, зато теперь я иначе слышал слово «стипендия».

Я вспомнил утренний лоток.

Успел предупредить.

Никто не пострадал.

Мне хотелось научиться делать так чаще.

Очень хотелось.

И именно поэтому стало страшно слушать дальше.

— Ольга Сергеевна тоже занимается этим.

— Ольга Сергеевна прекрасный диагност. Мы работаем с прикладным использованием.

— Каким?

— Выбор маршрута, предупреждение аварий, оценка решений при нехватке времени.

Всё, что он перечислял, звучало полезно.

Почти как моя работа.

Только гораздо шире.

— И что я должен буду за это?

— На начальном этапе — проходить программу, соблюдать режим и предоставлять результаты измерений. Обучение оплачивает центр. Предусмотрена стипендия.

Он назвал сумму.

Я невольно подумал о кроссовках.

Потом о квартплате.

Потом о том, как быстро предложение нашло нужное место внутри меня.

Это разозлило ещё сильнее.

— Заберите конверт.

Воронцов не шелохнулся.

— Вы можете прочитать его позже.

— Не хочу.

Я удивился, насколько спокойно прозвучал собственный голос.

— Вчера кто-то записывал, как я выбираюсь из комнаты. Сегодня вы объяснили, что получили результат. Сначала выясните, как так получилось. Потом будете предлагать мне что-нибудь ещё.

Зорин перестал писать.

Палыч тоже молчал.

Арсений Львович медленно убрал конверт в папку.

— Хорошо.

Разговор продолжался ещё минут пятнадцать.

Зорин задавал вопросы.

Воронцов отвечал на часть, на остальные обещал предоставить документы.

Я уже почти не вмешивался.

Смотрел на его руки.

Он не нервничал.

Не крутил ручку, не постукивал пальцами.

Только один раз, когда инспектор спросил о старой лаборатории Бельского, прижал ладонь к закрытой папке.

— Вы работали с Алексеем Викторовичем? — спросил Зорин.

— Мы пересекались в профессиональной среде.

— А с Мариной Андреевной Ветровой?

Воронцов повернулся ко мне.

Не сразу.

Сначала посмотрел на инспектора.

— Знаком был.

Я выпрямился.

— Вы знали мою мать?

— Да.

— Работали вместе?

— Недолго. Я пришёл в проект ближе к его завершению.

— Она ушла из-за испытаний?

Зорин чуть поднял руку, но я уже спросил.

Воронцов отвёл взгляд к окну.

Там в стекле отражался верстак.

— У неё были серьёзные разногласия с руководством, — сказал он.

— Из-за опасности для людей?

— В том числе.

Я почувствовал, что снова хочу говорить.

Палыч негромко произнёс:

— Илюха.

Я посмотрел на него.

Он не запрещал.

Просто напоминал, что мне не обязательно вытаскивать всё сейчас.

Зорин закрыл блокнот.

— На сегодня достаточно. Остальное обсудим в отделе.

Воронцов поднялся.

Застегнул пальто.

У двери остановился.

— Илья, я понимаю, что моё предложение сейчас выглядит плохо. Но обучение вам понадобится. Даже если выберете других специалистов.

— Выберу.

— Желаю вам в этом удачи.

Я не ответил.

Он посмотрел на Палыча, поблагодарил за возможность поговорить и вышел.

Инспектор проводил его во двор.

Через окно я видел, как они ещё несколько минут стоят возле автомобиля.

Потом машина уехала.

Мастерская снова стала нашей.

Я только теперь заметил, что всё это время сидел, не опираясь на спинку стула.

Плечи затекли.

Палыч поднялся, взял чайник и налил воды.

— Сумму слышал? — спросил я.

Палыч поставил чайник.

— Слышал.

— Нам бы хватило. Не на месяц, Палыч. Надолго. Насте вещи купить, за квартиру…

Я потёр лицо. Он отвинчивал крышку термоса, хотя тот уже был пустой.

— Илюха, я тебе сейчас не буду говорить, будто деньги не нужны. Нужны. Только он с поддельной подписью приехал, а ты уже мысленно за квартиру заплатил. Я бы на твоём месте тоже начал считать.

— Вот и считаю.

— Посчитай. Не обязательно ему отвечать сегодня.

Я положил ладони на стол, подождал, пока перестанут дрожать пальцы.

Потом достал телефон.

Написал Лебедевой на номер, указанный в заключении:

«Ольга Сергеевна, можно на следующем приёме обсудить обучение? Хочу понять, с чего начать».

Отправил.

Это было маленькое действие.

Но впервые за день я сам выбрал, куда двигаться.

Зорин вернулся.

— Он передал перечень оборудования, — сказал инспектор. — Сверим с тем, что нашли в доме. Приём данных центр признаёт. Это уже полезно.

— Ему можно верить? — спросил я.

— Проверим то, что он сообщил.

— Он знал маму.

— И Бельского. Они не первый год в одной профессиональной среде.

Зорин посмотрел на меня.

— Вы правильно сделали, что не стали соглашаться. Но теперь они знают, что вы готовы обсуждать обучение вообще. Возможны новые предложения через других людей.

Я вздохнул.

— Буду присылать вам.

— Присылайте.

Инспектор убрал бумаги в папку.

— О поездке Воронцова сообщу Алексею Викторовичу. Вам сегодня лучше домой.

Палыч кивнул.

— Уже собирались.

Зорин задержался у выхода.

— Илья, если ещё что-то вспомните из его слов, запишите. Особенно то, что показалось странным.

Я подумал о трёх пиках.

О том, как легко подтвердил чужое предположение.

— Запишу.

В фургоне я сразу позвонил Насте.

Она была дома. Михаил снова стоял во дворе.

— Как обследование? — спросила сестра.

Я рассказал про лоток.

Она выслушала.

Потом уточнила:

— И никто не умер?

— Никто.

— Даже лоток?

— Даже лоток.

Настя помолчала.

— Вот так и продолжай.

Я улыбнулся.

— Попробую.

— Ты скоро?

— Едем.

— Я картошку поставила.

Я посмотрел на Палыча.

Он услышал и довольно кивнул.

— Мы с Палычем, — предупредил я.

— Я поняла. Много поставила.

После звонка я какое-то время просто смотрел на дорогу.

Солнце уже клонилось к крышам. В просвете между домами светилась река. Над водой висела тонкая дымка, и дальний берег казался мягким, почти нарисованным.

Город жил своей жизнью.

Мне хотелось вернуться в неё хотя бы на вечер.

Когда мы остановились у дома, позвонил Бельский.

Я ответил ещё в машине.

— Зорин сообщил про Воронцова, — сказал Алексей Викторович. — Всё нормально?

— Да. Он уехал.

— Ты ничего не взял?

— Нет.

Бельский выдохнул.

— Хорошо. По ключу есть новости.

Я посмотрел на пакет в кармане.

— Нашли ящик?

— Нашёл опись передачи. Номер семнадцать числится за Мариной. Внутренний архив, металлический переносной ящик.

— У нас дома его нет.

Я сказал это уверенно.

Потом вспомнил, сколько лет не разбирал вещи в верхней части кладовки.

Но большой металлический ящик заметил бы.

— У него есть номер хранения, — продолжил Бельский. — Марина оставила его в службе хранения документов при закрытии лаборатории. Платёж был оформлен надолго.

— Где?

— В городе. Завтра сможем запросить доступ. Понадобятся документы, подтверждающие родство. Сам ящик принадлежит вам с Настей.

Я сжал телефон.

Наконец ключ подходил к чему-то настоящему.

К вещи, которую можно открыть.

— Вы поедете со мной?

— Если захочешь.

Я посмотрел на Палыча.

Он молча показал на себя.

— С Палычем тоже можно?

— Конечно.

Я кивнул, хотя Бельский не мог этого видеть.

— Тогда поедем.

Алексей Викторович помолчал.

— Есть ещё одна запись в карточке хранения. Сотрудник сначала не обратил на неё внимания.

— Какая?

— Марина оставила условие выдачи.

Я посмотрел на окно нашей кухни.

Там уже горел свет.

— Наследникам?

— Нет. Это было предусмотрено отдельно.

Бельский говорил медленно.

— Ящик разрешили выдать, когда ты впервые увидишь будущее самостоятельно. Так и записали в карточке: «первое самостоятельное предвосприятие».

Я прислонился к спинке сиденья.

Условие мамы.

Ещё одно.

— Значит, завтра дадут?

— Заключение центра подойдёт. Но там стоит отметка, что запрос на выдачу уже зарегистрирован.

Я поднял голову.

— Я не запрашивал.

— Знаю.

Палыч повернулся ко мне.

Я смотрел на него, слушая голос в телефоне.

— Кто запрашивал?

— Заявка от твоего имени. Дистанционная. Её приостановили, потому что ключ нужно предъявить лично.

Я медленно сунул руку в карман.

Пакет был на месте.

Ключ внутри.

— Когда подали заявку?

Бельский ответил:

— Сегодня утром. За час до твоего обследования.

Глава 12. До востребования

— За час до обследования… — повторил я.

Палыч перестал вытаскивать ключ из замка зажигания.

На улице хлопнула автомобильная дверь. У соседнего подъезда женщина объясняла ребёнку, почему самокат нельзя оставить посреди тротуара. Из нашего окна тянуло тёплым светом.

Несколько секунд назад я собирался есть картошку.

— В заявке было заключение? — спросил я.

— Нет, — ответил Бельский. — Только запрос на подготовку ящика к выдаче. Документы обещали предоставить при получении.

Я выдохнул.

Хотя бы не ещё одна бумага, подписанная мной завтра.

— И что теперь?

— Я попросил остановить любые действия до личного обращения. Но твоего заявления это не заменяет. Позвони Зорину.

— Сейчас.

— Илья.

Я задержал палец над экраном.

— Ключ никому не передавай. Даже мне. Предъявишь сотруднику хранения сам.

После этого он отключился.

Палыч посмотрел на мой карман.

— На месте?

— Да.

— Тогда идём домой. Инспектору можно позвонить и с кухни.

***

Зорин ответил на третьем гудке.

Я успел подняться на второй этаж и остановился у окна между площадками. Внизу лежали мокрые листья. Михаил стоял возле своей машины, засунув руки в карманы.

— Ничего не подтверждайте по ссылкам, — сказал инспектор, выслушав меня. — Не отправляйте фотографию ключа. Завтра до моего звонка в службу хранения не ездите.

— Вы думаете, там…

— Я пока думаю, что кто-то второй раз использует ваши данные. Этого достаточно для проверки. Остальное выясним.

— Они знали про обследование!

— Время приёма знали несколько человек. Запрос могли подать заранее, не имея заключения. Не будем пока считать, что кто-то видел будущее.

Я посмотрел на тёмное стекло.

В отражении стоял худой парень с пластырем на щеке и телефоном у уха.

Выглядел он не как человек, способный разобраться со всем этим.

— Хорошо.

Зорин попросил письменно подтвердить: заявку я не подавал, представителя не назначал. Номер пришлёт Бельский, запись обращения сохранят. Ящик до проверки никуда не переместят.

Я хотел спросить, сколько она займёт.

Но снизу уже доносились Палычевы шаги.

— Если снова начнётся видение, сначала обеспечьте себе безопасность, — добавил Зорин. — Не проверяйте его ценой нового риска.

— Я не собираюсь.

— Знаю. Но оно может начаться без вашего желания.

С этим спорить было трудно.

***

Настя открыла раньше, чем я достал ключи.

— Картошка готова.

— Отлично.

Она посмотрела на меня.

Потом на Палыча.

— Что опять?

— Сейчас руки вымоем и расскажем, — сказал он.

— Вы каждый раз так говорите, когда рассказывать нечего хорошего.

Она ушла на кухню.

Я снял ботинки и поставил их возле двери. Сестрины старые кроссовки стояли рядом, носками к стене.

Новые мы так и не купили.

На кухне запотело окно. В сковороде шипела картошка, нарезанная неровными ломтиками. Настя положила на стол три вилки и банку огурцов.

Палыч открыл банку со второй попытки.

— А что, — сказал он, — вполне серьёзный ужин.

— Я лук не добавляла.

— Почему?

— Илья не любит.

Я сел.

Сестра помнила это даже сегодня.

От этого захотелось рассказать ей всё аккуратно. Без недомолвок, от которых она потом будет лежать за стеной и слушать, не случилось ли со мной чего-нибудь ещё.

Я сообщил про ящик.

Про условие выдачи.

Про чужую заявку.

Настя не перебивала.

Только в конце спросила:

— Значит, мама оставила его тебе?

— Нам. Бельский сказал, что он принадлежит нам обоим.

— Но открыть его можно, только когда твой дар проявится.

— Да.

Она покрутила вилку.

— А если бы не проявился?

Я не нашёл ответа.

Палыч положил себе ещё картошки.

— Значит, надо посмотреть, что написано в документах. Пока вы знаете пересказ по телефону.

Настя кивнула.

Потом протянула руку:

— Покажи ключ.

Я достал пакет.

Она посмотрела на число семнадцать, не вынимая его из пластика.

— Я помню, как спрашивала про него.

— Ты говорила.

— Не всё.

Настя подвинула пакет обратно.

— Мама сказала, что там работа. Я спросила, почему она не заберёт её домой.

Палыч перестал жевать.

— И что она ответила? — спросил я.

— Что дома иногда теряются вещи.

Сестра нахмурилась.

— Я тогда подумала про папку. У неё была такая серая, с резинкой. Она всё время её искала.

Я вспомнил эту папку.

Она лежала то на холодильнике, то между учебниками, то под маминым локтем, когда мама ужинала и одновременно что-то записывала.

Обычная домашняя рассеянность.

Теперь даже её хотелось рассмотреть заново.

— Может, она это и имела в виду, — сказал я.

— Может.

Настя посмотрела на меня.

Она поняла, зачем я это сказал.

Мы оба решили не продолжать.

***

Позже написала Лиза.

«Дядя сказал про ящик. Ты поедешь?»

Я ответил:

«После звонка Зорина».

Почти сразу пришло:

«Напиши потом, что Зорин скажет. Я тоже жду».

Я придвинул телефон ближе к чашке.

«Ты как?» — написал я.

«Мама приехала. Теперь я официально неосторожная, упрямая и должна была сразу ей позвонить».

«Сразу — это до лифта или после?»

«Я спросила. Не помогло».

Я улыбнулся.

Настя, проходившая мимо с чашкой, заметила.

— Лиза?

— Да.

— Передай, что картошка была вкусная.

— Она не спрашивала.

— Теперь узнает.

Я передал.

Ответ пришёл через полминуты:

«В следующий раз хочу проверить лично».

Я перечитал сообщение.

Потом ещё раз.

Настя заглянула через плечо.

— Ты чего завис? — спросила Настя.

— Думаю, что ответить.

Она допила чай и посмотрела на меня поверх чашки.

— Пригласи. Если придёт, я ещё картошки сделаю. Только ты почистишь.

— Вот зачем ты ей передала.

— Я тебе помочь хотела вообще-то.

Она унесла чашку на кухню.

Я написал:

«Приходи. Только сначала предупреждай. У нас картошка не всегда в таком количестве».

Лиза прислала улыбающееся лицо.

Потом:

«Илья, если в ящике окажется что-то тяжёлое, не поднимай сам. Колено».

Я посмотрел на пакет с ключом.

«Позову специалиста по грифонам».

«Один раз было».

«Зато убедительно».

После этого телефон какое-то время молчал.

Мне впервые за вечер не хотелось немедленно проверить, почему.

***

Утром Зорин позвонил в восемь двадцать.

Палыч уже кипятил чайник.

Настя собиралась в школу, стоя одной ногой в коридоре, а второй в кухне: надевала кроссовок и пыталась одновременно намазать хлеб маслом.

— Можем ехать, — сказал инспектор. — К десяти. Я встречу вас на месте. Возьмите паспорт, свидетельства о родстве и заключение центра.

— Ящик не трогали?

— По журналу — нет. Посмотрим на месте.

— Что с заявкой?

— Подана через личный кабинет. Доступ оформлен вчера утром. Остальное расскажу при встрече.

Я записал адрес.

Старая часть города, недалеко от реки.

Настя перестала возиться с обувью.

— Сегодня?

— Да.

— Я тоже хочу.

Я посмотрел на часы.

Потом на неё.

— У тебя школа.

— Это мамины вещи.

Она сказала тихо.

Без привычного вызова.

Палыч выключил чайник.

— Служба хранения небольшая, — сказал он. — Сначала разберёмся с выдачей. Ящик привезём сюда. Открывать без тебя не будем.

Настя посмотрела на меня.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Не «один раз заглянуть»?

— Даже одним глазом.

Она подумала.

— Тогда позвони, когда заберёте.

— Позвоню.

На выходе Настя обняла меня.

Коротко, одной рукой. Во второй держала бутерброд.

— И не попадай никуда.

— Я только за ящиком.

— Вот именно.

***

Служба хранения занимала первый этаж кирпичного здания, которое когда-то могло быть конторой при складе.

Над окнами сохранились широкие арки. У входа висела небольшая вывеска, а под ней — табличка с часами работы.

Никаких гербов.

Никаких высоких ворот.

Во дворе разгружали коробки с бухгалтерскими документами. Мужчина в жилете осторожно спускал их с тележки, а женщина у двери считала, шевеля губами.

Бельский ждал возле крыльца.

В простом тёмном пальто он выглядел уставшим. Под глазами лежали тени.

— Доброе утро.

— Для кого? — спросил Палыч.

Алексей Викторович посмотрел на вывеску.

— Попробуем выяснить.

Зорин приехал через две минуты.

Перед входом он остановил меня.

— Ветров, я буду задавать вопросы о чужой заявке. Вы занимаетесь получением имущества. Если сотрудник попросит что-то подписать, прочитайте целиком.

— Уже научился.

— Лучше без ускоренного курса.

Внутри пахло бумагой и влажной верхней одеждой.

За стеклянной перегородкой сидела женщина лет пятидесяти. На столе перед ней стояли монитор, кружка и маленький кактус в горшке, который был ему явно велик.

Она посмотрела на нас четверых.

— По записи?

Зорин назвал себя.

Улыбка исчезла, но испуга я не заметил.

— Да. Руководитель вас ждёт.

***

Руководителя звали Надежда Петровна.

Она провела нас в кабинет с окном во двор и сразу положила на стол тонкую папку.

— Предмет хранения на месте. Выдача заблокирована после вчерашнего обращения. Сотрудники предупреждены.

— Кто подавал заявку? — спросил Зорин.

— В системе указан Илья Ветров.

Я подвинул стул.

— Я её не подавал.

— Понимаю. Поэтому и не называю вас заявителем.

Надежда Петровна развернула распечатку.

Вверху стояли мои имя, фамилия и дата рождения.

Ниже — номер ящика.

Ещё ниже — телефон.

Чужой.

Я показал на него.

— Это не мой.

Зорин записал.

— Как проверялась личность при регистрации?

— Загружена копия паспорта. Для подготовки к выдаче достаточно предварительного обращения. Выдача только после проверки оригиналов на месте.

— Покажите копию.

Надежда Петровна открыла следующий лист.

Мой паспорт.

Тот же разворот, который охранник проверял у ворот.

Я почувствовал знакомый укол под левым ухом.

Отвёл взгляд к кактусу.

Ощущение не повторилось.

В кабинете не было активного контура, по крайней мере ничего необычного я не чувствовал.

Просто тело уже знало, чего ждать от таких бумаг.

— Этот снимок я никому не отправлял, — сказал я.

— Изображение могли получить при проверке документов, — ответил Зорин. — Само по себе оно ещё не указывает на источник.

Я кивнул.

Хотя источник очень хотелось назвать.

Надежда Петровна подождала.

— Есть ещё сообщение в заявке.

Она перевернула лист.

«Прошу подготовить предмет хранения №17. Заключение предоставлю при получении. При отказе в личной явке прошу сохранить обращение до назначения представителя».

— Какого представителя? — спросил Палыч.

— Не указан. И без доверенности мы ничего бы не выдали.

Зорин попросил сохранить сведения о регистрации и входах в кабинет.

Надежда Петровна записала запрос.

Потом повернулась ко мне:

— Теперь ваше обращение. Документы, пожалуйста.

***

Оформление заняло почти сорок минут.

Оказалось, получить вещь гораздо сложнее, чем узнать, что кто-то пытался получить её за тебя.

Мы подтвердили родство и отдельно указали: обращение с чужим номером отправлял не я. Палыч читал вместе со мной. За столом хотелось торопиться, но подписывать не глядя я уже не мог.

Бельский сидел у окна и почти не вмешивался.

Наконец Надежда Петровна достала старую карточку хранения. Бумага пожелтела по краям. В нижней части стояла мамина подпись.

Настоящая.

Я узнал её раньше, чем прочитал имя.

— Условие выдачи, — сказала Надежда Петровна. — Проверяйте.

Я наклонился.

«После первого подтверждённого самостоятельного предвосприятия старшего наследника».

Ниже шли требования к медицинскому заключению и документы о наследовании.

Всё было подробно.

Мама действительно подумала о том, что однажды я окажусь за этим столом.

Но не о том, что почувствую.

— А раньше нельзя было? — спросил я.

Надежда Петровна посмотрела в карточку.

— По этому условию — нет. Был предусмотрен другой срок передачи, если оно не наступит.

— Какой?

— Двадцать пятый день рождения младшего наследника.

Насте сейчас пятнадцать.

Я представил ещё десять лет.

Работу.

Её выпускной.

Нашу кухню с новым окном, если наконец хватит денег.

Ящик мог просто стоять здесь всё это время.

— Почему так поздно?

— Этого в карточке нет.

Надежда Петровна придвинула заявление.

— Если всё верно, подпись здесь.

Я расписался.

***

Ящик принесли на низкой тележке.

Серый металл, потёртые углы, две ручки по бокам. На крышке — след от когда-то приклеенной бумажной этикетки.

Никакого сияния.

Он напоминал старый приборный чемодан.

Я даже немного обиделся на себя за облегчение.

Мне всё ещё хотелось, чтобы мамины вещи выглядели как мамины вещи.

— Номер сверяйте, — сказала Надежда Петровна.

На маленькой пластине возле замка было выбито:

17.

Я достал ключ.

— Открывать необязательно, — предупредила она. — Для проверки достаточно вставить и повернуть. На крышке есть контрольная пломба.

Я наклонился.

Ключ вошёл легко.

Слишком легко для вещи, которая столько лет лежала среди пуговиц.

Я повернул его на четверть оборота.

Внутри тихо щёлкнуло.

Палыч стоял рядом, но ничего не сказал.

Я вернул ключ в прежнее положение и вынул.

— Подходит.

Надежда Петровна отметила это в акте.

Зорин осмотрел пломбу, сверил её номер с карточкой и сфотографировал.

— Повреждений нет, — сказал он.

Бельский провёл взглядом по крышке.

Я заметил, что он сжал руку на колене.

— Вы знаете, что внутри?

Он поднял глаза.

— Нет. Марина передавала ящик уже закрытым.

— Но вы его видели.

— В лаборатории. До передачи.

Я подождал.

Алексей Викторович понял.

— В таком же ящике она держала рабочие записи и измерительные пластины. Что оставила здесь, я не знаю.

Это был ответ.

Не полный.

Но хотя бы без попытки заполнить пустоту чем-нибудь успокаивающим.

Я позвонил Насте.

Она ответила шёпотом:

— Забрали?

— Да.

— Не открывали?

— Нет.

— Хорошо. У меня перемена через три минуты. Потом напишу.

Связь оборвалась.

Я убрал телефон.

— Домой, — сказал Палыч.

***

У двери Надежда Петровна остановила нас.

— Илья, ещё одна вещь. Я проверила пакет приложений к договору. На ваше имя есть письмо. Оно выдаётся вместе с ящиком, отдельно.

Она держала небольшой конверт.

На нём было написано:

«Илье. Прочитать до открытия».

Я взял его.

Почерк тоже был мамин.

Палыч посмотрел на меня.

— С Настей?

Я провёл пальцем по краю конверта.

На ящике не было ни слова о том, что открыть его опасно.

На конверте — было только «до».

— Прочитаю сейчас. Если там инструкция, лучше узнать до того, как повезём.

Зорин кивнул.

Надежда Петровна предложила вернуться в кабинет.

Я не хотел снова садиться за тот стол.

Мы остались в маленьком холле, возле окна.

Во дворе продолжали разгружать документы.

Один из мужчин снял шапку и вытер лоб рукавом.

Я осторожно вскрыл конверт.

Внутри лежал один сложенный лист.

***

«Илюша.

Если тебе выдали ящик по условию, значит, ты уже столкнулся с тем, чего я боялась.

Прости, что объясняю так поздно. Я не нашла способа рассказать раньше и не заставить тебя ждать этого каждый день.

Сначала о простом.

Видение может оказаться очень убедительным. Ты будешь помнить боль, звук и собственные действия. Но после возвращения проверь, где ты находишься и что осталось вокруг тебя. Не продолжай двигаться только потому, что секунду назад двигался там.

Отдыхай. Ешь. Не проверяй предел дара один.

В ящике есть мои записи. Некоторые выводы неверны — я оставила их, чтобы ты видел, где ошибалась.

Не считай любую найденную бумагу доказательством. Даже если узнаешь подпись.

Особенно если узнаешь свою».

Я остановился.

Прочитал последнюю строку ещё раз.

Зорин стоял рядом.

Я протянул ему лист, но не отпустил.

— Тут ещё.

Ниже, после небольшого промежутка, мама написала:

«Если кто-то начнёт убеждать тебя, что уже знает твой выбор, спроси, на основании чего. Наши приборы регистрировали отклик. Читать чужое восприятие по нему мы не научились.

В одном опыте получился отдельный зрительный фрагмент. Несколько секунд, без звука, даты и событий вокруг. Мы не знали даже, настоящее это, возможное будущее или ошибка совмещения.

Я должна была рассказать тебе о своей работе раньше. Боялась, что ты станешь ждать проявления и искать его в каждом ощущении. Откладывала разговор до следующей проверки. Это было моё решение, и оно могло оказаться неправильным».

Внизу была дата.

Мама написала письмо за несколько месяцев до смерти.

Я смотрел на цифры, пока они не перестали расплываться.

Палыч положил руку мне на плечо.

Не заглядывал в лист.

Ждал.

На обороте письмо продолжалось.

Я перевернул бумагу.

«На том фрагменте я узнала этот ящик по вмятине возле ручки. Рядом лежал раскрытый лист. Лица человека почти не было видно, но на груди висела пластинка, которую я настроила для тебя.

Он поднял крышку. Дальше запись обрывалась.

Я не знаю, прочтёшь ли ты это письмо и окажешься ли тем человеком. Ни о том, как ты получил ящик, ни о том, что происходило до этого, запись ничего не говорит.

Открывать его можно. Внутри нет подключённых накопителей. Но не торопись делать из моих записей обещание того, что обязательно случится».

Я посмотрел на ящик.

На переднем ребре, возле ручки, действительно была вмятина.

— Она не видела весь день, — сказал я. — Только крышку. И подвеску.

Бельский наклонился к листу, не касаясь его.

— Покажешь запись, когда найдёшь?

— Сначала мы с Настей посмотрим, что она оставила.

Он выпрямился.

— Конечно.

Я сложил письмо по старым сгибам. Теперь у меня было не предсказание, которому следовало подчиниться, а мамино сомнение, записанное её рукой.

И я не собирался открывать ящик здесь только для того, чтобы совпасть с чужим изображением.

***

До конца Настиных уроков оставалось два часа.

Мы забрали ящик домой. Палыч поставил его на кухонный стол, предварительно подложив сложенное полотенце. Зорин оставил акт получения и уехал: чужую заявку ещё нужно было проверять.

Бельский остался у подъезда поговорить с Михаилом. Я предложил ему зайти позже, когда придёт Настя. Он согласился и не стал напоминать, что сам нашёл опись.

Пока ждали, я зарядил телефон и разогрел вчерашнюю картошку. Ящик занимал половину стола. На другой половине Палыч чинил ручку кружки, которую мы давно собирались выбросить.

Лиза спросила, получили ли мамины вещи. Я отправил фотографию ящика, закрыв пальцем номер на акте.

«Не сияет», — написал я.

«Уже хороший признак».

Через минуту пришло ещё одно сообщение:

«Если захочешь потом рассказать, я рядом».

Я положил телефон экраном вверх.

Настя появилась в половине второго. В коридоре стукнул рюкзак.

— Не открывали?

— Как обещал.

Она вошла на кухню и остановилась у стола.

Провела пальцем возле вмятины, посмотрела на замок.

— Письмо прочитал?

Я передал ей конверт.

Она села и читала долго. Палыч ушёл поставить чайник. Я смотрел на окно, позволяя ей самой решить, когда спросить.

— Она пишет тебе, — сказала Настя наконец.

— Про дар. Но ящик наш.

— Я понимаю.

Она перевернула лист.

— Всё равно немного обидно.

— Мне тоже. Что не поговорила раньше.

Настя кивнула и аккуратно положила письмо рядом.

— Давай откроем.

Я вставил ключ. Снял пломбу после того, как мы записали её номер и сфотографировали. Повернул замок.

Крышка поднялась с тихим металлическим скрипом.

Я не оказался снова перед закрытым ящиком. Ничего не вспыхнуло. Палыч только придвинул лампу.

Внутри лежали три тетради, бумажная папка и маленький футляр с защёлкой. Между ними — два конверта.

На одном было написано «Насте».

Сестра сразу взяла его. Не открыла, прижала к себе.

— Я у себя, — сказала она.

Я кивнул.

Палыч подвинул футляр подальше от края стола и не стал спрашивать, почему она уходит.

Я отвёл глаза.

Футляр мы пока оставили закрытым. В папке оказались схемы с мамиными пометками, карточки измерений и старые фотографии рабочих столов. На первой тетради значилось: «Контрольные наблюдения. М. Ветрова».

Вторую мама подписала проще: «Ошибки».

Палыч хмыкнул.

— С этой и начни.

Я открыл её.

На первой странице мама перечисляла ошибки измерения: перепутанные образцы, неверную настройку, сбившиеся часы. Ни слова о вчерашней комнате.

Я перелистнул дальше. Записи шли по датам, с сокращениями, которые для мамы явно были понятными.

Для меня — нет.

Палыч придвинул вторую лампу.

— Сначала опись. Иначе всё перемешаешь.

Мы выписали названия тетрадей, номера папок и подписи на пакетах. Футляр оставили закрытым: заниматься неизвестным прибором среди бумаг я не собирался.

Потом я попробовал искать слова «гасящий контур» и «внешний запуск». Нашёл четыре записи. Две относились к отоплению, третья — к проверке датчика двери. Четвёртая ссылалась на приложение, которого на месте не было.

Настя вернулась через полчаса.

Села напротив. Конверт был открыт.

— Там про меня маленькую, — сказала она. — Как я требовала починить дождь, потому что он мешал гулять.

Я вспомнил. Мама тогда принесла ей резиновые сапоги.

Настя положила письмо между ладонями.

— И что я не должна выбирать работу рядом с тобой только потому, что ты будешь за меня волноваться.

— Она меня знала.

— Ещё как.

Сестра улыбнулась. Потом губы дрогнули, и я потянулся через стол.

Она позволила взять себя за руку.

— Тут нет никакого задания, — сказала Настя. — Просто письмо.

— Хорошо.

Мы посидели так, пока Палыч не предложил чай.

Настя осталась разбирать фотографии. На одной мама была в лаборатории, с карандашом за ухом. На обороте сохранился номер установки.

Он совпал с номером из той записи, где отсутствовало приложение.

Я снова достал папку. Просмотрел вложенные листы по одному и заметил две страницы, склеившиеся краями. Между ними оказался сложенный чертёж.

К этому времени за окном уже начинало темнеть. Мы искали больше трёх часов.

На чертеже был испытательный стенд. Старый контроллер, отдельная линия проверки сектора, перемычка принудительного выполнения.

Я узнал принцип соединения.

Но точного совпадения не было: другая схема питания, два накопителя вместо трёх, иной способ сброса.

На полях мама записала:

«Потеря подтверждения. Выполнение продолжается после ожидания. Для действующей защиты недопустимо. Снять обход до следующего испытания».

Ниже стояли дата и номер приложения.

Я разложил рядом фотографию модуля из дома Бельских и чертёж.

Палыч наклонился.

— Похоже.

— Здесь другое питание.

— Поэтому инспектору и покажешь. Сам себе заключение не выдавай.

Я отметил карандашом на отдельном листе совпадающие соединения и те, в которых сомневался.

Это могла быть исходная схема. Или просто похожее решение той же задачи. Мы нашли направление поиска, а не фамилию виновного.

Я сфотографировал страницу и отправил Зорину:

«В маминых записях нашёл схему испытательного стенда. Похож принцип принудительного запуска, но соединения не все совпадают. Номер документа виден на фото. Оригинал у меня».

Не стал писать, кто виноват. Не стал ждать видения.

Впервые я мог показать ему вещь, которую видел не только я.

Настя убрала письмо в конверт и положила его отдельно от рабочих записей.

— Что там? — спросила она, кивнув на тетрадь.

Я повернул страницу к ней.

— Кажется, похожий принцип использовали на стенде. Пока не знаю, связан ли он с нашим модулем.

— И записала, что так делать опасно?

— Да.

— А потом его могли поставить в доме?

Я посмотрел на аккуратно выведенный номер схемы.

— Вот это и нужно проверить.

На телефон пришёл ответ Зорина:

«Ничего не разбирайте. Сохраните всю страницу. Приеду сверить».

Я закрыл тетрадь, оставив палец между листами.

Ящик был открыт. Мамины вещи — дома.

Теперь у нас было, с чего начать.

Глава 13. Без единого повтора

Зорин приехал, когда Настя уже закрыла учебник и объявила, что дробные выражения сегодня победили.

Он снял ботинки у порога, увидел приготовленные тапки и секунду смотрел на них так, будто в перечне допустимого снаряжения их не было.

— Третьи слева, — сказал Палыч из кухни. — Остальные маленькие.

Инспектор выбрал третьи.

На столе всё ещё лежали мамины бумаги. Между тетрадями стояла пустая сахарница: Настя использовала её вместо груза, чтобы чертёж не сворачивался. Я успел подумать, что мама наверняка сделала бы так же.

Зорин поставил сумку на свободный стул.

— Алексей Викторович здесь?

— Внизу. Позвать?

— Да. И прежде чем начнём: мне нужен оригинал страницы.

Я придержал край чертежа.

— Насовсем?

— Нужно исследовать сам лист. Я оформлю, что забираю его, а вам оставлю копию.

— Здесь её записи, — сказал я тише.

Он посмотрел на мою руку, потом на сахарницу.

— Я понимаю.

От этого ничего не изменилось. Он мог понимать сколько угодно, а лист всё равно собирался унести.

Палыч придвинул мне стул.

— Илья. Бумага обратно вернётся. Если она действительно связана с модулем, лучше не держать её на кухне.

Зорин не стал обещать срок. Это мне понравилось меньше, чем обещание, но поверить было проще.

Пока Бельский поднимался, инспектор сфотографировал лист с двух сторон, проверил номер и спросил, что мы перекладывали. Пришлось рассказать про склеившиеся страницы и фотографию установки. На этот раз его интересовал не взрыв, а три часа сегодняшнего дня. Я показал нашу опись.

— Хорошо, что записали, — сказал он. — Фотографию тоже сниму. Саму пока оставьте.

Настя убрала конверт с письмом в свою комнату. Вернулась с линейкой и положила рядом с чертежом.

— Чтобы размер был виден.

— Спасибо.

Она осталась стоять за моим плечом.

Бельский пришёл без пальто. На лестнице Михаил — я всё ещё мысленно называл его водителем, хотя за последние дни он занимался чем угодно, кроме обычной работы, — остался говорить по телефону. Алексей Викторович сел напротив инспектора и долго разглядывал фотографию.

— Северный корпус, — сказал он наконец. — Его закрыли ещё до моего выхода из проекта. Там плохо держалась температура. Зимой работали в свитерах.

— Кто собирал стенд?

— Несколько человек. Марина занималась обратной связью. Силовую часть вели другие.

— Фамилии?

Бельский назвал две. Третью вспомнил не сразу, попросил бумагу и написал все три, отдельно отметив, в какой уверен меньше.

Я смотрел на него с неприятным чувством: для меня это была мама с карандашом за ухом, для него — корпус, смены, фамилии коллег. Раньше у неё существовало много всего, чего я не знал. Сейчас узнать это можно было у людей, которым ещё вчера я не вполне доверял.

Зорин разложил рядом увеличенный снимок моего модуля.

— Вот этот узел совпадает, — сказал он. — Когда ответ пропадает, устройство ждёт и всё равно выполняет команду. На вашем листе это разрешено только на время испытания.

— Для испытания? — спросил я.

— Похоже. Только в доме перемычку после испытаний не убрали. Это ещё не доказывает, что её поставили по маминому листу. Но теперь мы знаем, что искать.

Он ткнул пальцем в нижнюю строку.

— Зато номер документа можно искать.

Я наклонился. Справа от номера были две буквы, которые мы приняли за мамино сокращение.

— Это не её запись, — сказал Бельский. — Отметка выдачи копии. Так ставили на экземплярах для сборщиков.

— Значит, копии существовали?

— Да. Сколько — не помню.

Инспектор записал.

Мне очень хотелось услышать: вот оно, теперь ясно. Вместо этого выяснилось, что лист был не единственным, фамилий было несколько, а вспомнить количество копий не мог даже человек, который платил за лабораторию.

Палыч принёс чай. Зорин отодвинул чашку подальше от бумаг.

— Подрядчика уже вызвали, — сказал он. — В документах на обслуживание дома этого модуля нет. Пусть объяснит, когда и кто его поставил.

— Аркадий ответил, откуда модуль?

— Говорит, что получил готовый узел и инструкции по установке. Называет это резервной защитой.

У меня свело пальцы на правой руке.

— Защитой от кого?

— Его объяснение пока не сходится с записями. Но каждое действие надо подтвердить отдельно. Иначе он оспорит одно — и за ним потянется всё остальное.

— А Сергей?

— Утверждает, что пресекал нападение.

Настя резко втянула воздух. Я не обернулся.

— Он стрелял, когда мы выходили из котельной.

— Это есть в показаниях. И следы тоже есть. Сегодня я приехал не за повторным рассказом.

Зорин помолчал и повернул ко мне фотографию.

— Покажите на фотографии, что вы заметили до первого эпизода. Мне важно отделить то, что вы действительно видели в комнате, от того, что помните из видения.

Я показал красную перемычку, свежие крепления и вход шлейфа. Потом остановился.

На снимке под нижним накопителем виднелась белая полоска. Увеличивать её на телефоне я пробовал ещё в больнице, но тогда искал обозначение самого устройства. Полоска была слишком маленькой, цифры расплывались.

— Можно на вашем экране?

Зорин подвинул планшет.

Три знака различались. Дальше шёл край металлической скобы.

— Сборочная наклейка, — сказал я. — Такие ставят на кабельные жгуты. Не на весь модуль.

— Номер партии?

— Иногда. Иногда заказ. У разных мастерских по-разному. Здесь ещё цветная риска должна быть, но её закрывает скоба.

Палыч наклонился ко мне.

— У «Контур-сервиса» синие. У ребят с Заводской — зелёные. Белые много кто клеит.

— Знаю. Но эти три знака надо искать на самом жгуте. Если он сохранился.

Зорин записал и это.

Ничего особенного я не сделал. Просто вспомнил, как сам сидел за верстаком и наклеивал одинаковые бумажки на двадцать проводов, чтобы потом не перепутать готовое с проверенным. Но впервые за последние дни от меня требовалось что-то, чему меня действительно учили.

* * *

Зорин уехал с чертежом. Нам остались копии, опись и свободное место на столе, которое я сразу закрыл тетрадью.

Бельский задержался у двери.

— Хотите, отвезём бумаги к независимому хранителю? Можно сделать рабочие копии, а оригиналы…

— Пока пусть будут дома.

Я сказал это быстрее, чем следовало.

Алексей Викторович кивнул.

— Хорошо. Тогда хотя бы не отправляйте никому целиком.

— Я понимаю.

— Да. Простите.

Он посмотрел в сторону Настиной комнаты, но ничего не спросил. Попрощался и вышел.

Я закрыл дверь. Палыч уже натягивал куртку.

— Вы тоже?

— Мне утром в мастерскую. Денис один на заявки не разорвётся.

Мне стало стыдно: за день я почти забыл, что мастерская продолжает работать.

— Я могу приехать.

Палыч посмотрел на моё колено.

— На монтаж не можешь. На табуретку — посмотрим. Сначала врач.

— У меня повторный приём через несколько дней.

— Значит, позвони и спроси, чем до него можно заниматься. А не выдумывай себе разрешение.

Он застегнул куртку и указал на маленький футляр в ящике.

— Этот пусть полежит. Завтра найдём, кто проверит без включения. Всё сразу не надо.

После его ухода квартира стала непривычно тихой.

Настя вышла с телефоном.

— Мне завтра в школу одной идти?

Вот об этом я не подумал.

— Михаил отвезёт.

— Он нормальный, я ничего не говорю. Но можно не к воротам? На меня сегодня так смотрели… Завтра опять привезёт, начнут спрашивать.

Я сел на край стула.

— До соседнего дома. Пока до конца недели, Насть.

Она поправила чехол телефона: один угол выскочил наружу.

— Я сама ему скажу, где остановиться. А то ты выберешь так, что меня из всех окон видно.

— Скажи.

Мы убрали бумаги в ящик по описи. Настя предложила накрыть их чистым полотенцем, чтобы край крышки не цеплял тетради. Нашлось одно с выцветшей клубникой. С ним ящик стал похож на что-то, что у нас давно стояло под столом.

Потом я позвонил в диагностический центр. Лебедева уже закончила приём, но администратор приняла сообщение. Через двадцать минут врач перезвонила сама.

Я спросил, можно ли мне вернуться на работу и как не ждать следующего повтора в каждой падающей чашке.

— Работа за столом, если не усиливается боль. Без выездов к активным контурам. Что касается ожидания — вы сейчас ищете событие там, где его может не быть. От этого устают и без дара.

— А учиться с ним можно?

— Можно начать с наблюдения. Мы ещё не знаем, удастся ли вызвать эпизод по вашему желанию. Проверять это сильным воздействием я не буду.

— Мне и слабого хватило.

Она не засмеялась.

— Завтра утром у меня освободилось короткое время. Приходите на беседу. Если состояние позволит, попробуем простое упражнение. Подвеску оставьте. Новые вещи из ящика не приносите для испытания.

Я обещал.

После звонка написал Лизе: «Схему забрали на проверку. Завтра к Лебедевой. Ничего пока не включали».

Ответ пришёл почти сразу.

«Могу встретить после. Буду рядом с центром».

Я начал печатать «зачем», стёр и спросил время.

* * *

Утром чайник снова выключился до того, как закипела вода.

Я нажал кнопку второй раз.

Ничего не увидел. Кроме собственного отражения в тёмном окне и Насти, которая молча показывала на часы.

Это немного успокаивало.

К Лебедевой меня отвёз Палыч. В приёмной он сел разбирать рабочие сообщения, а я вошёл в кабинет с чистой тетрадью. Купил её в киоске по дороге. На обложке был космонавт, который выглядел гораздо увереннее меня.

Врач сначала проверила ожоги на пальцах, спросила про сон, головную боль и тошноту. Колено разрешила нагружать понемногу. Про работу сказала то же, что по телефону, и добавила: если после часа за столом усталость не проходит, уходить домой.

— Теперь упражнение. Сразу договоримся: отсутствие эпизода тоже результат.

Она положила на стол два деревянных бруска и лист бумаги.

— Вы выбираете, какой брусок я передвину. Ничего не падает. Никакого поля мы не включаем. Ваша задача — заметить, что происходит до моего движения. Если вообще происходит.

— Я должен угадать?

— Нет. Угадать можно с вероятностью один к двум. Нам нужны ваши ощущения, а не счёт побед.

Она попросила сначала описать обычное ожидание. Я смотрел на её руки, знал, что левая ближе к бруску, и почти наверняка выбрал бы его. Так и записал.

Первые четыре раза ничего не случилось. Лебедева двигала бруски, я говорил «ничего», а за стеной кто-то пытался распечатать документ на упрямом принтере.

На пятом мне показалось, что правый брусок уже сдвинут.

Не картинка. Скорее ощущение, как утром тянулся за кружкой и вдруг вспоминал, что только что поставил её в другое место.

— Правый, — сказал я.

Лебедева убрала руки.

— Опишите.

Я описал.

— Когда возникло?

— До того, как вы начали.

— Я ещё не начинала. И не выбирала.

Я посмотрел на брусок. Он стоял где стоял.

Врач дала мне минуту, потом предложила самому передвинуть любой.

Ничего не произошло.

Мы попробовали ещё два раза и остановились.

— Я придумал? — спросил я.

— Может быть. А может, заметили что-то другое и неверно назвали. Сегодня мы не получили подтверждения повтора.

Я уставился на космонавта.

После комнаты со шкафом это было обидно до нелепости. Когда смерть стояла рядом, дар находил для меня целые коридоры. Когда мне хотелось понять хоть одну простую вещь, он молчал.

— Значит, надо сложнее?

— Нет, — сказала Лебедева сразу. — Именно сейчас сложнее не надо.

Она подождала, пока я подниму глаза.

— На работе вы привыкли: сделали что-то — проверили результат. С даром пока так не получается. Если начнём усиливать воздействие только потому, что вы ничего не увидели, можем навредить вам раньше, чем что-нибудь поймём.

Я вспомнил мамину пометку про обход.

— Ладно.

— Что вы сделали, когда возникло сомнение?

— Сказал вам.

— И остановились. Это полезный навык. Продолжим с него.

Записали семь пустых попыток и одно ощущение, которое пока ничего не доказывало. Рядом — время и условия. По её совету я оставил место для простых объяснений: заметил пальцы, ожидал ответа, устал.

Тетрадь получилось вести куда труднее, чем хотелось. Каждое уверенное «я знал» приходилось разбирать на то, что действительно заметил.

У двери Лебедева сказала:

— Илья, вы можете принимать хорошие решения, ничего не предвидя. Не откладывайте жизнь до следующего эпизода.

Я хотел ответить что-нибудь умное. Сказал:

— Постараюсь.

* * *

Лиза ждала снаружи, у невысокой ограды. На ней было тёмное пальто, волосы убраны под шарф. Она держала стаканчик в здоровой руке и смотрела, как дворник счищает мокрые листья с решётки водостока.

Увидев меня, подняла второй стаканчик с ограды.

— Чай. Я не знала, какой ты пьёшь.

— Обычный.

— Это обычный. Если верить киоску.

Палыч вышел следом, оценил оба стаканчика и сказал, что будет ждать в машине. Не подмигнул. За это я был ему благодарен.

Мы отошли к скамейке. Садиться на мокрое дерево не стали.

— Получилось? — спросила Лиза.

— Ни одного. Один раз подумал, что получилось. Врач сказала, что пока считать нельзя.

— Ужасное слово — «пока».

— Особенно когда тебе хочется «да».

Она улыбнулась.

Я заметил, что рукав справа сидит свободнее, чем слева: под ним была повязка.

— Рука как?

— Лучше. Мама следит, чтобы я не снимала бинт раньше времени. А я слежу, чтобы она не меняла его каждый час.

Мы постояли молча. От стаканчика приятно грело ладонь.

— Я вчера разозлилась на дядю, — сказала Лиза. — Не из-за того, что он снова не всё помнит. Из-за того, что он всё время говорит «мы думали, так безопаснее».

— Он и у нас хотел бумаги забрать на хранение.

— Вот.

Она поморщилась, когда слишком сильно сжала стаканчик.

— Он спросил, хочу ли я участвовать в разборе домашних журналов. Я сказала, что хочу. Потом оказалось, что участвовать — это сидеть рядом, пока его люди решают, что мне можно показать.

— Ты ушла?

— Нет. Попросила список того, что уже передано Зорину. Получила. С ним хотя бы понятно, каких страниц не хватает.

Мне понравилось, как спокойно она это сказала. Без обещания разобраться со всеми родственниками к обеду.

У края дорожки застряла крышка от стаканчика. Лиза посмотрела на неё, и пластмасса приподнялась, дрогнула, скользнула к урне. До края не долетела.

Она выдохнула и опустила руку.

— Сегодня и это лишнее.

Я поднял крышку сам.

— Палыч бы сказал, что тренировка удалась. Есть кому мусор убрать.

— Палыч меня и за это отругает.

— Скорее всего.

У машины загорелись фары. Мы оба посмотрели туда и вернулись к чаю.

— Ты теперь думаешь, прежде чем до чего-нибудь дотронуться? — спросила Лиза.

— Да. Хотя бы иногда.

— Я тоже. Тогда, в коридоре, первым делом попыталась схватить Сергея за рукав. Даже не подумала про защиту. Нас этому не учили: человек бежит, ты тянешься, а хватки будто нет.

Она смотрела на свои пальцы.

— Потом увидела грифона. Он хотя бы стоял на месте.

Я помнил тяжёлую бронзу, которая шла к дверям лифта, и Лизино лицо. Мне не хотелось снова туда возвращаться, но сделать вид, что речь о чужой истории, тоже не получалось.

— Ты нас вытащила.

— Мы оба.

Я кивнул.

Телефон в кармане завибрировал. Зорин.

«Наклейку нашли. На сохранившемся участке жгута есть обозначение заказа. Пришлю изображение для опознания формы маркировки. Самому с подрядчиком не связываться».

Следом пришла фотография: обугленный провод, край белой наклейки, цифры и маленький оранжевый квадрат.

Я увеличил снимок.

Потом ещё раз.

— Что? — спросила Лиза.

— Подожди.

Мне показалось, что я уже видел такую маркировку. Но теперь у меня была тетрадь с графой для обычных объяснений и утро, за которое я ни разу не увидел будущего.

Я не написал «узнал».

Ответил: «Похожая форма бывает на заказных жгутах. В мастерской есть старые образцы. Могу сравнить без связи с поставщиком. Точное совпадение пока не подтверждаю».

Зорин разрешил.

Лиза допила чай и выбросила стаканчик обычным способом.

— Можно мне с вами?

Я посмотрел на её руку.

Она заметила.

— Я не собираюсь двигать станки. Хочу посмотреть. Если Палыч не против.

Палыч оказался не против. Только попросил обоих не трогать то, что подключено.

* * *

В мастерской пахло пылью, нагретым лаком и Денисовым обедом. На верстаке лежал разобранный блок управления воротами. Рядом стояли две кружки с одинаковыми коричневыми кольцами на дне.

— Аристократию привёз? — тихо спросил Денис, пока Лиза раздевалась у входа.

— Не начинай.

— Я только спросил, какие кружки мыть.

Лиза услышала.

— Лучше обе.

Денис вздохнул и понёс их к раковине.

Палыч усадил меня за свободный стол. Сам достал коробку с образцами и папку накладных.

— Старые ремонты, — объяснил Лизе. — Некоторые выкидывают. А потом через год начинается: кто поставил, откуда взяли, чего оно опять греется.

На сравнение ушло сорок минут.

Первая наклейка была почти такой же, но буквы шире. Вторая совпала по шрифту, зато номер заказа стоял над квадратом. У третьей квадрат был синим и означал проверку, а не тип сборки.

Я уже начал сомневаться, что вообще видел оранжевый раньше, когда Денис принёс старый жгут от шкафа автоматики.

— Этот тебе нужен? Я из списанного узла вытащил.

Квадрат находился слева. Номер — справа. Между ними проходила тонкая чёрная черта.

На фотографии Зорина черта сохранилась только у края обугленного участка.

Я положил телефон рядом и попросил линейку.

Лиза нашла её в стакане с отвёртками, подала мне и больше не мешала.

Совпали размер, расстояние между знаками и маленький срез правого верхнего угла.

— Поставщик? — спросил я.

Палыч нашёл накладную, но не протянул мне сразу.

— Сначала сфотографируй оба. Чтобы завтра самому не пришлось вспоминать на глаз.

Мы сняли образец, документ и общий вид коробки. В накладной была обычная сборочная мастерская на промышленной окраине. Ничего зловещего: телефон, адрес, подпись кладовщика. Мы заказывали у них жгуты два года назад, потому что Денис тогда лежал с гриппом, а я не успевал один.

Я отправил Зорину фотографии и написал, что сравнивал форму наклейки, а не доказал происхождение всего модуля.

Ответ пришёл через несколько минут.

«Принято. Образец сохраните. Заеду забрать с документами».

Палыч убрал жгут в отдельный пакет и подписал дату.

— Всё. Теперь чужая работа.

— Можно хотя бы посмотреть сайт?

— Посмотреть можно, — сказал он. — Звонить нельзя. Тебе уже сказали.

Я не стал смотреть. Откинулся на спинку, и только тогда почувствовал, как устала спина.

Лиза стояла у окна и разглядывала наши записи заявок. Палыч подошёл к ней и снял лист с доски: на нём были чужие телефоны.

— Экскурсия с ограничениями, — сказал он.

— Я поняла.

Она повернулась ко мне.

— Ты здесь другой.

— В смысле?

— Здесь ты знаешь, что делать.

Я посмотрел на свой стол. На царапину от тисков, коробочку с запасными наконечниками, дешёвую лампу, которую починил три раза и давно мог заменить.

— Не всегда.

— Но знаешь, с чего начать.

Это было правдой.

* * *

Зорин приехал под конец рабочего дня. Забрал образец, копию накладной и попросил сохранить переписку по старому заказу. Палыч нашёл её в почте. Меня отправил пить чай: час за столом давно прошёл, а я делал вид, что не заметил.

Лиза уехала раньше. У двери спросила, можно ли иногда заходить просто так.

Я сказал, что можно.

После этого минут пять не мог вспомнить, куда положил телефон.

Когда Зорин закончил с документами, я всё-таки спросил:

— Мастерская настоящая?

— Да.

— И жгут мог выйти оттуда?

— Мог. Сборочный журнал сохранился, запрос уже отправили. Но жгут поставляли без накопителей и контроллера. Сборщики могли не знать его назначения.

Он застегнул сумку.

— Кто заказал?

— Получателя ещё проверяем.

Я прикусил внутреннюю сторону щеки. Хотелось снова спросить. Как будто второй раз он мог ответить больше.

Зорин посмотрел на меня.

— Я бы назвал вам фамилию, если бы знал. Пока в журнале только номер договора. Запросили сам договор: в нём должен быть получатель. Этот номер мы нашли с вашей помощью.

Палыч проводил его до двери.

Я сидел с остывшим чаем и представлял руки: собрали провода, наклеили бумажку, закрыли коробку. Другие руки её забрали. Между маминым листом и нашей комнатой стояли люди. Кого-то уже можно было найти по подписи.

Телефон нашёлся под моей тетрадью.

В ней было семь неудачных попыток, одно сомнительное ощущение и пустая страница.

Я перевернул лист и записал сегодняшний путь: фотография, образец, накладная, журнал сборки. Без единого повтора.

Палыч вернулся.

— Домой?

— Да.

Я убрал тетрадь в сумку. Потом достал телефон и написал Насте, что скоро буду. Она ответила фотографией чайника: на кнопке лежала записка «Сначала ремонт, потом ужин».

Я улыбнулся и впервые за день почувствовал голод.

Глава 14. Второй комплект

К половине десятого вечера чайник стоял на кухонном столе без нижней крышки, а Настя держала фонарик.

— Здесь ничего волшебного? — спросила она.

— Контакт подгорел.

— Я не про чайник.

Я поднял глаза.

— Нет. Я тоже просто чиню.

Она переставила фонарик, чтобы луч не бил мне в лицо.

Чайник был старый. Я давно собирался купить новый, но каждый раз находилась вещь важнее. Теперь вот нашлась ещё одна попытка продлить ему жизнь. Корпус нагревался не там, где следовало, и я решил, что после ремонта он останется запасным. Пальцы под повязкой слушались плохо, мелкий винт я уронил дважды.

Настя принесла блюдце.

— Клади сюда.

На краю лежали три винта, на дне была нарисована груша. С тех пор как мы открыли ящик, я замечал мамины вещи повсюду. Даже те, которыми пользовался каждый день.

— Дай, — сказала сестра, когда я снова промахнулся отвёрткой.

— Там туго!

— Ты покажи куда.

Я показал. Она придержала крышку и закрутила винт. Без дара, без последствий разных действий. Я поймал себя на том, что слежу за её руками, и заставил себя смотреть на резьбу.

Пока чайник проходил проверку, мы сели ужинать. Настя оставила мне картошку и записку, которая теперь лежала возле хлебницы. Я убрал её в карман.

— Зачем? — спросила она.

— На случай, если забуду, кто здесь руководит.

Она потянулась за огурцами.

— Кроссовки завтра купим? — спросила Настя с надеждой.

— Купим.

Я уже говорил это. Поэтому достал телефон, посмотрел часы работы магазина и записал время. Настя следила за мной с осторожным интересом.

— Точно после школы?

— Точно. Если не смогу сам, деньги дам и поедешь с…

— Илья!

— Всё. Поеду сам.

Она кивнула. Потом спросила:

— А как ты поймёшь, что можно снова выходить без Михаила?

Я посмотрел на её старые кроссовки в прихожей.

— Спрошу Зорина, что с угрозой. Сам не угадаю.

— Хорошо.

В этом «хорошо» было столько облегчения, что мне стало не по себе. Значит, она всерьёз допускала, что я буду решать такие вещи с помощью дара.

Чайник закипел и выключился вовремя. Мы оба повернули головы.

— Один готов, — сказала Настя.

— Что — один?

— Один нормальный вечер.

Я не стал уточнять, считается ли нормальным вечер, когда под столом стоит ящик с записями умершей матери, а у дома дежурит человек её бывшего коллеги.

Чай получился обычный.

* * *

Утром Зорин позвонил, когда я ждал у техникума.

Палыч высадил меня возле бокового входа: на лестнице там было меньше ступеней. За больничные дни мне предстояло объясниться с куратором, забрать задания и выяснить, не успели ли меня снять с практического зачёта.

— Есть ответ по заказу, — сказал инспектор. — Жгуты собирали по двум одинаковым комплектам чертежей. Один отправили в дом. Второй остался у сборщика: получатель перенёс выдачу.

Я перестал разглядывать объявления на двери.

— Два?

— Два жгута. Это пока не означает две готовые ловушки.

— Когда заказали?

— За девять дней до вашего вызова. Приложение с изменениями пришло позже. Но тоже до появления заявки на ремонт.

Кто-то прошёл мимо, толкнул тяжёлую дверь. Из вестибюля пахнуло мокрой одеждой и горячим воздухом.

Девять дней.

Когда я ещё думал, что главное несчастье недели — зачёт по диагностике.

— Заказчик?

— Хозяйственная служба дома. Заказ подтвердил Аркадий Сергеевич. Адрес первого получения совпадает. Второй комплект должен был забирать другой человек по отдельному уведомлению.

Я прислонился к стене.

— То есть он не просто поставил то, что ему привезли.

— Он участвовал в заказе. Мы уточняем, кто передал техническое задание. Сейчас второй жгут и документы у нас. Со сборщиком вам связываться не нужно.

— Не буду.

Зорин помолчал.

— Вам пришлю часть схемы без чужих данных. Отметьте только те соединения, которые помните на месте. Никаких догадок поверх воспоминаний.

Я согласился.

Он уже собирался закончить разговор, но я спросил про Настю. Можно ли ей ходить в школу без сопровождения.

Инспектор не ответил сразу.

— Я не могу обещать, что риск исчез. Людей из дома мы ограничили, но источник чужой заявки на ящик ещё проверяется. Пока сохраните договорённость с Бельским. Это неудобно, понимаю.

— Ей неудобно.

— Тогда пусть сопровождение будет незаметным. И передавайте мне сообщения, если кто-то начнёт расспрашивать её о вас.

Я убрал телефон. Через стекло двери увидел своё отражение: пластырь на щеке, сумка на одном плече, рука с повязкой.

На человека, которого сняли с зачёта за прогул, я был похож меньше, чем обычно.

* * *

Куратор, Сергей Николаевич Шевцов, сначала потребовал справку. Потом посмотрел на даты, на меня и опять на справку.

— На практику когда вернёшься?

— Пока можно только за столом. Без работающих контуров.

— Это мне Палыч тоже написал. Но у нас за столом половина зачёта и проходит.

Я приготовился к тому, что сейчас придётся рассказывать историю ещё раз.

Шевцов положил справку в папку.

— Случившееся мне пересказывать не надо. Заключение есть. Тебе пропуски закрыть надо, а не репортаж устроить.

Я выдохнул.

Он достал три листа заданий. На верхнем были схемы, на нижнем — вопросы к ним.

— По силовой части срок перенесу. Разбор неисправностей сделаешь дома. В пятницу придёшь обсудим. Справку продлят — сообщишь.

— Спасибо.

— Илья, благодарить будешь, когда сдашь. Здесь нельзя написать «ощущаю, что неисправен второй накопитель».

Я поднял голову.

Шевцов смотрел совершенно серьёзно.

— Мне мастер сказал, что появился дар. Для зачёта это ничего не меняет. Покажешь, чем измерял, где проверял и почему сделал вывод.

— Я понял.

— Хорошо. Потому что если станешь угадывать, я первым тебя с объекта сниму.

Я вышел в коридор с заданиями и неожиданно спокойной головой. Здесь хотя бы существовали требования, которые я знал заранее.

Возле окна меня поймал одногруппник Костя. Мы обычно сидели вместе на электротехнике, потому что он красиво рисовал схемы, а я иногда понимал, что на них нарисовано.

— Ты где пропадал?

— В больнице.

— Видно. Случилось что?

Я посмотрел на лестницу. Люди шли на следующую пару, кто-то смеялся возле автомата с кофе. Рассказывать здесь про шкаф и шахту я не мог.

— На работе неприятность. Сейчас разбираются.

Костя помолчал.

— Конспекты скинуть?

— Скинь.

— Там моя рука ужасная. Но Даша потом переписала, её пришлю.

Он не спросил, кто напал, каким я теперь обладаю даром и правда ли меня спасла Бельская. Возможно, ничего из этого не знал. Возможно, увидел, что спрашивать сейчас не надо.

Оба варианта меня устраивали.

* * *

В мастерской Денис встретил меня вопросом:

— Тебя выпускают на волю?

— На стул.

— Тоже начало.

Он освободил край верстака. Положил передо мной блок от списанного дверного доводчика, инструмент и лист заказчика.

— Питания нет. Накопитель снял. Разъёмы проверь, если осилишь.

Палыч выглянул из своей комнаты.

— Час. Потом перерыв. Я помню, даже если ты забудешь.

Я сел.

Работа получалась медленно. Пластырь тянул щёку, когда я наклонялся, а левую руку приходилось использовать чаще обычного. Зато на столе лежала знакомая вещь. Один разъём держался неплотно, второй был целый. Для третьего понадобилась лупа.

За четверть часа я нашёл трещину в посадочном месте.

Записал. Сфотографировал. Отложил блок.

Никто не умер, не передал мне тайную папку и не увидел, как я замечательно предсказываю будущее. Денис только сказал, что думал на тот же разъём, и пошёл искать замену.

Когда пришла схема Зорина, я уже немного отвык ждать от каждой линии чего-то страшного.

На экране была часть разводки жгута. Основное питание. Обратная связь. Выход на исполнительный контур. Отдельная колодка, которую на моём снимке закрывал нижний накопитель.

Я увеличил её.

Два контакта были соединены внутри. У третьего стояла пометка: «Не подключать».

Палыч подошёл с кружкой.

— Что там?

— Дополнительный вход. Его могли вообще не использовать.

— Могли.

Я посмотрел, куда шла линия. Не к пульту. К отдельному узлу на чертеже, который мне не прислали.

Сразу захотелось написать Зорину, что вот оно, ещё один обход. Но это была схема жгута, а не всего прибора. Третий контакт могли оставить свободным по десятку причин.

Я отметил знакомые соединения, незнакомую колодку обвёл другим цветом и подписал: «На месте не видел. Назначение по этому листу определить не могу».

Палыч прочитал.

— Так и отправляй.

Я отправил.

Потом вспомнил маленький футляр.

Не потому, что он должен был решить всё сразу. Просто при составлении описи мы переписали наклейку на футляре: «Внешний размыкатель. Макет». Я тогда только отметил название. Не знал, что внутри, и без проверки заглядывать не собирался.

Достал фотографию описи.

Там действительно было это название. Ниже — номер приложения. Другой, не тот, что на изъятом чертеже.

— Палыч, вы говорили, найдём, кто футляр проверит.

— Помню. Денис договорился с Максимом из приборной. Он после обеда свободен. Сначала всё осмотрит, включать ничего не будем.

— Можно домой?

Он посмотрел на часы.

— Как раз твой час заканчивается.

* * *

Максим оказался невысоким человеком в рабочей куртке с прожжённым карманом. Я видел его в мастерской раньше: он забирал сложные платы, которыми мы не занимались.

Он положил на кухонный стол чистый коврик и попросил убрать еду.

— Это можно? — спросил я про футляр.

— Пока только смотреть.

Он не стал произносить над ним заклинаний. Проверил фон измерителем, осмотрел корпус и защёлку, потом открыл крышку, не вытаскивая содержимое. Сверху лежал картонный вкладыш. Под ним — небольшая плата в прозрачном пакете и короткий кабель с тремя проводами.

Накопителей не было. Активного источника поля — тоже. Максим проверил это отдельно и только потом позволил мне разложить детали.

Мама обернула разъём полоской бумаги, чтобы острые края не повредили пакет. На бумаге было написано: «М-4. Рабочая копия. К стенду не подключать без проверки совместимости».

— Четвёртая версия, — сказал Палыч.

— Или четвёртый макет, — ответил Максим. — Пока не знаем.

Я тронул край бумажки. На ней осталось углубление от ручки, сильнее на последней букве. Как будто мама писала на весу.

Вкладыш оказался сложенным пополам листом. На одной стороне — схема платы, на другой — порядок проверки. Три пункта были зачёркнуты и заменены новыми.

Это не было посланием сыну. Мама писала для себя или другого техника. Почерк к концу строки мельчал, слова «после» и «до» она подчёркивала так, чтобы их нельзя было перепутать.

Максим прочитал лист до конца.

— Внешний останов. При обрыве линии снимает разрешение на выполнение. Но только если основной контроллер это разрешение действительно проверяет.

— То есть выдернуть провод — и всё остановится? — спросил я.

— Только если контроллер подключён к этому останову и настроен на него. Иначе ты выдернешь провод, а устройство продолжит работать.

Я вспомнил отсчёт над шкафом. Минута ожидания, красную перемычку. Никакая эта плата нас тогда не спасла бы сама по себе.

Палыч указал на пометку у нижнего края.

«При принудительном выполнении размыкание внешнего входа результата не даёт. Обход должен быть снят на основном узле».

Мама уже столкнулась с этим.

Не в том доме. Не со мной. В своей работе, намного раньше.

Я сфотографировал вкладыш и написал Зорину, что футляр осмотрен специалистом без включения, а внутри найден макет внешнего останова. Попросил сравнить с дополнительным входом на присланной схеме.

Потом положил телефон.

— Она пыталась это исправить, — сказал я.

Максим посмотрел на плату.

— Пыталась добавить отдельный останов. Исправление всей системы отсюда не видно.

Мне не понравилось, что он поправил. Но потом я прочёл зачёркнутые пункты ещё раз.

Третья проверка не прошла. Мама сама записала это на полях: «Команда пришла во время зарядки. Выход остался разрешён до завершения цикла. Переделать».

— Эту версию тоже нельзя ставить, — сказал я.

— Пока не проверим. Вот это замечание важнее красивого названия.

Палыч прислонился к дверному косяку.

— Марина потому его и оставила с бумагами. Чтобы не приняли за готовое устройство.

Я не знал, именно поэтому ли. Но она оставила ошибку рядом с решением. Не спрятала неудачный результат на отдельной странице.

У меня в сумке лежала тетрадь с космонавтом. Я подумал, что подписывать графу «не получилось» теперь будет немного легче.

* * *

Лиза позвонила, когда Максим собирался уходить.

— Я принесла список выдачи схем, — сказала она. — Копию. Дядя согласился, что мне можно работать с тем, что уже передали следствию. Ты дома?

— Дома. Только мы с Настей скоро за обувью.

— Можно я оставлю и пойду с вами? Я обещала купить ей шнурки.

Я не помнил такого обещания. Но Лиза, видимо, разговаривала с моей сестрой чаще, чем я думал.

— Можно.

Внизу она поздоровалась с Михаилом. Поднялась с тонкой папкой и маленьким бумажным пакетом.

В пакете был хлеб.

— Мама сказала, нельзя постоянно приходить с пустыми руками. Я решила начать с чего-то, что точно едят.

Палыч принял пакет.

— У нас хорошая система. Я тоже обычно начинаю с хлеба.

Лиза сняла пальто и осторожно отвела раненую руку от шарфа.

Я показал ей фотографии вкладыша, не саму плату: Максим уже запечатал всё обратно, оставив письменное описание проверки.

Она долго читала пометку про зарядку.

— А в доме такого останова не было?

— Я не видел. Зорин проверит сохранившиеся части. На схеме жгута один контакт оставлен свободным. Может, для такого узла, может, нет.

— Тогда вот это пригодится.

Она открыла папку.

В списке выдачи стояли номера, даты и названия. Большинство относилось к отоплению, защитным воротам и водоснабжению. На третьем листе Лиза сделала карандашную закладку.

— Мы с архивисткой просмотрели старые записи, которые ещё не вывезли. Я искала номер стенда с фотографии. Точного не нашла. Зато вот.

Строка называлась «Контроль допуска. Дополнительный останов». Рядом — номер, отличавшийся от маминого одной последней цифрой.

— Это может быть следующая редакция, — сказал я.

— Или другое приложение. Я знаю. Архивистка тоже сказала.

Я посмотрел на неё.

Она улыбнулась краем рта.

— Вчера я два часа училась не говорить «нашла» раньше времени.

В графе «Получатель» стояло не имя человека, а название подрядной организации. Дата была старой, задолго до нападения на Бельского. Копию запрашивали для пересмотра защиты дома.

— Значит, документы уже были у обслуживающих? — спросил я.

— Этот лист им выдали. Но самой копии пока нет, только запись. Архивистка ищет её и остальные пропавшие приложения.

Я вспомнил мамины склеившиеся страницы.

— Пусть смотрят между листами.

— Сказала.

Мы отправили Зорину фотографию строки. Тот, кто обслуживал дом, мог получить и испытательную схему, и способ её остановить. В комнате я нашёл перемычку. Отдельного останова не видел. Куда он делся — и ставили ли его вообще?

На площадке хлопнула дверь. Настя вернулась из школы.

Увидела нас троих вокруг папки и замерла.

— Опять не идём?

Я закрыл папку.

— Идём.

* * *

Михаил довёз нас до торгового центра и остался у входа. Он не пытался выбирать Насте размер, не шёл за ней между стеллажами. Просто сказал, где будет ждать.

Палыч остался дома с Максимом: они собирались забрать на проверку неисправную настольную лампу, которую я всё откладывал. Я не спросил, действительно ли дело было в лампе. Иногда можно было позволить взрослому человеку придумать себе повод помочь.

В магазине пахло резиной, картоном и чем-то сладким из соседнего кафе.

Настя сначала посмотрела на ряд дорогих моделей. Потом пошла к стойке со скидками.

— Сначала те, которые нравятся, — сказал я.

— Мне и эти нравятся.

Она не посмотрела на меня.

Лиза села на банкетку рядом.

— Ты говорила про серые.

— Там цена другая.

Я достал телефон, открыл остаток на счёте и показал сестре. Не для того, чтобы она подсчитывала наши расходы. Чтобы ей не приходилось угадывать, есть ли у нас деньги прямо сейчас.

— Вот. На серые хватает. На еду тоже.

Настя посмотрела внимательно.

— А у тебя работа пока по часу.

— Да. Поэтому самые дорогие не берём. Но эти можем.

Она вернулась к первому стеллажу.

Лиза осталась рядом со мной.

— Я могу добавить, если… — начала Лиза и остановилась.

— Эти можем купить. Правда.

Она посмотрела на коробку в Настиной руке.

— Ладно. Просто я заметила, как она смотрела на красные.

Мне самому хотелось вернуться к тому стеллажу. Но Настя уже стояла перед зеркалом и переступала с ноги на ногу.

— Не жмёт?

— Нет.

— А впереди?

— Илья, дай пройти сначала.

Она сделала несколько шагов, развернулась. Лиза наклонила голову.

— Ты пальцы поджимаешь? Попробуй ещё размер, они же есть.

Продавец ушёл за второй коробкой. Настя сняла кроссовку и негромко призналась:

— Я боялась, большие на вид будут.

В соседнем проходе мальчик лет шести возил по полу игрушечную машинку. Его отец примерял ботинки, рядом стоял складной стул с сумкой. Мальчик запускал машину всё дальше, потом полз за ней.

Я видел его. Видел сумку, узкий проход, край коврика возле зеркала.

И всё равно отвлёкся, когда Настя протянула мне коробку.

Одна крышка соскользнула на пол. Я шагнул и начал наклоняться.

Мальчик выбежал справа. Моё больное колено подломилось, плечо ударило в зеркало. В стекле прошла короткая белая трещина. Я успел почувствовать край стойки между лопатками и тяжесть ребёнка на руке — слишком поздно схватил, он уже падал лицом на металлическую ножку банкетки.

Я дёрнулся.

Стоял прямо.

Крышка лежала на полу. Зеркало было целым. Настя ещё держала нижнюю часть коробки.

Из-за стеллажа выехала машинка.

Я не наклонился.

— Стой, — сказал я и поднял ладонь на уровне детского плеча.

Мальчик появился следом. Увидел меня, попытался обежать и упёрся в мою руку. Я не хватал его, только закрыл узкое место.

— Там крышка. Секунду.

Лиза отодвинула картон ногой. Продавец вышел с другой коробкой, и мальчик остановился окончательно: проход заняли взрослые.

Его отец поднял голову.

— Артём, я же попросил не бегать.

— Машинка туда!

Я присел настолько, насколько позволило колено, поднял игрушку и протянул ребёнку.

Руки дрожали.

Всё заняло несколько секунд. Никто не успел испугаться, кроме меня.

Мальчик взял машинку и убежал к отцу. Тот поблагодарил. Продавец убрал крышку на банкетку, Настя поставила рядом коробку.

Лиза смотрела мне в лицо.

— Илья?

Я не мог сразу ответить. Плечо помнило удар, которого не было. Это ощущение отличалось от сегодняшней усталости, от того, как в кабинете Лебедевой мне захотелось увидеть сдвинутый брусок.

Я помнил движение своего тела. Нелепое, поспешное. Сначала шаг, потом попытка удержать ребёнка. И белую трещину в зеркале.

Но сейчас стекло было целым.

— Кажется, повтор, — сказал я тихо.

Настя побледнела.

Я сразу добавил:

— Здесь всё хорошо. Никто не пострадал. Давай сядем.

Мы сели на вторую банкетку. Продавец спросил, не нужен ли воды. Лиза попросила.

Я посмотрел на часы и записал время в телефон. Потом на зеркало, на стул с сумкой, на мальчика. Он уже сидел рядом с отцом и катил машинку по пустой коробке.

Возможно, крикни я и ничего не делай, он остановился бы сам. Возможно, я успел бы удержать его и без удара. Я не видел все варианты.

У меня был только один короткий кусок. Свой шаг, чужое движение и то, что могло случиться следом.

Я потянулся за телефоном ещё раз.

Лиза положила здоровую руку мне на запястье.

— Сначала выпей.

Я выпил.

Настя сидела в новых кроссовках и смотрела на меня так, будто теперь ждала следующего падения.

— Это не значит, что здесь ещё что-то случится, — сказал я. — Я просто испугался.

— Ты видел, как он…

— Упал. Я начал наклоняться и столкнулся с ним. Поэтому сейчас не стал.

Она посмотрела на целое зеркало.

— Ты остановился.

— Да.

Это я смог сказать уверенно.

Лиза убрала руку.

Через пять минут мы вернулись к примерке. Настя выбрала второй размер. На кассе я чуть не приложил вместо карты пропуск техникума. Сестра молча поменяла их местами.

У выхода она поставила пакет со старой обувью на скамейку и обняла меня. Осторожно, чтобы не задеть пальцы.

— Не надо делать такое специально, — сказала она мне в куртку.

— Не буду.

Михаил подошёл, увидел наши лица и сначала посмотрел за спину. Лиза объяснила, что нападения не было и мне нужно пару минут посидеть. Он кивнул и сел рядом, оставив свободное место для Насти.

В торговом центре продолжали шуметь люди. Кто-то нёс кофе, ребёнок у эскалатора требовал воздушный шар. Мимо прошла девушка в больших наушниках и даже не повернула голову.

Я не оказался в другом мире. У меня случилось странное среди совершенно обычного дня.

И день не закончился.

* * *

Лебедева ответила на сообщение вечером. Попросила записать эпизод целиком: что замечал заранее, какое действие начал, что изменил потом. Уточнила, не было ли рядом работающей магической установки и не снимал ли я подвеску.

Подвеска оставалась на месте. Работающих контуров я в магазине не заметил. Проверить весь торговый центр сам, конечно, не мог.

Врач велела не пытаться повторить упражнение дома и сообщить, если появятся головная боль или новые эпизоды. Следующий осмотр оставила на назначенную дату, если состояние не изменится.

Я сел за стол с тетрадью.

Записал зеркало, банкетку, крышку, движение ребёнка. Отдельно — то, что видел заранее обычными глазами. Машинка. Узкий проход. Сумка на стуле.

Лиза сидела напротив и вспоминала, в какой момент я поднял руку. Она не могла подтвердить ни трещину, ни падение. Зато сказала, что мальчика из-за стеллажа ещё не было видно, когда я перестал наклоняться.

Я записал и это. Рядом оставил место для сомнений.

Настя вошла в новых кроссовках.

— Дома в них нельзя, — сказал я автоматически.

— Я только покажу.

Она прошла до окна, повернулась и улыбнулась. Улыбка вышла настоящая. Мне захотелось удержать этот момент, но тетрадь я закрыл.

— Хорошие.

— Очень.

Потом она ушла переобуваться, а мы с Лизой остались у окна.

— Я сегодня не смогла бы удержать тебя, — сказала она. — Если бы ты начал падать.

— Я не упал.

— Знаю. Но весь вечер думаю, что полезла бы, даже с рукой.

Я посмотрел на её повязку.

— В следующий раз можно просто сказать «стой».

Она усмехнулась.

— Попробуем.

Плечи у нас почти соприкасались. Я не стал отодвигаться. Лиза тоже.

Снаружи внизу мигнул поворотник. Михаил ждал её у машины. Мы оба это знали и какое-то время молчали.

Когда она начала собираться, пришло сообщение Зорина: просил перезвонить.

Я набрал его уже после того, как закрыл за Лизой дверь.

— Получили полное приложение к заказу, — сказал инспектор. — В вашей схеме внешний останов устроен так же. Номер входа изменён, но назначение совпадает. В первом варианте жгута линия была предусмотрена. В поправке её исключили и поставили перемычку.

Я сел на табурет.

— По просьбе Аркадия?

— Поправку он переслал сборщику. Кто подготовил её первоначально, выясняем. В письме есть отдельный файл с расчётом задержки.

Шестьдесят секунд.

Я посмотрел на стену. На ней висел календарь, который мы забыли перелистнуть.

— Он знал, что останов не сработает?

— Из переписки следует, что свободный вход исключали намеренно. Это уже не похоже на случайно оставленную испытательную перемычку. Его объяснения проверяем с учётом этого.

В груди стало тесно. До сих пор я мог думать, что кто-то плохо собрал опасную вещь, а потом другие воспользовались ошибкой. Теперь у ошибки была переписка. Её обсуждали, считали и отправляли на исполнение.

— А второй комплект?

— У нас. Получение было назначено на завтра, уведомление отправили сегодня утром. Указан адрес выдачи и контакт получателя. После проверки этот человек согласился дать показания.

— Кто он?

— Техник, который собирался забирать заказ. Он ещё не приехал. Нам нужно проверить, что ему сказали и куда он должен был отвезти комплект. Есть сопровождающая заявка на работы.

Я потёр ладонью колено.

— В том же доме?

— Нет. На другом объекте. Илья, вас по этой заявке приглашали?

— Не знаю. Что за объект?

Он назвал адрес.

Я медленно встал.

Узкая улица за техникумом. Низкое здание с витринными окнами. Мы ходили туда на практику, когда нам показывали обслуживание учебных контуров вне лаборатории.

— Это учебная мастерская, — сказал я. — При нашем техникуме.

Зорин спросил, есть ли у меня назначенные занятия по этому адресу.

— Практический зачёт. Меня сегодня перенесли из-за справки.

— На когда?

Я достал листы Шевцова. Срок силовой части был зачёркнут, рядом — новая дата. Первоначальная осталась видна.

Завтра.

Я сообщил обе даты.

Инспектор помолчал лишь на секунду.

— Сейчас вы туда не идёте. С куратором свяжемся мы. Подтверждённого устройства на объекте пока нет, но занятия до проверки не начнут. Сохраните лист задания. Я ещё позвоню.

Я согласился и убрал телефон.

Настя стояла в дверях кухни. Наверное, услышала мой голос из комнаты.

— Что?

Я посмотрел на задания. Шевцов не знал ничего про второй жгут, когда переносил мне зачёт. Просто увидел справку и сделал то, что должен был.

— Нашли ещё один заказ, — сказал я. — Для учебной мастерской. Её проверят до занятий.

Настя подошла ближе.

— Ты должен был там быть?

— Да. Но меня перенесли. И теперь никого туда не пустят, пока не разберутся.

Она села напротив. В её лице опять появилось утреннее напряжение.

Я подвинул к себе лист и сфотографировал его для Зорина. Потом взял ручку и написал на отдельной странице всё, что помнил о завтрашнем зачёте: группа, время, преподаватель, список работ. Там были ещё люди. Не только я.

Сегодня в магазине я увидел несколько секунд, которые можно было прожить иначе.

До завтрашнего утра оставалась целая ночь.

Я включил настольную лампу и начал с фамилий.

Глава 15. Линия удара

Шевцов написал в общий чат в одиннадцать вечера.

«Практический зачёт перенесён. Учебная мастерская закрыта до проверки оборудования. В главный корпус приходите по расписанию. Подтвердите получение».

Я подтвердил. Через минуту под сообщением появилась длинная цепочка ответов. Костя спросил, значит ли это, что можно не готовиться.

«Не значит», — ответил Шевцов.

Впервые за вечер я улыбнулся.

Зорин перезвонил около полуночи. В мастерской никого не оставили. Внешнее питание отключили, входы взяли под контроль. До утра там работали специалисты. Он попросил прислать фотографию задания и не появляться у закрытого здания.

— В главный корпус можно?

— Да. Он отдельно. Если изменится ситуация, администрацию уведомим.

Я положил листы в сумку и несколько раз проверил, не забыл ли справку. Потом лёг. Уснул не сразу.

Последним, что я видел перед сном, было пятно света под Настиной дверью. Она тоже не спала.

* * *

Утром Лиза предложила подвезти меня.

— Михаил отвезёт Настю, потом тебя. Я всё равно еду в город.

— У меня там только теория и разговор со Шевцовым.

— Тем лучше. Можно будет забрать тебя без очередной повязки.

Я посмотрел на свою руку.

— Очень смешно, — сказал я сухо.

— Я старалась!

Палыч уже уехал на работу. Прежде чем выйти, я позвонил ему, сказал, куда еду, и получил обычное напутствие: не помогать ни одному человеку, которому срочно нужно залезть под напряжение.

Настя в новых кроссовках стояла у двери. Увидела Лизу, которая поднялась за нами, и сразу сказала:

— Вчера спасибо. За размер.

— Я сама долго покупала тесные. Думала, красивые разойдутся.

— Разошлись?

— Нет! Пришлось признать, что ноги существуют отдельно от моего мнения.

Мы вышли. Я держался за перила, Настя делала вид, что не замечает.

У школы она попросила остановиться там же, где вчера. Михаил выполнил. Сестра проверила шнурки и ушла к воротам, не обернувшись. Мне пришлось остаться в машине.

У главного корпуса техникума было людно. Обычное утро: автобусы у перекрёстка, очередь к киоску, студенты с булочками в бумажных пакетах. До учебной мастерской отсюда нужно было пройти за угол и ещё метров сто вдоль узкой улицы. От входа её не было видно.

Михаил припарковался вдоль тротуара у фасада. Между машиной и стеной стояла низкая каменная клумба. Киоск был левее, у самого угла; узкая калитка рядом с ним вела в служебный двор. До главных дверей от нашей машины оставалось несколько метров открытого тротуара.

Я поднялся к Шевцову, отдал оригинал справки и забрал изменённый график. Он велел после второй пары идти домой, даже если очень захочется остаться на третью.

Костя уже прислал конспекты. Я открыл первый, понял, что половину сокращений придётся расшифровывать вместе с ним, и пошёл вниз.

Лиза ждала в машине: до начала занятий оставалось двадцать минут, мы собирались взять чай в киоске. Михаил стоял возле капота и разговаривал с ней через открытое окно.

Из-за угла выехал серый служебный фургон. Медленно, уступая пешеходам. На переднем сиденье я увидел Зорина. За ним, у бокового окна, — незнакомого мужчину с папкой на коленях.

Инспектор узнал меня и коротко поднял ладонь. Даже не успел опустить.

Поперёк выезда сдвинулся мусорный контейнер.

Не покатился. Колёса скользнули боком по асфальту с таким звуком, будто кто-то протащил по нему огромную вилку.

Водитель фургона затормозил. Он остался у угла, левее нашей машины. Контейнер перекрыл ему выезд, а киоск оказался рядом с передним крылом.

Остановка заняла секунду. Этого хватило.

Белый грузовой микроавтобус, стоявший у киоска, рванул назад. Его задняя дверь раскрылась ещё в движении. Человек в тёмной куртке спрыгнул на дорогу и ударил ладонью в сторону фургона.

Между машинами воздух стал мутным.

Я услышал низкий хлопок. Боковая дверь служебного фургона прогнулась внутрь.

Михаил схватил меня за плечо и дёрнул к своему автомобилю.

— Вниз!

Я упал на колено. Боль пришла сразу, настоящая.

За спиной разлетелось стекло киоска.

* * *

Лиза выбралась через противоположную дверь. Присела рядом со мной, прижимая правую руку к груди.

Михаил уже говорил в телефон. Назвал место, два автомобиля, нападение. Потом крикнул людям у входа:

— В здание! От окон!

У техникума поднялся шум. Кто-то побежал, кто-то застыл. Девушка у киоска уронила стакан, и горячий кофе растёкся по асфальту.

Из служебного фургона выскочил Зорин. Перед его вытянутой рукой развернулась тусклая прозрачная плоскость. Следующий удар размазал по ней рябь.

Инспектор шагнул к задней двери.

— Все внутрь! — крикнул он. — Не на дорогу!

Человек в тёмной куртке не стоял на месте. Шёл вдоль контейнера, каждый раз смещаясь после удара. На его запястье коротко вспыхивало кольцо. Он целился то в Зорина, то в дверной проём машины, заставляя инспектора менять положение щита.

— Выход держи. Нужен тот, с папкой, — бросил он напарнику.

Сам на свидетеля почти не смотрел. Следил за рукой Зорина и бил, как только край щита смещался.

Второй остался у микроавтобуса.

На нём была светлая рабочая куртка. Он поставил на землю плоский чемодан, откинул крышку и приложил ладонь к металлической пластине внутри. От чемодана к стене киоска потянулся кабель. Настройщик уже знал, куда его подключать: отжал узкую сервисную крышку у рамы и защёлкнул разъём.

Тонкие линии на дверной раме киоска засветились.

Защитный контур.

Я видел его раньше, когда проходил мимо. Обычная рамка от взлома, с ограничителем и внешним питанием. Сейчас свет пошёл не по всей линии, а короткими участками. Как будто кто-то по очереди включал отдельные стороны.

При взломе такая рамка могла оттолкнуть человека от окна. Чемодан усиливал это поле и разворачивал его наружу: пыль шла волнами от киоска до контейнера. Дальше, возле нашей машины, этой ряби не было — туда бил человек с кольцом. У самого киоска свет перескакивал с одной секции на другую; сразу всё настройщик не удерживал.

Металлический козырёк над окном дрогнул.

— Он подключился к киоску, — сказал я Михаилу.

— Вижу. Сиди.

У контейнера вспыхнуло белым. Я дёрнулся, но это был выстрел.

Из задней двери фургона вышла женщина в тёмной форменной куртке. Перебежала к колесу, прикрывая выход водителя и мужчины с папкой. Нападавший отступил за контейнер. Его поле успело толкнуть пулю: на металлической стенке осталась длинная косая отметина.

Щит Зорина снова пошёл рябью.

Тот, кто работал у чемодана, поднял голову. Рама киоска вспыхнула сильнее.

Контейнер рванул к задней двери фургона. Ударил в крыло, повернулся, закрыл людям прямой путь к тротуару.

Мужчина с папкой пригнулся. Водитель потянул его назад.

Они хотели не взорвать машину.

Они разделяли людей.

— Зорин! — закричал я, высунувшись между дверью и кузовом. — У киоска! Второй через контур!

Инспектор услышал. Посмотрел туда на долю секунды.

Человек в тёмной куртке ударил снова.

Зорин опустился на одно колено. Щит выстоял, но край фургона за ним смяло, будто по железу прошлись кувалдой.

Михаил прижал меня обратно.

— Не показывайся.

По асфальту прокатился ещё один глухой удар. Автомобиль над нами качнулся на подвеске.

Лиза выглянула с другой стороны. Посмотрела на контейнер, на заднюю дверь, на просвет между ними.

— Не трогай человека, — сказал я.

Она уже не смотрела на нападавшего.

На тротуаре возле киоска стояла рекламная стойка: широкий щит на тяжёлом основании, прикованный цепью к трубе. Лиза вытянула здоровую руку.

Цепь натянулась. Стойка скрипнула, развернулась на основании и рухнула между контейнером и фургоном.

Человек в тёмной куртке шагнул к ней, но теперь для нового удара ему пришлось обойти лежащий щит.

Зорин воспользовался паузой.

Он не побежал к нападавшему. Отступил на полшага, развернул поле боком и закрыл промежуток от задней двери до тротуара.

— Сюда! — крикнул он.

Женщина выстрелила ещё раз. Нападавший исчез за контейнером. Водитель фургона вытолкнул мужчину с папкой через образовавшийся коридор.

Лиза выдохнула так резко, будто её ударили.

— Всё? — спросил я.

Она покачала головой.

Киоск зазвенел.

Человек у чемодана провёл ладонью по пластине. Контур дёрнул стойку обратно. Цепь сорвалась с крепления в трубе. Щит поехал по асфальту, разворачиваясь краем к бегущим.

Лиза снова подняла руку.

Она и чужой настройщик тянули один и тот же кусок железа.

Стойка замерла. Под основанием крошился асфальт.

— Не держи всю стойку! — сказал я, сам не зная, хватит ли у меня голоса. — Опусти один край!

Лиза повернула кисть.

Край щита лёг на тротуар. Основание ещё двигалось, но теперь металл шёл боком, скребя землю. До людей он не достал.

Зорин провёл их к кирпичной стене техникума, за нашей машиной и клумбой. Там не было окон на уровне первого этажа. Мы оказались почти рядом со свидетелем, но от главных дверей нас всё ещё отделял открытый тротуар.

Мужчина с папкой оглянулся.

Человек в тёмной куртке прыгнул на контейнер, чтобы снова увидеть его поверх укрытия.

Женщина ударила вытянутой ладонью вверх.

У контейнера оторвалась крышка. Нападавший пригнулся, потерял опору и соскочил на дорогу. Его ответный импульс прошёл над её головой и разбил зеркало фургона.

Я видел, как она меняет положение после каждого движения. Видел, как Зорин держит поле, пока люди перебегают к стене. Всё, чему Лиза не училась, эти двое делали без разговора.

И всё равно им не хватало ещё одного человека.

* * *

Михаил открыл заднюю дверь своей машины.

— Через салон. К стене. Сейчас.

Лиза полезла первой. Я упёрся здоровой рукой в сиденье и потянул больную ногу за собой.

На другом конце салона была открытая дверь. За ней — четыре метра до каменной клумбы, потом ещё три до стены техникума. Небольшой промежуток. Люди уже бежали туда.

Я поставил ногу на асфальт, выбирая, как встать.

Тёмная куртка оказалась наверху контейнера. Рука повернулась ко мне. Меня ударило под рёбра, хотя я был уверен, что спрятался за дверью. Земля ушла из-под ног. Я летел боком и видел лицо Лизы возле стены. Она тянулась, не успевала. Край каменной клумбы вошёл в спину. Воздух закончился.

Я лежал животом на заднем сиденье.

Нога ещё не коснулась земли.

Во рту был вкус крови. Я не знал, прикусил губу сейчас или помнил его оттуда.

— Стой, — сказал я.

Михаил наклонился к открытой двери.

Я схватил его за рукав.

— Не туда. Он выше.

Через верхний край кузова прошёл удар. Разбил заднее стекло. Осколки посыпались на коврик и мне на куртку.

Михаил потянул меня вниз, в пространство перед сиденьем. Кусок пластика ударил по плечу.

Я вскрикнул.

Это уже было сейчас.

Телефон выскользнул из кармана, ударился о порог и упал на дорогу. Я видел его под дверью. Экран ещё светился.

Я не потянулся.

Михаил выглянул ниже, почти у колеса.

— К подножию клумбы. Ползком. Я за тобой.

Я вывалился на тротуар, не вставая. Прополз за передним колесом и потянулся к камню. Колено отозвалось так, что на секунду стало темно.

Лиза не потащила меня даром. Вытащила за ремень сумки и придержала плечо здоровой рукой.

— Сюда. Ещё немного.

Я добрался до низкой стенки клумбы и сел за ней. Михаил лёг рядом. Его рукав был разрезан стеклом, на кисти текла кровь.

— Ты цел? — спросил он.

— Не знаю. Да. Кажется.

От собственного ответа захотелось засмеяться. Не получилось.

Лиза присела с другой стороны клумбы. За нами, у кирпичной стены, стояли водитель и мужчина с папкой. Папка была прижата к груди так крепко, что её угол согнулся.

— Не вставай, — сказал я ему.

Он кивнул, как будто собирался слушаться любого человека, который сейчас знает, куда деть руки.

Нападавший спрыгнул с контейнера. Не пошёл за нами напрямик. Переместился к носу фургона и начал бить вдоль стены, заставляя Зорина снова закрывать людей.

Его кольцо на запястье теперь светилось постоянно.

Полевой усилитель. Не бесконечный, если судить по тому, как он прижимал локоть к телу между ударами.

Но пока энергии хватало.

* * *

Михаил обмотал кисть платком. Указал Лизе на вход в техникум.

— Доберёмся до дверей — уйдёте внутрь.

Между нами и дверями было открытое место. На нём лежали осколки и перевёрнутая урна.

Там же стоял парень из первого курса. Не побежал, когда началось, теперь прижался к бетонному столбу и закрывал голову руками.

Зорин увидел его тоже.

— За стену! — крикнул он. — Вниз и к стене!

Парень не двинулся.

Человек у чемодана оторвал кабель от рамки и переключил его на тонкую пластину возле двери киоска. Свет переместился ниже.

Входная рольставня поехала вверх, хотя киоск был открыт. Потом остановилась и пошла обратно. Резко, без обычного замедления.

Я посмотрел на её направляющие. На нижнюю балку. На продавца, который сидел внутри у холодильника и пытался закрыть голову пустым ящиком.

Он использовал готовые механизмы. Не поднимал всё собственным даром. Давал контуру команды и разворачивал накопленную силу.

Чемодан помогал цепляться к чужой системе.

У рамки был собственный резерв. Даже без внешнего питания она могла продолжать работать.

— Лиза. Ставню видишь?

— Вижу.

— Её вниз тащит. Не держи всю. Боковую направляющую согни. Внизу.

Она повернулась к киоску. Между нами и рольставней было метров десять. Линию не закрывали ни машины, ни контейнер.

Настройщик заметил её руку.

Козырёк над окном дёрнулся на одном креплении.

— Ниже! — крикнул я.

Лиза прижалась к клумбе. Металл над киоском дрогнул и замер. Настройщик не мог одновременно рвать козырёк и вести ставню: свет на одной стороне рамы погас, на другой стал ярче.

Лиза подняла руку снова, теперь едва показывая пальцы над камнем.

Правая направляющая внизу согнулась внутрь.

Балка ударилась в перекос, застряла. Рольставня продолжала давить, но вниз больше не шла.

Продавец вылез через боковую дверь на противоположную сторону.

Лиза опустила руку, и я увидел на манжете тёмное пятно.

Повязка промокла.

— Больше не надо, — сказал я.

Она смотрела на паренька у столба.

— Он не идёт.

— Позови его.

Она назвала его просто:

— Эй! Посмотри на меня!

Парень поднял голову.

— Смотри сюда. Ползи к нам. Не вставай.

Он наконец сел. Потом неловко перебрался на колени.

В этот момент человек в тёмной куртке ударил в землю перед Зориным. Инспектор выдержал поле, но грязь и мелкая щебёнка прошли по краям. Парень снова закрыл голову.

Михаил выругался.

Женщина в форме ушла к переднему колесу фургона. Больше не стреляла: между ней и противником теперь были люди и машины. Вместо этого сорвала с разгрузки короткую металлическую планку, швырнула на асфальт и прижала ладонь к земле.

От планки развернулась вторая плоскость. Низкая, наклонная. Импульс ударил в неё и ушёл вверх.

— Сейчас! — крикнула она Зорину.

Он переместил свой щит к контейнеру. Под прикрытием Михаил выполз из-за клумбы, схватил паренька за ворот и потащил к нам. Не поднял на руки. Тот был почти с него ростом. Просто заставил двигаться, прикрывая собой голову.

Тёмная куртка пошла вдоль фургона быстрее.

Противник увидел, куда переместился щит, и искал его край.

Я смотрел на него, на женщину у колеса, на тонкую полосу света от чемодана к киоску.

Пока работала эта полоса, нас могли достать не только с дороги.

* * *

У техникума была маленькая служебная калитка. За ней — полоска двора, куда разгружали бумагу и расходники. От двора вдоль стены шла узкая дорожка к задней стенке киоска.

Я знал её. Мы с Костей ходили там за картоном для макета, когда завхоз обещал отдать пустые коробки.

Вход в киоск со двора был закрыт, зато снаружи находился его сервисный шкаф. Серый ящик на уровне груди. Через него мы когда-то подключали измеритель на занятии.

Я посмотрел туда.

На дверце оставалась красная наклейка. По ней я узнал шкаф, хотя ничего не мог прочесть с такого расстояния.

— Там отсечка контура, — сказал я Лизе. — С отдельным разъединением резерва. Если добраться за калиткой.

Она сразу посмотрела на мои руки.

— Палыч сказал…

— Знаю. Не полезу в проводку. Там наружная рукоятка.

Михаил и парень вернулись к клумбе. Парень дышал рывками и всё время повторял, что его рюкзак остался у столба.

— Потом, — сказал Михаил. — Рюкзак потом.

Я объяснил ему про шкаф.

— Не сам, — ответил он. — Сиди.

— Я покажу. Он со двора. Не на дороге.

Михаил посмотрел на калитку, потом на Зорина.

— Инспектор! Сервисный шкаф киоска за оградой! Здесь техник знает отключение!

Зорин повернул голову, не убирая поле. Его лицо было мокрым. Щит перед ним уже не выглядел ровным, по краю шли тёмные участки.

— Где?

Я показал низко, не поднимаясь над камнем.

— За калиткой, вдоль стены. Общая рукоятка контура и резерва.

— Заперто?

— Может быть.

— Вы идёте с ним. Никаких вскрытий. Нет наружного отключения — отходите.

Это было Михаилу.

Потом Зорин посмотрел на меня.

— Только показать. Поняли?

Я кивнул.

Он шагнул ближе к фургону. Женщина снова положила ладонь на свою планку. Между ними возник короткий просвет.

— Сейчас!

Мы двинулись к калитке втроём. Лиза — потому что до неё было ближе, чем до дверей техникума, а оставлять её у клумбы уже не имело смысла. Мужчина с папкой и водитель остались за стеной. Парня отправили с ними.

До калитки я добрался почти на четвереньках. Сумка цеплялась за ногу, и я бросил её у стены.

Замок был навесной, новый. Я его раньше не видел.

— Всё, — сказал Михаил. — Назад.

Лиза прижала здоровую руку к решётке. Посмотрела вниз, на засов.

— Петли слабее.

Верхняя петля выгнулась. Болты не вышли, зато тонкий металл вокруг них треснул. Михаил схватил край калитки и потянул. Нижняя ещё держала, створка перекосилась, открыв узкий промежуток.

Мы протиснулись.

Лиза остановилась у стены, стиснув зубы.

— Посиди, — сказал я.

— Шкаф где?

Я показал.

Михаил уже шёл туда, пригнувшись. От улицы нас отделяла кирпичная стенка киоска. Настройщика мы не видели. Зато слышали, как скрипит застрявшая ставня.

У шкафа была обычная наружная рукоятка под прозрачным колпаком.

Я вспомнил упражнение: открыть колпак, снять фиксатор, перевести вниз. Питание контура и резерв уходили через один блок. Так делали, чтобы ремонтник не считал отключённым устройство, которое всё ещё питается изнутри.

Михаил потянулся к колпаку.

Я поднял руку, чтобы помочь с фиксатором.

Рукоятка ушла вниз. Над киоском коротко вспыхнуло. Мне обожгло пальцы, хотя я касался пластика. Дверца шкафа рванулась наружу и ударила Михаила в лицо. Он упал на дорожку. Из-за угла вышла светлая куртка, рука на металлической пластине. Лиза прижалась к стене, и на неё пошла волна пыли с крошкой.

Я стоял перед закрытым колпаком.

Никто ещё не коснулся рукоятки.

— Нет! — сказал я и отбил Михаилову руку запястьем.

Он повернулся ко мне резко.

— Что?

— При отключении он сюда ударит. Подключение держится. Сначала кабель на улице!

Я слышал собственный голос как через плотную ткань. Вторая память наслаивалась на первую. В одной Михаил сидел с кровью на лице. В другой стоял передо мной и ждал, куда я покажу.

Шкаф был закрыт.

На щеке Михаила не было нового пореза.

Я держался за это.

Из-за края шкафа тянулся слабый свет по линии управляющего входа. Собственное питание и резерв мы могли отсечь рукояткой. Но чемодан оставался отдельным источником: пока кабель подключён, настройщик мог послать импульс в рамку и оттуда в шкаф. В повторе он сделал это, когда мы отключали систему.

— Михаил, к стене! Чёрт, не трогайте ручку! Наше питание отключите, а его блок останется. Я видел: дверца ударит вам прямо в лицо.

Михаил отступил от шкафа.

— Его кабель надо снять?

— Да. Сперва его. Потом здесь выключать.

Михаил достал телефон и коротко повторил Зорину. Не стал просить меня объяснить, почему я уверен. Не стал сам тянуть рычаг.

Лиза выглянула через промежуток между киоском и оградой.

Оттуда был виден край чемодана. Кабель уходил за угол к раме.

— Я могу выдернуть?

— Не тяни весь. Вынь разъём из чемодана, если увидишь. Не касайся его самого.

— Он прикрывает крышкой.

Настройщик уже понял, что мы за киоском.

Стена дрогнула. Из шва высыпался раствор.

Он не мог просто пройти к нам: перед углом были Зорин и женщина. Но мог дать силу на ближайшую металлическую часть.

Скоба на стене сорвалась.

Михаил закрыл меня плечом. Железо ударило в ограду и осталось торчать между прутьями.

— Назад! — сказал он.

Мы отступили к калитке. Не побежали: у меня не получалось, а Лиза уже держалась за стену.

Я посмотрел на скобу. На провод внизу. На узкий просвет, через который она видела чемодан. Кабель почти целиком скрывался за крышкой.

— Не достану, — сказала Лиза. — Но крышку подниму.

— И что?

— Они с дороги бьют по нему. А подключение не видят. Я открою, пусть попадут в пластину. Она у него под рукой.

Я всё ещё искал, что она сможет выдернуть. Лиза уже выбрала, что показать тем, кто умеет ударить.

Михаил передал её план в телефон. Дождался ответа и кивнул:

— Они готовы.

Лиза снова выглянула.

На этот раз не вытянула руку далеко. Прижала локоть к боку и согнула пальцы.

Мы услышали металлический стук.

Потом голос с дороги:

— Держу! Отходите от шкафа!

Зорин.

Лиза отпустила. Сразу осела на землю. Я сел рядом, потому что стоять тоже больше не мог.

На улице прозвучал короткий треск. Потом глухой удар.

Скрип рольставни оборвался.

Михаил подошёл к шкафу со стороны стены, не вставая перед дверцей. Колпак открылся. Он перевёл рукоятку вниз и отскочил.

Ничего не вспыхнуло.

Я слышал только дорогу, тяжёлое дыхание Лизы и свой пульс.

* * *

Обратно на улицу мы не вышли. Михаил повёл нас через двор к служебной двери техникума. Изнутри её открыл завхоз. Увидел нас и не спросил, зачем погнули калитку.

Лиза села прямо на пол у стены. Я опустился рядом.

Завхоз принёс аптечку, но открывать новую повязку на её руке Михаил не позволил. Прижал сверху чистую салфетку и попросил держать.

— Бинт не снимай. Врач скоро.

Из улицы донёсся вой сирены. Потом ещё один.

Я хотел встать к окну. Лиза потянула меня за рукав.

— Не надо.

Я остался.

Телефон лежал где-то у машины. Сумка — возле калитки. Там были конспекты, справка, тетрадь с космонавтом. Я думал о них слишком ясно для человека, который только что дважды помнил собственное падение.

— У тебя рука, — сказал я.

— Знаю.

— Надо было остановиться раньше.

Она посмотрела на меня.

— На стойке? На ставне? На калитке?

Я не ответил.

Лиза отвела глаза и тихо сказала:

— Я тоже не знаю.

На улице снова хлопнуло.

Мы оба дёрнулись.

Завхоз подошёл к двери, прислушался и вернулся.

— Машина задела ограждение. Это не выстрел.

Он говорил нам, как маленьким. Мне было всё равно.

Михаил держал телефон у уха.

— Мы внутри. Да, трое. Один студент с коленом, девушка с повторным кровотечением. Я тоже порезался. Через двор зайдёте, дверь открыта.

Он убрал телефон и сел на корточки.

— Свидетель у них. Не забрали.

Лиза закрыла глаза.

Я откинул голову к стене.

Кто-то в коридоре сказал, что занятия приостановлены и всем нужно пройти в дальнее крыло. По лестнице застучали шаги. Никто не подходил посмотреть на нас.

Потом вошёл Зорин.

Без щита он выглядел старше. Рукав был порван у локтя, на шее виднелось красное пятно. За ним пришла та женщина, которая прикрывала фургон. Она шла нормально, но левую кисть держала неподвижно.

— Здесь? — спросил инспектор.

Михаил кивнул.

Зорин присел перед нами.

— Кто-нибудь терял сознание?

— Нет, — ответил я.

— Два повтора?

Я посмотрел на него.

— Михаил сказал.

— Да. Два. Первый возле машины. Второй у шкафа.

— Сейчас ничего не видите?

— Нет.

Он убрал с плеча обломок пластика и бросил в урну.

— Настройщика взяли. Второй ушёл в микроавтобусе. Номер и направление есть, передали группе перехвата.

Я вспомнил кольцо на запястье, которое светилось постоянно.

— Он мог ещё бить.

— Мог. Но после отключения контура остался без поддержки. Мы вытеснили его от людей. Он отступил за фургон и ушёл к машине.

Инспектор не говорил, что всё закончилось. Не обещал найти его через пять минут.

— Настройщик побежал к вам, когда потерял подключение, — добавила женщина. — Не успел за угол. Правильно, что ушли со двора.

Лиза открыла глаза.

— Как вы отсоединили кабель?

Женщина подняла левую кисть. На перчатке был прожжённый след.

— У него разъём защёлкнут. Я сбила пластину вместе с креплением. Крышка мешала. Когда вы её подняли, стало видно, куда бить.

Это был не тот удар, который я мог придумать сам. Не просто сильнее толкнуть. Попасть в маленькую вещь, пока другой человек закрывает тебя от импульсов.

Я посмотрел на Лизу.

Она не улыбалась. Просто кивнула.

Михаил спросил:

— Это получателя хотели забрать?

— Судя по действиям, да, — сказал Зорин. — Били по выходам, пытались отрезать его от нас и подвести к микроавтобусу. Он был со мной на осмотре, показал точку предполагаемого подключения. Мы закончили и выезжали. Они ждали на улице.

Я вспомнил ночное обещание: никого не пустят до проверки.

В мастерскую и правда никого из нас не пустили.

Нападение случилось снаружи.

— Они знали, что он с вами?

— Выясним. По месту и времени похоже, что готовились.

Женщина посмотрела в сторону дверей.

— Медики.

Зорин встал и отошёл. Разговор закончился не загадкой, а тем, что мне велели показать колено.

* * *

В машине скорой помощи Лизе сменили верхнюю повязку и остановили кровотечение. Мне проверили дыхание, спину и больную ногу. Новый синяк на плече был настоящим. Тот удар о клумбу, который я помнил, — нет.

Объяснить разницу фельдшеру удалось со второго раза.

— Сильнее после нагрузки, — сказал он про колено. — В больнице посмотрят. Самостоятельно ходить сегодня не надо.

Я не возражал.

Позвонил Палыч с Михаилова телефона.

— Где вы?

Я назвал улицу.

Он выдохнул. Долго.

— Ты на занятия поехал.

— Да.

— В закрытую мастерскую не заходил?

— Нет. Вообще к ней не подходил.

Палыч помолчал.

— Настя в школе. Я за ней поеду. Сам ей не звони, пока не будет со мной. Не надо, чтобы она это услышала в коридоре.

— Хорошо.

— Илья.

— Что?

— С врачами едь. Не собирай вещи на дороге.

Я посмотрел на пустые руки.

— Не буду.

Лиза сидела на соседнем сиденье. Правую руку уложили в поддерживающую повязку. Она выглядела сердитой и очень бледной.

— Тебе нельзя было так много, — сказал я.

— Я поняла ещё до ставни.

— И всё равно…

— Илья, я видела человека внутри.

Я замолчал.

Она отвернулась к окну. Потом снова посмотрела на меня.

— В следующий раз мне нужна более лёгкая вещь. Не стойка. Не ворота. Мелкое крепление, чтобы тяжёлое само перестало работать.

— Если успеем увидеть.

— Да. Если успеем.

Она пошевелила пальцами здоровой руки. Те всё ещё дрожали.

Я вспомнил, как меня потянули за ремень сумки. Лиза не попыталась снова удержать меня даром. Просто подползла ближе и схватила.

— Ты меня вытащила руками, — сказал я.

— А ты всё время говорил, куда смотреть. И не полез к телефону.

Я опустил глаза.

Если бы полез, ещё один удар мог накрыть меня на дороге. Или не накрыть. Дар этого не показал.

Я просто оставил телефон.

* * *

В больнице нас развели по кабинетам.

Через час у меня была новая повязка на пальцах, холодный пакет на колене и распоряжение сидеть. У Лизы — несколько обновлённых швов. Из-за нагрузки края раны разошлись. Ей сказали, что теперь никакого применения дара, пока врач не разрешит.

Она не спорила.

Зорин приехал позже. Принёс мой телефон в прозрачном пакете и сумку. Экран был разбит, корпус помят. Устройство не включалось.

Тетрадь уцелела. На обложке космонавта появилась глубокая царапина.

— На хранение пока у нас, — сказал инспектор про телефон. — Там записи времени и ваши сообщения. Копии получите.

— Понимаю.

Теперь я не держался за вещь так, как за мамин чертёж. Возможно, просто устал.

Зорин сел рядом. Лиза оставалась в другом кабинете, с матерью.

— Сначала коротко по эпизодам. Развёрнутые показания потом, когда врач разрешит. Вы сегодня далеко отошли от рекомендаций.

— Я не вызывал.

— Знаю. Это я и себе говорю.

Я рассказал первый повтор: выход из машины, удар под рёбра, каменный край. Потом второй: рукоятка, открывшаяся дверца, светлая куртка за углом.

Инспектор записывал без вопросов о том, сколько времени я прожил там на самом деле.

— В обоих случаях вы уже начали действие?

— В первом — выходить. Во втором поднял руку к фиксатору.

— После изменили?

— Да.

— Какие последствия изменения?

Я посмотрел на плечо.

— Стеклом всё равно задело. Колено хуже. Лиза потратила больше сил. Это не стало безопасно.

Зорин кивнул и записал.

В коридоре застучали знакомые тяжёлые шаги. Палыч.

Настя шла рядом с ним. Увидела меня и остановилась так резко, что он тоже замер.

Я поднял здоровую руку.

— Я здесь.

Она подошла. Села рядом, посмотрела на пакет со льдом, на новую повязку, на порванный рукав.

— Мне Палыч сказал, что ты живой.

— Он не ошибся.

Она прижала губы и обняла меня, не задев плечо. Я почувствовал, как дрожат её руки.

Я хотел сказать, что больше такого не будет. Не сказал.

— Я не пошёл в мастерскую, — произнёс я. — Это было на улице. Мы ушли внутрь, как только смогли.

Она кивнула мне в воротник.

Палыч стоял напротив и смотрел на Зорина.

— Свидетель?

— Под охраной. Жив. Дал первичные показания.

— Оборудование?

— Переносной блок подключения изъяли. Связь со вторым комплектом проверяем.

Палыч помолчал.

— Вывозить теперь как будете?

— Другим маршрутом и другим составом. И с проверкой соседних контуров до посадки.

— Киоск не проверяли?

— Проверили мастерскую и её выходы. Здесь я рассчитывал пройти участок без остановки. Не включил этот контур в осмотр маршрута.

Он посмотрел на порванный рукав.

— Они перекрыли выезд и получили время на подключение. Пока мы держали людей, второй ушёл. Мой просчёт тоже будет в разборе.

Палыч кивнул. Не сказал, что надо было думать раньше. И не сделал вид, что доволен ответом.

Настя отпустила меня.

— Ты ещё видишь что-нибудь?

— Нет.

— Точно?

Я посмотрел на неё.

— Сейчас вижу тебя.

Она сердито вытерла щёку рукавом.

— Вот и смотри.

* * *

Когда нас отпустили домой, Зорин попросил ещё минуту. Вышел со мной и Палычем к дальнему окну коридора. Настя осталась возле кабинета Лизы.

— Получатель второго комплекта рассказал, кто дал ему заявку, — сказал инспектор. — Сам он монтажник. Делал в доме обычные работы. Этот узел собирать не должен был, только доставить жгут и помочь с подключением готового блока.

— Утверждает? — спросил Палыч.

— Утверждает. Часть уже подтверждается перепиской. Человек, который передал блок, должен был встретить его сегодня утром у мастерской. Получатель узнал этого человека среди нападавших.

Я поднял голову.

— Светлая куртка?

— Нет. Тот, кто ушёл. Он же давал указания по доставке. Назвался представителем сервисной организации.

Палыч выругался тихо.

— Имя есть?

— Названное имя есть. Личность пока проверяем. Монтажник сохранил голосовые сообщения и фотографию удостоверения. Копию. Из переписки также следует, что жгут нужен был для регистрации событий на учебном стенде.

— Для зачёта? — спросил я.

— Так объясняли монтажнику. Новая регистрация отклика при практической проверке.

Я вспомнил поле, которое давило на Зорина. Пластину в чемодане. Старый контур киоска, который заставили делать совсем другое.

Готовая система. Добавленный узел. Человек рядом.

— Это мог быть такой же запуск?

— Пока устройство не собрали, нельзя утверждать. Но пропуск линии останова и ваша дата зачёта — достаточно, чтобы проверить всё техническое задание. И того, кто выбирал дату.

Он вынул из сумки распечатку. Не дал в руки, показал на расстоянии.

На ней был фрагмент служебной переписки. Несколько строк про настройку, доставку, время. Нижняя выделена маркером.

«Ветров перенесён. Оставьте общий режим. Его присутствие подтвердим отдельно».

Я перестал слышать коридор.

— Когда это написано?

— Вчера днём. Ещё до ночной отмены общего зачёта. В сообщении обсуждали вашу индивидуальную дату.

Шевцов перенёс мне силовую часть утром. В общем чате об этом не писали.

Но они уже знали. Мой перенос не отменил чужую работу.

И всё равно держали заказ.

— Кто отправил?

— Сервисный контакт, с которого приходили инструкции. Проверяем, кто им пользовался. Монтажник получил сообщение ещё до того, как связался с нами.

Я посмотрел на строчку снова.

В ней не было смерти. Не было слова «дар». Даже не было угрозы.

Только моё имя и деловое обещание проверить, где я буду.

— Значит, знали не только дату, — сказал Палыч.

Зорин убрал лист.

— Да. Теперь нам нужно установить, откуда поступали сведения. До этого Илья не возвращается ни на учебные объекты, ни на выездные заявки. С администрацией договорюсь. С вашим телефоном и контактами тоже разберёмся.

Я кивнул.

Из-за поворота появилась Лиза. Анна Викторовна шла рядом, держа её пальто. Настя несла маленький пакет с лекарствами.

Лиза остановилась возле меня.

— Домой?

Я посмотрел на её руку, на свою сумку, на Настины новые кроссовки. На все вещи, которые мы успели принести с собой в день, начавшийся как обычное утро.

— Домой.

Мы пошли к лифту медленно.

Я больше не надеялся, что следующий повтор предупредит обо всём.

Сегодня нас прикрывали два человека, которые умели держать щит. Михаил вытаскивал тех, кто не мог идти. Лиза открыла им линию удара, когда сама уже едва стояла. А в конце кто-то с обычной аптечкой сел рядом на пол.

Без них мне было бы нечего менять в тех нескольких секундах.

У лифта Настя нажала кнопку.

Я стоял рядом и ждал вместе со всеми.

Глава 16. Если хочешь

Ночью я проснулся от того, что снова не мог выдохнуть.

Сел слишком резко. Колено отозвалось, плечо тоже. Несколько секунд я смотрел на шкаф напротив кровати, пытаясь понять, где находится каменная клумба.

Её не было.

Была комната. На спинке стула висела куртка с порванным рукавом. На подоконнике стоял базилик, который Настя переставила поближе к стеклу. За стеной гудел холодильник.

Я медленно выдохнул.

Дверь открылась.

— Илья?

Настя стояла в носках, с телефоном в руке.

— Всё нормально. Просто проснулся.

Она посмотрела на мои руки. Я держался за край матраса так, что пальцы побелели.

— Воды?

— Давай.

Она принесла стакан, включила маленькую лампу и села на край стула.

— Ты кричал.

Я посмотрел на неё.

— Сильно?

— Один раз. Потом как будто с кем-то говорил.

Я не помнил.

Настя потёрла ладонью глаза. Телефон положила экраном вниз.

— Можно я тут посижу? — спросила Настя тихо.

— Конечно.

Мне хотелось сказать, что ей завтра в школу. Она сама это знала. Я подвинул к ней плед со спинки кровати.

Мы сидели молча, пока холодильник не выключился. Тогда стало слышно, как на улице проехала машина.

— Я всё думаю про твой телефон, — сказала Настя. — Он там остался, а ты нет.

— Да.

— Хорошо, что ты его не поднял.

Я кивнул.

Она укрылась пледом, положила голову на согнутую руку и через десять минут уснула на стуле. Я осторожно разбудил её, помог дойти до комнаты. Вернувшись, оставил дверь открытой.

Спать уже не хотелось.

В тетради записал время пробуждения. Потом остановился. Это не был новый повтор. Я просто испугался во сне.

Строчку перенёс под отдельный заголовок.

* * *

Утром Палыч принёс телефон.

Старый, с потёртым корпусом и защитным стеклом, которое давно держалось из вежливости.

— Запасной. Денис отвязал свои учётки. Новую симку зарегистрируешь, когда сможешь выйти. Пока вот рабочая, я сообщил номер Зорину и Анне Викторовне.

— Мне бы мой восстановить.

— Потом. Сейчас тебе надо звонить, а не выбирать красивый корпус.

Я взял аппарат. Он весил больше прежнего.

Палыч поставил на стол контейнер.

— Суп. Не мой, не спрашивай. Хороший.

— Вы на работу?

— Уже был. Сейчас к Зорину, потом обратно. Переписку по поставщикам подняли, надо отвезти копии.

Он посмотрел на тетрадь.

— Ночью как?

— Плохо.

— Врачу скажи.

Я уже написал Лебедевой через Настин телефон. Она ответила утром: если ощущение нехватки воздуха повторится наяву или усилится боль, обращаться сразу. О ночном эпизоде попросила рассказать на ближайшем осмотре, а сегодня отдыхать. Ни экспериментов, ни разборки приборов.

Палыч прочёл сообщение и удовлетворённо кивнул.

— Бумаги тоже могут полежать.

— Там про меня!

— Про тебя бумага никуда не убежит.

Я посмотрел на закрытый ящик под столом.

Он был прав. От этого не становилось легче.

* * *

Зорин позвонил ближе к полудню. Я сидел на диване с ногой на подушке и пытался читать конспект. Даша писала аккуратно, но сокращение «обр. св.» теперь каждый раз возвращало меня к шкафу.

— По второму комплекту есть результаты, — сказал инспектор. — Объясню, что уже подтверждено. Вы сможете слушать минут десять?

— Да.

Он говорил медленнее обычного. Вчерашнего хриплого напряжения в голосе почти не осталось.

— В блоке для учебного стенда нашли отдельный режим по вашему пропуску. Имя и номер допуска совпадают, администрация подтвердила.

Я убрал конспект.

Я посмотрел на пропуск в прозрачном кармане сумки. Тот самый, который едва не приложил к терминалу в магазине.

— Что за последовательность?

— Несколько сильных воздействий подряд, с записью. Преподаватель мог остановить стенд, но этот блок продолжил бы работать от своего источника. Эксперт подтвердил: провода переделали именно для этого.

Я молчал.

— То есть меня собирались поставить туда и смотреть, что получится.

— В задании есть ваше имя и ваш пропуск. Значит, готовили отдельную запись с вашим участием. Как собирались вызвать отклик и чем готовы были рисковать, ещё выясняем.

Он не произнёс «опыт». Я произнёс сам.

— Опыт на зачёте.

— Без вашего согласия и без возможности прекратить его штатным способом.

В комнате было тихо. Только на кухне щёлкнул остывающий чайник.

Я представил группу возле стенда. Шевцов смотрит на измеритель, Костя ждёт своей очереди, я прикладываю пропуск. Для остальных идёт обычная проверка. Для меня — нет.

— Поэтому написали «оставьте общий режим»?

— Да. Обычное занятие оставили. Ваш режим ждал подтверждения, что вы пришли. Это видно в файлах.

Значит, они не рассчитывали случайно найти меня среди людей. Собирались отличить от всех остальных.

— Это была ещё одна бомба?

— В материалах на учебный объект нет команды полного сброса заряда, как в доме. Это другой цикл. Но параметры превышают разрешённые для занятий, а линия останова исключена. Обещать, что он закончился бы без тяжёлых последствий, нельзя.

Я медленно положил ладонь на колено. Тёплая ткань спортивных штанов, настоящая боль. Не надо было ничего вспоминать, чтобы понять, почему мама зачёркивала неудачные проверки.

— Кто им дал мой допуск?

— У обслуживающего подрядчика был лишний доступ к расписанию. Его закрыли, историю входов сохранили. Проверяем, кто смотрел перенос вашей даты.

Шевцов не обязан был быть предателем.

Это оказалось первым хорошим известием за разговор.

— А центр?

Зорин сообщил: формат записи совпал с «Перспективой», как и в доме. Воронцову отправили запрос о файлах и оборудовании. Кто заказал опасную настройку, ещё выясняли.

— Он снова захочет поговорить со мной?

— Может. Без меня не соглашайтесь. И не передавайте ему записи.

Я не собирался.

Инспектор спросил про ночное пробуждение. Я ответил. Он записал номер Лебедевой, потом сказал, что задержанного настройщика зовут Марк Грачёв. Личность подтвердили. Он раньше работал на подрядных наладках, в том числе с аппаратурой регистрации.

— Он рассказал, на кого?

— Пока отказывается от объяснений по нападению. Работаем по документам. Второго ищем.

Я хотел спросить ещё десяток вещей. Вместо этого поблагодарил и закончил разговор.

Теперь мы знали, для чего был второй комплект.

От этого захотелось не открыть ящик, а закрыть дверь квартиры на ещё один замок.

* * *

Лиза написала с незнакомого номера.

«Это я. Мама разрешила приехать ненадолго. Можно?»

Я посмотрел на часы. Настя ещё была в школе. На кухне стояла чашка, которую я не убрал после завтрака, на диване — две подушки и холодный пакет, завернутый в полотенце.

«Можно», — ответил я.

Потом попробовал встать, чтобы хотя бы сложить плед. Плечо потянуло, колено тоже. Я сел обратно и позвонил Насте.

Она ответила шёпотом:

— Перемена. Что?

— Лиза приедет. У нас очень страшно в квартире?

— Нет. Только твои носки у дивана убери.

Я посмотрел вниз.

— Спасибо.

— Пожалуйста. Суп разогрей, если кто-то хочет есть. Я после школы.

Она отключилась прежде, чем я успел спросить, откуда такая уверенность, что Лиза согласится на наш суп.

Через полчаса позвонили в дверь.

Лиза пришла с Анной Викторовной и молодым человеком, которого я раньше не видел. Высокий, светловолосый, в тёмном пальто. В одной руке он держал аптечный пакет, в другой — Лизину сумку.

Михаил остался на площадке. Он поздоровался со мной и сообщил, что будет внизу.

— Илья, это Данил Соколов, — сказала Лиза. — Мы знакомы с детства. Он довёз нас: у Михаила утром были дела с машиной.

— Привет.

— Привет, — ответил Данил. — Я сумку куда?

Он не осматривал квартиру. Не задержался взглядом на старых обоях. Спросил и подождал.

Я указал на стул.

Анна Викторовна сразу посмотрела на мою ногу.

— Вставать не надо. Лиза тоже ненадолго. Я обещала врачу.

— Я уже всё услышала в машине, — сказала Лиза.

— Значит, услышишь ещё раз здесь.

Данил снял пальто, повесил его на свободный крючок и помог Лизе освободить здоровую руку из рукава. Делал это спокойно, привычно. Она чуть повернулась к нему, не объясняя, как лучше.

Мне это не понравилось.

Не его помощь. То, что объяснять ему не требовалось.

Я отступил в сторону и сразу почувствовал себя глупо: человек привёз лекарства и помог снять пальто. Для подозрений оснований было ровно столько же, сколько у разбитого телефона — шансов сейчас позвонить.

— Чай? — спросил я.

— Если не сложно, — ответила Анна Викторовна. — Я позвоню Алексею из кухни. Илья, можно?

— Конечно.

Данил разложил аптечный пакет у хлебницы и стал проверять покупки по списку. Лиза села рядом со мной на диван. Между нами осталась одна маленькая подушка.

— Как ночь?

— Не очень.

— У меня тоже.

Она посмотрела на куртку, которую я так и не убрал со стула.

— Я проснулась, потому что не могла поднять руку. Во сне могла. Потом вспомнила врача и разозлилась.

— На врача?

— На себя. Врач, к сожалению, права.

Я чуть улыбнулся.

С кухни донёсся Данилов голос:

— Лиз, синий пакет отдельно. Там то, что после еды.

— Знаю, спасибо.

Он знал не только, как снять пальто.

Я посмотрел на подушку между нами.

* * *

Данил сел в кресло напротив. Спросил про плечо, потом про то, нужна ли помощь с передачей конспектов. Оказалось, его младший брат тоже учится в нашем техникуме, только на другом отделении.

— Даша уже прислала, — сказал я.

Лиза повернула голову.

— Даша?

— Из группы. Костя попросил. У него почерк такой, что без неё всё равно не прочитаешь.

— Ясно.

Она посмотрела на лежащие у меня на коленях листы и больше ничего не спросила. Но подушку убрала, положила на подлокотник.

Мне стало легче. И ещё глупее.

Данил не заметил. Или сделал вид. Он рассказывал Анне Викторовне, что у выезда с той улицы теперь дежурят, а повреждённый киоск закрыли щитами. Они проезжали не там, объехали.

Я почувствовал, как в спине напряглись мышцы.

Лиза заметила.

— Дань, давай не про улицу.

Он остановился.

— Да. Прости.

Никакого снисхождения. Никакой улыбки, которая бы объясняла мне, что нормальные люди не пугаются названия киоска.

Злиться на него становилось всё труднее. Это тоже раздражало.

Анна Викторовна закончила звонок и спросила, ел ли я. Пришлось признаться, что только завтракал. Она открыла контейнер, проверила суп и занялась плитой с такой уверенностью, будто знала нашу кухню давно.

Данил встал помочь. Лиза осталась со мной.

— Он хороший, — сказала она негромко.

— Я заметил.

Она посмотрела внимательнее.

— Илья.

— Что?

— Мы с ним давно знакомы. Наши родители дружат. Он сегодня привёз лекарства и нас.

— Я же ничего не сказал.

Лиза опустила глаза, и я увидел, как дрогнули губы.

— Ты очень выразительно ничего не сказал.

Я потёр лоб здоровой рукой.

— Ладно. Извини.

— За что?

Я не нашёл слова, которое выглядело бы достаточно достойно.

— За лицо.

Она тихо засмеялась и тут же поморщилась: движение отдалось в боку.

Я испугался.

— Болит?

— Немного. Не надо сразу вставать.

Я действительно уже начал.

Лиза взяла меня за запястье.

— Посиди.

Я сел.

Подушка больше не лежала между нами.

* * *

За супом Данил рассказал, как однажды пытался научить Лизу кататься на коньках. Ей было двенадцать, ему четырнадцать. Она решила, что падать необязательно, если держаться даром за ограду.

— Я не решила. Я проверяла, — сказала Лиза.

— Ты согнула секцию.

— Немного.

Анна Викторовна покачала головой.

— Потом мне выставили счёт. «Немного» оказалось дороже ваших коньков.

Я улыбнулся. Данил тоже.

Потом он спросил, как у неё рука, и она ответила ему без привычного «нормально»: тянет, пальцы дрожат, хочется переложить боль на что-нибудь другое и нельзя.

Я слушал и думал, что он знает её двенадцатилетней. Смеётся над историей, которой я не видел. Помнит, какие у неё были коньки.

Я знал её у дверей технической комнаты, у лифтовой шахты, возле разбитой машины. Между этими местами успели появиться чай, архивные списки и чужая маркировка.

Мне хотелось, чтобы этого оказалось достаточно.

И я понимал, что так люди не работают.

Нельзя обогнать годы знакомства несколькими днями, даже очень плохими.

Данил посмотрел на часы.

— Мне пора. Анна Викторовна, вас потом забрать?

— Михаил отвезёт. Спасибо тебе.

Лиза проводила его взглядом. На прощание он тронул её здоровое плечо и сказал:

— Не геройствуй пока. Позвони, если что-нибудь нужно.

Она кивнула.

Я помог открыть дверь. Точнее, открыл: Данил сам поднял аптечный пакет с пустыми коробками, забрал пальто и ничего не просил.

На площадке он обернулся.

— Спасибо, что тогда был рядом с ней.

Я посмотрел на него.

— Она со мной тоже была.

— Знаю.

Он кивнул и пошёл вниз.

Я закрыл дверь. Постоял, держась за ручку.

Вот этого он мог бы и не говорить. Теперь окончательно не за что было его не любить.

* * *

Анна Викторовна вышла на площадку поговорить с Михаилом: обсуждали обратную дорогу и заезд в аптеку. Дверь она оставила неплотно прикрытой.

Лиза сидела на диване и смотрела на меня.

— Можно ты сюда вернёшься? Или будешь дальше сердиться в прихожей?

— Я не сержусь.

— Тогда молчать в прихожей.

Я сел рядом.

Некоторое время мы слушали голоса за дверью.

— Вы с Данилом встречались? — спросил я наконец.

— Нет. Он звал меня, года два назад. Я отказалась.

Лиза поправила край повязки.

— Потом неловко было. Родители дружат, всё равно друг друга видим. Я даже разговаривать с ним не знала как: вдруг решит, что я передумала. Сейчас нормально. Дружим.

— Понятно.

— Правда? А то ты после каждого его слова становился всё тише. Я думала, плечо сильнее заболело.

Я посмотрел на конспекты.

— Он сразу знал, как тебе пальто снять. Потом лекарства, что куда… А я стою со своей сумкой и даже спросить не успеваю.

— Мама всю дорогу ему эти пакеты объясняла. Я тоже теперь могу рассказать, какой после еды. Хочешь?

— Не очень.

Она улыбнулась, потом провела пальцем по краю тетради.

— А Даша?

— Из группы. Костя попросил конспекты переслать. У него половина слов без гласных.

Я показал на строчку. Лиза наклонилась.

— Это что?

— Если бы знал, Дашины бы не понадобились.

— Ладно. А я сижу и думаю, почему раньше про неё не слышала. Потом думаю: Лиза, вы несколько дней знакомы, он тебе всю группу должен перечислить?

— Могу перечислить.

— Не надо.

Мы засмеялись. Я осторожно устроил плечо удобнее, Лиза подождала.

— Мне надоело тебя про боль спрашивать, — сказала она. — В машине решила, приеду — поговорим о другом. А вошла, и опять про ночь, про руку.

— Я до твоего приезда носки убирал.

Она посмотрела под диван.

— Все?

— Теперь не уверен.

В прихожей замолчали. Анна Викторовна могла вернуться в любую секунду.

Лиза тоже услышала.

— Мама сперва не хотела меня везти. Говорила: ему отдыхать надо, позвони вечером. А я уже оделась. Пришлось в пальто ждать, пока она собиралась.

— Ты поэтому раньше всех в пальто была?

— Я из-за тебя приехала, Илья.

Она сказала это тихо и отвела глаза.

Я накрыл её здоровую руку своей ладонью. Не сжал: пальцы у неё ещё уставали.

— Я тоже.

Потом понял, что ответил не совсем на то, и добавил:

— Ждал. Тебя.

Лиза переплела наши пальцы настолько, насколько позволяли повязки.

За дверью Анна Викторовна что-то спросила Михаила. Он ответил. У нас оставалось немного времени, и я впервые не попытался угадать, сколько именно.

Я наклонился к Лизе, остановился совсем близко.

Она сама сократила оставшееся расстояние.

Поцелуй получился коротким и неловким. Я задел её волосы, она придержала мой рукав. Ничего не вспыхнуло. Никакого обещания, что теперь мы всё выдержим, не появилось.

Когда мы отстранились, Лиза опустила глаза и улыбнулась.

— Осторожнее с плечом, — сказала она.

— Очень романтично, — пробормотал я.

— Старалась.

Я узнал её утренний голос и снова улыбнулся.

* * *

Анна Викторовна вернулась через несколько минут. Не спросила, почему мы сидим ближе, чем раньше. Только сказала, что пора собираться.

Лиза начала подниматься, не выпуская моей руки.

Я тоже решил встать. Чтобы придержать её, потом подать пальто. Уже представил, куда поставлю ногу, и решил подняться. Но ещё не упёрся ладонью в диван, не перенёс вес вперёд.

За ухом возникло тонкое давление.

Не вспышка. Сначала ощущение — знакомое, но раньше я успевал заметить его только после.

Комната чуть качнулась.

Я стоял перед диваном. Больная нога не удержала, Лиза потянулась поддержать меня и правой рукой ухватилась за спинку. Пальцы сорвались. На белой повязке проступило маленькое красное пятно.

Мне захотелось отвести глаза. Как вчера, когда от чужого удара всё сразу сужалось до боли.

Но я посмотрел на её руку.

Удержал взгляд.

Не заставил случившееся измениться. Не придумал другой путь. Просто успел заметить: она схватилась правой, потому что её здоровая рука оставалась в моей.

На краю зрения была дверная ручка. Я на секунду перевёл внимание к ней, стараясь сохранить ощущение комнаты.

Всё погасло.

Я сидел на диване.

Лиза только собиралась встать.

Повязка была чистой.

Я отпустил её руку и откинулся назад.

— Подожди! Я не встану.

Анна Викторовна подошла сразу. Взяла Лизу под здоровую руку и помогла подняться.

Никто не упал.

Я смотрел на дверную ручку. Она была на том же месте, что и в коротком куске. Маленькая царапина у основания. Раньше я её не замечал.

Лиза обернулась.

— Опять?

Я кивнул.

В голове стало тесно, как после слишком громкого звука. Не хотелось говорить.

Анна Викторовна села на край стула.

— Я звоню врачу.

Я не возражал.

Лиза стояла рядом с ней и смотрела на свою повязку. По лицу я понял, что она догадалась достаточно.

— Я бы потянула тебя, — сказала она.

— Да. Правой.

Она закрыла глаза на секунду.

— Хорошо, что не стал вставать.

Я не ответил сразу.

Важнее было другое. Я видел то, что обычно пролетало мимо. Успел посмотреть не только на собственное падение. Понял причину, которая не была ударом с дороги или светом на приборе.

И сразу после попытки осмотреться потерял картинку.

* * *

Лебедева поговорила с Анной Викторовной, потом со мной. Уточнила, не было ли потери сознания, головной боли и тошноты. Попросила измерить давление обычным прибором, который нашёлся в шкафу, и записать показатели. При усилении симптомов — обращаться за помощью сразу; пока никаких попыток получить ещё один эпизод.

— Я не пробовал вызвать, — сказал я. — Собирался встать.

— Поняла. Сейчас не пытайтесь повторить это действие для проверки.

Я посмотрел на диван.

— Не собираюсь.

Она спросила, что именно изменилось в самом восприятии. Я рассказал про руку Лизы и дверную ручку.

— Вы двигали голову в эпизоде?

— Не знаю. Скорее переводил внимание. Как когда смотришь на всё, а потом замечаешь одну деталь. Только там я смог это сделать намеренно.

— Раньше не получалось?

— Я не пытался. Или не успевал. Там обычно очень больно.

Она помолчала.

— Так и запишите: внутри видения вы сами выбрали, на что посмотреть. Раньше вы этого не замечали. Но пока не будем считать, что вы научились видеть дальше или управлять будущим. Сравним эпизоды, когда восстановитесь.

Я согласился.

После разговора давление за ухом прошло, но осталась тяжёлая усталость. Мне пришлось лечь.

Лиза села рядом ещё на минуту. Анна Викторовна стояла у двери с пальто, уже не позволяя ей снова вскакивать.

— Может, у тебя теперь получится замечать больше, — сказала Лиза.

— Одну вещь успел. Вторую — нет.

— Всё равно больше, чем ничего.

Я посмотрел на неё.

Она коснулась моей щеки здоровой рукой. С той стороны, где не было пластыря.

— Но сегодня хватит.

— Хватит.

Она наклонилась и поцеловала меня сама. Так же коротко, теперь без сомнения.

Потом ушла с матерью.

В прихожей хлопнул замок. Я лежал на диване и слышал, как за дверью удаляются шаги.

Мне хотелось встать и проводить её до машины.

Я остался лежать.

* * *

Настя вернулась, когда я уже смог сидеть. Поставила рюкзак возле стула, заглянула в контейнер и спросила, почему супа осталось так мало.

— Было четыре человека.

— С Данилом?

Я повернулся к ней.

— Ты его знаешь?

— Лиза говорила, кто их привезёт. Они раньше вместе катались на коньках.

Я посмотрел на сестру. Она улыбнулась подозрительно невинно.

— Что?

— Ничего. Ты тоже очень выразительно молчишь.

Настя прищурилась.

— Значит, всё нормально.

Я не стал спорить.

Мы поели. Она рассказала про школу, про контрольную, которую перенесли совсем по другой причине: учительница заболела. Я слушал и старался не искать в каждом переносе чей-то расчёт.

Позже открыл тетрадь.

Записал сначала разговор с Зориным. Персональный режим. Код допуска. Исключённый останов. Доступ подрядчика к расписанию.

Потом новый эпизод. Намерение встать. Давление за ухом до полной картинки. Лиза опирается правой рукой, потому что здоровую держу я. Успел выделить деталь. При переводе внимания эпизод закончился. После — усталость.

Я не написал «теперь могу».

Но рядом с последней строкой оставил место. Чтобы однажды проверить, что именно получилось.

Внизу написал ещё одно: «Не держать человека так, что ему нечем опереться».

Это можно было выполнить и без дара.

Телефон Палыча завибрировал. Лиза.

«Доехали. Мама велела передать, что тебе нужен нормальный чайник. Я сказала, что сначала дадим тебе спокойно посидеть».

Я ответил: «Спасибо. Данилу тоже».

Посмотрел на сообщение и решил не стирать вторую фразу.

Лиза прислала улыбку.

Потом:

«Я к тебе ещё приеду. Если хочешь».

«Хочу».

Я отложил телефон. Настя сидела напротив, делала уроки и грызла колпачок ручки. На плите грелась вода, за окном уже включили фонарь.

Впереди оставалось много того, чего я не знал.

Но сегодня мне удалось сказать одну вещь прямо. Без проверки. Без попытки посмотреть, чем она закончится.

Я хотел, чтобы Лиза приехала снова.

Глава 17. Не по согласию

Три дня я почти не выходил из квартиры.

На второй день Палыч забрал мою куртку. Сказал, что зашьют. На третий принёс новую — не новую в смысле из магазина, а свою, которую давно не носил. Плечи были широковаты, зато рукав целый.

— Старую пока не надо, — сказал он.

Я понял, что он заметил: каждый раз, когда смотрел на порванную ткань, я вспоминал стекло.

На четвёртое утро проснулся сам, без крика. Полежал, прислушиваясь к дыханию. Оно было обычным.

Из кухни донёсся стук ножа. Настя резала хлеб. Перед школой она теперь заглядывала ко мне, даже если я уже встал. Не спрашивала, что вижу. Просто говорила, во сколько вернётся.

— После уроков к Дашке, — сказала она сегодня. — Из моего класса. Не из твоей группы.

Я поднял глаза.

Она невинно посмотрела в ответ.

— На случай, если у вас с Лизой опять вопросы.

— Ешь.

— Я уже.

Она улыбнулась, собрала рюкзак и пошла обуваться.

До школы её по-прежнему возил Михаил. Бельский предложил поселить нас на время в квартире, где проще организовать охрану. Я не отказал сразу. Обсудил с Настей, посмотрел адрес, спросил Зорина.

В итоге остались дома: возле нового места пришлось бы заново менять маршруты и объяснять сестре, почему она не может выйти за хлебом. Здесь хотя бы всё было знакомым. Михаил сменялся с другим водителем, которого представил нам Алексей Викторович. Никаких незнакомых людей по одному телефонному обещанию мы теперь не принимали.

Лиза приехала после обеда. Без Данила, что я отметил с недостойным облегчением.

Она сняла пальто сама — медленно, придерживая раненую руку. Потом посмотрела на меня.

— Сегодня без подушки между нами?

— Сегодня я её заранее убрал.

— Очень предусмотрительно.

Она села рядом, и я поцеловал её. Уже не пытался сделать вид, что просто проверяю, удобно ли ей сидеть.

За последние дни мы много переписывались. Иногда о деле, чаще о пустяках. Оказалось, Лиза не любила базилик. Я воспринял это как серьёзный недостаток, но пока решил не делать выводов.

Она умела прислать одну строчку, после которой я десять минут ходил по комнате, пока колено не напоминало, зачем вообще сижу дома.

Сегодня написала: «Не готовь ничего специально. Я хочу к тебе, а не в ресторан».

Я всё равно помыл две чашки.

* * *

С собой она принесла тонкую папку.

— Только не начинай вздыхать, — сказала, заметив мой взгляд. — Это на потом. Сначала чай.

— Что там?

— Дядя разрешил мне разобрать старую выдачу схем вместе с архивисткой. Я нашла запись, которую они уже передали Зорину. Мне дали копию.

— Про останов?

— Про закрытие проекта.

Я посмотрел на папку иначе.

Лиза положила её на край стола, а здоровую руку — мне на ладонь.

— После чая, Илья.

Я послушался. Отчасти потому, что она была права. Отчасти потому, что хотелось подольше держать её руку.

Она рассказала, как дома пыталась открыть бутылку левой и залила стол. Мать помогла убрать, не сказала «я же предупреждала». Это почему-то расстроило сильнее, чем если бы сказала.

— Когда все очень осторожные, начинаешь думать, что с тобой всё хуже, чем говорят, — объяснила Лиза.

Я понял.

— Палыч забрал мою куртку.

— Ту?

— Да.

Она кивнула.

— Хорошо.

— А мне не сказал, зачем.

— Ты и так знаешь.

Мы пили чай, пока он не остыл. Потом открыли папку.

* * *

На первом листе стояла дата, фамилия Бельского и название старой программы: «Порог».

Не название прибора. Программы наблюдения за предвосприятием.

Фамилия мамы была в списке сотрудников. Ниже — Никита Андреевич Седов, руководитель испытательного направления.

На другом листе мама отказывалась от опытов, в которых дар пытались вызвать внешним воздействием. Указала три протокола. По одному номеру я узнал стенд.

Последняя фраза была сухой:

«Отсутствие подтверждённого травмирования при предыдущем испытании не является разрешением повышать воздействие при следующем».

Я прочёл дважды. То, что вчера никто не пострадал, не позволяло сегодня давить сильнее. Мама написала это задолго до моего приезда в особняк.

— У нас в ящике нет этого листа.

— Здесь копия служебного обращения. Дядя подписал получение. Он подтвердил Зорину.

Лиза показала нижнюю часть.

Бельский написал: «Испытания приостановить до пересмотра условий».

Не закрыть.

Приостановить.

— Он раньше говорил, что проект закончился, — сказал я.

— Я тоже спросила. Программа тогда остановилась. Оборудование потом распределили между направлениями. Часть документации осталась у подрядчиков. Он думал, что опасные испытания больше не проводят.

Я откинулся.

Снова это слово. Думал.

Лиза смотрела на меня без оправдывающей улыбки.

— Мне это тоже не нравится. Я сказала ему, что хочу список того, что закрыли документами, а не в памяти. Он согласился. Архивистка делает.

— Ты с ним поссорилась?

— С дядей? Сначала говорила спокойно. Потом он сказал, что я ещё не всё знаю. Меня на этом всегда срывает. Так расскажи, если не знаю, я же сижу перед тобой!

Лиза расправила угол листа.

— Я не хочу потом за него объяснять. Мама спросит, что было, и я начну: он, наверное, думал… Пусть сам скажет.

Я накрыл её пальцы.

Лиза перевернула страницу.

В перечне передачи документации значилась организация, из которой позже выросла «Перспектива». Не все бумаги ушли туда. Но регистрационные схемы — да. Подпись о получении принадлежала Воронцову.

Это ещё не объясняло, кто менял жгуты.

Зато связывало людей, которые всё время говорили со мной по отдельности.

* * *

Вечером Зорин предложил встретиться на следующий день. Не в центре. В помещении отдела, с Палычем, если я хочу.

Воронцов согласился предоставить документы по нынешней программе и ответить на вопросы о регистрации моих эпизодов. Я не обязан был присутствовать, но мог услышать объяснения сам.

Я долго смотрел на закрытую папку.

— Поедешь? — спросила Лиза.

— Хочу.

— Потом позвонишь? Не только что Воронцов сказал. Как ты сам.

Я кивнул.

Она убрала бумаги в папку и попросила не отправлять их ещё раз: Зорин уже получил из архива. Мы иногда так старательно проверяли друг друга, что чуть не превращали один лист в пять новых сообщений.

Когда Лиза ушла, я написал Палычу. Он ответил: «Поедем. Перед этим врач. Порядок не менять».

* * *

Лебедева осмотрела меня утром. Колено всё ещё было опухшим, но без новых повреждений. Плечо заживало. Пальцы разрешила понемногу сгибать, не нагружая.

Про ночи я рассказал честно. Про Лизу тоже — только ту часть, которая относилась к повтору.

Врач спросила, удаётся ли различать воспоминание о несостоявшемся и обычный сон.

— Когда просыпаюсь — не сразу. Потом да.

— Тогда, когда проснётесь, не вставайте сразу. Включите свет, сделайте несколько спокойных вдохов, назовите предметы, которые видите. Вам нужно убедиться, что вы уже дома, а не в том, что приснилось. Дар проверять не надо.

Она попросила меня перечислить, что вижу сейчас.

Стол. Лампа. Закрытая дверь. Белая папка. Её руки.

Ничего сложного.

Но я заметил, что дышать стало легче.

— Хотел бы научиться раньше понимать, что начинается, — сказал я.

— Для этого сначала нужно не путать любое напряжение с эпизодом. Давление за ухом записывайте, но не считайте обещанием видения.

Она взяла мою тетрадь с разрешения, прочла последние страницы.

— Вот здесь вы выделили причину: здоровая рука Лизы занята. Это полезнее, чем попытка измерить, на сколько секунд вы стали сильнее.

— А если получится удержать картинку?

— Не удерживать любой ценой. Осмотреть её, если хватает времени. И остановиться, если становится хуже. Позже попробуем простые задания. Без усиления поля.

Она назначила короткое занятие через два дня, если не будет новых эпизодов и ухудшения. Палыч записал время быстрее меня.

* * *

Воронцов ждал в переговорной.

Без водителя, без мягкого предложения о стипендии. Рядом сидела женщина, которая представилась его юристом. На столе — ноутбук и две папки.

Зорин занял место сбоку. Палыч сел возле меня.

Арсений Львович посмотрел на повязку, потом поднял глаза.

— Мне сообщили о нападении. Я хочу сказать…

— Сначала документы, — сказал Зорин.

Воронцов закрыл рот. Кивнул.

Он предоставил договор с подрядчиком по сбору полевых откликов. Техническое приложение. Список доступов. В договоре была его настоящая подпись.

Условия звучали аккуратно: участие добровольное, нагрузка в пределах согласованного протокола, прекращение по требованию обследуемого.

Ни одна из этих строчек меня не защитила.

— Кто проверял согласия? — спросил я.

— Подрядчик собирал первичные…

— А вы?

Воронцов посмотрел на юриста. Она не вмешалась.

— Мы принимали пакет с подтверждением. Не сверяли каждого участника лично.

— Моё согласие датировано днём после записи. Вы знали?

— Обнаружили после обращения инспектора.

Зорин открыл другой лист.

— В вашей системе до этого стояла отметка о несоответствии даты. Она не блокировала приём. Почему?

Арсений Львович медленно снял очки.

— Мы получали документы с задержкой. Отметка предназначалась для последующего уточнения.

— Но данные уже использовали.

— Да.

Он сказал это негромко. Мне хотелось, чтобы было громче.

Палыч положил ладони на стол.

— Сначала вы брали результат. Потом выясняли, можно ли было его брать.

— По этому случаю — да, — ответил Воронцов.

В комнате стало тихо.

Я смотрел на него и впервые не пытался решить, добрый он человек или злой. Он принял три чужих всплеска, потому что они подходили для его работы. Моя подпись была помехой в оформлении.

— Кто руководил подрядчиком? — спросил Зорин.

Воронцов назвал организацию и Седова.

Никита Андреевич. Та же фамилия из старой программы.

— Он знал мою маму?

— Да.

— Вы дали ему старые документы?

— У него был доступ к части технического архива. По лицензии.

— К записям о людях?

Воронцов задержался с ответом.

Зорин повернул к нему ноутбук. Я не видел экран целиком, только перечень папок.

— К реестру наблюдений тоже, — сказал Арсений Львович.

Я сжал здоровую руку под столом.

— Там были дети?

— Были семейные сведения. Сопутствующие измерения. Не программа испытаний детей.

— Но имя моего сына… — начал Палыч и остановился. Исправился: — Имя Ильи там нашли.

Я посмотрел на него. Он не повернулся.

Зорин попросил Воронцова пояснить, зачем реестр требовался нынешнему подрядчику. Тот начал говорить о поиске людей с подходящими слабыми проявлениями, о добровольном приглашении, о неучтённых сочетаниях признаков.

Я слышал главное.

Меня не выбирали случайно после взрыва.

И я не был единственным.

В списке, который Зорин показал с закрытыми чужими данными, было несколько карточек. Моя — отмечена как наблюдение с полученным откликом. У остальных стояли разные стадии контакта.

— Они сейчас в безопасности? — спросил я.

— Мы с ними связываемся, — ответил Зорин. — Их имена вам не передадим. Но проверка уже идёт.

Я кивнул.

Воронцов смотрел на меня.

— Илья, я не утверждал этих изменений силовой схемы.

— А людей для них предоставили!

Он не ответил сразу.

— Передал доступ к данным для приглашения. Это было ошибкой.

Мне не хватило слова «ошибка». Но другого он пока не дал.

* * *

На выходе юрист Воронцова попросила, чтобы все дополнительные запросы шли через неё. Зорин согласился. Арсений Львович хотел что-то сказать мне отдельно. Палыч встал между нами не резко, просто оказался рядом.

Я не остановился.

В машине долго молчал.

Потом спросил:

— Вы сказали «сын».

Палыч смотрел на дорогу.

— Оговорился.

— Я понял.

Он переключил передачу.

— Если не понравилось…

— Понравилось, — сказал я негромко.

Палыч кивнул один раз. Больше мы об этом не говорили.

Дома я позвонил Лизе. Рассказал про Седова, договор, список карточек. Она слушала, не перебивая.

— Теперь есть фамилия, — сказала она.

— Да.

— И видно, что Воронцов сделал сам. Не только то, что от него скрыли.

Я посмотрел на свою тетрадь.

— Мне хотелось, чтобы он оказался либо совсем ни при чём, либо во всём виноват. Так проще.

— Знаю.

Мы помолчали.

Потом она спросила, можно ли приехать завтра без папки.

— Можно.

— И без новостей.

— Даже лучше.

— Тогда приготовь место. Одно. Рядом.

Я улыбнулся.

После звонка открыл конспект. В нижнем углу страницы у Даши была нарисована маленькая кошка. Я сфотографировал её и отправил Лизе: «Чужие конспекты всё-таки хороши».

Ответ пришёл сразу:

«Кошка хороша. Тебя всё равно забираю себе».

Я перечитал и положил телефон экраном вниз, как будто так можно было скрыть улыбку от пустой комнаты.

Глава 18. Белая карточка

Лиза приехала без папки.

Вместо неё принесла два мандарина и маленькую книгу, которую читала сама. Сказала, что мне не обязательно понравится, но спорить потом будет о чём.

Анна Викторовна довезла её, помогла подняться и уехала по делам. Михаил остался неподалёку. Палыч знал, кто у нас, Настя должна была вернуться через час. Никто не делал вид, что осторожность уже можно отменить.

Но на столе не лежало схем.

Я счёл это удачным началом.

Лиза устроилась рядом. Рука у неё ещё была в поддерживающей повязке. Она попросила разрезать мандарин, потому что чистить левой надоело.

— Его не режут, — сказал я.

— Значит, сегодня новшество.

Я почистил оба. Один оказался кислым.

Лиза доела половину, поморщилась и поменяла наши тарелки.

— Это что?

— Проверка отношений.

— Очень ранняя.

— Поэтому половину оставила тебе.

Я попробовал дольку. Она была права: кислая.

Мы читали несколько страниц вслух. Сначала Лиза, потом я. На третьей я сбился, потому что она положила голову мне на здоровое плечо.

— Ты пропустил строку!

— Заметил.

— Вернись.

Я вернулся.

В книге человек шёл через незнакомый город и всё время сворачивал не туда. Его никто не пытался испытывать. Он просто плохо читал карту.

Я завидовал ему минут пять.

Потом Лиза спросила, когда я в последний раз выходил куда-нибудь не по делу.

— С Настей за обувью.

— Это было по делу.

— Тогда давно.

— Значит, когда разрешат, пойдём гулять. Без цели.

Я посмотрел на неё.

— Совсем?

— Допускается купить чай. И вернуться, когда устанем. Больше задач нет.

— Палыч оценит.

— Я не с Палычем собираюсь.

Я повернулся к ней и поцеловал. Книга съехала на колени. Лиза придержала её и тихо засмеялась.

На этот раз мы не стали сразу отстраняться.

Потом открылась входная дверь. Настя вошла, увидела нас и замерла с рюкзаком в руках.

— Я могу сначала помыть руки, — сказала она.

— Отличная мысль, — ответил я.

Она ушла на кухню и там очень громко включила воду.

Лиза спрятала лицо у меня на плече. Я понял, что смеётся без звука.

Мы снова подняли книгу. Прочесть удалось ещё полстраницы.

* * *

После чая Настя достала из своего конверта фотографию. Она лежала вместе с маминым письмом, только сестра раньше не показывала.

Мама сидела на полу возле дивана. Настя, совсем маленькая, стояла рядом в резиновых сапогах. На одном была наклейка с кривым цветком.

Я помнил сапоги.

На обороте мама написала дату и три слова: «Дождь не починен».

Настя протянула фотографию Лизе.

— Она мне обещала, что сначала попробует.

— Починить дождь?

— Я тогда не понимала, что нельзя. Илья говорил, мама всё умеет.

Я опустил глаза.

— Говорил.

Лиза рассматривала фотографию, не касаясь лиц пальцами.

— Здесь ты на неё похожа.

Настя улыбнулась. Потом забрала снимок и ушла ставить его в рамку, которую нашла в шкафу.

Я долго смотрел на место, где лежала фотография.

У нас были мамины ошибки, протоколы, устройство с незаконченной проверкой. А рядом — сапоги и дождь, который она не починила.

Мне хотелось увидеть всё это сразу. Не только человека, который оставил опасные схемы и недосказанности.

— Я иногда злюсь на неё, — сказал я.

Лиза положила фотографию рядом с письмом.

— На маму?

— Да. Не рассказала ничего. Я теперь каждую тетрадь открываю, думаю: вот в этой объяснит. Потом вспоминаю больницу, как она уже говорить не могла… И сижу, злюсь дальше. Очень удобно, конечно, она мне не ответит.

Лиза долго разглядывала сапоги на фотографии.

— Я не знаю, что тебе сказать. Мне на дядю проще злиться. Можно пойти и спросить, можно не слушать его. А тут…

Она придвинула ко мне письмо.

— Ты это ещё раз читал? Где она про свою ошибку пишет.

— Да. Несколько раз.

Лиза оставила лист рядом с моей рукой. Я его не взял.

Мы сидели рядом, пока Настя не вернулась с рамкой.

* * *

К Лебедевой я пришёл через день. Новых эпизодов не было, ночью спал лучше. Пальцы уже сгибались свободнее, но сила ещё не вернулась. Колено разрешили нагружать короткими переходами с опорой, без лестниц и без попыток торопиться.

Палыч привёз меня и остался ждать. Лиза написала утром: «Не выигрывай у врача. Это не соревнование».

Я показал сообщение Лебедевой.

— Хороший совет, — сказала она.

Сегодня на столе не было брусков. Стоял невысокий закрытый лоток с двумя ручками. Внутри — лёгкие пластиковые карточки. При движении ручки одна карточка появлялась в окошке. Ничего не падало, нигде не было открытого поля или силовой нагрузки.

Устройство оказалось обычным механическим тренажёром для наблюдения за выбором и реакцией.

— Оно не вызывает дар, — предупредила врач. — Даёт одинаковые условия, чтобы нам было легче сравнивать ваши описания. Можно остановиться в любой момент.

Она сначала показала всё открытым. Под карточками не оказалось ни проводов, ни сюрприза.

Потом попросила отвернуться, изменила порядок карточек и закрыла крышку. Камера над столом записывала наши руки и окошко. Я отдельно согласился на запись этого занятия. Для лечебной работы, без передачи в «Перспективу».

Лебедева положила передо мной чистый лист.

— Сначала выбираете действие. Потом сообщаете, если возникло что-то необычное. Если ничего — так и говорите. Цвет угадывать не нужно.

Я положил ладони на колени.

В первую попытку выбрал левую ручку. Потянул. В окошке появилась жёлтая карточка.

Ничего.

Во вторую — правую. Синяя.

Ничего.

В третью мне показалось, что сейчас будет красная. Давления за ухом не было, ощущения уже совершённого движения тоже. Просто хотелось угадать.

Я сказал именно это. Появилась белая.

Лебедева записала и предложила паузу.

Я начал злиться. Совсем немного, но достаточно, чтобы захотеть ещё раз, сразу, без ожидания.

— Сейчас лучше остановиться на минуту, — сказал я.

Врач кивнула и отодвинула лоток.

Мы поговорили о ночном сне. Я выпил воды. Потом сам спросил, можно ли продолжить ещё две попытки.

— Можно, если не будете пытаться любой ценой вызвать видение, — сказала она. — Всего пять попыток, и на сегодня закончим.

На четвёртой ничего не было.

На пятой я выбрал правую ручку. Не потому, что ожидал определённый цвет. Просто решил: сейчас потяну эту.

За ухом чуть сдавило.

Я не рванул вперёд.

Увидел лоток открытым со стороны окошка. Белую карточку с тёмной точкой возле верхнего края. Свою руку на правой ручке. Лебедева поднесла карандаш к листу, который лежал между нами.

Обычно я сразу искал, что сейчас причинит боль.

Теперь посмотрел на карточку. Белая. Точка смещена вправо.

Потом перевёл внимание на свою руку. Указательный палец лежал выше, чем я собирался положить.

Картинка стала тусклее, но не исчезла сразу.

Я вернулся взглядом к окошку.

И снова сидел с ладонями на коленях.

— Белая, — сказал я.

Лебедева не тронула устройство.

— Опишите полностью. Пока не двигаем.

Я описал точку, палец, карандаш. Она записала время и попросила меня не смотреть на механизм, пока диктую.

Потом я потянул правую ручку обычным образом.

Появилась белая карточка. Возле края была маленькая тёмная точка — след от прокола, который я не видел при первом осмотре: карточки показывали с другой стороны.

Палец оказался ниже, чем в эпизоде. Я положил его осторожно после того, как уже рассказал.

Лебедева не сказала «получилось» сразу.

Проверила запись. Мои ладони действительно оставались на коленях до описания. В окошке карточки ещё не было. Камера не могла подтвердить, что я видел её заранее, но могла отделить порядок действий от моего пересказа.

— Один эпизод совпал, — сказала она. — Две детали вы назвали заранее. Одно движение после вашего рассказа стало другим. За остальное пока не ручаемся.

Я смотрел на белый пластик.

Очень хотелось увидеть второй цвет. Проверить левую ручку. Снова почувствовать, что делаю это не только тогда, когда рядом кому-то больно.

Я убрал руку.

— Пять было?

— Пять.

— Тогда всё.

Лебедева закрыла крышку.

* * *

Усталость пришла через несколько минут. Не так, как после боя, но достаточно, чтобы голову стало тяжело держать. Я сел в кресло у окна и подождал.

Врач проверила состояние. Не торопила, не предлагала «закрепить результат».

— Я смог вернуться к детали, — сказал я. — В прошлый раз отвлёкся — и всё закончилось. Сегодня посмотрел на руку, потом обратно.

— Запишем. Вы учитесь направлять внимание внутри эпизода. Из одной попытки нельзя вывести, что оно теперь всегда доступно.

Я кивнул.

— А получилось потому, что я решил потянуть?

— Возможно, решение помогло. Но до этого вы решали то же самое четыре раза — и ничего не видели. Значит, нельзя просто сильнее захотеть и получить ответ.

— Поле сегодня не включали.

— Да. В магазине вы тоже не знали о сильном внешнем воздействии. Мы с самого начала обсуждали, что оно может влиять, но не обязано быть единственным условием.

Я помнил. Просто хотелось получить правило, которое помещалось бы в одну строку.

Лебедева отдала мне копию короткой записи занятия. На ней было больше пустых граф, чем ответов.

Зато один ответ там был.

Я не увидел все карточки. Не узнал, что лежало под крышкой. Не остановил время и не выбрал красивую версию себя.

Но в маленьком куске смог смотреть туда, куда решил сам.

И потом прекратил занятие.

* * *

Палыч услышал результат и спросил:

— Тошнит?

— Нет. Устал.

— Тогда едем тихо.

Он выключил радио.

Я написал Лизе. Коротко: «Одна из пяти. Белая карточка. Смог осмотреться немного. Больше не пробовали».

Она ответила:

«Больше всего нравится последняя фраза».

Потом прислала фотографию своей книги с закладкой на странице, где мы остановились.

«Вечером дочитаем по телефону?»

Я согласился.

* * *

Дома меня ждала новая копия маминых записей, которую прислал Бельский через Зорина. Часть старого протокола из архива. Не техническая схема. Перечень участников пересмотра условий.

Седов был там.

И возле его фамилии стояла подпись о том, что ограничения получены.

Он знал, что внешнего останова недостаточно при принудительном выполнении. Знал, почему нельзя поднимать воздействие только потому, что раньше никто не пострадал.

Это была не случайная забытая страница, которую он мог не читать.

В приложении к нынешнему заказу тот же узел останова оказался исключён.

Я смотрел на две копии рядом. Старую и новую.

Зорин попросил не давать им самостоятельную юридическую оценку. Я и не собирался. Но понял разницу между человеком, который не заметил ошибку, и человеком, которому её уже показывали.

Внизу мамино замечание было подчеркнуто чужой рукой. Похожие отметки я видел в списке выдачи схем.

Я спросил Бельского, кто подчёркивал. Он ответил вечером: Седов. Алексей Викторович помнил совещание, но инспектору предложил сверить с остальными участниками, если их удастся найти.

Я закрыл файлы.

Впервые за много дней новые сведения не заставили меня хвататься за следующий лист. Я знал, что сегодня сделал свою часть. Дальше работали люди, у которых были полномочия и больше двух часов сна.

Вечером мы с Лизой читали по телефону. Она спросила, могу ли я видеть, что будет на следующей странице.

— Могу. Если переверну.

— Очень сильный дар!

— Почти всегда работает.

Она засмеялась.

Потом мы перестали читать и просто говорили. О том, какой суп ей не нравится. О музыке, которую я выключал, когда ремонтировал мелкие детали. О Даниле — она сама упомянула, что он нашёл ей старое видео с катка.

Я спросил, пришлёт ли.

— Тебе?

— Хочу увидеть, как ты согнула ограду.

— Там падение. Ограда за кадром.

— Тем более.

Она прислала.

На видео двенадцатилетняя Лиза очень уверенно выехала на лёд, через три секунды потеряла равновесие и схватилась за ограду. Та поехала к ней. За кадром кто-то крикнул: «Отпусти!»

Я посмотрел дважды.

Раньше эта история расстраивала тем, что меня в ней не было.

Теперь радовало, что она дала её посмотреть.

Я отправил: «Очень уверенный старт».

Лиза ответила: «Тебе тоже есть что скрывать. Настю спрошу».

Я посмотрел в сторону сестриной комнаты.

Это была вполне реальная угроза.

Глава 19. Моя подпись

В мастерскую я вернулся через четыре дня после занятия у Лебедевой.

Не на работу в прежнем смысле. На час за столом, без выезда, без силовых проверок. Врач разрешила, Палыч подтвердил, Денис освободил мой стул.

На верстаке ничего не изменилось. Даже царапина от тисков оставалась на месте, хотя я за это время успел подумать, что здесь уже целая другая жизнь.

Денис поставил передо мной чашку.

— Не трогай блоки. Сегодня ты дорогостоящий консультант по архиву.

— Насколько дорогостоящий?

— Чай с сахаром. За вторую ложку отдельно согласуем.

Я взял чашку здоровой рукой.

Палыч сел рядом и открыл старую переписку. Зорину понадобился исходный файл фотографии модуля, которую я отправил в день вызова. Не пересланное изображение из чата, не снимок экрана. Оригинал сохранился у Палыча: он тогда выгрузил его, собираясь посмотреть на большом мониторе.

Мой разбитый телефон ещё исследовали. У него же всё нашлось в рабочей папке среди фотографий обычных неисправностей.

Там были обгоревшая клемма, треснувшая крышка распределителя и чужой кот, которого заказчица попросила снять с верхней полки.

Я остановился на коте.

— Вы его сняли?

— Денис. Кот сначала был против.

Денис показал запястье.

— Вот цена профессии.

На коже виднелась старая тонкая царапина.

Мы посмеялись. Потом нашли нужный файл.

В дверь мастерской просунулась женщина с маленькой настольной лампой.

— Мне сказали, можно забрать.

Денис посмотрел на часы.

— Да. Сейчас покажу.

Он поставил лампу на свободный край верстака. Женщина нажала кнопку, свет загорелся. Она обрадовалась, потом потянулась повернуть плафон. Основание поехало за ним.

— Она так и раньше делала, — сказала женщина. — Муж держал снизу, пока я настраивала.

Денис придвинул лампу к себе, отключил и перевернул. Под основанием остались два пустых гнезда от резиновых ножек.

— Таких нет, — сказал он, заглянув в ящик.

— В синей коробке остатки коврика, — подсказал я. — Толщина подойдёт.

Он вырезал две маленькие подкладки. Теперь лампа осталась на месте, когда женщина повернула плафон.

— Ну вот, — сказала она. — Можно читать и чай держать.

Денис включил её ещё раз и вернул хозяйке. Та ушла, прижимая лампу к сумке.

— Дополнительная консультация, — сказал я.

Он подсыпал мне сахар.

— Согласно тарифу.

Я размешал чай. Две маленькие подкладки не требовали ни дара, ни следствия. А человеку стало удобнее жить.

* * *

Увеличенный модуль выглядел проще, чем в моей памяти. Железо, пластик, кабели. Не комната, в которой я трижды успел умереть.

Я рассмотрел красную перемычку. Крепление шлейфа. Ту самую нижнюю скобу, которая закрывала наклейку жгута.

Палыч не спрашивал, что я сейчас чувствую. Дал мне время.

— Всё? — спросил он наконец.

— Да. Копируем исходник.

Мы оставили название, записали, откуда взяли файл и кто его сохранял. Зорин прислал сотрудника за копией и коротким пояснением. Я указал только то, что помнил о съёмке: модуль ещё не сработал, шлейф был подключён. Подтверждение времени оставил переписке и телефону, а не своей памяти.

Когда сотрудник ушёл, Палыч закрыл ноутбук.

— На сегодня хватит!

— Я только сидел!

— Илья, сидеть тоже можно устать!

Он был прав. Я чувствовал это в плечах и в том, как медленно мысли переходили от одного предмета к другому.

Денис принёс из шкафа маленькую коробку с разъёмами.

— На потом. Часть уже рассортировал. Остальное твоё, когда разрешат.

Он сказал это так, будто не допускал, что моего места здесь может больше не быть.

Я провёл рукой по крышке.

— Спасибо.

* * *

Зорин позвонил, когда мы уже собирались уходить.

Я включил громкую связь с его разрешения. Палыч и Денис стояли рядом.

— Седова задержали утром, — сказал инспектор. — На одном из складов подрядчика. Он пытался вывезти оборудование после запроса по архиву. Часть устройств и документы изъяли. Ратникова тоже нашли.

— Кто это? — спросил я.

— Второй нападавший. Работал с Седовым на доставках и охране площадок. Его личность подтвердили.

Денис перестал крутить отвёртку.

— Оба?

— Оба под стражей. Это не завершает дело. Но организовать ту же схему через них прямо сейчас уже не получится.

Я поставил чашку на стол.

Ничего в мастерской не изменилось. С улицы донёсся звук компрессора, кто-то в соседнем боксе ругался на гайку.

Мне хотелось услышать новость ещё раз.

Зорин не повторил. Продолжил по существу.

— Фотография, обломки, переписка и записи команд сходятся. Седов передал изменённую схему. Аркадий заказал сборку и подтвердил настройку. После вашего входа с его пульта отправили команду. Время совпало с записью дома.

Я смотрел на закрытый ноутбук.

Теперь это были не мои слова о том, что управляющий держал устройство в руках.

— Он объяснил зачем?

— Меняет объяснения. Проверяем. Седову нужен был сильный отклик. Аркадий пытался скрыть нарушения в обслуживании и платежах дома. В переписке есть и то и другое. Но это не одна цель: кто и на что пошёл ради своего, разбираем отдельно.

Я понял не сразу.

Палыч уточнил:

— И нападение на Бельского отдельно?

— Да. Ложное опознание и подготовку похорон расследуем отдельно.

У меня осталось много вопросов. Но впервые они не складывались в бесконечное «мы ничего не знаем».

Седов изменил разводку.

Аркадий подтвердил.

Команда пришла с его пульта.

Их можно было назвать по отдельности.

Зорин сообщил, что полевой сбор по договору «Перспективы» остановлен. Оставшиеся карточки участников проверяют, часть людей уже оповестили. Мои данные сохранят для дела и независимого исследования по согласованным основаниям; коммерческое использование без моего согласия запрещено, выданные доступы закрыты.

— Они удалили запись? — спросил я.

— Оригинал останется у следствия. Рабочие копии в центре проверяют отдельно. Просто стереть файл сейчас — значит стереть и доказательство.

Я кивнул, хотя он не мог видеть.

— Исправление вашей карточки готово: отклик записан без подтверждённого согласия. Спорные дату и подпись больше не будут считать вашим разрешением.

Я закрыл глаза на секунду.

Это было важно не меньше задержания.

В чужой системе я перестал быть человеком, который сам подписался на всё произошедшее.

* * *

По дороге домой Палыч заехал за хлебом. Я остался в машине, смотрел, как он идёт через парковку. Уже не пытался понять, где спрятаться, если сейчас появится белый микроавтобус.

Потом всё-таки проверил зеркала.

В одном был обычный фургон доставки.

Страх не исчез от телефонного звонка. Я понимал это головой и всё равно сердился на тело, которое не успело.

Палыч вернулся, положил хлеб между сиденьями.

— Не заставляй себя сразу успокоиться, — сказал он. — Их взяли, но ты об этом только что узнал.

— Всё равно проверяю, кто едет за нами.

— Смотри. Только не весь день.

У дома нас встретил Михаил. Его кисть уже была без бинта, только с небольшим пластырем.

Он тоже слышал новости. Но распорядок охраны пока оставили прежним: Зорин хотел проверить доступы и связи остальных участников.

— Ещё несколько дней, — сказал Михаил. — Потом обсудим.

Теперь эти слова не звучали как отсутствие ответа. У них появилось условие окончания.

* * *

Бельский пришёл вечером.

Без папок, без готового предложения перевезти нас. Принёс Насте книгу, которую она сама просила у Лизы, и спросил, можно ли поговорить с нами обоими.

Мы сели на кухне. Палыч остался: я попросил.

Алексей Викторович посмотрел на фотографию с сапогами. Настя поставила её на полку возле хлебницы.

Он сразу узнал маму.

— Марина уже тогда спорила со мной, — сказал он.

Я не ответил.

Бельский не стал вспоминать красивую историю. Положил руки на стол.

— Я не проверил до конца, что осталось после остановки проекта. Считал, что лабораторная программа закрыта и лицензии относятся к технической части. Это было неверно. Передача реестра людей не должна была пройти вместе с ней.

— Вы знали, что передают? — спросил я.

— В перечне была общая формулировка об архиве измерений. Я подписал передачу и не потребовал разделить записи о приборах и записи о людях. Сейчас документы подняты. Зорину я это сообщил.

Настя смотрела на него очень внимательно.

— И там был Илья маленький?

— Были слабые ранние измерения и семейная связь с Мариной. Она запрещала использовать их для подбора испытаний. Запрет находился в отдельном приложении. Его в лицензированный пакет не включили.

Я провёл пальцем по краю стола.

Мама что-то сделала. Но отдельное приложение оказалось слабее общей подписи человека, который считал, что всё уже закончено.

— Вы поэтому готовы за всё платить? — спросил я.

Бельский выдержал вопрос.

— Я готов оплачивать необходимую защиту и лечение, которые связаны с последствиями этих решений. Это не условие вашего молчания и не просьба простить. Если вам удобнее, оформим через представителя, которого выберете сами.

Палыч кивнул чуть заметно.

Мне не хотелось становиться обязанным Бельскому. Но совсем отказаться только ради того, чтобы чувствовать себя независимым, значило часть расходов снова положить на Палыча и на деньги для Настиной обуви.

— Условия посмотрим с Зориным и независимым юристом, — сказал я.

— Конечно.

Настя спросила:

— А вы можете отдать фотографии мамы? Если там ещё есть. Обычные. Не установки.

Бельский посмотрел на неё иначе.

— Поищу. Всё, что найду, сначала покажу вам.

Она кивнула.

Этого ей сейчас было достаточно.

Мне — пока нет.

Но я уже мог сказать, чего хочу, вместо того чтобы соглашаться или отталкивать всё сразу.

* * *

Лиза позвонила позднее. Сказала, что дядя вернулся и разговаривал с матерью. Не спрашивала, простил ли я его.

— Ты как? — спросила она.

Я лежал на диване и смотрел на потолок.

— Про пятницу подумал. Про зачёт. Минуту сидел, вспоминал, что учить, и только потом до меня дошло, что я неделю боялся туда идти.

— А я пальто сегодня сама застегнула. Мама рядом стояла, чуть пуговицу взглядом не оторвала. Руку нагружать нельзя, а пальто-то можно.

— Мне ходить разрешили. Коротко, с опорой.

— Мне тоже понемногу. Давай пройдёмся? Только где скамейки есть. А то я до конца дорожки бодро дойду и там останусь.

— Михаил нас довезёт обратно.

— Пока без него никак, да.

Она замолчала, и я услышал, как у неё открылась дверь.

— Подожди, мама что-то спрашивает… Нет, я уже выпила! — Голос снова стал тише. — Вот так и живём.

Я улыбнулся, прижимая телефон к уху.

В этот вечер мы не обсуждали, что делать с моей силой через месяц. Не строили план, как догнать Седова, если его отпустят, или как проверить будущее на случай очередной ошибки.

Я рассказал, что Денис оставил мне коробку разъёмов. Лиза рассказала, как мать разрешила самой застегнуть пальто, но стояла рядом и нервничала.

Оказалось, обычная жизнь тоже требовала переговоров.

* * *

На следующий день мы вышли к небольшому скверу возле дома.

Лиза приехала с Михаилом. Он остался возле машины так, чтобы видеть дорожку, но не слышать нас. Настя отправилась с нами и через пять минут нашла на соседней скамейке одноклассницу. Спросила разрешения остаться. Я посмотрел на Михаила, на расстояние, на сестру.

— Оставайся. Уходим — позову.

Она кивнула и ушла.

Я не стал придумывать повод держать её возле себя.

Скамейка была холодной. Лиза постелила сложенный шарф, мы сели рядом.

Листья липли к мокрой дорожке. На другой стороне сквера мужчина учил ребёнка запускать велосипед с места. Ребёнок каждый раз начинал слишком резко и съезжал вбок.

Я посмотрел и отвернулся. Рядом был взрослый. Не всякое чужое движение требовало моего вмешательства.

Лиза взяла меня за руку.

— Спокойно?

Я прислушался к себе.

Никакого давления за ухом. Плечо ныло, колено тоже. Но сейчас я мог отличить это от того, что происходило перед эпизодом.

— Достаточно.

Она опустила голову мне на плечо.

Мы сидели молча. На этот раз мне не хотелось заполнить паузу вопросом.

С телефона пришло сообщение: Данил прислал ей что-то про книгу. Лиза прочитала, коротко ответила и убрала аппарат.

Я заметил имя.

Она заметила, что я заметил.

— Всё ещё немного? — спросила она.

— Немного.

— Можно сказать.

Я посмотрел на нашу сцепленную руку.

— Говорю.

Лиза повернулась ко мне.

— А я здесь. С тобой.

— Знаю.

И в этот раз действительно знал без чужих объяснений.

Я поцеловал её. Потом мы вернулись к молчанию.

Ничего не вспыхнуло. Ни один вероятный вариант не открылся. Я не увидел, кто уйдёт со скамейки первым и будет ли она снова приезжать через год.

Но мог держать её руку сейчас.

* * *

Вечером я оформил новый лист наблюдений для Лебедевой.

Дату занятия. Пять попыток. Один эпизод. Две замеченные детали, между которыми удалось перевести внимание. Усталость после. Новых эпизодов за следующие дни не было.

Внизу оставалась графа согласия на использование записи. Я выбрал только лечебную работу и конкретное сравнение с предыдущими обследованиями у неё. Для иных целей требовалось отдельное обращение.

Палыч прочитал вместе со мной. Проверил, что я понял все пункты. Не поправлял подпись, не говорил, что теперь обязательно защитит бумага.

— Так решил? — спросил он.

— Да.

Я подписал сегодняшней датой.

Потом вложил копию в папку рядом с письменным отказом от чужой программы.

Похожая линия ручки уже была на документе, который я не составлял.

Эту провёл я.

Мамин фрагмент с ящиком и старая карточка привели меня к этому столу долгим путём. Теперь я сам хотел учиться обращаться с тем, что у меня появилось, и понимал, на что сейчас соглашался.

На кухне Настя делала уроки. Лизина книга лежала на столе с нашей закладкой. Под столом стоял ящик, который больше не казался приказом.

На телефон пришло сообщение Шевцова: задания по диагностике можно сдать дистанционно, силовую часть обсудим после восстановления.

Я открыл конспект.

Завтра предстояло сделать несколько обычных дел. Прочитать две схемы. Сходить на перевязку. Позвонить Лизе.

Никто из этих дел не выбирал за меня, кем я стану.

Я подвинул лампу и начал с первой схемы.

Глава 20. Другой этаж

В понедельник я сдал Шевцову разбор двух схем.

Он прислал три замечания. Во втором я перепутал причину перегрева с её следствием. В третьем не указал, чем проверил бы собственное предположение.

Ни слова про дар.

Я перечитал ответ, исправил и отправил заново.

Через час пришло: «Зачтено. Силовую часть после допуска врача».

Я поставил телефон на стол и несколько минут смотрел на него с тем удовольствием, которое раньше получал только после оплаты хорошо сделанной заявки.

Настя заглянула из прихожей.

— Сдал?

— Часть.

— Поздравляю.

Она застегнула рюкзак. Михаил уже ждал внизу. Перед выходом сестра спросила, нужно ли вечером помочь с мамиными бумагами.

— Если захочешь.

— Не сегодня. У нас доклад с Дашкой.

— Хорошо.

Она ушла, а я остался с зачётом и пустой кухней. Мне пришлось напомнить себе, что отсутствие рядом Насти не означает, что я что-то упустил.

* * *

Лиза позвонила после обеда.

— Сегодня не приеду. Мы с Данилом едем в управление имуществом. Там часть архива дома, которую вывезли на время проверки.

Я слишком быстро ответил:

— Понятно.

Она помолчала.

— Он помогает с описью помещений. Учится на архитектора, работает на обмерах. В старой передаче документы привязаны к номерам комнат, а комнаты потом перенумеровали.

— Я не спрашивал!

— А я объясняю. Не потому, что должна отчитываться. Потому что не хочу, чтобы ты полдня придумывал.

Я посмотрел на свои исправленные схемы.

— Ладно. Извини.

— Я хочу понять, как из семейного архива ушли сведения о людях. Дядя поднял лицензии. Но там уже итоговые перечни. Мне нужен порядок, в котором их составляли.

— Зорин знает?

— Да. Оригиналы не трогаем. Нам выдали рабочие копии описей и доступные планы. То, что связано с делом, архивистка передаёт ему сама.

Она говорила спокойно. Я представил Лизу с папкой, Данила рядом с планами и себя за кухонным столом.

— Я могу помочь с техническими обозначениями.

— Я попрошу, если понадобятся. Но сегодня там комнаты и даты выдачи.

Это было разумно.

От этого почему-то стало обиднее.

Я хотел быть полезным ей. Не просто человеком, который ждёт звонка, пока другие могут поехать, открыть шкаф и задать вопрос.

— Хорошо, — сказал я.

Лиза услышала больше, чем слово.

— Илья, мне важно сделать это самой. Не одной — самой!

Я помолчал.

— Понял.

— Пока, наверное, не очень. Но спасибо, что пытаешься.

Она попрощалась. Я отложил телефон и пошёл проверить, не пора ли поливать базилик. Не пора было.

* * *

Через полчаса позвонил Палыч. Предложил приехать в мастерскую на час: у них гость из приборной, можно посмотреть холодную диагностику без работы на стенде.

— Врач разрешила коротко. Если нога не хуже, заберу.

Я согласился раньше, чем успел подумать, что соглашаться только из-за чужой занятости — не лучший повод.

Палыч приехал сам. Увидел меня одетым и сказал:

— Хорошо. Сегодня слушаешь больше, чем делаешь.

В мастерской возле моего стола стояла девушка в серой рабочей куртке. Короткие тёмные волосы, тонкие пальцы, металлическое кольцо на мизинце. На кольце не было светящихся линий. Обычное серебро, сильно поцарапанное.

— Вера Мельникова, — представил Палыч. — Из приборной Максима. Привезла измерительную кассету. Проверяем, где её ведёт.

Я поздоровался.

Вера кивнула и положила ладонь на металлическую рамку, лежавшую на коврике. Питание было отсоединено, источников поля рядом не было.

Она закрыла глаза.

Пальцы чуть сдвинулись по краю. Потом остановились.

— Здесь держит. А сюда нагрузка приходит позже, — сказала она, указав на угол.

Денис наклонился.

— Ослабленный винт?

— Может быть. Я чувствую, что здесь нагрузка идёт иначе. А что именно неисправно, ещё нужно измерить.

Я посмотрел на Палыча. Он улыбнулся одним краем рта.

Вера взяла обычный щуп, проверила посадку и только потом начала откручивать крепление. Под шайбой была тонкая металлическая стружка. Она мешала рамке встать ровно.

— Ты чувствуешь напряжение металла? — спросил я.

— Под нагрузкой. Пальцами. Не всё подряд и не через стол. Если вещь разгружена, могу вообще ничего не заметить.

— А трещину?

— Иногда. Иногда только место, где иначе идёт усилие. У исправного узла такое тоже бывает. Поэтому сначала это направление поиска, потом проверка.

Она положила стружку в маленькую коробочку.

Я смотрел на её руки. Дар у неё не превращал рамку в красивую модель с подсвеченной неисправностью. Она чувствовала то, чего я не мог, но дальше делала почти то же самое: сравнивала, измеряла, сомневалась.

— У тебя давно? — спросил я.

— С четырнадцати. Сначала думала, что у всех так. На уроке труда сказала, что ножовка сегодня сердитая. Учитель проверил полотно, нашёл надрыв. Потом меня отправили на обследование.

Денис засмеялся.

— Ножовка действительно иногда сердитая.

— Да. Но не всякий раз, когда тебе не хочется пилить.

Я улыбнулся.

Вера не спросила про нападение. Палыч заранее сказал только то, что относилось к работе: у меня недавно проявилась способность, нагрузки пока ограничены.

— Только показывать мне ничего не надо, — сказала Вера. — У меня на первом курсе при каждом знакомстве просили определить, у кого зубы крепче. Я сперва даже объясняла, почему не могу. Потом надоело.

Денис открыл рот и снова закрыл.

Денис убрал приготовленную шутку. Я видел, как.

* * *

Мы разобрали крепление кассеты. Осталось проверить механический переключатель перед заменой датчика. Вера пояснила, что рамка своя, из приборной, учебная. Рабочую запись в ней не хранят. Нам ничего не предстояло стирать или включать.

Денис сделал фотографию положения рычагов и предложил закончить завтра: час почти прошёл.

Я хотел остаться.

Посмотрел на часы, потом на Палыча.

— Завтра.

Он кивнул.

Вера убрала инструменты.

— Лучше приходить второй раз, чем переделывать после первого.

Я решил запомнить. Она сказала это без важности, даже не поднимая глаз.

* * *

Лиза написала, когда мы ехали домой: «Кажется, поняла, откуда взялся лишний комплект. Покажу?»

Я позвонил. Она предложила включить видео.

Палыч остановился у дома. Я остался в машине: здесь было удобно сидеть, а телефон не приходилось держать на весу.

На экране появилась Лиза в пальто. За её спиной тянулась мокрая кирпичная стена. В глубине я узнал угол хозяйственного корпуса Бельских.

— Ты у дома?

— Во дворе. Данилу нужны фотографии окон для обмеров. Архивистка поехала с нами. Крыло проверено, к закрытой части не подходим.

Она чуть повернула телефон. У служебного входа стояла женщина с папкой, Данил раскладывал план на капоте. Дверь в корпус оставалась закрытой.

Я хотел спросить, зачем нельзя было ограничиться бумагами. На экране ветер дёрнул свободный угол листа. Лиза прижала его здоровой ладонью.

— Покажи мне строку, — попросил я.

Камера приблизилась к рабочей копии описи.

— Вот. Комната семнадцать, регистрационные носители. И выдача с этого номера. В итоговом перечне — технический архив. Я попросила сообщить Зорину: там могли быть карточки семейных измерений.

— Могли?

— Есть ссылка на них. Смотри.

Она показала следующую строку. Я начал читать, но Данил заговорил рядом:

— Лиз, подожди. На этом плане семнадцатая здесь.

Он указал карандашом на короткое крыло с тремя окнами.

— Да, я вижу.

— А фотография комнаты из описи — вот эта.

На снимке за шкафом стояли два высоких окна с узким простенком. Данил поднял голову к стене. Телефон последовал за его взглядом.

На той стороне было одно широкое окно.

— Перестроили? — спросила Лиза.

— Возможно. Но сначала дату плана.

— Я её смотрела.

— У тебя на копии обрезан нижний край. Здесь дата обмеров. Нумерацию меняли позже.

Он достал из тубуса второй лист. Ветер тут же поднял первый. Лиза поймала его за угол, телефон качнулся, показал небо.

— Убери в папку, — сказал Данил. — На ветру сейчас всё потеряем.

Мне захотелось помочь удержать листы. Я посмотрел на свою ладонь у телефона и оставил её на колене.

Камера вернулась к планам уже под козырьком. Женщина держала папку открытой. Данил совместил контуры наружных стен, не номера комнат.

— Вот нужное крыло. И вот старое. У них одинаковый номер, но разные этажи. Я говорил, надо второй план поднять.

Лиза молчала.

Камера задержалась на двух маленьких прямоугольниках. До них были считаные сантиметры бумаги и целый корпус в действительности.

— Тогда в нашей комнате что хранили? — спросила она наконец.

Архивистка прочитала строку:

— Копии эксплуатационных описаний. Ссылка на семейные измерения в них могла быть. Сами карточки по этой выдаче не проходили.

— Зорину уже отправили?

— Да.

Лиза убрала ладонь с листа.

— Нужно исправление. С обоими планами. Я неправильно сопоставила.

Женщина кивнула. Не стала говорить, что никто не заметит.

Лиза отвела телефон в сторону. На экране появилось её лицо.

— Я тебе позже позвоню.

— Хорошо.

Связь оборвалась.

Палыч посмотрел на меня.

— Нашли?

— Ошибку.

— Тоже дело. Идём домой?

Я кивнул, но выходить не стал сразу. Написал Лизе: «Я здесь. Когда освободишься».

Она позвонила через двадцать минут, уже из машины.

— Исправление приняли. Я там так уверенно говорила, Илья. Даже план повернула, показала всем: вот, смотрите. Теперь хочется забрать назад не только письмо, а вообще весь день.

За её спиной хлопнула автомобильная дверь.

— Данил не видел второй план?

— Видел. Он мне ещё раньше сказал. Я ответила, что здесь очевидно. Представляешь? «Очевидно».

Я прислонился к верстаку.

— Он потом не припоминал?

— Нет. От этого ещё хуже.

— Пусть не припоминает. Хорошо, что настоял.

Лиза выдохнула.

— Да. Хорошо.

Я понял, за что. Ещё утром мне хотелось оказаться полезнее него. Сейчас я был рад, что рядом с ней нашёлся человек, который не согласился только потому, что она очень хотела оказаться правой.

* * *

Вечером она приехала на двадцать минут. Данил довёз её, но не поднялся. Передал через неё копию плана, если мне интересно разобраться, почему номера расходятся.

Я убрал план на край стола.

— Потом. Сначала посиди.

Лиза сняла пальто и устроилась рядом. Рука болела меньше, но повязку ещё не сняли.

— Ты ведь не думаешь, что мне нужен помощник, который всегда соглашается? — спросила она.

— Нет.

— Иногда мне нужен человек, который скажет: «Подожди, ты не проверила».

Я кивнул.

— Я сегодня познакомился с таким человеком.

Рассказал про Веру, рамку и сердитую ножовку. Лиза слушала, потом спросила:

— Она примерно нашего возраста?

— Наверное. Я не спрашивал.

— Очень правильно.

Я повернулся к ней.

Она пыталась не улыбаться.

— Мы ужасные, — сказал я.

— Немного.

Лиза взяла меня за руку.

— Но про архив я всё равно продолжу. Завтра начнём с истории нумерации и пути каждого перечня. У меня цель не найти страшную бумагу быстрее всех.

— А что?

— Чтобы люди из старого реестра могли узнать, что с их сведениями сделали. Не только ты. И чтобы у дяди больше не получилось сказать: «Я думал, там приборы».

Я посмотрел на закрытый ящик под столом.

Это было больше моего вопроса о комнате со шкафом.

— Тогда план посмотрим, — сказал я. — Только с датой.

Лиза улыбнулась.

Мы разложили две редакции рядом. На этот раз никто не торопился объявить, что нашёл ответ.

Глава 21. Красная метка

Утром я проверил пальцы. Согнулись. Разогнулись. Повязка не тянула.

Колено за ночь не стало хуже. Плечо тоже.

Врач разрешила короткую работу с лёгкими механическими деталями без нагрузки на повреждённую руку. Палыч согласился только при Денисе. Я собирался держать рамку, смотреть положение рычага и записывать. Никаких работающих контуров.

По дороге в мастерскую перечитал сообщение Лизы: «Вчерашний план проверили. Номер комнаты теперь точно тот. Осталось проследить комплектование».

Я ответил: «Не спеши».

Потом посмотрел на собственную фразу и добавил: «Это я себе тоже».

* * *

Вера приехала раньше меня. На столе лежала открытая кассета. Денис закрепил её в небольших тисках через мягкие прокладки.

— Только механизм, — сказал он. — Максим снял чувствительную плату. Внутри остаётся привод и опорная рамка с калибровочной полосой.

Вера показала две отметки возле рычага. Белую и красную.

— Переводим до фиксации. Потом снимаем усилие. Белая — свободное положение. Красная — рамка удерживается для проверки. Через боковой ограничитель не выводим.

Я кивнул.

Она пояснила, что в механизме есть небольшая пружина. Разгружать её надо только после фиксации рамки. Усилие маленькое, но тонкую калибровочную полосу легко погнуть.

— Я отслеживаю нагрузку на краю, — сказала Вера. — Денис смотрит упор. Ты рычаг. Если что-то непонятно, останавливаемся.

Денис положил рядом отвёртку.

— Всё медленно. У нас сегодня нет задачи кого-то удивить.

Мне понравилось, что он сказал это всем.

Мы начали.

Первые движения были обычными. Рычаг шёл легко. Вера держала два пальца на рамке, не касаясь пружины. Денис проверил винт, посмотрел на упор.

— До фиксатора, — сказала она.

Я выбрал, как повернуть кисть, чтобы не зацепить повязкой край корпуса.

За ухом возникло давление.

В окошке появилась красная полоска. Я услышал сухой треск, увидел, как Вера убирает пальцы. Её лицо напряглось. Моя рука всё ещё держала рычаг. Денис наклонился, закрыв нижнюю часть механизма.

Я попытался посмотреть ниже, на рамку.

Картинка оборвалась.

Рычаг в моей руке ещё не дошёл до фиксации.

Сухой звук остался в голове. Красный цвет тоже.

— Подожди! — сказал я.

Вера сразу ослабила пальцы. Денис остановился.

— Что?

— Если дальше, будет щелчок. Рамка…

Я не видел, что стало с рамкой.

Но видел, как Вера убрала руку. Этого хватило, чтобы снова вспомнить осколки на заднем сиденье. Перед следующим ударом тоже были только звук и чужое движение.

— Давай сначала на свободную, — сказал я и повернул рычаг обратно.

— Не через!.. — начала Вера.

Я уже сместил его к боковому ограничителю, чтобы обойти положение, в котором увидел красную метку.

Щёлкнуло.

Внутри что-то тонко звякнуло.

Вера убрала руку точно так же, как в эпизоде. Только теперь смотрела не на окошко, а на меня.

Денис перехватил рычаг.

— Отпусти!

Я отпустил.

На нижнем краю рамки калибровочная полоса выгнулась из крепления. У одного отверстия появилась узкая светлая трещина.

Никого не ударило. Не обожгло. Не прищемило пальцы.

Но механизм больше не был исправным.

* * *

Денис снял усилие по порядку, который мне только что объясняли. Вера показала ему место, где пружина остаётся поджата. Они работали вдвоём, не оставляя мне даже свободного винта.

Я сидел и смотрел на белую полоску с трещиной.

— Я видел красную метку, — сказал я.

Вера подняла голову.

— Она должна была появиться. Это положение фиксации.

— И треск.

— Фиксатор срабатывает со щелчком.

— Ты убрала руку.

— Когда рамка удерживается, можно убрать. Чтобы Денис проверил свободный ход.

Я посмотрел на него.

Он молчал, пока не уложил пружину.

— Ты видел поломку?

— Нет.

— Кровь?

— Нет.

— Тогда что именно?

Я повторил: красное окошко, звук, движение Веры. Её напряжённое лицо. Денис наклоняется к механизму.

Вера кивнула.

— Я так сосредотачиваюсь. Мне не больно.

Я опустил глаза.

Дар не сказал, что произойдёт авария.

Это я решил.

— Надо было описать, — сказал Денис. — И не двигать, пока не разберёмся.

Я кивнул.

Он мог бы напомнить слова Палыча. Мог бы сказать, что теперь всё из-за моего умения. Не сказал.

От этого стыд был хуже.

Вера положила повреждённую полосу в коробку.

— Если бы я решила, что каждый непривычный натяг означает трещину, половину приборов разобрала бы зря. Я чувствую натяг, но по нему одному не узнаю, цел металл или нет. Проверяю прибором.

Я посмотрел на её пальцы.

— Ты ведь сказала не выводить через боковой.

— Сказала. Ты даже переспросил.

Я смотрел на рычаг, который уже успел повернуть.

— Услышал. Потом увидел другое и решил, что ты этого не знаешь.

Вера убрала инструмент в футляр.

— Я не знала про твоё видение. Ты не знал про механизм. Мог бы ещё раз спросить, прежде чем трогать.

Я отодвинул руки от края стола.

* * *

Палыч приехал через двадцать минут. За это время я успел представить, как он забирает мой стул, отменяет работу и говорит, что мастера из меня больше не получится.

Он посмотрел на рамку, выслушал Дениса, потом меня.

— Решил обойти то, что ещё не понял?

— Да.

— Ты сказал «подожди», мы остановились. До этого всё правильно. А потом ты сам повернул рычаг, не дав нам разобраться. Вот этого делать было нельзя.

Я кивнул.

— Чего теперь ждать?

— От кого?

— От вас.

Палыч сел напротив.

— Сегодня больше руками не работаешь. Напишешь последовательность: что делали, что увидел, что предположил и что изменил. С Верой сверите. Максим посмотрит, что менять. В следующий раз работаем по обычному порядку.

— Я оплачу.

— Стоимость ещё не знаем. Только сначала разберём, что сломано. Ты сейчас готов всё оплатить, лишь бы я перестал сердиться. Я-то перестану, а рамка от этого не починится. Стоимость разберём отдельно.

Я сглотнул.

— Понял.

— У тебя полезное умение. Но я не могу ставить рядом человека, который меняет действие быстрее, чем сообщает, почему. Это вопрос работы вдвоём, Илья. Не только твоей руки.

Я посмотрел на Веру. Она собирала инструменты.

— Извини.

— Принято. Завтра сверь со мной запись. Я не хочу, чтобы там осталось, будто рамка собиралась сломаться до твоего движения.

— Не останется.

* * *

Дома я переписал эпизод три раза.

Первый вариант начинался: «Увидел опасное положение».

Я зачеркнул.

Второй: «Предположил опасное положение по красному индикатору и звуку».

Так было точнее.

Потом отдельно написал, что не видел трещины, травмы или срыва рамки. Фраза выглядела слишком простой для того, что я успел наделать.

Усталость после эпизода была слабее, чем в кабинете. Может быть, он оказался короче. Может быть, я не удержал внимание. Это не уменьшало трещину в детали.

Я написал Лебедевой. Она попросила сохранить описание и обсудить на следующем занятии; пока к упражнениям не возвращаться.

Потом позвонила Лиза.

— У меня новости. Но ты сначала скажи, что случилось.

— Почему?

— Ты ответил «хорошо» без всего остального. Обычно хотя бы жалуешься на чайник.

Я рассказал.

Она долго не перебивала. Когда закончил, спросила:

— Ты теперь боишься снова увидеть?

— Да. И боюсь не увидеть.

Лиза помолчала.

— Когда я искала выдачу из архива, мне тоже казалось: раз нашла номер, надо скорее действовать. Иначе вдруг упущу. Я только отправила неправильный вывод. Ты сделал движение.

— У тебя хотя бы проверка потом исправила бумагу.

— Поэтому я не говорю, что одинаково. Но понимаю, почему поторопился.

Я сидел у окна. Листья внизу двигались от ветра, и мне хотелось, чтобы кто-нибудь объяснил заранее, чем закончится хотя бы один нормальный выбор.

— Скажи, что у тебя, — попросил я.

* * *

Лиза нашла три части старой выдачи.

Не по номеру комнаты. По составу каждого переданного комплекта и отметкам о копировании.

В первом перечне значились схемы регистрации. Во втором — реестр наблюдений. В третьем — ограничения использования, заявления участников и отдельные запреты семей.

Каждому блоку присвоили свой номер. В итоговый лицензионный пакет вошли первые два. Третий остался у владельца архива как «сопроводительная переписка».

— Это уже было известно? — спросил я.

— По результату — да. Дядя говорил, что приложение не попало. Теперь видно, на каком шаге его отделили. Есть служебное замечание комплектовщика: без третьей части вторая выдаётся не полностью.

Я сел прямее.

— Кто решил выдать так?

— Решение согласовали с принимающей стороной. Там письмо Воронцова, а технический перечень подписал Седов. Они оба получили предупреждение, что ограничения должны сопровождать карточки. Воронцов ответил: «Оставить в архиве владельца, по запросу предоставят».

Я вспомнил его слова в переговорной. Не проверяли каждого участника лично. Теперь выяснялось, что и запреты решили получить потом.

— Дядя это подписал?

— Он подписал лицензию. Включал ли туда такое решение, Зорин сверит по переписке. Я не буду опять говорить «значит, он знал всё». Но письмо нашли.

— Ты уже передала?

— Архивистка. С описью источников, без моих стрелок. Я только сопоставила копии и показала, где читать.

Я закрыл свою тетрадь.

— Ты сегодня сделала больше, чем я.

— Да ты всё ещё про рамку? — спросила Лиза. — Я тебе звоню, потому что письмо нашла. Хотела рассказать. А ты опять себя ругаешь.

Я посмотрел на перечёркнутую строчку в тетради.

— Извини. Рассказывай.

— Уже рассказала. Теперь ты скажи, как рука. Ты всё про механизм, я так и не поняла, не обжёгся ли опять.

Я разжал пальцы, проверяя.

— Нет. В этот раз только железу досталось.

* * *

Лиза приехала вечером. Села со мной на кухне, помогла перечитать описание и спросила про каждую фразу, где я называл причину раньше, чем наблюдение.

На «Вера испугалась» я остановился сам.

— Не знаю, что она почувствовала. Видел только лицо.

— Тогда так и пиши.

В итоге запись стала короче и неприятнее. В ней почти не осталось места, где виноват мог оказаться кто-то другой.

Лиза положила ручку.

— Ты не обязан теперь считать дар бесполезным.

— Сегодня от него вред.

— Сегодня ты понял, как его неправильно применил. Это не разрешение делать снова. Но и не приговор.

Я посмотрел на неё.

— Очень взрослый ответ.

— Вчера Данил сказал мне почти то же. Я сначала сердилась. Потом записала.

— Удобно, когда друг прав.

— Ужасно неудобно, — сказала Лиза и засмеялась.

Я тоже знал это ощущение.

Я тоже улыбнулся. Впервые за день.

Она придвинулась ближе и положила здоровую ладонь мне на щёку.

— Я с тобой не потому, что у тебя получается видеть.

Я закрыл глаза на секунду.

— Хорошо.

— И я не буду говорить, что полоса сама виновата.

— Тоже хорошо.

Лиза поцеловала меня. Потом отстранилась и указала на последнюю строку.

— Напиши правило для следующего раза. Конкретное.

Я взял ручку.

«Если вижу неясное последствие, останавливаю общее действие и описываю. Не меняю его самостоятельно».

Она прочитала.

— Вот это можно проверить.

Я кивнул.

На следующий день предстояло прийти в мастерскую и признать те же слова при людях, которые держали рамку вместе со мной.

Это пугало больше белой карточки.

Глава 22. Право остановиться

В мастерскую я пришёл с двумя листами.

На одном — последовательность работы. На другом — мой эпизод и то, что я из него решил.

Денис освободил верстак. Вера приехала на десять минут раньше своей смены и поставила рядом коробку с повреждённой полосой.

Я разложил листы, но она попросила сначала показать движение.

— На этом, — сказала Вера и положила передо мной другой корпус. — Пустой. Пружину сняли. Рычаг не трогай, только пальцем покажи.

Я провёл пальцем над белой и красной отметками. У бокового ограничителя остановился.

— Здесь повернул обратно.

— А моя рука где была? — спросил Денис.

Я показал. Он положил ладонь на то место. Нижняя часть корпуса скрылась ровно так, как в эпизоде.

— Поэтому я не видел рамку, — сказал я.

— Да. Продолжай.

Пришлось прочитать запись вслух. На словах «предположил угрозу» хотелось добавить, что после всего случившегося любой человек испугался бы. Я удержался. На верстаке лежала треснувшая полоса, и мой страх её не исправлял.

Вера уточнила, когда убрала пальцы. Денис — где стоял рычаг. Я поправил обе строки.

Максим осмотрел крепления. Рамку не повело; менять придётся полосу, потом заново настраивать кассету. Мы договорились о моей части расходов, сохранив деньги на лечение.

Палыч убрал коробку с полосой.

— Теперь другое смотрим.

Вера придвинула простую исправную рамку, без переключателя.

— С чего начнёшь?

Я хотел ответить сразу. Потом наклонился, не касаясь металла, и посмотрел вдоль края. Назвал крепления, которые проверил бы первыми, и измерения.

— А это? — Она указала на тонкую линию у угла.

— Не знаю. Похоже на царапину. Сначала под лупой.

Вера положила лупу рядом с моей здоровой рукой.

Под увеличением линия оказалась следом разметки.

— Подходит, — сказала она.

Денис принял рамку обратно. На верстаке осталось место для моего блокнота.

Я наконец перестал смотреть на стул так, будто мне сейчас скажут его освободить.

* * *

На встречу с Седовым я сначала не хотел ехать.

Зорин позвонил вечером накануне. Объяснил: в своих показаниях Седов утверждает, что мой вызов был согласованной технической проверкой с участием специалиста, который понимал свойства оборудования. Отдельного согласия на регистрацию отклика, по его словам, не требовалось — всё относилось к выполняемой работе.

Инспектор хотел сопоставить его объяснения с моими. Я мог отказаться от личного разговора и дать письменное дополнение.

Палыч сказал, что решать мне.

Лиза тоже.

От этого было трудно спрятаться за чужое разрешение.

Я долго смотрел на свою запись про красную метку. Вчера я выдал собственный вывод за смысл увиденного. Теперь другой человек собирался выдать мою работу за согласие на опыт.

Я не хотел, чтобы он говорил это только о человеке из карточки.

Позвонил Зорину и согласился. Попросил, чтобы рядом был наш представитель и Палыч. Зорин объяснил порядок участия; Палыч сможет ждать, представитель будет со мной. Обсудили, как остановить разговор, если станет плохо.

Никакого прибора, никаких проверок дара. Только показания.

* * *

Лиза приехала утром до моего отъезда.

Принесла копию письма о комплектовании архива. Официальный экземпляр уже передали следствию. Для меня — лист с датой, названием пакета и фамилиями.

— Не надо читать всё в дороге, — сказала она. — Ты знаешь, что там.

Я взял копию.

— Спасибо.

Она посмотрела на мою руку. Впервые без повязки на пальцах, только с тонкими полосками пластыря.

— Как Вера?

— Сверили запись. Она дала ещё одну рамку посмотреть.

Лиза улыбнулась.

— Значит, ты не изгнан навсегда.

— Пока нет.

Мы сидели в прихожей, ожидая Палыча. Ей нужно было вернуться в управление имуществом: архивистка приготовила журнал запросов на ограничения, которые решили выдавать отдельно. Лиза хотела установить, обращались ли за ними вообще.

— Данил с тобой?

— Да. Потом у него обмеры на другом объекте. Я не могу забирать всё его время.

Я кивнул.

Лиза наклонилась и поцеловала меня.

— Ты не обязан его переубедить, — сказала она. — Расскажи, как всё было. Если он начнёт объяснять за тебя, на что ты согласился, поправь его.

Я запомнил лучше, чем дату письма.

* * *

Седов оказался ниже, чем я представлял.

Никита Андреевич сидел перед камерой в другом помещении. Изображение передавали на экран в переговорной. Рядом с ним находился защитник. Со мной — женщина, с которой мы заранее обсудили показания и мои права. Зорин вёл разговор, запись включили при нас.

У Седова были короткие седые волосы, узкое лицо и привычка поправлять манжету, когда слушал вопрос. Он выглядел не как человек, который способен изменить вашу жизнь. Скорее как тот, кто точно знает, какие слова нужно вычеркнуть из отчёта.

Он увидел меня, посмотрел на пластырь и сказал:

— Рад, что восстановление идёт хорошо.

Я не ответил.

Зорин попросил не переходить к личным оценкам.

Седов кивнул. Поправил манжету.

— У нас разные представления о состоявшейся работе, — сказал он. — Молодой человек приехал как техник. Устройство исследовал, вмешательство выполнил, оплату получил.

Я почувствовал, как рядом с этим последним словом вырастает всё остальное. Двенадцать тысяч. Срочный вызов. Своё желание заработать.

— Я согласился на диагностику неисправности, — сказал я. — Вызов был по защитному контуру дома. Дополнительного модуля в схемах не было. О регистрации моего отклика мне не говорили.

— Вы увидели незнакомое оборудование и продолжили.

— Сообщил Палычу. Отправил фотографию. Искал, к чему подключено.

— То есть самостоятельно исследовали.

Я посмотрел на лист перед собой. На нём стояло время сообщения с фотографией. Обычные действия техника, который нашёл лишнюю деталь.

— Исследовал неисправность. Не соглашался стать участником испытания!

Зорин задал следующий вопрос. Каким способом, по мнению Седова, я мог прекратить дополнительную регистрацию.

Никита Андреевич начал говорить о рабочем вмешательстве в сигнальную линию, о внешних разъёмах, о необходимости следовать диагностической последовательности.

Я слушал знакомые слова.

Они звучали почти правильно.

— Я снял сигнальный шлейф, — сказал я. — Подтверждение замыкания перестало приходить. Модуль начал ждать. Но обход оставлял выполнение по истечении ожидания.

— Время предназначено для принятия решения.

— Для какого?

Седов посмотрел прямо в камеру.

— Специалист выбирает способ завершить вмешательство.

Я вспомнил комнату. Горячие силовые линии. Дополнительную перемычку. Лизу с папкой.

— Рабочий останов не прекращал тот цикл, — сказал я. — Вы это знали. В старом протоколе разбирали тот же принцип.

Защитник Седова попросил конкретизировать, на какой документ я ссылаюсь. Зорин назвал номер и уточнил, что экземпляр с отметками о получении находится в материалах проверки. Моё знание схемы не делало меня свидетелем давнего совещания; я и не утверждал обратного.

Мне помогло это уточнение. Не надо было доказывать всю мамину жизнь сразу.

Седов ответил, что старые замечания относились к другим условиям и другой установке.

— Поэтому я спрашиваю про эту, — сказал я. — Что должен был сделать человек в комнате, чтобы отказаться? Нажать кнопку? Разомкнуть внешнюю линию? Сказать управляющему?

Он задержался с ответом.

Потом снова назвал техническое прекращение участия.

Я покачал головой.

— Вы называете вмешательство. Я спрашиваю про отказ человека.

В комнате стало тихо.

* * *

Седов сказал, что данные регистрации не содержат переживаний участника. Только характеристики отклика. Значит, я мог неверно связывать собственные ощущения с работой системы.

Это было знакомо. Лебедева тоже говорила, что прибор не подтверждает каждую деталь, которую я помню.

Но она не пыталась сделать из этого разрешение на всё остальное.

— По одним приборам нельзя узнать, что я видел, — ответил я. — Это правильно. Но команда на выполнение, схема обхода и состояние дверей от моего рассказа не зависят.

Зорин подтвердил, что их сопоставляют по отдельным источникам.

Седов впервые перестал поправлять манжету.

— Вы не можете оценивать расчёт нагрузки без полной модели.

— Тогда почему я должен был безопасно прекратить его за минуту без полной схемы?

Мне стало жарко. Представительница положила ладонь возле моего листа, не касаясь руки. Мы заранее договорились: если нужно, делаем паузу.

Я взял воду.

Выпил. Назвал про себя стол, экран, дверь. Никакого давления за ухом не было. Сердце просто билось быстро.

Зорин предложил перерыв. Я попросил две минуты.

Седов ждал на экране. Смотрел в сторону, разговаривал с защитником.

Я не пытался угадать, что он сейчас скажет.

* * *

После перерыва речь зашла об архиве.

Седов утверждал, что работал с техническим реестром, переданным по лицензии. Ограничения использования отдельных наблюдений должен был хранить владелец архива.

Зорин вывел документ, который нашла Лиза.

Три части комплекта. Предупреждение, что ограничения сопровождают карточки. Ответ принимающей стороны: оставить отдельно, выдавать по запросу.

На вопрос, запрашивал ли он ограничения по моей карточке, Седов ответил, что не считал запись основанием для вмешательства. Она лишь помогала отобрать человека для приглашения.

— Меня пригласили проверить неисправность, — сказал я.

— Техническая работа могла сопровождаться регистрацией естественного отклика.

— Вы сами назвали время ожидания временем для решения. Параметры изменили заранее. Это не просто запись того, что случилось само.

Он посмотрел на меня с настоящим вниманием. До этого я был молодым человеком, который плохо понимал расчёты. Теперь оказался собеседником, который мешал закончить фразу.

— Вы ведь хотите развивать способность, Илья?

Я не ответил сразу.

Зорин напомнил, что обсуждается конкретный эпизод, а не будущая программа. Но я поднял ладонь: хотел ответить.

— Хочу.

— Без данных об условиях развития вы будете угадывать. Пытаться на бытовых ситуациях. Пугаться случайных сигналов. Это медленно и ненадёжно.

Часть сказанного была правдой. Вчера я сломал деталь, потому что испугался красной полоски. Сегодня всё ещё не знал, почему белая карточка оказалась видна один раз из пяти.

Седов это не знал. Но попал туда, где болело.

— Я учусь у врача, — сказал я.

— Врач ограничивает последствия. Исследователь устанавливает возможности.

Я посмотрел на его руки. Они лежали перед ним спокойно.

— Возможности кого? — спросил я. — Меня? Или программы, которой удобно, если я не могу остановиться?

Он назвал безопасность транспорта, прогнозирование отказов, людей, которых можно было бы спасти при развитии метода.

Не говорил долго. Несколько коротких фраз, которыми, наверное, объяснял работу много раз.

Я видел, что он верит хотя бы в часть из них.

От этого он не стал безопаснее.

— Я не против узнавать, что могу, — сказал я. — Но вы выбирали воздействие. Управляющий отправлял команду. Я пытался выбраться из комнаты. Это разные решения.

Зорин попросил внести формулировку в запись и перейти к следующему пункту.

Седов откинулся. Защитник наклонился к нему.

Больше предложений о моём развитии не было.

* * *

Разговор закончился раньше, чем я ожидал. Мы не получили признания во всём, что случилось. Седов не назвал нападение ошибкой и не извинился.

Но его версия больше не состояла только из слов «техник приехал, сделал, получил оплату». В ней оказались вопросы о прекращении участия, предупреждения к архиву и мои прямые возражения.

Я перечитал свои ответы, уточнил одну фразу: слово «бомба» заменил описанием принудительного сброса заряда, о котором могу говорить по увиденной схеме и подтверждённым действиям. Не хотел снова прятать вывод внутри наблюдения.

Потом подписал.

Палыч ждал в коридоре.

Встал, когда увидел меня.

— Ну? — спросил Палыч.

— Он на каждое слово другое находит. Ремонт — вмешательство, остался в комнате — согласился. Я ему одно, он опять своё.

Палыч отодвинул мне стул.

— Сядь минуту. Воды принести?

— Нет. Я сказал, на что соглашался. Только не знаю, услышал ли он.

— Зорин услышал. Остальные тоже там были.

Я сел, вытянул больную ногу. Палыч подождал рядом.

Зорин проводил нас до выхода. Сказал, что новые объяснения и документы будут сопоставлять с командным журналом, договором и показаниями монтажника. Он не обещал быстрого суда и не называл разговор победой.

Я был благодарен.

* * *

Лиза ждала дома.

С Настей они готовили ужин. Я услышал их ещё на лестнице: сестра объясняла, что лук можно оставить отдельно, а Лиза спрашивала, не проще ли один раз заставить меня привыкнуть.

— Не проще, — сказал я, открывая дверь.

Обе повернулись.

Лиза сразу выключила воду, вытерла здоровую руку и подошла.

Я обнял её осторожно. Потом на секунду крепче, чем собирался.

Она не спросила ничего, пока я не отпустил.

За ужином рассказал. Не всё, не каждую формулировку. Главное.

Когда дошёл до слов о враче и исследователе, Лиза нахмурилась.

— Он тебя приглашал ещё раз?

— Скорее объяснял, почему без него я буду долго мучиться.

— А ты?

— Я сегодня был в мастерской. Мучился без него. Но никто не запрещал остановиться.

Палыч хмыкнул.

Настя спросила:

— Он вообще на тебя смотрел? — спросила Настя. — Или всё в бумагу?

— В камеру. Я тоже в камеру. Странный разговор получился.

Она покрутила вилку в пальцах.

— Я бы не смогла. Всё время забывала бы, куда смотреть.

— Я тоже забывал.

* * *

Позже Лиза достала свой блокнот. Без торжественности, но я сразу понял: нашла что-то ещё.

— В журнале запросов нет обращения за ограничениями по твоей карточке, — сказала она. — Зорину передали заверенную выписку. Есть другое: несколько запросов по техническим настройкам действующих установок. Последний — уже в этом году.

— От Седова?

— От его организации. По лицензии. Я не знаю, кто именно отправлял. Но в ответах есть номера установок и владельцы. Дядя раньше считал, что после закрытия старые схемы используются только как справочный материал.

Я посмотрел на неё.

— А тут спрашивали про работающие?

— Да. Одну из них проверяли после замены контура. Она находится на частной площадке, не в центре. Лицензионный пакет у владельца тот же, с реестром и без ограничений.

Я почувствовал знакомую тесноту в груди. Ещё одно место.

Лиза заметила.

— Это не значит, что там кого-то испытывают. Я не собираюсь повторять ошибку с комнатой. Зорин получил адрес, проверит через специалистов. Но я хочу выяснить, кому ещё передали неполные пакеты. И что получил каждый.

Я кивнул.

Она не предлагала нам завтра ехать на неизвестную площадку. Не собиралась доказывать самостоятельность тем, что останется без защиты.

У неё была задача, которую можно было выполнять шаг за шагом.

— Помогу с названиями узлов, — сказал я. — Если попросишь.

Лиза улыбнулась.

— Попрошу. Сейчас можно просто посидеть?

Я придвинулся.

Она положила голову мне на плечо. Настя ушла делать уроки, Палыч собирался домой. В прихожей щёлкнула молния его куртки.

Я вспомнил белую карточку. Красную метку. Лицо Седова на экране.

Дар мог показать мне часть движения. Техническое знание помогало спросить про линию останова. А Лиза нашла документ, который я не мог увидеть ни в одном коротком эпизоде.

В следующий раз мне нужно было помнить всё это вместе.

— Ты очень устал? — спросила она.

— Да.

— Тогда планы завтра.

— Хорошо.

Я держал её здоровую руку и впервые за день не готовился к следующему вопросу.

Глава 23. Три вопроса

За следующую неделю я привык ходить медленно.

Не так, как в первые дни, когда каждый шаг требовал договориться с коленом. Теперь боль появлялась, если торопился или слишком долго стоял. Это было удобнее и опаснее: хотелось считать, что уже прошло.

Лебедева разрешила увеличить время за столом. Выезды к работающему оборудованию всё ещё оставались под вопросом. Никаких монтажей, никакой проверки силы ради проверки.

Лизе сняли швы. На предплечье остался неровный розовый след. Она прислала фотографию и написала: «Наконец-то можно нормально мыться».

Я ответил, что очень рад за её душ.

Она предложила радоваться лично.

Вечером приехала и показала руку уже без фотографии. Я смотрел осторожно, как будто мог сделать больно взглядом.

— Не надо такого лица, — сказала она. — Заживает.

— Я знаю.

— Тогда поцелуй куда-нибудь ещё, — сказала она мягче.

Я поцеловал её в висок. Она улыбнулась и устроилась рядом.

В тот вечер мы почти не говорили о деле. Настя принесла настольную игру с короткими заданиями. Лиза выиграла, потому что мы с сестрой спорили друг с другом и забывали следить за временем.

— Вы слишком давно знакомы, — объяснила она.

— Это обычно считают преимуществом, — сказал я.

— Не когда один знает, как разозлить другого за три секунды.

Настя кивнула.

Я тоже. У нас был большой опыт.

* * *

На следующий день Лиза прислала таблицу.

Кому отправили оборудование, что именно и где искать подтверждение.

Внизу отдельно: «Не проверено». Таких строк было больше, чем заполненных.

Я позвонил.

— Красиво.

— Не надо хвалить за клетки. Посмотри, понятны ли названия оборудования.

Я посмотрел. В одной строке контур регистрации назвали узлом контроля, в другой — вспомогательным каналом. По описанию это могло быть одно семейство схем. Но могло и не быть.

Я написал рядом, где нужны полные приложения.

Лиза ответила: «Вот это помощь».

К полудню она пригласила меня в управление имуществом — маленькое здание, куда перевезли архивные копии. Данил принёс планы помещений; архивистка нашла журнал выдачи.

Палыч согласился отвезти. По дороге спросил, сколько там сидеть.

— Час.

— Тогда час. По новым адресам после этого не ездим.

Я понял, что он заранее знает, как выглядят мои хорошие намерения.

* * *

Архивистку звали Нина Петровна. До этого я слышал о ней столько раз, что ожидал человека, который знает наизусть всё, чего не знает Бельский.

Она оказалась женщиной с короткой стрижкой, очками на цепочке и тремя карандашами разной длины. Знала много. На остальное говорила «нужно поднять».

Данил сидел за столом у окна. Перед ним лежали две схемы здания и ноутбук. Он поднял руку, поздоровался со мной, потом вернулся к экрану.

Лиза встретила меня у двери.

— Хорошо, что приехал. Я уже перестала понимать, где разные названия, а где разные вещи.

Она не предложила мне сесть рядом вместо Данила. Просто поставила стул там, где было видно таблицу.

Я сел.

Через пять минут забыл смотреть, кто к кому наклоняется. В копиях было слишком много одинаковых сокращений.

Данил повернул ко мне ноутбук. В таблице оставалось три адреса: ремонтная площадка, закрытая фирма и частный грузовой двор «Северный».

— На последнем план не сходится, — сказал он. — Посмотришь?

Вместо ещё одного перечня на экране появился короткий ролик, присланный владельцем площадки: пустая галерея, жёлтые полосы на полу, две двери. Камера прошла через одну, повернулась к другой.

Данил остановил изображение и положил рядом старый план.

— Раньше сюда заходили только со двора. Теперь через галерею ходят между двумя секциями.

Я придвинул стул. На ролике сотрудник обошёл грузовую тележку и исчез за дверью.

— Верни немного.

Данил вернул.

По полу шла тонкая металлическая полоса. Она пересекала новый проход там, где на плане кончалась старая отдельная зона.

— Это рамка? — спросила Лиза.

— По видео не определю. Но если оставили старую границу поля, через неё теперь ходят люди.

Нина Петровна достала приложение к сервисному запросу. После замены части, которая двигала и удерживала металл, на «Северном» запросили прежние настройки записывающего блока.

Я посмотрел на схему. Регистратор питался отдельно от основного контроллера: так запись могла сохраняться при отключении галереи. Рядом оставалась линия воздействия.

— Для записи отдельное питание нормально, — сказал я. — А вот эта линия что делает? Проверяет рамку или всё время к ней подключена?

— Здесь не написано, — ответила Нина Петровна. — Полная схема у владельца.

Лиза записала вопрос и повернула ноутбук к себе.

— Этот кадр тоже отправим. Пусть проверят именно проход.

Данил сохранил изображение. На нём не было ничего страшного: тележка, дверь, человек со связкой ключей. Я теперь смотрел на полоску под его ботинком.

— Хорошо, что ты заметил новый проход, — сказал я Данилу.

Он пожал плечами.

— На плане через стену далеко не уйдёшь.

Лиза улыбнулась. Я тоже. На этот раз признать, что он полезен, оказалось совсем легко.

* * *

Зорин приехал вместе с Ириной Волковой.

Я узнал её сразу: женщина у колеса фургона, низкий щит, прожжённая перчатка. Здесь на ней была обычная тёмная куртка, левая кисть двигалась свободно.

— Кисть уже лучше? — спросил я.

— Да. Только застёжки ещё бесят. У вас?

— Колено. Когда забуду про него, сразу напоминает.

Волкова подвинула стул, освобождая мне место для ноги.

Зорин остановился на строках, которые Лиза пометила вопросами. Нина Петровна разложила рядом подтверждённые документы.

Инспектор остановился на «Северном».

Зорин сообщил: владелец согласился на осмотр, остановил испытания и сохранил записи. Машины пока разгружали в других секциях. По его словам, установкой только проверяли оборудование; полевого сбора «Перспективы» там не было. Настройки запрашивал обслуживающий подрядчик.

Мне стало легче.

Не всякая найденная установка уже ждала, когда в неё зайдёт кто-то из нас.

Волкова посмотрела на схему.

— Основное питание отключают местно?

— По предварительной документации — да, — ответил Зорин. — Но отдельный источник регистратора нужно осмотреть. Владелец пригласил своего инженера и независимую приборную.

Нина Петровна подняла глаза.

— Максима?

— Его людей. Схема похожа на то, с чем они работают.

Я вспомнил Веру.

Палыч посмотрел на меня и покачал головой прежде, чем я что-нибудь сказал.

— Я ничего не предложил, — заметил я.

— Хорошо. Продолжай.

Лиза улыбнулась.

* * *

Проверку назначили через два дня. Сначала документы и осмотр отключённых частей. Владелец требовал понять, какие именно узлы связаны с договором Седова: грузовой двор работал, простой обходился дорого.

Для проверки нужны были старая и новая схемы, особенно — все источники питания. Лиза предложила сразу отправить владельцу найденные ограничения: ждать осмотра, ничего не зная об опасности, он не должен.

— Напишем, что именно нужно проверить, — сказала она. — А то прочтут «будьте осторожны» и продолжат работать.

Зорин согласился. Перед отправкой специалисты сверят список.

Волкова посмотрела на Лизу.

— Кто сводил перечень?

— Я. Нина Петровна подтверждала документы. Данил — планы. Илья помог с обозначениями.

— Так и укажите в пояснении: кто работал с документами, кто с планами, кто с оборудованием. Если возникнет вопрос, мы будем знать, к кому обратиться.

Лиза записала.

Лиза расправила плечи и потянулась за следующим листом. Теперь по вопросам из её списка собирались проверять настоящее оборудование.

* * *

Когда все разошлись, Данил сложил планы в тубус. Сказал, что завтра сдаёт обмеры заказчику и до вечера будет занят.

— Здесь я оставил номера редакций, — пояснил Лизе. — Если новые комнаты, не переносите по совпадению обозначений. Позвоните, сверим.

Она кивнула.

Я помог ему свернуть большой лист, который никак не хотел ложиться ровно.

— Спасибо, — сказал Данил.

— Тебе тоже.

Мы оба поняли, что я не только про лист.

Он улыбнулся без торжества.

— Лиза умеет упрямиться. Но с документами это иногда полезно.

— Я здесь! — сказала она.

— Поэтому говорю негромко.

Она бросила в него мягкую крышку от тубуса. Обычным движением, здоровой рукой.

Данил поймал и ушёл.

Я посмотрел на Лизу.

— У вас много таких историй?

— Очень. Но эту ты уже видел сам.

Мне понравился ответ.

* * *

Дома я долго рассматривал копию маленького фрагмента схемы.

Раздельное питание не означало опасности. Линия воздействия не означала испытания человека. Изменённый проход не означал, что там оставили ловушку.

Я записал три вопроса вместо трёх выводов.

Потом закрыл папку.

Лиза позвонила вечером.

— Ты сердился, что я попросила тебя только посмотреть обозначения?

Я подумал.

— Немного. Сначала.

— Почему?

— Хотелось самому главное найти. Чтоб не просто обозначения переписывать.

Лиза помолчала.

— Илья, я тебя не на утешение позвала. Мне правда нужны были эти обозначения. Я не понимаю половину, ты понимаешь. А теперь мне ещё нужно объяснять, что ты помог?

Я посмотрел на свои три вопроса.

— Нет. Извини. Я сегодня какой-то…

— Устал?

— Наверное.

— Я тоже. Давай завтра без таблицы.

Мы договорились встретиться на следующий день в сквере. Пройти немного, купить чай, не брать с собой таблицу.

— И не спрашивай, сколько это займёт, — добавила Лиза.

— Палыч спросит.

— Ему скажем: важная встреча.

Я улыбнулся, глядя на телефон.

— Вот теперь я точно хочу прийти.

После звонка пришло сообщение Веры. Она прислала фотографию восстановленной кассеты.

«Полосу заменили. Механизм собрали. Запись сверили, причина понятна».

Я ответил: «Спасибо. Правило помню».

Вера написала: «Посмотрим в работе».

Это было честнее, чем «всё забыто».

* * *

На следующий день мы всё-таки добрались до сквера.

Михаил довёз Лизу и остался у машины. Я вышел с опорой, медленно; она подстроилась, не спросив, не лучше ли вернуться прямо сейчас.

У киоска продавали чай и горячие пирожки. Я хотел угостить её и долго выбирал, чтобы не взять то, чего она не любит.

— Илья, с яблоком, — сказала она. — Я сама знаю.

— А вдруг…

— С яблоком.

Продавщица молча протянула пакет. Я оплатил, Лиза забрала его здоровой рукой. Пакет всё равно неудобно прижимался к стакану, и мы остановились перед скамейкой, разбираясь, кто что несёт.

— Великолепная организация, — сказала она.

— Зато без таблицы.

Мы устроили стаканы на широком краю скамьи. Лиза раскрыла пакет у себя на коленях и подвинула ближе. Из него пахнуло тёплым тестом.

Пошёл мелкий дождь.

Я посмотрел на киоск. Лиза уже смотрела на меня.

— Не говори, что предвидел.

— Я видел тучу.

— И всё равно позвал гулять? Мне нравится.

Под козырьком киоска была узкая лавка. Мы дошли до неё без спешки. Продавщица отодвинула пустую коробку и разрешила сесть.

Лиза стряхнула капли с рукава. На носу осталась одна. Я показал, она вытерла её и рассмеялась.

— Вот. Почти приключение.

— Нам можно маленькие.

— Тогда запомни это место.

Она отломила кусочек пирожка и дала мне попробовать. Я держал оба стакана; пришлось наклониться к её руке. Продавщица тактично отвернулась к чайнику.

Я думал, что после всего пережитого свидание получится трудным: придётся выбирать слова, следить за усталостью, стараться не напоминать о плохом. А мы сидели под чужим козырьком, ели из одного пакета и спорили, кто первым заметил дождь.

Когда вернулись к машине, Михаил открыл дверь и посмотрел на стаканы.

— Чай остыть не успел?

— Мой успел, — сказал я.

Лиза спрятала улыбку за своим.

По дороге домой колено напомнило, что прогулка закончена. Я сказал об этом сразу. Михаил подвёз к подъезду, а Лиза помогла убрать пустые стаканы. Мне хотелось увидеть её завтра. Даже если ни одной хорошей новости по делу не будет.

Глава 24. На экране

На «Северный» я не поехал.

Хотел. Даже придумал, что буду только сидеть в кабинете и смотреть документы. Палыч выслушал, потом спросил, чем это лучше видеосвязи из мастерской.

Я не нашёл ответа, который не начинался бы со слова «вдруг».

Лебедева разрешила обычную короткую работу за столом, но не присутствие при испытании активного контура. На площадке сначала должны были отключить все источники, осмотреть соединения, закрепить механические части. Если возникнут вопросы по старым схемам, я мог сравнить копии с тем, что покажут на камеру.

Этого было достаточно для работы.

Для моего желания оказаться рядом с Лизой — нет.

Она ехала с Ниной Петровной сверять архивные копии. Работать им разрешили только в административном корпусе. Зорин предупредил: если что-то изменится, сразу уходить с сопровождающим, к оборудованию не подходить.

Лиза позвонила перед выездом.

— Я тоже хочу быть там, где происходит важное, — сказала она. — Но сегодня важное для меня в папках. Не буду за Верой бегать.

Я улыбнулся.

— Спасибо.

— Это не обещание тебе. Я сама так решила.

— Тем более.

* * *

Вера подключилась к связи в десять двадцать.

На экране появился пустой разгрузочный проход. Гладкий бетонный пол, жёлтые полосы, два дверных проёма. В глубине стояла грузовая тележка без груза. Под потолком шёл металлический короб, вдоль него — линия защитного контура.

Палыч сидел рядом со мной. Денис поставил планшет на опору. Камера показывала часть галереи, не весь двор.

— Источники основного контура отключили, — сказала Вера. — Отдельный регистратор ещё под питанием. Пока только осмотр, к воздействию не подключаемся.

Максим работал на площадке лично. На экране я видел край его рукава и измеритель. Он проверил шкаф, обозначил кабели. Зорин стоял у входа, Волкова — дальше, возле двери в административный коридор.

Главного инженера звали Виктор Щеглов. Он говорил коротко, всё время возвращаясь к тому, что линия использовалась для регистрации технических отклонений, а не для испытания персонала.

Мне нравилось, что никто пока с ним не спорил по одному названию.

Вера подвела камеру ближе.

На дверце регистратора был номер версии. В текущей документации значилась другая последняя цифра.

— Это после замены? — спросил Максим.

— Скорее обновление платы, — ответил Щеглов. — Исполнение то же.

— Схема изменения есть?

Он пошёл искать.

Я открыл копию из архива. Номер тоже не совпадал полностью.

Написал на листе: «Три версии. Пока не сводить».

Палыч посмотрел и кивнул.

* * *

Документы на замену нашлись в сервисной почте. Плату поставляли через организацию Седова, но установку выполняла местная ремонтная группа. В акте значилась проверка сохранения записи при отключении основного источника.

Рядом стояла отметка: «Регистратор продолжает цикл».

— Какой цикл? — спросил Максим.

Щеглов пояснил: запись последнего состояния перед остановкой. Обычная защита от потери данных.

На схеме запись была показана отдельно. Проверочная линия шла от другого разъёма, который в текущем шкафу оставался подключённым.

Максим показал его на камеру.

— Этот выход куда?

— В старую рамку галереи. При реконструкции её оставили как контрольную.

Я посмотрел на жёлтые полосы пола. Вера до этого показывала только проёмы.

— Можно общий план? — спросил я.

Она отошла. Камера качнулась, дала широкий угол.

Старая рамка проходила не по двум нынешним дверям. Охватывала середину галереи, а одним краем уходила к административному коридору.

Это было похоже на план Данила. Раньше отдельная зона, теперь проход.

Я сказал об этом. Вера передала Максиму. Тот попросил освободить административный коридор и проверить его со стороны кабинетов, прежде чем отключать регистратор.

Зорин ушёл к двери. Волкова развернула людей обратно. Лиза с Ниной Петровной перешли в отдельное помещение с выходом во двор.

Всё происходило медленно и правильно.

Я отметил это про себя. Очень хотелось считать, что теперь так будет всегда.

* * *

Щеглов вернулся с ещё одним листом. На нём были ручные пометки обслуживающего мастера: запись хранится от отдельного источника, исполнительный выход в служебном режиме не отключается вместе с основным.

Максим прочёл и остановил подготовку к разъединению.

— Сначала проверим исполнительный выход. Питание пока не трогаем: нужно понять, почему устройство не завершает цикл.

Вера направила камеру на разъём. Внутри был широкий фиксатор, не такой, как на архивной схеме. Снять без вскрытия можно, но сначала требовалось убедиться, что он не находится под нагрузкой.

Максим проверял прибором. Вера — рукой по внешнему креплению, не касаясь токоведущих частей.

— Сюда приходит усилие, — сказала она. — Не механическая пружина. Корпус тянет, когда меняется поле.

Свет на измерителе качнулся.

За Верой хлопнула дверь.

Я услышал металлический звон, потом несколько голосов одновременно.

Камера повернулась.

Старая рамка засветилась. Не вся. Нижняя часть, по диагонали к административному коридору. Волкова шагнула к ней, подняла ладонь. В воздухе появился низкий щит.

Тележка в глубине покатилась боком.

— Назад! — крикнула она.

Вера отступила, прижав камеру к груди. Я видел пол и край её ботинка.

Максим громко сказал не трогать рубильник.

— Цикл начал завершаться сам! Никто команды не давал — сработало внутреннее условие.

В этот момент открытая дверь в административный проход пошла к раме. Не захлопнулась — её повело, как если бы кто-то тянул нижний угол.

Зорин придержал сотрудника, который оказался возле порога, и отвёл за угол. Волкова сместила щит, приняла толчок. На экране посыпалась пыль с дверного откоса.

В мастерской было тихо. Только звук из планшета.

Я не мог подбежать к ним.

И не мог увидеть то, куда не смотрела камера.

* * *

— Вера, поставь связь, — сказал Палыч. — Чтобы руки свободные. Если можно безопасно.

Она установила планшет на низкую стойку возле шкафа. На экране снова появились рамка, нижний край двери и часть измерителя. Слева стоял Щеглов, прижавшись к стене.

Максим держал прибор у шкафа. Не лез к разъёму, пока поле менялось.

— Отдельный источник ещё питает исполнительный канал, — сказал он. — Выход нужно снять отдельно. Фиксатор тянет в корпус. Под нагрузкой руками не рвём.

Зорин спросил, где механическое удержание створки. Щеглов показал нижнюю направляющую и пояснил, что фиксатор двери управляется той же рамкой.

— Лиза и архивистка вышли? — спросил я.

— У внешнего выхода, — ответил Зорин. — Остаются там.

Я выдохнул.

Денис передвинул планшет на моём столе. Мне было плохо видно нижнюю часть.

Я потянулся повернуть его к себе и решил поднять край, чтобы убрать отражение лампы.

За ухом сдавило.

На экране вспыхнула красная метка у створки. Перчатка Волковой прошла поперёк изображения. Вера сказала: «Нижний ещё держит». Тележка ударилась колесом в порог. Камера дрогнула, показала металлическую пластину возле разъёма. Под пластиной светилась тонкая белая линия.

Моя рука лежала на краю планшета.

Я удержал внимание на пластине. Линия не шла к двери. Возвращалась в шкаф.

Потом всё закончилось.

Планшет стоял на прежнем месте.

На экране нижняя метка ещё не была красной.

Я не сказал «отключайте обратно».

— Пауза, — произнёс я. — У меня эпизод. Не знаю, что он означает. Сейчас опишу.

Палыч придвинулся.

Я назвал метку, слова Веры, тележку и белую линию под пластиной. Пока говорил, красный индикатор уже загорелся на настоящем экране.

Это были считаные секунды.

Я никого не успел предупредить о целом будущем.

Но не поменял чужое действие из-за цвета.

— Красный — снятие фиксации, — ответил Щеглов. — Штатно. Нижний угол ещё под полем.

Палыч поднял палец: слушать.

— Белая линия под пластиной? — переспросил Максим.

Он осторожно сместил измеритель. Вера наклонилась так, чтобы увидеть крепление с другой стороны, оставаясь за щитом.

— Есть, — сказала она. — Это обратное удержание.

Я открыл схему. На старой версии такой пластины не было. Она появилась при замене, а акт называл её опорой разъёма.

— Тут не только опора, — сказал Максим. — Выход удерживается полем через корпус. Поэтому фиксатор не разгружается. Пока он в таком положении, разъём не снять.

Мы увидели узел с двух сторон: я — в коротком куске будущего экрана, они — в настоящем шкафу.

Одного моего описания было бы мало.

* * *

Максим показал Волковой, какую часть корпуса нужно удержать, не касаясь пластины.

Она поставила вторую металлическую планку у стены. Новый щит развернулся узко, между дверью и шкафом. Поле от рамки ударило в него, но створка перестала идти на людей.

Зорин вывел последнего сотрудника за угол и вернулся прикрыть проход.

Вера положила пальцы на внешнее крепление. Сказала:

— Здесь свободнее. С этой стороны ещё тянет.

Максим менял положение прибора, проверяя её ощущение. Защёлка оставалась поджата снизу.

Разъединять силой было нельзя: рядом находилась исполнительная линия, а натянутый корпус мог сорвать крепление.

Волкова держала поле. На её щеке выступила испарина.

Из-за двери донёсся голос Лизы.

— Ирина, вы меня слышите? У нас здесь тот же наружный фиксатор. Он не под нагрузкой. Можно показать его ход?

Я резко выпрямился.

Зорин ответил:

— Оставайтесь за стеной. Ничего с рамкой не делайте.

— Я понимаю. Только свободная защёлка. Маленькая. Рядом с нами.

Щеглов повернул голову.

— Там зеркальное крепление, — сказал он Максиму. — Можно увидеть, куда уходит нижний язычок. Если его не тянет.

Зорин проверил по прибору у внешнего выхода. Нагрузки не было. Лиза отодвинула лёгкую крышку, придерживая её даром, чтобы Нина Петровна могла показать устройство на телефон. Не сорвала дверь и не удерживала чужой импульс. Открыла небольшую часть, которая у неё перед глазами стояла спокойно.

На втором изображении появилось такое же крепление. Язычок уходил не вниз, а вбок, под опорную пластину.

На основном шкафу эту сторону закрывал кожух. Видеть её напрямую они не могли.

Максим посмотрел второй экран, потом на Веру.

— Проверим боковую разгрузку. Не выдёргиваем.

Вера показала, где внешнее крепление принимает натяг. Максим поставил удерживающий инструмент. Смещение было совсем небольшим.

Белая линия под пластиной погасла.

— Свободно, — сказала Вера.

Измеритель подтвердил.

Разъём вышел.

Дверь перестала тянуть.

Волкова не убрала щит сразу. Дождалась проверки, затем медленно опустила руку.

Тележка стояла у порога с перекошенным колесом. Никто не пытался поднять её до отключения отдельного источника.

Максим сделал это только после того, как убедился, что исполнительная линия разомкнута.

На экране потемнела последняя полоса света.

* * *

Я откинулся на спинку стула.

Колено ныло от того, как резко выпрямился. В голове стояла тяжёлая пустота после эпизода.

Палыч выключил мой микрофон.

— Илюха, дыши. Ты здесь, в мастерской. Посмотри на меня.

Я посмотрел на стену, на чашку, на Дениса. Назвал их про себя.

Там, на экране, люди двигались уже без спешки. Волкова села на низкую ступень, согнула пальцы. Щеглов смотрел на шкаф так, будто увидел его впервые.

Через минуту Лиза позвонила отдельно.

— Я у выхода. Нина Петровна рядом. Рука не болит сильнее.

— Внутрь не заходила?

— Нет. И не пойду. Здесь воздух хоть нормальный, а там пыль такая…

Я закрыл глаза, слушая, как она дышит в трубку.

— Илья? Ты слышишь?

— Да. Побудь ещё на связи.

— Побуду.

* * *

Зорин связался позже.

Никто не получил тяжёлых травм. Сотрудник у двери ушиб плечо, ему вызвали врача. Волкова перегрузила кисть, но не так, как при нападении. Исполнительный канал оставили разомкнутым и опечатали. Сохранённую запись не стирали.

Условие завершения сработало, когда регистратор получил сочетание сигналов после освобождения прохода и отключения основного контура. Отдельного приказа на пуск никто не отправлял.

— Сверим записи, — сказал инспектор. — Здесь устройство работает иначе, чем в доме. Но после отключения оно всё ещё действовало на проход. В документах об этом ни слова.

Я согласился.

Зорину отправил описание: видел свою руку и экран планшета. Ничего вне камеры. Часть картинки успела появиться на настоящем экране, пока я говорил.

Палыч прочитал и посмотрел на меня.

— Ты всё записал? — спросил Палыч.

— Всё, что помню. Язычок вбок ушёл. Я им сперва хотел сказать, куда тянуть, потом подумал: рамки-то их не знаю.

Палыч дочитал до конца и вернул лист.

— Пусть Максим с записью сверит. Сейчас передохни.

Денис принёс воду, положил рядом с планшетом телефон.

— Лиза пишет. Тебе. На мой номер зачем-то.

Я посмотрел сообщение: «Он совсем бледный был. Скажите, когда отдохнёт».

— На экране увидела, — догадался я.

— У тебя телефон занят был, — сказал Денис. — Мы вообще-то тоже умеем звонить друг другу.

Я написал ей: «Пью воду. Сейчас домой. Ты как?»

Она ответила фотографией своей здоровой ладони на коленях. Рядом лежала закрытая папка: она тоже больше ничего не собиралась делать сегодня.

Я отложил телефон. Палыч не торопил; дал допить воду. Деталь на экране я заметил раньше остальных. Но из мастерской мы выходили втроём, и домой меня вёз человек, который видел, когда хватит.

Кассета с красной меткой всё ещё лежала в соседнем шкафу. Я не хотел забывать, почему сегодня получилось иначе.

Глава 25. От своего имени

Утром я хотел позвонить Лизе первым.

Но проснулся от её сообщения.

«Рука нормально. Мама проверила. Я тоже. Теперь твоя очередь».

Я согнул пальцы, посмотрел на колено, прислушался к голове. После эпизода вчера хотелось спать, и я действительно лёг раньше обычного. Ночью не просыпался.

Ответил: «Нормально. Пальцы не отваливаются. Голова на месте».

Лиза прислала: «С последним пока спорно».

Я улыбнулся.

Потом ещё раз перечитал своё описание связи с «Северным». Убрал фразу «увидел проблему с удержанием». Я увидел белую линию. Проблему установили Максим и Вера.

Палыч пришёл за копией через час.

— Лучше, — сказал он, прочитав исправление.

— Ты заметил бы?

— Вера заметила бы. Она там руками проверяла.

Я кивнул.

Мы поехали в мастерскую. Коротко, за стол. Сегодня там должны были встретиться те, кто участвовал в осмотре, и собрать последовательность событий. Мне разрешили присутствовать, не работать.

* * *

Щеглов приехал с директором грузового двора.

Её звали Екатерина Станиславовна Бронникова. Невысокая женщина в сером пальто, с папкой счетов и таким выражением лица, будто ей одновременно сообщили о пожаре и предложили оплатить его по повышенному тарифу.

Максим положил на стол распечатки. Вера — фотографии корпуса. Зорин — копию журналов. Волкова села возле двери, на кисти у неё была мягкая поддерживающая повязка.

Лиза пришла с Ниной Петровной. Данил прислал планы, сам был на работе.

Я заметил его имя на одном файле и почувствовал уже привычный укол. Затем увидел, что без этого плана мы бы не смогли сопоставить старую границу рамки с новым проходом.

Укол прошёл не совсем.

Но я открыл файл.

* * *

Установка не была второй бомбой.

Это Максим сказал сразу, ещё до того, как начали сверять время.

Здесь не было полного выброса заряда. Основную систему выключали, а отдельный блок продолжал последнюю проверку. Он должен был только записать состояние рамки — но заодно продолжал на неё воздействовать.

Блок ждал нужного ответа от рамки. Пока не получал — не прекращал воздействие.

При реконструкции рамку заменили. Она стояла иначе и требовала другого усилия. А устройство всё ещё ждало, что она ответит, как старая.

Даже выключенное питание не освобождало рамку сразу: в ней оставался заряд. Поэтому сначала разъединили связь с блоком. Потом выключили источник и измерили, сколько поля осталось.

— Выходит, он пытался добиться состояния, которого новая рамка могла не дать? — спросила Бронникова.

— Да. Основную систему уже выключили, а отдельный источник всё ещё заставлял рамку двигаться.

Щеглов смотрел на фотографию.

— В акте проверяли сохранение записи.

— Запись могла сохраниться, — сказала Вера. — Из этого не следует, что устройство отпустило рамку.

Я посмотрел на свою красную метку. Мы проверяли, выключилось ли устройство. А оказалось — надо ещё проверить, отпустило ли оно то, что держало.

Нина Петровна положила на стол старое ограничение. Проверять надо обе части: ту, которая записывает, и ту, которая воздействует. Поменяли рамку или условия — заново убедитесь, что устройство умеет остановиться.

Этой страницы в пакете грузового двора не было.

Бронникова посмотрела на Щеглова.

— Мы платили за контроль состояния. Не за то, чтобы установка добивалась нужного ей состояния от дверей.

Он кивнул. Не стал говорить, что двери раньше выдерживали.

* * *

Зорин сверил рассказ с журналом и измерениями. Максим и Вера подтвердили главное: после разъединения блок перестал удерживать рамку.

Мой эпизод Зорин записал как повод осмотреть крепление с другой стороны. Сам вывод подтверждали измерения.

Вера повернула ко мне фотографию.

— Вот твоя линия. Здесь менялось усилие.

Я подвинул снимок к остальным. В этот раз короткой картинке не пришлось объяснять всё происшествие.

Максим показал снимок крепления, которое открыла Лиза. По нему нашли ход язычка, проверили направление и сняли нагрузку. Перед её действием убедились, что на другом узле нет поля.

— Без этого искали бы вслепую, — сказал он.

Лиза придвинула фотографию к себе.

— Мне её можно?

— Пришлю.

Она поймала мой взгляд и улыбнулась. Я улыбнулся в ответ. Хорошо было видеть, как она радуется своей работе, не морщась от боли.

* * *

Бронникова спросила, сколько ещё подобных установок работает.

Никто не ответил числом сразу.

Лиза раскрыла таблицу.

— Подтверждены три передачи документации по действующим объектам. Одну проверили здесь. По двум другим нужны полные схемы и сведения об изменениях. Ещё несколько получателей пока не сопоставлены с нынешними владельцами.

— Нам всем продали один и тот же пакет?

— Без приложений не скажу. Но ограничения убирали на одном и том же этапе сборки пакета. Это видно из переписки.

Бронникова перелистнула свою папку.

— Я хочу получить их полностью. С перечнем версий, для которых они действуют. И письмо поставщику: кто оплатит проверку остального.

— Пока не проверим и не устраним опасность, включать нельзя, — сказал Зорин. — До ремонта сохраним схему и настройки. Кто оплатит работы, будем разбирать отдельно.

Она выслушала и кивнула.

— Хорошо. Тогда сначала сохраните. Потом исправим. Но месяцами говорить «мы выясняем» вы мне тоже не будете.

Зорин не пообещал срок, которого не знал. Предложил дать ей перечень ближайших действий и ответственных.

Бронникова согласилась.

Палыч тихо сказал мне:

— Нормальный заказчик. Сначала сердится, потом спрашивает, что делать.

Я улыбнулся.

* * *

К концу встречи стало понятно, какой результат у нас есть.

Опасный блок на «Северном» отсоединили; настройки сохранили для проверки. Ещё на двух работающих объектах назначат срочный осмотр. Страницы с ограничениями теперь должны были попасть к владельцам вместе с остальными документами.

Лиза настояла на ещё одном пункте: уведомления получателям должны включать перечень частей, а не только общий текст о лицензии. Иначе человек снова прочтёт «архив измерений» и решит, что речь исключительно о приборах.

Нина Петровна взяла рассылку на себя; Бельскому оставалось подтвердить выдачу документов. Бронникова попросила первую копию.

Лиза наконец закрыла папку. На «Северном» блок больше никого не удерживал. Теперь нужно было успеть к двум другим установкам.

Я посмотрел на часы. Усталость пришла вовремя: без эпизода, без давления за ухом. Просто долго сидел и слушал.

Сказал Палычу.

Он встал со мной.

* * *

Перед выходом Волкова задержала меня на минуту.

— Хорошо, что вчера вы сразу сказали: видение было, но вы не поняли, что оно значит.

Я посмотрел на её повязку.

— А в прошлый раз решил, что всё понял. И повернул рычаг.

— Мне сообщили. Поэтому и говорю про вчера.

Она не стала обещать, что теперь каждый эпизод принесёт пользу.

— Сказали «пауза» — мы успели проверить. Если бы начали спорить про кнопки, потеряли бы время.

Я кивнул.

Волкова вышла. В коридоре её ждал Зорин. Они разговаривали о проверке соседнего участка, не о том, какой у меня замечательный дар.

Это тоже помогало держаться на земле.

* * *

Лиза ехала домой с нами.

На заднем сиденье она положила здоровую руку мне на плечо. Не для того, чтобы удерживать. Просто.

— Хочешь сегодня без бумаг? — спросила она.

— Очень.

Палыч посмотрел в зеркало.

— Тогда при мне ни одного номера лицензии.

Мы согласились.

Через минуту Лиза сказала:

— Нина Петровна…

Палыч поднял палец.

Она засмеялась.

Я тоже.

Дома нас ждала Настя с пакетом из магазина. Купила хлеб и яблоки. Михаил довёз её после уроков и заехал по дороге, а выбирать она пошла сама.

Я спросил, тяжёлый ли пакет.

Она посмотрела на меня.

— У меня две рабочие руки.

— Убедительно.

Мы поели. Палыч уехал в мастерскую. Лиза осталась до приезда матери.

Настя рассказала про доклад. Она выбрала часть о том, как меняются требования к профессиям. Я спросил, не вдохновлялась ли мной.

— Немного, — призналась она. — Только там без твоего имени.

— Очень правильно.

Настя покрутила яблоко в ладонях.

— И ещё я хожу в школьную газету. Фотографии делать.

— С каких пор?

— Со среды. Первый раз была. Пока дали снять двор и выбрать три кадра.

— А почему не сказала?

Она посмотрела на мою руку, на Лизину повязку.

— Вы тут немного заняты были.

Мне стало неприятно. Я знал, во сколько Настя выходит из школы и кто её везёт, а про то, что ей самой хотелось там делать, не спросил.

— Покажешь?

— Когда выберу. Илья, а если ты когда-нибудь научишься смотреть специально… Ты будешь проверять, куда мне лучше идти?

— Я так не умею.

— Сейчас. А потом?

Я уже хотел сказать, что, конечно, предупредил бы её об опасности. Она не дала.

— Если увидишь что-то плохое, скажи. Только мне не надо, чтобы ты сначала посмотрел, а потом придумал, как меня туда не пустить. Даже если я ошибусь.

— Если это действительно опасно, я буду спорить.

— Спорь. Со мной.

Она не улыбалась.

Я положил яблоко, которое держал сам.

— Ладно. Не буду пытаться проверять твои решения за твоей спиной.

Настя кивнула, но не стала делать вид, что мы всё решили навсегда.

— И снимки сам не отбирай. Я сначала хочу попробовать.

С этим согласиться оказалось легче.

Она ушла готовиться к урокам. Я остался смотреть на пустое место у стола, где только что сидела сестра.

* * *

Лиза сидела рядом со мной на диване. Её рука лежала на колене, розовый след уже не выглядел таким ярким.

— Ты вчера испугался, когда услышал меня у двери?

— Первым делом подумал, что ты опять что-нибудь тяжёлое держишь.

Лиза посмотрела на свою руку.

— Я вообще её берегла. Наш фиксатор проверили, свободный был. Тебе же сказали.

— Слышал. Только вспомнил шахту, как ты потом руку зажимала.

Она придвинулась ближе.

— Я тоже вспоминаю. Особенно когда что-нибудь не могу поднять. Но вчера я могла помочь и помогла. Не хочу теперь каждый раз доказывать, что ничего себе не сделала.

Я провёл большим пальцем по её здоровой ладони.

— Ты права. Я просто…

— Знаю. Я бы тоже испугалась.

Мы немного помолчали.

— Если опять заболит, скажешь?

— Скажу. И если не заболит, тоже скажу. Только не каждые пять минут.

— Десять?

Лиза толкнула меня здоровым плечом.

Она поцеловала меня.

Мы не сразу продолжили разговор.

* * *

Позднее на телефон пришла ссылка от Зорина.

Публичное сообщение организации, которую представлял защитник Седова. В нём не называли меня по имени. Говорили о согласованных технических работах, добровольном участии и неверном толковании нестандартных ощущений молодого специалиста.

Расследование, по их версии, смешивало неисправность оборудования с перспективным методом регистрации. Последствия объяснялись вмешательствами на местах.

Я прочитал дважды.

Лиза заметила, как изменилось лицо.

— Что?

Я показал.

Она дочитала и положила телефон на стол.

— Ты не обязан отвечать прямо сейчас.

— Знаю.

— И отвечать каждому тоже.

— Знаю.

Мне было неприятно не то, что они спорят. Неприятно, как аккуратно исчезал человек, который мог отказаться. Оставался специалист с ощущениями, который сам вмешался, а потом неправильно понял.

Мы уже обсуждали это в записанной встрече. Теперь ту же версию вынесли наружу.

Под сообщением были комментарии. Я не стал открывать.

Позвонил Зорину.

Он пояснил: ответ, если я решу его дать, нужно согласовать с нашим представителем. Не публиковать документы с чужими сведениями, не пересказывать материалы, которые ещё проверяются. Мне не надо устраивать испытание дара перед публикой, чтобы обосновать право на отказ.

Последнюю фразу я попросил повторить.

Он повторил.

Я записал.

* * *

Когда Лиза уехала, я позвал Настю на кухню.

Рассказал про сообщение и про то, что думаю ответить. От своего имени — если получится сделать это без раскрытия её сведений и маминого реестра.

Она слушала серьёзно.

— Тогда узнают, кто ты?

— Возможно. Поэтому сначала обсуждаю с вами, с Зориным и с представителем. Не сегодня ночью.

— А зачем тебе это?

Я подумал.

Можно было сказать, что хочу защитить людей, восстановить справедливость, остановить чужую программу. Всё это было правдой, но не всей.

— Мне надоело, что они называют моё согласие там, где его не было.

Настя кивнула.

— Тогда говори про это. Не про всё сразу.

Я улыбнулся.

— Ты тоже стала очень осторожная.

— Приходится. У меня брат.

Она взяла яблоко и ушла в комнату.

Я остался за столом. Передо мной лежал телефон, рядом — тетрадь. На одной странице вчерашний экран и белая линия. На другой — правило о неясном последствии.

Я не пытался посмотреть, как закончится мой ответ.

Открыл новый лист и написал первое предложение:

«Я приехал устранять неисправность. На испытание моей способности я не соглашался».

Прочитал.

Оставил.

Остальное требовало работы. И людей, которым я мог доверять не потому, что они всегда говорили приятное.

Глава 26. Девять предложений

Утром я вычеркнул из ответа почти половину.

В основном — слова, которые очень хотелось сказать человеку, сидевшему по другую сторону экрана несколько дней назад.

Настя читала через плечо, пока я стоял у плиты.

— Тут ты пишешь, что они всё знали.

— Седов знал про ограничения.

— Тогда так и напиши. А то «они» — это кто?

Я перевернул яичницу. Один желток лопнул.

— Ты специально сегодня встала раньше?

— Нет. Ты вчера специально оставил тетрадь открытой.

Это было справедливо.

Я перенёс тетрадь на подоконник и записал: «В подписанном протоколе были ограничения». Потом зачеркнул и это. Документ ещё проверяли, а ответ собирался дать я, не весь отдел Зорина.

От длинного текста осталось девять предложений.

В девятом я требовал наказать виновных.

Оно тоже не пережило завтрак.

* * *

Независимый представитель, которого нашла Анна Викторовна, принимал в маленьком кабинете над аптекой. Его звали Андрей Юрьевич. На столе лежала папка с моими документами, а под столом стоял детский самокат.

— Дочь сегодня со мной, — объяснил он, заметив взгляд. — Занимает соседний кабинет. Если услышите дракона, это нормально.

Палыч остался внизу. Я пришёл с Лизой, но перед дверью она остановилась.

— Если хочешь говорить один, я подожду.

— Хочу, чтобы ты была рядом.

Она вошла.

Андрей Юрьевич прочитал оставшиеся восемь предложений. Я приготовился защищать каждое.

— Начало хорошее. О том, на что вы соглашались, вы можете говорить сами. А вот зачем они устроили ловушку, пока выясняет следствие. Давайте в тексте не выдавать наши предположения за установленный факт.

— Если убрать всё про устройство, получится, что я просто не согласен с ними.

— Останется конкретное обстоятельство. Вам поручили ремонт. Вам не предложили участие в исследовании и не объяснили, как от него отказаться. Расскажите именно об этом.

Он положил рядом распечатку сообщения.

В нём я опять оказался «молодым специалистом», который неверно понял свои ощущения.

— Я действительно однажды неверно понял повтор, — сказал я. — В мастерской. Недавно.

Лиза посмотрела на меня.

— Этот случай относится к тому ремонту? — спросил Андрей Юрьевич.

— Нет.

— Тогда не надо сваливать всё, что случалось с вами, в один ответ. Ошибка в мастерской не даёт другим людям согласия на испытание в особняке.

Я почувствовал, насколько сильно ждал разрешения это разделить.

Мы поговорили о фотографии, фамилии, телефоне. Фотография была лишней. Телефон — совсем. Фамилию я оставил.

В конце Лиза спросила:

— А если ему предложат доказать способность публично?

— Это другой вопрос. Он может отказаться.

— Они скажут, что тогда и происшествия не было! — сказал я.

Андрей Юрьевич сдвинул распечатку к папке.

— У происшествия есть повреждённое оборудование, пострадавшие, записи камер и команды устройства. Ваше умение повторить необычное ощущение на сцене ничего из этого не отменит.

Из соседнего кабинета донеслось рычание.

— И дракон, — тихо добавила Лиза.

Андрей Юрьевич вздохнул.

— Дракон пока не приобщён.

* * *

Окончательный текст оказался короче заявления, на которое я отвечал.

«Я приехал устранять неисправность. На испытание моей способности я не соглашался. До начала работ мне не объяснили, что мои действия будут использоваться как участие в исследовании. Способ безопасно отказаться от него мне не предложили.

После случившегося я передал следствию сведения о своих действиях и ощущениях. Я готов уточнять их и исправлять ошибки. Это не согласие на новые испытания и не подтверждение того, что я был добровольным участником.

Причины происшествия проверяются по документам и оборудованию. Я не буду публиковать чужие личные сведения или непроверенные обвинения. Прошу не приписывать мне согласие, которого я не давал.

Илья Ветров».

Зорин прочитал текст отдельно. Попросил заменить одно слово, которое могло звучать как вывод экспертизы. Больше ничего.

Перед публикацией я позвонил Насте.

Она вышла из класса в коридор. На заднем плане кто-то спорил про потерянную сменку.

— Номер квартиры там есть?

— Нет.

— Про маму?

— Нет.

— Тогда ладно. Только не читай всё ночью.

— Что — всё?

— Что они будут писать. Я тебя знаю.

Лиза сидела рядом, смотрела в окно. Во дворе аптечной вывеске мешала ветка; ветер то открывал букву, то закрывал.

Я отправил согласованный ответ Андрею Юрьевичу для размещения в том же публичном обсуждении. Он показал мне опубликованную страницу.

Ничего не загремело. Телефон остался обычным телефоном.

Моё имя стояло под текстом.

Я перечитал его и убрал экран.

* * *

В мастерской Денис встретил меня вопросом:

— Автографы уже платные?

— Для тебя вдвое дороже.

— Справедливо. За расходники отдельно?

Палыч положил передо мной неисправный комнатный терморегулятор.

— Клиенту имя автора не требуется. Требуется, чтобы он снова показывал температуру.

Я уселся за стол и сдвинул лампу. В регуляторе отошёл контакт, а кнопка держалась на честном слове. Два обычных дефекта, за которые обычный человек заплатит обычные деньги.

Первый звонок пришёл через двадцать минут.

Незнакомый номер. Я посмотрел на него и не взял.

Второй — ещё через пять.

Потом сообщение: «Где можно посмотреть ваши результаты?»

Я положил телефон в ящик.

Когда закончил регулятор, Палыч проверил показания отдельным прибором и молча подвинул мне квитанцию на подпись.

За окном начинался дождь.

Оказывается, после публичного заявления тоже можно было просто сидеть и паять.

* * *

Лиза приехала вечером с папкой, которая перестала закрываться.

Я уже собрался предложить резинку, но она сама достала две.

— Сегодня пришёл первый ответ от человека из реестра.

— Тебе лично?

— Через Нину Петровну. Мы отправляли уведомление по подтверждённому адресу, без списка остальных людей. Он согласился, чтобы она со мной поговорила.

Она сняла куртку. Плечи были опущены, лицо усталое.

— Он хочет знать, кому передали сведения о его сыне. И зачем в карточке остался семейный адрес, если сына уже три года нет в живых.

Я перестал возиться с чайником.

Лиза посмотрела на папку.

— Сначала я стала объяснять, как устроены три части пакета. Он меня остановил. Сказал: «Девушка, вы мне скажите, кому писать, чтобы это больше не рассылали».

— Выяснили?

— Для двух получателей. По третьему пока подтверждаем адрес. Он не хочет разговаривать с исследователями. Не хочет доказывать, что у сына был дар. Хочет получить перечень передач и запретить следующие.

Она потёрла здоровой ладонью лоб.

— Я ему начала про схему объяснять, — сказала Лиза. — Как будто он за этим пришёл. Всё понимаю теперь, а в разговоре опять с самого начала, с трёх частей пакета…

Я поставил перед ней кружку.

— Он сильно рассердился?

— Устал. Спросил, кому писать. Двух получателей я назвала, третьего пообещала проверить. Он даже спасибо сказал, а мне хотелось извиняться дальше. Только ему и это, наверное, уже не нужно.

Она отпила чай, обеими губами касаясь горячего края.

Лиза достала из папки чистый лист.

Наверху были три строки: «Что передали», «Кому», «Что можно сделать сейчас».

— Это теперь будет первая страница уведомления. Схема — дальше. Если понадобится.

В этот момент телефон в ящике завибрировал.

Я даже не посмотрел.

Лиза заметила.

— Не будешь смотреть? — спросила Лиза.

— Буду. После чая. Там опять могут просить на камеру показать, я сейчас не хочу.

Она придвинула стул к столу.

— Давай вместе прочитаем. Можно я сахар возьму?

— На полке. Останешься ещё?

— Я только села.

* * *

Из одиннадцати сообщений четыре были бессмысленными. В двух меня просили показать повтор на камеру. Одно прислал Костя: фотографию конспекта и вопрос, приду ли я в четверг.

Денис отправил ссылку на моё же заявление с подписью: «Регулятор принят. Температура добровольная».

Андрей Юрьевич написал: мой ответ разместили рядом с первоначальным заявлением. Читать их теперь будут вместе. Отвечать дальше мне не требовалось.

Последнее сообщение пришло от Зорина.

Снятые узлы собирались проверить на отдельном стенде, без человека в контуре. Инженеры хотели выяснить, можно ли было остановить устройство после внесённых изменений.

Зорин спрашивал, могу ли я в пятницу прийти как свидетель и уточнить расположение органов управления. Никаких воздействий на меня. Сначала — план работ и согласование с Лебедевой.

Я прочитал сообщение Лизе.

— Ты хочешь? — спросила она.

Я представил шкаф. Кнопку. Минуту, за которую мы должны были выбраться.

В памяти всё ещё хотелось немедленно отдёрнуть руку.

— Хочу понять, что я мог сделать там на самом деле.

Лиза придвинулась ближе.

— Тогда будем смотреть план. Не только слова в сообщении.

Я написал Зорину: «Пришлите».

Внизу экрана мигнула новая строка. Я закрыл ящик.

Чай ещё оставался тёплым.

Глава 27. Правильная кнопка

В четверг Костя встретил меня у гардероба.

— На лестнице кто-то спросил, это ты?

— И что ты сказал?

— Что у нас два Ильи. Пусть уточняют.

Он забрал у меня пакет со сменкой. Я хотел возмутиться, но в правой руке была папка, а колено после автобусной ступеньки уже напоминало о себе.

По коридору шли люди. Кто-то оглянулся, кто-то прошёл мимо. Ни один не выглядел так, будто прочитал моё заявление и теперь знал, что делать с моей жизнью.

Это помогло.

У двери аудитории стояла Даша.

— Конспект пригодился?

— Да. Особенно кот на полях.

— Это измерительный кот. Он смотрит на клемму, которую ты собирался перепутать.

Костя наклонился к листу.

— Мне такого не нарисовали.

— Тебе я нарисовала стрелку. Три раза!

Мы вошли.

Шевцов положил на мой стол прозрачную коробку с контактной группой.

— Ветров, сегодня без силового включения. Прочитайте схему, измерьте, найдите дефект. Через сорок минут расскажете.

На соседний стол он поставил такую же коробку.

Только там провод был красный.

Я очень хотел решить свою задачу быстрее соседа. Это желание приятно отличалось от желания не умереть.

* * *

Плохой контакт я нашёл на двенадцатой минуте.

На четырнадцатой решил, что других дефектов нет.

На девятнадцатой обнаружил трещину в креплении.

Если бы сдал сразу, получил бы за это отдельный разговор.

Шевцов выслушал меня, посмотрел результаты и спросил:

— Почему проверили механику?

— Клемма сместилась. Электрически сейчас проходит, но после установки провод потянет её вниз.

Он кивнул.

— Вот это и запишите в выводе. Не «работает». При каких условиях работает.

Я записал.

Дар за всё занятие ни разу не проявился.

Когда вышел, мне поставили обычную оценку за обычную диагностику. Я сфотографировал ведомость и отправил Палычу.

Он ответил через минуту:

«Трещину бы в первый раз смотреть».

Потом пришло второе:

«Молодец».

Я сохранил оба. Лиза ответила на фотографию ведомости: «Значит, сегодня отмечаем». Я уже собрался спросить где, но она прислала адрес сквера. Впервые за день захотелось поторопиться. Пришлось напомнить об этом колену.

* * *

Лебедева прочитала план технической проверки при мне.

Поставила очки на край стола.

— Вы там зачем?

— Показать, где были кнопка и шлейф. Сказать, что видел.

— Это можно по фотографиям.

— Можно. Но я хочу увидеть проверку.

Она подождала.

— Мне всё время объясняют, что я должен был иначе поступить, — сказал я. — Я понимаю: следствие разберётся без моего присутствия. Но сам хочу знать, где там было это «иначе».

Лебедева снова взяла очки.

— Тогда ваше условие — вы наблюдаете. Участвовать в испытании вы сегодня не будете, даже если почувствуете себя хорошо. Сидите вне ограждения. При первых признаках эпизода сразу говорите. При ухудшении уходите.

— Если просто воспоминание?

— Тоже говорите. Мы не обязаны различить всё с первой секунды.

Она показала строку в плане.

— Там будут проверять устройство. От вас не требуется снова показывать дар. Если попросят сделать что-то ради нового видения, напомните, что вы согласились только наблюдать.

Я положил копию в папку.

* * *

Вечером мы с Лизой встретились у сквера.

Она пришла вместе с Данилом. У него за плечом висел тубус, а на куртке белела строительная пыль.

Первым движением я поправил собственный воротник.

Лиза это заметила.

— Илья, у тебя всё застёгнуто!

— Я проверяю.

Данил протянул мне руку.

— Меня минут на пять. Потом на автобус.

Он передал Лизе два листа. На одном была старая галерея «Северного», на другом — новая. Обведённые части совпадали только наполовину.

— Проход расширили, вот техпаспорт. Но это ещё не дата переноса рамки. Напишем то, что знаем. Когда её переставили, ещё ищем.

— Я исправила, — сказала Лиза.

— Видел. Это приложение к исправлению.

Они говорили быстро, привычно понимали друг друга с половины слова. Раньше я бы успел придумать к этому отдельную неприятную историю.

Теперь Данил сунул руки в карманы и посмотрел на часы.

— Я свой объект весь день чертил. Можно хотя бы на вашей рамке больше не ошибаться.

— За эту работу тебе заплатят? — спросил я.

— За мою — да. За вашу пока предлагают чай.

— Чай хороший.

— Убедительно. Но отчёт я сдаю завтра, так что с меня всё.

Он ушёл к остановке.

Я проводил его взглядом.

— Ему правда было некогда, — сказала Лиза.

— Я уже понял.

— Ты смешно поправляешь воротник.

— Очень важное наблюдение для реестра.

Она взяла меня под руку. За здоровую.

* * *

Мы сели на скамью у пустой клумбы.

Лиза рассказала про встречу с дядей. Он согласился оплатить работу с получателями, но хотел сначала получить общий список спорных передач.

— Чтобы проверить? — спросил я.

— Чтобы ещё раз решить, кому нужно отвечать в первую очередь. Я сказала, что люди из списка не обязаны ждать, пока мы определим, насколько их случай важный.

— Он согласился?

— Не сразу. Нина Петровна объяснила, что он может проверять основания передачи параллельно. Но уведомить о передаче он всё равно должен.

Она развернула лист.

Алексей Викторович подписал: архив больше не должен спрашивать его разрешения перед каждым письмом. Проверка его прежних решений на этом не заканчивалась.

— Это всё? — спросил я.

— На сегодня. Завтра будут следующие письма.

Она улыбнулась устало.

— Я думала, выигрыш будет выглядеть красивее.

Я посмотрел на подписи.

— Теперь ему не придётся каждый раз разрешать людям узнать про себя?

— Да.

— По-моему, красиво.

Лиза прикрыла лист ладонью, чтобы ветер не загнул угол.

— Я поеду завтра на проверку отдельно. С Ниной Петровной. Там должны сравнить комплект документов, который получал «Северный», с тем, по которому собирают стенд.

— Ты мне скажешь, если будешь что-то делать руками?

Лиза посмотрела на меня.

— Расскажу, конечно. И даром если. Только не начинай заранее переживать: пока там документы сравнивать.

Я взял её ладонь.

— Начал уже.

— Заметила. Я тоже завтра буду думать, что ты в мастерской трогаешь. Палычу не звонить же каждые полчаса.

— Он тебе всё расскажет.

— Вот поэтому и не звоню. Ещё попросит за тобой заехать.

Она улыбнулась, но руку не забрала.

* * *

Проверочную схему собирали в независимой лаборатории на первом этаже старого производственного корпуса.

У входа пахло мокрой фанерой и кофе из автомата. Настоящая лаборатория оказалась похожа на большую мастерскую: столы, маркированные ящики, люди, которые постоянно искали ручки, лежавшие у них перед носом.

Дальнюю площадку отделяла сетчатая перегородка. На ней стоял знак ограничения доступа.

Мой стул поставили снаружи.

Зорин показал его первым.

— Договорились?

— Договорились.

Рядом сели Палыч и Андрей Юрьевич. Лиза с Ниной Петровной работали за другим столом; на нём лежали только копии документов и перечень источников.

Максим представил руководителя проверки — Тамару Викторовну, инженера с очень короткой стрижкой. Она сверилась с планом и начала с того, чего я не ожидал.

— Взорванную комнату мы не восстановили: целых частей не хватит. Сравниваем то, что осталось, с подписанной схемой и изъятыми устройствами. Чего не сможем подтвердить, не будем выдавать за результат.

За ограждением висел прозрачный макет шкафа.

Никакого силового поля в нём пока не было. Вместо исполнительных контуров стояли световые указатели и отдельный механический счётчик. Сигнальный разъём закрывала прозрачная пластина.

Я показал, откуда вытащил шлейф.

Потом — кнопку.

Палыч не перебивал. Только передвинул ближе стакан воды.

Максим запустил обычный вариант схемы.

Разъём отсоединили. Счётчик пошёл назад. На нуле жёлтая лампа погасла. Красная не загорелась.

— Нет подтверждения замыкания, — сказал он. — Цикл отменён.

Поставили второй соединитель — тот, который соответствовал добавленной перемычке.

Я узнал его по положению контактов. От этого по спине прошёл холод.

Снова отсоединили шлейф. Для макета отсчёт сократили до пятнадцати секунд. В комнате у нас была минута; здесь я сидел снаружи, а всё равно сжал край стула.

Пятнадцать.

Четырнадцать.

Я не успел бы объяснить всё это человеку, который вошёл бы сейчас.

Восемь.

Семь.

Я положил ладони на колени.

На нуле загорелась красная лампа.

Счётчик остановился. Больше ничего не случилось: лампа заменяла силовую часть.

— Команда исполнительному узлу, — сказал Максим.

— А кнопка? — спросил я.

Её нажали в следующем запуске.

Красная лампа загорелась сразу.

Тамара Викторовна записала результат.

Я вдруг понял, что всё это время ждал, как кто-нибудь наконец покажет правильную кнопку. Маленькую, неудобную, спрятанную — любую. Ту, которую я должен был заметить.

На прозрачном макете её не появилось.

* * *

— Это модель команды, — сказала Тамара Викторовна, увидев моё лицо. — Поведение силовой части проверяется отдельно. Не торопимся с общим выводом.

Я кивнул.

Она подошла к ограждению.

— Ваши сведения о шлейфе совпадают с расположением сохранившегося крепления и схемой. О кнопке — с проводкой. На этом ваша работа свидетеля сегодня закончена. Можно уйти.

За перегородкой техник начал снимать прозрачный экран.

Мне не хотелось уходить.

Но прежде чем ответить, я проверил, не болит ли голова, и вспомнил про обещание Лебедевой.

— Хочу остаться наблюдателем, — сказал я. — Если следующая часть по тому же плану.

Тамара Викторовна принесла лист.

Для проверки возврата они собирались использовать отдельный маломощный контур, ограниченный по энергии и закрытый щитом. Внутри — металлическая рамка и груз, снаружи — органы управления и независимое отключение. Силовые узлы из особняка туда не ставили.

Внизу были перечислены условия остановки.

Я прочитал их все.

Потом спросил:

— Кто может прекратить проверку?

— Любой присутствующий может потребовать остановки, — ответила она. — Отключает дежурный инженер. Если он не отвечает — я. Зорин обеспечивает внешнее ограждение. После сигнала продолжаем только с нового согласования.

Я посмотрел на красную лампу в макете.

— Хорошо.

За столом документов Лиза подняла голову. Мы встретились взглядами.

В этот раз я знал, кому сказать «стоп».

Глава 28. После слова «стоп»

Малый контур выглядел несерьёзно.

Прямоугольная рамка по колено, металлическая пластина на шарнире, груз размером с пачку масла. Всё это стояло за щитом, который был толще крышки нашего кухонного стола.

Зорин обошёл площадку. Проверил внешний ограничитель поля и сел на высокий стул у входа.

Максим показал отдельный рубильник.

— Независимое отключение. Не проходит через проверяемую схему.

Тамара Викторовна подтвердила это измерением. Потом попросила всех назвать, что они делают.

Инженер у пульта отвечал за питание. Максим — за соединители и состояние узла. Вера следила за нагрузкой в опорах по приборам; касаться рамки при включении ей запрещалось. Зорин — за внешнюю границу. Второй техник снимал общий план и показания.

— Я наблюдаю, — сказал я.

Палыч приподнял стакан.

— Я тоже. Обеспечиваю воду!

Ему никто не сделал замечания.

Лиза закончила сверять номер последнего приложения и подошла к нашему столу.

— Тамара Викторовна, можно вопрос про запись?

Та обернулась.

— На общем плане плохо видно, когда пластина перестаёт двигаться. Камера смотрит вдоль края. Можно поставить рядом светлую метку?

Техник проверил экран.

Лиза была права. Узкая пластина почти пропадала на фоне тёмной опоры.

Максим достал из коробки белый указатель на тонкой ножке. Хотел протянуть его через служебное окно в щите, но упёрся локтем в камеру.

— После установки придётся снова переставлять общий план, — сказал техник.

Лиза смотрела на указатель.

— Я могу поставить его оттуда. Если это место свободно от поля.

Я почувствовал, как напрягся живот.

Она повернула голову ко мне.

— Сейчас ничего не включено. И он лёгкий.

Тамара Викторовна попросила подождать.

Проверили отсутствие питания, остаточного поля и нагрузки на пластину. Показали на чертеже, куда можно ставить указатель. Он должен был стоять на неподвижной полке, не касаясь рамки и измерительных линий.

— Вы согласны только на установку метки? — спросила инженер.

— Да. Если не получится за один раз, пусть переставят камеру.

— Боль, дрожь, необычное сопротивление — сразу прекращаете. Мы можем открыть щит. Спешить незачем.

Лиза кивнула.

Белая метка поднялась с ладони Максима.

Медленно прошла через окно. Внутри щита остановилась, повернулась основанием вниз и опустилась на полку.

Я видел, как Лиза задержала дыхание на повороте.

Потом выдохнула.

— Всё.

Максим проверил зазор тонким щупом. Метка ни до чего не дотрагивалась.

Тамара Викторовна записала установку в журнал. Лиза вернулась и села рядом со мной.

— Рука? — тихо спросил я.

Она сжала и разжала пальцы.

— Нормально.

Я хотел добавить ещё что-нибудь. Вместо этого подвинул ей стул так, чтобы ножка не стояла на проводе камеры.

Она улыбнулась.

* * *

Первый запуск сделали по полному протоколу.

Груз поднялся на несколько сантиметров. На пластине появилась тонкая светлая кромка. Воздух рядом дрожал, будто над горячим асфальтом, хотя термометр почти не изменился.

Гудение было низким. Я слышал его больше зубами, чем ушами.

Вера смотрела на две шкалы.

— Нагрузка в пределах. Возврат есть.

Инженер нажал штатное прекращение цикла.

Кромка погасла. Груз плавно опустился на подставку. Белая метка помогла увидеть, как пластина вернулась к исходному положению.

Запуск повторили.

Результат совпал.

Я сидел за ограждением и думал о том, насколько скучно должен выглядеть хороший останов.

Никаких вспышек. Никакого удара.

Просто человек нажал кнопку — и устройство перестало делать то, для чего его включили.

* * *

Потом изменили рамку: пластина больше не могла вернуться точно туда, где устройство ожидало её увидеть. Огромную галерею на столе не повторить. Но это расхождение можно было создать и измерить.

Сначала проверили, что полный протокол обнаруживает расхождение.

Он обнаружил.

Груз даже не поднялся.

Загрузили настройки с «Северного». Записывающий блок оставили связанным с рамкой, как на объекте. Его отдельный источник тоже ограничили: энергии на стенде не хватило бы для удара, который выжег комнату особняка.

Тамара Викторовна ещё раз показала внешнее отключение.

— Дойдёт до предела — опыт остановится сам. До этого можем остановить мы. Смотрим, какие команды проходят и остаётся ли усилие. Что оно сделало бы с человеком, здесь не проверяем.

Максим отошёл от щита.

— Соединители закрыты.

Лиза положила ладонь рядом с моей. Не взяла за руку — оставила возможность самому решить.

Я накрыл её пальцы.

Инженер включил стенд.

Груз поднялся.

Штатную кнопку нажали.

Индикатор основного канала погас.

Светлая кромка осталась.

* * *

На секунду мне показалось, что звуки снова идут через закрытую дверь.

Я увидел собственную руку над столом. Она двигалась к стакану, но остановилась. Вода стояла близко к краю.

Палыч поворачивал ко мне голову.

За ним был экран с показаниями. Я сначала смотрел на его лицо и уже хотел сказать, что всё нормально.

Потом вспомнил, что могу посмотреть в другое место.

Перевёл внимание на экран.

Цифры были мелкими. Одну строку я так и не разобрал. В другой увидел «1,4».