Книга I. Пылающая полночь

ПРОЛОГ

Боли не было. Только яркая вспышка полоснула по глазам, словно гигантский грозовой разряд. В лицо пахнуло жаром, и... все. Город, не дожив ста двадцати лет до своего тысячелетия, исчез в ядерном пламени. Но я этого уже не видел, как и миллионы других его жителей, в один миг обратившихся в радиоактивный пепел.

На этом, наверное, и должна была закончиться моя история, но... всегда есть какое-то «но». На миг показалось, что я могу услышать, как осыпается пеплом мое тело, а в следующую секунду какая-то сила неумолимо потянула… душу? сущность? мое «я»? Потянула вверх и в стороны, размазывая не желающее угасать сознание по дрожащему, искажающемуся от выплеска неимоверной энергии пространству. Мир вокруг рвало и корежило, он содрогался в конвульсиях, а моя суть, словно в противоположность окружающему безумию, не желая растворяться в этом кошмаре, начала собираться, старательно втягивая в себя вырванные из нее ошметки. Было трудно, и если бы не помощь кого-то или чего-то со стороны, это явно рефлекторное действо закончилось бы полным пшиком, точно так же как и с миллионами разрываемых душ рядом со мной. Я их не слышал и не видел, но ощущал. Это был словно многоголосый крик ужаса, в какой-то миг милостиво отсеченный от моих чувств тем же явлением, что позволило моей сути собраться в плотный, упругий комок.

Напоследок я почуял исходящую от неведомого помощника волну сопереживания, светлого и грустного. Оно подняло меня на гребень, и... наверное, так ощущает себя шарик для пинг-понга, взмывающий со дна бассейна. Меня потянуло куда-то и выбросило — высоко? далеко? Вынесло куда-то за пределы бушующей над погибающим миром энергетической бури.

Оглядеться бы, хоть как-то почувствовать окружающее спокойствие, но вместо этого я... просыпаюсь и, стерев со лба холодный пот, долго-долго гляжу в потрескавшийся от времени потолок и слушаю свое, так неохотно успокаивающееся сердце, одновременно пытаясь осознать привидевшиеся мне образы и понять смысл неизвестных мне, бодрствующему, слов. В сереющем свете утра, льющемся в узкую щель окна-бойницы, и без того аскетичная, моя комната смотрится еще более унылой, да и воспоминание о недавнем сне настроение отнюдь не повышает. Кошмар, которого не было, — уж очень прочно он вцепился в меня, не реже чем раз в месяц напоминая о себе. Впрочем, дед говорит, что это не просто сон, а прилипшая ко мне душа бедолаги, погибшего в горниле Последней войны, пытается достучаться, рассказать о когда-то постигшей мир беде. Ну, деду, конечно, виднее. С его-то умениями и мудростью... жаль только, что даже с ними старый так и не смог избавить меня ни от этих снов, ни от той самой души. Приходится терпеть и ждать, когда этот несчастный все же сумеет поведать свою историю и оставит наконец меня в покое.

Вздрогнув от утреннего холода, пробравшегося все же под тонкое шерстяное одеяло, я вскочил с топчана и, не одеваясь, занялся зарядкой. Не от большой любви к пустому дрыгоножеству, просто в этих стылых стенах поутру иначе не согреешься. Жаровни давно погасли, а теплая печь находится слишком далеко от сдаваемых внаем спальных комнат. Среди здешних обитателей ходят слухи, что раньше, когда этот дом был полноценным владением, а не постоялым двором, как сейчас, в этой части здания была своя печь, но по приказу тогдашнего хозяина владения ее снесли. Вроде как этот самодур таким образом хотел наказать нерадивых слуг за какую-то провинность, да не учел начавшегося Прилива. Его воины выполнили приказ и разбили печь, а обитавший в ней дух-«запечник», потеряв дом, «исказился», преобразившись в нечисть. В результате хозяин владения, как и ломавшие печь бойцы, не пережили следующей ночи, но поставить новую печь в этом крыле с тех пор стало просто невозможно. Искаженный дух, дескать, является каждый раз, как кто-то берется за дело, устраивает кавардак и вновь исчезает. Уж не знаю, правда это или оправдание жадности нынешнего владельца постоялого двора, но обитателям этой части дома приходится обогревать свое жилище только жаровнями. Хотя есть здесь один постоялец из «дрессировщиков», так ему комнату настоящая саламандра греет. Маленькая, правда, ну так это ненадолго. Саламандры, как и прочие искаженные, растут быстро, оглянуться не успеешь, вымахает.

— Ну, занудил... Одевайся давай, завтрак ждать не будет. А тренировка тем более!

Тьфу, опять этот неспокойный достает. Я скривился и потопал в мыльню. С тех пор как мне начали сниться кошмары о Последней войне, дед пытался избавить меня от этой напасти и недавно, кажется, в чем-то напортачил. Так что год назад у меня в голове объявился странный голос, иногда он не замолкает сутками, а иногда молчит по несколько дней подряд. И вроде бы вот оно, расспросить бедолагу о том, что его мучает, и конец кошмарам, да и сам он, глядишь, упокоится наконец, да не тут-то было! У подселившегося духа оказались провалы в памяти, причем весьма странные. Никаких сведений о том, кем он был при жизни, и какой эта самая жизнь вообще была, у него не сохранилось, даже имени своего не помнит. То есть, если говорить о кошмаре, где-то эти воспоминания все же есть, но докопаться до них мой невольный сосед не в состоянии.

— Ничего удивительного, на таком тормознутом процессоре, как у тебя, даже в тетрис не сыграешь, перегреется. Куда уж ему три-дэ видео крутить, да еще по «сетке»!

Вот-вот, говорю же, сумасшедший дух. Как что-нибудь ляпнет, так потом целый день голову ломаю, что именно он хотел сказать. Какой процессор, какое три-дэ, что такое видео? Сетка еще какая-то... Тьфу на него, нечисть мелкотравчатую.

— Эй, а вот хамить не надо! Не хочешь мигрень на сутки-другие за мелкотравчатого?

— Заткнись, убогий! Тебя даже святые отцы за полноценную нежить не посчитали! Мелкотравчатый и есть! — Каюсь, не удержал языка за зубами. И этот... пакостник потусторонний тут же ответил выстрелом боли в висок. У-у, гаденыш!

— Завтра Прилив начнется, готовься.

Вот ведь... а я думал, чего это он проснулся? А оказывается, его очередной Прилив разбудил. Вот не было печали...

— Да-да, ной больше, — фыркнул в ответ дух. — А то я не знаю, как тебе не терпится новую экипировку испытать. Да и... денежки-то заканчиваются, а?

Деньги — это да. Вторую неделю на постной каше сижу, денег осталось только на подготовку к выходу. Но и насчет экипировки прав «сосед». Собственно, из-за нее и пояс затянуть пришлось, зато теперь мне даже когти ночной криксы нипочем. А это значит, меньше расходов на эликсиры и помощь целителей по возвращении из выхода. Экономия!

— Жрать иди, экономист, — буркнул дух.

Ну да, ему местная каша тоже не по вкусу. Хм, вот интересно, собственного тела у соседа нет, моим телом, как показали наши эксперименты, он управлять не в состоянии, но вот ощущать то же, что и я, вполне способен. В общем, весьма странный нечистик мне попался.

— Это я странный?! Это мир ваш странный! Сплошное фэнтези, причем, зараза, темное, как вылезший из забоя Перумов!

Опять из него непонятная дурь поперла. Фэнтези, Перумов… что это такое? И ведь спрашивать бесполезно, все равно не ответит... или ответит, что еще хуже, поскольку от его объяснений у меня мозги плавятся!

Я вздохнул и, кивком поприветствовав стоящего за стойкой Арса — хозяина постоялого двора, — устроился на своем обычном месте, за столом у окна в ожидании завтрака. Ходоки обычно предпочитают сидеть по углам зала или хотя бы у стены, чтобы «спину прикрыть», но я считаю, что это дурость. Оно конечно, в выходе следует быть осторожным, но «параноить», как говорит сосед, сидя на постоялом дворе, защищенном словом Церкви, это уже извращение. Безопаснее места нет на сотню километров вокруг, так сам Свет велел здесь расслабиться и отдохнуть после выхода, а упрямые ходоки не перестают себя накручивать. Дед говорит, что это дело привычки, а по-моему, сосед прав, когда утверждает, что именно из-за этой привычки среди ходоков нормальных людей нет вообще. Все с сумасшедшинкой, причем каждый со своей.

— Ага, дурдом «Веселый резчик» на выезде. Собрание анонимных мясников!

Опять он за свое. Не любит нашего брата мой сосед. И зря. Среди ходоков очень неплохие ребята встречаются. А что с придурью, так у кого ее нет? Просто мы не считаем необходимым скрывать свои недостатки.

— Особенно в присутствии гостей.

Язвительность — наше все. С другой стороны, а что еще остается бесплотному духу, неспособному даже передвигаться самостоятельно... Хм, надо же, промолчал! Но по поводу гостей сосед в чем-то прав. Ленбург хоть и имперский город, но довольно небольшой, и живет он в основном за счет ходоков. Собственно, подавляющее население города и состоит из ходоков. Бывших, будущих или настоящих. А гости — это неизбежное зло, с которым нам приходится мириться, ради той их малой части, что вливает свежую кровь в наш город. Но это единицы на фоне сотен людей, прибывающих с Ленбург в поисках приключений, выгоды или того и другого сразу. Половина дохнет в первых же выходах, а большая часть оставшихся в живых делает отсюда ноги при первой же возможности. И в принятии этого решения им в том числе способствуют и ходоки, всеми возможными способами. А что делать? Конкурентов никто не любит... как и хамов, которых среди гостей почему-то попадается как-то слишком много.

— О чем задумался, Дим? — Лавка напротив скрипнула, принимая на себя немалый вес. Мне же даже взгляд от тарелки не пришлось отрывать, чтобы узнать заговорившего со мной человека. Два метра роста, сто сорок килограммов живого веса и пудовые кулаки, с успехом заменяющие ему меч и шпагу. Ну, по крайней мере, на дуэльном поле никто не жаловался... мертвецы вообще ребята молчаливые, во всяком случае пока не поднимутся. Ну а о том, чтобы этого не произошло, мой собеседник способен позаботиться так, как не всякий святой отец сможет.

— Доброе утро, дед, — отозвался я.

— Доброе-доброе. Привет соседу. Опять барагозит? — ухмыльнулся старый в усы.

— Немного. — Я поморщился, потерев висок, который вновь кольнуло болью. Дух решил напомнить о вежливости... сволочь. — Он тебя тоже приветствует.

— А кроме приветствий, он ничего сообщить не хочет? — прищурился дед.

— Если ты о грядущем Приливе, то я уже в курсе, — улыбнулся я.

— Замечательно. — Старый явно обрадовался, и я даже знаю чему именно. Прилив — значит, скорый выход. А выход — это прибыль для меня и пополнение запасов одного старого алхимика.

— Даже не надейся. — Я сходу решил обломать деда, пока тот не начал сочинять планы на ближайший месяц. — Раньше, чем через три дня, я за город носа не высуну.

— А как же испытание?! — возмутился старый. — Я для кого старался, спрашивается?

— Для своего кошелька? — осведомился я. — Помнится, ты на это бронирование такую цену установить решил, что ее не всякий ходок осилит. Вывод? Решил взять стоимостью, а не валом.

— Вот когда ходоки станут с каждого выхода приносить по сердцу жвальня, тогда и цену сбавлю. А до тех пор — увы и ах, — деланно печально вздохнул старый, но тут же сменил тон на деловой. — Значит, отправляешься через три дня?

— Не раньше, — кивнул я. — Пока первая волна Искажения пройдет, пока гости тварей накормят... сам понимаешь, до тех пор одиночке без поддержки в руинах делать нечего.

— Ла-адно. — Дед огладил короткую бородку и, зыркнув по сторонам (это в пустом-то зале! — прав сосед насчет паранойи, ой, прав), выложил на стол тихо звякнувший подсумок. — Держи, Дим. Это, конечно, не поддержка словом Церкви, но все же...

— Неужто «благодать»? — изумился я.

— Тс! — Старый сделал страшные глаза и зашипел не хуже каменной гадюки. — Ты еще на весь Ленбург проори! С ума сошел?

— Ладно-ладно, извини, — поднял я руки в жесте сдающегося и, смахнув подсумок себе на колени, довольно улыбнулся. — Спасибо.

— После выхода скажешь. Список «благодарностей» найдешь внутри. — Дед подмигнул и, поднявшись из-за стола, отчего лавка, кажется, облегченно скрипнула, потопал к выходу, по пути заставив посторониться компанию только что вошедших в зал гостей города, расфранченых по последней столичной моде. Замшевые камзолы с золотым шитьем, «зубочистки» в богатых лопастях, напомаженные усики… точно столичные дворяне нервы пощекотать пожаловали.

В другой момент я бы дождался ходоков и насладился театром, но сейчас... от нетерпения я смолотил кашу меньше чем за минуту и, кивнув лениво поглядывающему по сторонам Арсу, поспешил в свою комнату.

Часть первая. ЭТОТ ЧЕРНО-БЕЛЫЙ МИР. ГЛАВА 1.

Освоил подарок, называется. Я обвел взглядом вываленное на стол содержимое подсумка и ошарашенно помотал головой.

— И в чем проблема? — Спокойный, разве что чуть окрашенный недоумением, голос соседа в голове встряхнул меня, выводя из ступора. Мысли, разбежавшиеся было от одного вида дедова подарка, устаканились и даже, кажется, закрутились быстрее.

— Проблема? Это, брат, не проблема, это полный... — От волнения я заговорил вслух. — То, что ты видишь… то есть мы видим, это так называемая «жидкая благодать». Но тут есть два момента. Первый — эликсир с таким названием готовят только святые отцы, и они очень не любят, когда кто-то лезет в их епархию. И это бы еще ничего, все-таки доказать, что эликсир произведен не в одном из монастырей, невозможно. Но тут вступает в силу второй момент... я сейчас приоткрою одну склянку, а ты попробуй ощутить эманации ее содержимого.

Покрытый белоснежным узором изморози фиал щелкнул прижимным рычагом, а в следующую секунду я вновь запер склянку... от греха.

— Тьмой прет! — В тоне соседа послышалось неподдельное удивление.

— Именно. Это так называемая «черная благодать». Запретная штука, которую некоторые ухари вроде моего деда делают из вытяжки соков доброй сотни искаженных трав и еще хрен знает чего, но тоже совсем не светлого окраса. В отличие от обычного эликсира, который можно использовать в совершенно разных целях, эту дрянь применяют только ходоки во время вылазок в гнездовья, чтобы искаженные твари на их присутствие не реагировали... и темные для каких-то своих ритуалов. Собственно, именно из-за последнего он и запрещен повсеместно. Откуда деду известен этот рецепт, ума не приложу. Но вообще можно сказать, что у меня в руках сейчас готовый приговор, как минимум, на десяток лет очищения в одном из горных монастырей. А если старый с рецептом спалится, инквизиторы его казнят. Без пролития крови и отпевания, как отступника. Поганая смерть.

— Брось бяку, — безапелляционно потребовал сосед.

— Ну уж нет! — Я даже головой помотал. — Такую роскошь выбрасывать — все равно что собственную удачу в карты проиграть. С этим эликсиром можно даже в городские подземелья в одиночку лезть, ни одна тварь не тронет. По крайней мере, на верхних уровнях. А ниже забираться я не дурак. Эх, может, действительно завтра на выход, а?

Дух не ответил. За ним вообще водится такая привычка внезапно замолкать, чуть ли не посреди разговора. Нечасто, правда, но бывает. И ладно, у меня тоже дела есть... теперь. С получением подарка деда придется перекраивать планы на выход, а для этого следует не только прикинуть свои новые возможности, но и в предоставленный им список «благодарностей» заглянуть не помешает. Уж в чем-чем, а в бескорыстии старого не упрекнуть. За свои творения он всегда берет по высшей планке, и пусть качество артефактов и боевых эликсиров его производства стоит каждой уплаченной за них монеты, но то деньги, а мне придется расплачиваться добычей! И зная деда, в списке будут не просто редкие и дорогие, а трудно добываемые ингредиенты... можно сказать, смертельно трудные. Впрочем, эликсир того стоит.

Как и ожидалось, список совсем не напоминал перечня продуктов, которые можно купить на базаре. Одно хорошо: вопреки моим ожиданиям, среди требующихся деду ингредиентов не было ничего сверхопасного. Искаженные травы, которые можно найти после любого Прилива, не углубляясь в руины, части тел измененного зверья, хищного, как и все искаженные твари, но обитающего на поверхности, а значит, не такого опасного, как подземные обитатели, которых и не заметишь, пока они не впрыснут в тебя какой-нибудь хитровымудренный яд. Хотя... вру. Вот один из пунктов списка: «брюшко бледного паука». Зачем, интересно, старому понадобилось аж два десятка ядовитых желез этой гадости?

Да, поторопился я радоваться легкости исполнения задания деда. Погорячился. Бледные пауки водятся только в западной части руин, это не городские подземные лабиринты, конечно, но тамошние подвалы тоже не место для отдыха, и всякой гадости в них хватает. А уж пауки… это вершина тамошней пищевой цепочки, как выражается мой сосед.

А что я о них помню? Восемь конечностей, шесть длинных многосуставчатых лап и две свернутые плети-стрекала вместо четвертой задней пары, крепятся к небольшому округлому телу, способному становиться почти плоским. Охотятся из засад. Удар плети с легкостью вспарывает кожаный доспех, а яд убивает человека за несколько секунд. Мало, где тут мой справочник?

Порывшись в шкафу, я выудил из его недр небольшую шкатулку, в которой хранятся мои немногочисленные сокровища. Открыв кодовый замок, вытащил обрамленную металлической рамкой полупрозрачную пластину личного дневника и, проведя пальцем по матовой поверхности с изображением щита Пятикрестника, тяжело вздохнул. Этот образчик древней научной мысли, произведённый на имперских заводах, отобранных у давно уничтоженного ордена, всегда вызывал у меня недоумение. И чего только не хватало современникам моего соседа, когда у них были ТАКИЕ артефакты? И ведь видно, что это не игрушка для богатеев, вполне обычный предмет обихода, как ложка или нож. Правда, это было раньше. Сейчас такой дневник стоит пять-шесть сотен золотых, и это при том что на сотню в Ленбурге можно полгода прожить, ни в чем себе не отказывая!

Пластина осветилась мягким, почти незаметным светом, и по ее поверхности побежали непонятные символы. Миг, и вместо строчек какой-то абракадабры я вижу несколько схематичных черных картинок-значков на белой панели. Ага, вот он. Палец коснулся одной из картинок, и на пластине развернулся справочник-бестиарий. Удобная вещь, можно не только почитать сведения о разных созданиях Тьмы и способах их добычи, но и увидеть изображения тварей. А еще здесь есть возможность редактировать описания и добавлять новые статьи, даже снабжая их собственными картинками — «фотографиями», как называет их мой сосед. И делаются эти самые фо-то-гра-фии с помощью самого дневника.

Так, бледный паук... Вот он. Теплокровный, уже хорошо. Значит, незамеченным не подберется, тут мои очки придутся очень кстати. А вот то, что он сам обладает тепловым зрением, это уже хуже. С другой стороны, а как ему еще ориентироваться в отсутствие света? Радиус атаки до трех метров... ничего себе длина у стрекал!

Чувствителен к резкому перепаду температур... это значит, что лучше всего бить его либо огнем, либо льдом, и тут даже прямое попадание не обязательно. Но в моем случае огонь не подойдет. Сразу можно ставить крест на трофеях. А это не только ядовитые железы по заказу деда и лапы, которые охотно возьмут в любом трактире Ленбурга, но и кладка яиц, и паутина, правда, на последние можно рассчитывать, только если наткнусь на гнездовье, а там пауки обычно обитают по три-четыре десятка, если верить бестиарию... А ему можно верить. Я ведь только на покупку у ходоков обновлений для него потратил уже больше двухсот золотых. Правда, и заработал полторы сотни. Кое-кому пришлись по нраву мои карты южной части руин.

Ладно, с пауками разобрались, буду работать ледяными зарядами, заодно и паутину от клея избавлю. Судя по описанию, он от холода становится хрупким и ломким, легко и быстро счищается. А из самой паутины получаются неплохие изолирующие мешки для трофеев. Это хорошо, в Ленбурге такие мешочки в цене. Кстати, надо бы и насчет остальных возможных трофеев побеспокоиться. Что там на западе водится, сколько стоит... прикину расходную часть и решу, что и сколько нужно будет собрать в выходе, чтобы не остаться внакладе.

— Идем по магазинам? — О, вот и сосед нарисовался.

— Не по магазинам, а по лавкам, — мысленно уточнил я. — Нечего нам на складах делать, не те объемы, но я тебя понял. Да, нужно пройтись, наведаемся к алхимикам, зельеварам, да и в оружейную лавку заглянуть следует. У меня ледяных болтов к арбалету почти не осталось, да и бомб нет, а они нам в охоте на пауков ой, как пригодятся.

— Не спеши, ходок. Посмотри сначала, какие твари в тех местах водятся, помимо пауков, а еще лучше — выпиши их на листок да прикинь, с чем против них выйдешь, если нечаянно наткнемся.

— А выписывать-то зачем? — не понял я. А когда сосед объяснил, чуть не покраснел от стыда. Ну да, мог бы и сам догадаться. Не буду же я в каждой лавке вытаскивать дневник, чтобы определить, водятся ли на моем маршруте те твари или растения, что требуются вот этому конкретному алхимику или зельевару?

Работа с дневником заняла добрых три часа. И дело было не только в выписке возможных трофеев, на которой настоял сосед. Прокладка маршрута, пусть и примерного, тоже отняла немало времени, даже несмотря на то что более точно прокладывать путь я буду позже, когда наберу заказов. А подсчеты, связанные с закупкой необходимой экипировки?

В общем, с постоялого двора я вышел, когда солнце уже перевалило за полдень, а жители города начали с нетерпением поглядывать на городские часы в ожидании, когда те пробьют два раза, знаменуя начало обеденного времени. И их можно понять. По той жаре, что установилась в окрестностях Ленбурга с самого начала лета, работать в разгар дня желающих немного. Пыльно, душно... и хочется только одного: укрыться в тени с кувшином холодного пенного. Ну а мне это только на руку. Торговаться с разморенными от жары лавочниками куда проще. И начну я, пожалуй, с заказов. Сначала определюсь с тем, что нужно нашим алхимикам и их собратьям зельеварам, а потом уже отправлюсь докупать экипировку и боеприпасы.

Травы-твари-травы-твари... в преддверии очередного Прилива наши работники колбы и реторты, кажется, посходили с ума! Стоило мне только заикнуться о заказе, как на меня вываливали целый ворох всяческих «надо», «хочу» и, главное, «как можно больше». А я не ломовик, тонну припасов за один раз не притащу.

Вообще странно все это. То ли мне повезло и я оказался первым ходоком в этом сезоне, озаботившимся заранее разжиться заказами, то ли здесь что-то не так.

— Не так, не так, — подтвердил мои размышления Хромой Зюйт, от одного вида которого у меня появляется ощущение щекотки в мозгу. Это сосед так смеется. Хотя чего смешного он нашел в этом носатом зельеваре с сальными волосами, вечно наряженном во все черное, по церковной моде, я не понимаю.

— И не поймешь, — простонал дух. — Но зельевар же! Зюйт, чтоб его!!! Южный! Почему хотя бы не Норд? Это было бы, если не логично, то хотя бы созвучно!

— Так что не так-то? — мысленно отмахнувшись от закатывающегося в хохоте соседа, спросил я Хромого. Тот криво усмехнулся.

— Цеха договорились о прямых поставках. Ходоки сдают трофеи своему синдику, а уже тот передает заказы по заранее утвержденным спискам нам. Твердые цены, гарантия поставки... это все здорово, конечно. Но ты даже не представляешь, какая война идет у нас в цехе за каждый трофей. Кому, сколько, когда. А ведь у каждого из нас свои планы, устаканеный процесс производства, а из-за этих новшеств придется все это ломать и перестраивать. Что означает потерю времени и убытки.

— Неужели все так серьезно? — покачал я головой. Хромой в ответ пожал плечами.

— И да, и нет. Не всякий алхимик или зельевар может безболезненно потерять сотню-другую золотых, даже если в дальнейшем эта потеря вернется к нему сторицей. Просто не хватит жировых запасов. Но есть ведь еще и ходоки-одиночки вроде тебя, не состоящие в цехе. Правда, ты действительно оказался первым, кто пришел к нам за заказом в этом сезоне. Так что не все так страшно, этот цирк мы сможем пережить без особых потерь, а вот тебе я советую быть готовым к тому, что ваша вольница заканчивается. Время ходоков-одиночек прошло. Сегодня цеховые подминают под себя централизованную торговлю с алхимиками и зельеварами, а завтра они заберут себе все, и вам придется искать заказчиков где-то на стороне. А это, как ты сам понимаешь...

— Контрабанда, — кивнул я. — За которую власти Ленбурга по головке не погладят.

— Именно. Контрабанда, столь люто ненавидимая нашим бургомистром, от которой рукой подать до больших неприятностей с Церковью, — уточнил Хромой.

Новости, сообщенные мне зельеваром, не радовали. Я, конечно, не великий мудрец, но понять, что Зюйт прав, это не мешает. Цеховые всегда относились к свободным ходокам с настороженностью и недоверием, считая, что мы отбираем их хлеб. И не раз делали попытки подмять нас под себя. Но пока в кресле главы цеха алхимиков сидел прежний синдик, эти поползновения были обречены на провал. Старик великолепно понимал, что монополия цеха ходоков в конце концов приведет к росту цен на ингредиенты, и вовсю противодействовал этим попыткам. Но увы, год назад он покинул свой пост и... занял место советника нашего бургомистра. А нынешний глава цеха не отличается предусмотрительностью своего предшественника и давно известен своим стремлением собрать всех ходоков под крышей цеха. Любыми способами и методами. Одно непонятно: как старый синдик мог допустить такое развитие событий, тем более находясь на должности советника? Хм... кажется, мне нужно кое с кем посоветоваться.

ГЛАВА 2.

Мой «носитель» в корне не прав. И я сейчас говорю вовсе не о грядущих проблемах ходоков, они меня не очень-то и волнуют. Речь о другом. Он упорно считает меня неким выходцем из прошлого. Может быть, в этом предположении и есть доля истины, но лишь доля. Нас действительно могут разделять годы, если не тысячелетия, но мое прошлое и прошлое его мира — это не одно и то же. Я не помню себя, не помню своих близких и друзей, окружавших меня ТАМ, но я сохранил память о своем мире, пусть неполную и зияющую прорехами. Тем не менее, опираясь на нее, могу четко сказать: мы из разных миров.

Алхимия, зельеваренье, маги и злые колдуны — всему этому, по моему глубокому убеждению, место на страницах фентэзийных книг, но никак не в реальности. Не было у нас ничего подобного. А здесь есть. Вывод? Скорее всего, выбросом энергии при гибели прежнего мира мою душу, или сущность, зашвырнуло в какую-то параллельную или «перпендикулярную» реальность. В пользу этого факта говорит и похожее ночное небо, и Луна, и та же метрическая система (это при полном отсутствии французов!), один в один повторяющая известные мне единицы измерения, и даже язык, пусть мне и трудно воспринимать его на слух, ввиду того что получаю всю «входящую» информацию через «фильтр» разума моего носителя, но и он очень похож на мой родной... название которого я забыл.

Но, как я и говорил, есть и серьезные расхождения. Другие города, иная география, хотя что-то похожее опять же прослеживается, ну и магия. Только она здесь несколько странная. Магов, как они были показаны в книгах моего мира, здесь нет, точнее есть, но зовутся они иначе. Зато в достатке алхимиков, зельеваров и... черных колдунов.

Вот последние, судя по описаниям Дима, и есть те самые, привычные мне по фантастическим книжкам «маги». Они и ритуалы всяческие творят, и огненным шаром с руки запустить могут, мертвецов поднимают, химер всяких создают — и вообще ведут себя, как и положено книжным магам. Но отношение к этой братии здесь насквозь утилитарное: за ушко и на костер.

Местная церковь колдунов не терпит, да так, что те и живут только до первой встречи с представителями Инквизиции или братьями-рыцарями. Да, есть здесь и рыцарские ордены, как подчиненные церкви, так и состоящие на службе правителей... по слухам, сам-то я их пока не видел, не довелось. Впрочем, не только церковники давят черных. Обычные люди их тоже не очень-то жалуют, я бы даже сказал, люто ненавидят. В причинах такого отношения я пока разобраться не смог, а носитель, то есть Дим, на все попытки прояснить этот вопрос лишь плечами пожимает — дескать, это же черные! С ними только так и нужно... А почему, зачем — нет ответа. Ну да ладно, как-нибудь разберусь. Все равно мне здесь больше делать нечего, только наблюдать за жизнью Дима да размышлять. Остальное мне недоступно. Я даже поговорить ни с кем не могу... хотя нет, вру. Тот гигант, которого носитель зовет дедом, прекрасно осведомлен о моем присутствии в черепушке его бывшего воспитанника, и иногда мы перекидываемся с ним парой фраз. Но уж больно занятой этот дед, так что у него довольно редко выпадает минутка для беседы с бесплотным духом.

Вот, кстати, интересный факт. Я почему-то уверен, что если бы подобный феномен обнаружили в моем прошлом мире, то дело не обошлось бы без его скрупулезного изучения самыми разными специалистами. Здесь же пригласили инквизитора Ленбургского Дома, тот провел пару каких-то обрядов, подтвердил отсутствие Тьмы — и... все. Никаких попыток разобраться в причинах происшедшего, никаких исследований. Тьмы в теле нет — свободен. Хотя соответствующий документ с описанием нашего с Димом случая тот инквизитор все же написал, но не отдал носителю, а отослал в столицу империи. Для архива! Весело.

Я не знаю, когда появился в разуме Дима. Он говорит, что сны о так называемой «Последней войне», в которых я опознал последние мгновения собственной жизни, ему снятся примерно с семилетнего возраста, то есть уже лет десять, но я осознал себя лишь около года назад, правда, с огромным багажом знаний о самом Диме... и с почти полным отсутствием каких-либо сведений об окружающем мире. Почему так? Не знаю, может, раньше его мозг просто не в состоянии был принять два сознания? Как бы то ни было, но вот уже целый год я смотрю на мир чужими глазами, слышу чужими ушами и прикасаюсь к нему чужими руками. Плохо? Вот уж не думаю. По сравнению с небытием это счастье! И я не хочу его лишиться, а потому стараюсь оберегать своего носителя от разных глупостей. Но надо заметить, что парень и сам далеко не дурак, так что одергивать его мне приходится не так часто. Даже немного удивительно. Диму всего восемнадцать, а поведение и разумность больше соответствуют опыту двадцатипятилетнего. С другой стороны, здесь условия жизни такие, что дети взрослеют рано, и пусть пятнадцатилетних капитанов мне здесь встречать пока не доводилось, но вот управляющих лавок или торгующих на базаре крестьян, которым еще года два-три не нужно будет думать о бритье, мы с Димом видали не раз. И опять же это никого не удивляет, все в порядке вещей.

Вот и сейчас, пока я размышлял, мой носитель уже успел не только по алхимикам и зельеварам пройтись, набрав заказов на пару выходов, но и добрался до оружейных лавок, в одной из которых сейчас придирчиво рассматривает арбалетные болты с наконечниками из хладного железа, освященные в Ленбургском Соборе. Хорошая штука, самоподнявшихся умертвий валит с одного попадания. Разве что по конечностям лучше не стрелять: оторвать оторвет, но подвижности мертвяка не лишит. Двух десятков таких болтов на один выход обычно хватает, если не лезть на «кладбища», но учитывая, что Дим явно не собирается выполнять все заказы сразу, надо брать как минимум вдвое больше. Учитывая цену в двадцать пять медных за болт, сорок болтов обойдутся нам в двадцать серебряных монет... или в пару золотых. Но это за болты с наконечниками из хладного железа, а если брать так называемые «ледянки», то цену можно смело удваивать. Оружие, обработанное алхимиками, всегда дороже, чем обычное. Про гранаты и вовсе молчу. Здесь только алхимики их и делают, и цена у них соответствующая. Конечно, есть вариант и попроще, а именно — купить вместо освященных болтов или тех же «ледянок» обычные с серебряными наконечниками, но это... паллиатив. Серебро, конечно, действует на искаженных тварей не хуже, да только такие болты получатся одноразовыми. Уж не знаю, что там за реакция происходит при соприкосновении серебра с тварью, но разрушающий эффект налицо. И твари конец, и, что характерно, болту тоже. В общем, если не хочешь переплачивать, лучше брать освященные боеприпасы, есть шанс успеть вырезать их из «мишеней» и использовать еще не один раз. То же самое и с болтами, обработанными алхимиками, хоть ледяными, хоть огненными. Вторичная обработка десятка болтов обойдется всего в полсотни медных монет. И это куда выгоднее, чем использовать одноразовые серебряные болты.

А Дим действительно решил закупиться по полной программе. Одних болтов, освященных и «ледяных», набрал добрую сотню. Минус семь золотых и пять серебряных. Да десяток «ледяных» гранат, это еще минус пять золотых. Вот ведь только закупаться начали, а уже двенадцать с половиной золотых как не бывало! Да ТАМ на эти деньги можно было пару месяцев в пятизвездочном отеле на курорте отдыхать по системе «все включено»... кажется.

И ведь это не все, что нам нужно приобрести! Еще припасы в дорогу, мешки для трофеев, те самые, с изолирующим покрытием из паутины бледных пауков или какого-то ее аналога, еще кое-какие мелочи. И это тоже не в пару медяшек обойдется.

В общем, к возвращению на постоялый двор кошелек Дима полегчал на добрых пятнадцать золотых, а значит, от и без того небольшого нашего бюджета остались сущие крохи. Три золотых, если быть точным. Но зато можно с уверенностью утверждать, что все необходимое для следующих двух выходов мы приобрели. Теперь можно поужинать, расслабиться с книжкой, а с утра отправляться в первый выход. Правда, вместо всякой беллетристики у нас с Димом в планах чтение дневника-бестиария и уточнение завтрашнего маршрута, теперь уже на основании тех заказов, что дали нам алхимики и зельевары. Нужно точно определиться, в какие места занесет нас этот выход и какие твари могут встретиться на месте сбора тех же заказанных трав. Да и вообще отдых отдыхом, а самоподготовки никто не отменял. Тем более что экзамены на знание материала у нас будут принимать совсем не добродушные профессора, а те самые твари, что описаны в бестиарии. И лучше бы нам этот экзамен не проваливать. Не знаю как Диму, а мне умирать совсем не нравится, однозначно.

Утро... не знаю у кого как, а у Дима, как, кстати, и у многих знакомых нам ходоков, оно начинается с тренировки. Ну, почти каждое. И я стараюсь присутствовать на каждой. То есть старательно прочувствовать и запомнить каждое движение, каждый выпад фальшиона, которым фехтует, то есть сражается, Дим. Не от большой любви к оружию или рукопашному бою, которым занимается мой носитель, нет... просто, сосредоточившись на его действиях, в какой-то момент, я начинаю ощущать их как свои собственные. Словно это я сам веду бой с тенью или наношу удары коротким тяжелым клинком. Это непередаваемое ощущение — чувствовать каждый шаг, прыжок и удар. Тяжесть фальшиона в руке или скатывающуюся по шее каплю пота. Холодящий разгоряченную кожу ветерок и запах стали и кожи... Острое, почти физическое удовольствие. Жаль только, что длится оно не так долго, как мне хотелось бы. С окончанием тренировки Дим выходит из своеобразного транса, и мои ощущения блекнут, словно притупляются, хотя и не исчезают до конца. А вместо них приходит легкая зависть к Диму и его умениям, и сожаление о том, что мне самому не дано. А то, что он творит с тем же фальшионом, действительно достойно уважения. Впрочем, не только с фальшионом, но иные клинки Дим не очень любит и, однажды увидев бой команды ходоков с нежитью в руинах, я теперь понимаю и разделяю это его мнение.

Шпаги, даже те, что распространены среди дворян, живущих войной, пусть тяжелые, больше похожие на легкие мечи, все равно неважное оружие против умертвий, совершенно нечувствительных к порезам и уколам, или нежити, частенько обладающей собственной весьма прочной броней, а уж в тесноте подземных лабиринтов еще и крайне неудобное. То ли дело хороший топор или короткая абордажная сабля, массивная, тяжелая, с одного удара отсекающая противнику лишние части тела. Нет, конечно, и шпагу местные алхимики могут доработать так, что по рубящим свойствам она не уступит палашу или фальшиону, а то и вовсе будет разрывать тела нечисти и нежити на куски с одного касания, но обработку, и без того весьма недешевую, придется время от времени обновлять, так что про цену такого оружия и говорить не приходится, да и длина шпаги все же избыточна. В общем, это оружие не для ходока и даже не для солдата, скорее для поединщика-дуэлянта. Но разве дворян, по дурости сующихся со своими «вертелами» в руины, убедишь? Дохлый номер. Правда, некоторые из тех, что выжили после первого похода к искаженным тварям, сами приходят к нужным выводам, да только благодарить советчиков не торопятся. Гонор-с.

Есть и еще одна вещь, почему я завидую своему носителю, и она не имеет никакого отношения к его воинским талантам. Я могу почувствовать, пусть и несколько отстраненно, вкус еды и вина, касающихся его языка, ощутить жар огня и холод льда, обжигающие его кожу… но терпеть походы Дима к веселым девкам НЕ-ВЫ-НО-СИ-МО!!! В такие моменты я чувствую себя импотентом-мазохистом, смотрящим порнуху от первого лица. Бр-р. А потому, стараюсь забиться куда-то поглубже в сознание носителя, ухожу в транс и отключаюсь на пару-тройку дней, пока не успокоюсь. И кажется мне, что Дим о чем-то таком догадывается, но виду не подает. Да и бог с ним! Еще не хватало, чтобы он напрягался из-за этой проблемы, не дразнит — и ладно. Иначе, боюсь, я мог бы сорваться, а к чему приведет такой срыв, неизвестно ни мне, ни ему. Так что переживу как-нибудь... Наверное. Надеюсь... м-да.

Из-за дедова эликсира Дим все же решил перенести время выхода на полдень нынешнего дня. С одной стороны, самый солнцепек, с другой же... минимум возможных спутников и никакого столпотворения на воротах. Все, кто хотел, вроде крестьян с ближайших хуторов, уже в городе, искатели приключений из столиц еще отсыпаются на постоялых дворах, а свой брат-ходок в первый день Прилива на выход не рвется. Хех, совсем уже к местной жизни привык, вот и ходоков за своих считать начал. Или себя к ходокам отнес? Дух-ходок — это забавно. Особенно учитывая, что подавляющее большинство нежити, к которой формально отношусь и я, находится, так сказать, по другую сторону баррикад.

— С чего начнем, коллега? — поинтересовался я у Дима, когда мы миновали городские ворота.

— С дедова заказа. Там крайняя точка нашего маршрута, а тащиться в руины с мешком трофеев мне совсем не хочется. Силы стоит поберечь, — решительно ответил он, привычно переходя на мысленную речь. Пусть вокруг вроде бы никого нет, но кто его знает. А говорящий сам с собой человек — это событие, вызывающее подозрения... в одержимости. И пусть ленбургский инквизитор может подтвердить, что в моем носителе нет Тьмы, нужно еще дожить до этого светлого момента, а со здешними параноиками, обитающими в непосредственной близости от руин и крайне нервно реагирующими на любые необычности это проблема.

— Значит, сбором материалов по заказу алхимиков и зельеваров займемся на обратном пути? — спросил я.

— Или в следующий выход, если сможем сразу набить необходимое количество пауков, — кивнул Дим. — Там тоже вес приличный получится. Особенно если добавить к заказу старого паутину, кладку и лапы тварей.

— Тогда переходим на легионерский шаг, а я начинаю отслеживать живых и мертвых? — уточнил я.

— Именно. Так будет быстрее, — согласился Дим и, чуть помедлив, добавил: — Включай свой... радар.

ГЛАВА 3.

Как и чем прилепившийся к моей душе бестелесный дух способен ощущать проявления жизни и эманации Тьмы, не понимаем ни я, ни дед. Но факты — упрямая вещь. Сосед мой чует как живых людей и зверей, так и любую нежить-нечисть, и даже искаженные места за сотни метров. Он называет свое чутье странным словом «радар» и, кажется, сам не в состоянии объяснить, как он работает. По крайней мере, ни мне, ни старому так и не удалось разговорить его на эту тему. Ну и ладно. Одной странностью больше, одной меньше... главное, что на пользу делу, а остальное переживем. А сейчас... маршрут проложен, оружие проверено — вперед, ходок. За удачей и добычей.

Ленбург стоит фактически на границе освоенных земель. Отсюда рукой подать до Искаженных пустошей, а чтобы добраться до ближайших к городу руин, не нужно даже седлать лошадь. Пешком можно дойти часов за пять. Собственно, это одна из причин популярности Ленбурга у желающих пощекотать нервы дворян. Не нужно тратить время и деньги на многодневные походы в глубь пустошей, как пришлось бы в случае выхода из любого другого пограничного поселения… да и имперский город Ленбург все же не мелкий форт какого-нибудь маркграфа. Цивилизация, как-никак... пусть и своеобразная, но здесь даже театр собственный имеется, и зверинец... с ратушей. А Дом? А командорство Томарского ордена? Да один только квартал белых цехов чего стоит. Такое разнообразие качественного вооружения, эликсиров и зелий можно найти, пожалуй, только в столицах. В общем, богатый имперский город, пусть и находится далековато от метрополии. Вот и тянутся сюда всяческие авантюристы, искатели приключений и пресыщенные столичной жизнью молодые дворяне... и дворянки.

#1 Д о м (Домский собор) — церковная резиденция, располагающаяся в имперском городе или в столице графства (герцогства, княжества).

#2 Т о м а р с к и й о р д е н - рыцарский орден, занимающийся охраной границ с Искаженными землями и уничтожением темных тварей.

#3 Б е л ы е ц е х а - условное название привилегированных гильдий, в число которых входят цеха ювелиров, алхимиков, зельеваров и оружейников.

— Внимание. Группа на три часа, — вдруг прорезался мой сосед.

— Кто? Сколько? Куда? — поддержал я рубленый тон духа.

— Человек пять, сударь. Шагов за двести, сударь, — явно ерничая, ответил он, но тут же договорил уже вполне серьезным тоном: — В нашу сторону идут и довольно быстро, на лошадях, должно быть. Но вряд ли по наши души.

Решив дождаться гостей, я огляделся по сторонам и, отыскав удобное место, присел на расстеленный у густого кустарника плащ, расположившись на самой границе рощи, мимо которой пролегал наш маршрут. А что? Со стороны незаметно, а если вдруг и разглядят, так привал — он и есть привал. Самое время, между прочим. Искаженные земли-то, считай, за этой рощей и начинаются. А здесь можно немного отдохнуть и перекусить, прежде чем идти в гости к тварям.

Тьфу ты! Это называется, вспомни... Действительно отряд из пяти человек на лошадях, вышли наметом из-за рощи и тут же сбавили ход, пустив коней шагом. Впереди сладкая парочка, явно дворяне, и трое охранников следом.

Охотники за тварями, чтоб их. Дворянчик вон как пыжится, ручка крендельком, ладошка на эфесе длиннющей шпаги, прямо сейчас готов от всех тварей спутницу свою защитить. Камзол блестит золотым шитьем, берет с тонким пером сверкает искрами драгоценных камней в заколке... нос задрал, красуется петух перед курочкой. А вот девушка рядом с ним... м-да. И что же тебя, такую красивую да кудрявую, понесло в пустоши с одним охотничьим кинжалом на поясе? А платье? Да в таком впору на балу у бургомистра блистать, а не к тварям в гости ездить... в дамском седле сидючи. У-у... смертнички!

Охрана? Хм, нет, к этим не придерешься. Все трое средних лет, ворон не считают, вон как по сторонам зыркают. И вооружены неплохо. Короткие клинки на поясах, пристегнутые к седлам пики пятой в стремя уперты, приклады арбалетов за спинами виднеются. Для выхода в поле самое то. Главное, в таком виде в руины не соваться, с пикой там не развернешься. В общем, серьезные дядьки... но если присмотреться, можно заметить, что и они в этих местах новички. Ни один опытный ходок в стальную кирасу не влезет. На такое только томарцы способны, но их доспехи не чета обычным из-за алхимической обработки, каждый как дом в Ленбурге стоит. А здесь алхимией и не пахнет, разве что самой простенькой.

— Серые они какие-то, — подключился к моим размышлениям сосед.

— В смысле? — не понял я.

— В прямом. Что не искаженные, вижу, а точнее не читаются, — ответил дух. Это странно, но... алхимики всякие артефакты делают, только деньги плати. Наверняка, и у этих прогуливающихся что-нибудь эдакое имеется.

— Может, они пока слишком далеко? — предположил я, и сосед вроде как плечами пожал. Хотя откуда им взяться у бесплотного-то духа? Ну и ладно. — Подпустим поближе, определимся.

Подпустили метров на двадцать, благо за кустарником меня не видно. И все равно сосед не смог их прочитать, как он это называет. Значит, точно артефакты. Наверняка очередная попытка какого-то алхимика скрыть свет человеческой души от тварей Искаженных земель, не применяя запрещенных методов.

Я бы, может, и дальше продолжил свои размышления, одновременно следя краем глаза за проезжающей мимо кавалькадой, но не судьба. Конь под расфуфыренным дворянином вдруг тонко заржал, заиграл, перебирая на месте тонкими ногами, и резко подался в сторону. А в следующий миг его седок полетел наземь, словно сломанная кукла, да так и не поднялся. Что за хрень?! Я проводил взглядом оставшегося без всадника коня, с диким ржанием умчавшегося куда-то в сторону Искаженных пустошей, и ошарашено покачал головой.

— Охранники, — подал голос дух. Я взглянул на троицу телохранителей, сопровождавших дворян, и успел заметить, как двое из них убирают разряженные арбалеты за спины. Честно говоря, в этот момент я был готов к тому, что охранники разделаются и с подружкой франта, но не тут-то было. Очаровательное белокудрое создание в небесно-голубом атласном платье остановило коня рядом с лежащим на земле трупом и отдало приказ телохранителям обыскать тело своего спутника. А когда те выполнили приказ и развели руками, не найдя искомого, девушка спрыгнула наземь и в свою очередь, сноровисто обыскав бесчувственное тело, резко выругалась. Успокоившись и еще несколько раз перерыв вещи своего незадачливого спутника, девица зло стукнула кулачком по колену и, взобравшись на лошадь, дала ей шенкеля, после чего мне осталось только наблюдать, как уменьшившийся в количестве отряд помчался в сторону старой дороги, подняв шлейф пыли с каменистой земли. Вот тебе и тепличный цветок, краса души, отрада глаз. Не хотел бы я оказаться в числе врагов этой милой девушки.

— Я его читаю, — прервал мои размышления сосед, и я вздрогнул от неожиданности.

— Что?

— Повторяю для тормозов: я могу прочесть этого бедолагу, — фыркнул дух. — Хмарь уходит, словно ее и не было.

— Так он что, жив? — удивился я.

— Без сознания, — подтвердил дух и чуть погодя, добавил: — Это странно, но ощущение света от него возрастает, и кажется, он не рассеивается, а только набирает концентрацию.

— Свет от человека? — Все страннее и страннее.

— Именно. Так не должно быть, как я понимаю. Но так есть.

Еще бы! Свет не может возникнуть из ничего. Для этого нужны действия совершенно определенной направленности. Да и в этом случае благодать не может найти пристанища в теле человека или его душе, не может там сконцентрироваться. Да, по совершении некоторых действий она зарождается в человеке и озаряет все вокруг, но не удерживается и секунды в сотворившем ее. Очистив своего создателя и то или тех, что его окружают, свет растворяется в мире, делая его чуть чище. В отличие от черноты, которая, зародившись в человеке, может искалечить тело или пожрать душу, а чаще и то, и другое. По крайней мере, так говорит дед. Но здесь... здесь, если верить соседу, происходит то, чего быть не может. Человек источает свет, и тот не рассеивается в мире. Так не бывает!

— Осмотрись, здесь никого нет? — попросил я духа.

— Думаешь, набегут твари? — понимающе произнес он и уточнил через несколько секунд: — Чисто.

Оглядевшись вокруг скорее по привычке, нежели действительно рассчитывая обнаружить то, что мог «проглядеть» мой сосед, я поднялся с плаща и, накинув его на плечи, метнулся к телу, по-прежнему неподвижно лежащему посреди каменистой пустоши.

Жив, действительно жив, хотя и без сознания. Никаких болтов в теле. Били ледяной пулей, не разрывной, на малом натяжении... только чтобы оглушить, но наверняка. И скорее всего, чтобы потом этой пули никто не нашел. Могу поспорить, точно такая же угодила в круп лошади, заставив нервного дарагонского скакуна умчаться прочь.

— Стоп. Вот этот артефакт, — проговорил сосед. В руке у меня лежал небольшой мешочек из тех, в которых сентиментальные кавалеры хранят локон волос предмета их воздыхания или выпрошенную безделушку.

Осторожно развязав кожаные тесемки, крепко стянувшие горловину расшитого бисером мешочка, я вытряхнул на ладонь небольшой, покрытый изморозью стеклянный флакон в серебряной оправе, с притертой крышкой. Подтекающий флакон. Что-то везет мне в последнее время на «жидкую благодать». То черная, теперь вот светлая... эх!

Ну, хоть стало понятно, откуда столько света. В фиале-то жидкость не фонит, но стоит его открыть... и лучшей приманки для тварей Пустошей не найти. Правда, в данном случае его никто не открывал. Разбили? Не похоже.

Я провел пальцем по крышке флакона и удивленно хмыкнул. Палец оставил на стеклянной с виду крышке еле заметную вмятину. Хо! Лед, значит... удивительно чистый, надо заметить. Предусмотрительно, как и с пулей. Пока окружающая температура невелика, крышке хватает охлаждения от находящейся внутри флакона жидкости, но стоит ему оказаться в тепле, как ледяная пробка начинает таять и «жидкая благодать» истекает и испаряется, подавая сигнал для тварей Пустоши, инстинктивно стремящихся уничтожать любые намеки на свет. Но самое главное, как и в случае с пулями, доказать убийство будет невозможно. Жидкость испарится, как и пробка, так что останется лишь пустой флакон да ошметки растерзанного тела и эманации Тьмы от пировавших искаженных тварей. Вот интересно, чего же такого натворил этот дворянчик, что барышня измыслила для него такую казнь?

— Думаю, этот вопрос можно будет решить позже, — встрял сосед. — Скоро сюда доберутся первые искаженные.

— Ты прав, — отозвался я, и, словно в подтверждение сказанного духом, откуда-то из-за рощи донесся знакомый заунывный вой. Бредни почуяли приманку. Не слишком опасные по одиночке, похожие на облезлых волков-переростков с треугольными, стоящими торчком ушами и узкими мордами с огромными клыками в смердящих гнилью пастях, обладающие поджарыми телами и гипертрофированными когтями на длинных костлявых лапах, для охоты эти твари сбиваются в стаи до десятка особей и преследуют свою добычу неделями, выматывая постоянными короткими атаками, не давая ей остановиться даже на мгновение. И лишь загнав свою жертву до полусмерти, бредни кидаются на нее скопом. Милые песики, в общем... И сейчас они явно учуяли эманации Света, а значит, уже идут сюда.

Флакон с благодатью летит в сторону, и я, нащупав в подсумке «подарок» деда, аккуратно капаю содержимое фиала на лоб по-прежнему пребывающего без сознания дворянина. Следующую каплю размазываю по собственному лбу и, поморщившись от холода, встряхнувшего тело, вновь закупориваю фиал. Теперь у нас есть все шансы уйти от тварей, но... вот не думал, что так скоро придется воспользоваться этим эликсиром!

А теперь… теперь нужно поторопиться. Стянув, точнее, срезав с бесчувственного тела плащ и камзол, я вытащил нож и, полоснув по предплечью руки дворянчика, основательно окропил кровью снятые с него вещи. Так, а вот шпагу и кинжал этого неудачника придется оставить здесь. Вряд ли контролер поверит, что бредни сожрали их вместе с телом. Но немного забрызгать оружие кровью не помешает: пусть твари погрызут железо, так будет достовернее. А в том, что контролер непременно сюда заявится, я не сомневаюсь. Тот кто способен придумать такой заковыристый план, не оставит дела на самотек и обязательно проверит, как сработала его затея.

Следующий фиал почти мгновенно затянул порез на руке дворянчика, я взвалил тело на спину и поспешил укрыться в роще, но останавливаться в ней не стал. Наоборот, оказавшись под сенью деревьев, я постарался прибавить ходу, хоть это и было непросто, учитывая, что ноша мне досталась не из легких. Дворянчик, пусть и выглядел довольно субтильным, на деле оказался тем еще тяжеловесом. А вот причину этого несоответствия мне удалось выяснить только на привале, в трех километрах от места, где должен был окончиться жизненный путь моей ноши. У этого неудачника под рубашкой оказалась короткая, плотно облегающая тело рубаха из стальных пластин, явно доработанная алхимиками и потому совершенно не стесняющая движений и незаметная со стороны. Но вот ее вес... ну да, еще ни один алхимик не смог добиться того, чтобы одновременно облегчить доспех, сделать его прочным и не стесняющим движений. Но если выбирать между прочностью и весом, я бы тоже выбрал первое.

— А где Наста?

Ну, наконец-то он пришел в себя. Я окинул взглядом держащегося за голову дворянчика и вздохнул...

ГЛАВА 4.

Рассказ получился коротким, но весьма содержательным. И как ни удивительно, дворянчик вроде бы в него поверил, хотя доказательств я ему не представил. Впрочем, если понадобится, можно будет сводить его к роще и продемонстрировать то немногое, что подтвердит мой рассказ. Правда, для этого придется выждать некоторое время, чтобы не нарваться на тварей или возможного контролера. И об этом я тоже ему рассказал. Мальчишке хватило.

А пока дворянчик приходил в себя и примерял вытащенный мною из заплечника и брошенный ему запасной колет, я пытался понять, что вообще толкнуло меня прийти на помощь этому... куренку. А если приглядеться к спасенному, назвать его иначе язык не поворачивается. Шестнадцатилетний недоросль, третий сын какого-то барона из центральных провинций империи, неизвестно каким ветром занесенный в наши края, вместо столицы, где его ждало теплое место студента Университета, под крылышком императора. Мир он, видите ли, посмотреть решил, прежде чем оказаться запертым в университетском городке... это по его собственным словам. Ну, недоросль и есть. Ленбургские одногодки по сравнению с этим баронским сынком просто самые рассудительные люди на свете. Мрак!

— А где моя шпага, сударь Дим? — одернув в очередной раз великоватый ему колет, вдруг спросил этот...

— Пир Граммон, — подсказал сосед. Ну да, сударь Пир Граммон, третий сын барона Граммона, владетеля Бордэс, так он, кажется, представился.

— Там же, где ваш кинжал и камзол... сударь Пир. Очевидно, послужил зубочисткой какому-то бредню, — ответил я.

— Надо забрать. — Он даже кулаком по раскрытой ладони прихлопнул. И тон уверенный такой! Идиот.

— Не выйдет, — покачал я головой. — По крайней мере, не в ближайшие несколько дней.

— Это клинок моего деда! Он мне сам вручил его перед смертью, и я не могу вот так его лишиться! Как вы не понимаете?! — воскликнул дворянчик, но, не увидев на моем лице сочувствия, вдруг дернул головой и, закаменев, процедил через губу: — Впрочем, какого понимания я мог ожидать от быдла? Черни недоступно…

Что там должно быть недоступно черни, я не дослушал. Уроки деда и жизнь в Ленбурге сказались быстрее, чем «бароненок» успел закончить свою речь. В следующий миг мой кулак впечатался в челюсть Граммона, и тот, нелепо взмахнув руками, кубарем покатился по земле.

— Слушай внимательно, идиот. — За шкирку подняв мотающего головой Пира на разъезжающиеся ноги, я прислонил куренка к дереву, чтобы не упал, но воротника рубахи из руки не выпустил. На всякий случай. — Тебя привели в Пустоши на убой, как телка на веревочке, и у тех, кто тебя сюда притащил, были все шансы на успех, если бы рядом не оказался я, «чернь» и «быдло». И только благодаря мне ты сейчас стоишь на своих двоих, живой и здоровый, одетый в мой колет, с моим кинжалом на поясе, но даже не подумал поблагодарить за спасение, несмотря на всю твою дворянскую честь и высокое происхождение.

— Я... — Куренок, кажется, оклемался от удара и попытался что-то возразить.

Не вышло. Я крутанул рукой ворот, за который удерживал дворянчика, да так, что тот подавился словами. Но душить не стал. Отпустил. Граммон чуть постоял, покачиваясь, словно былинка на ветру, и мягко съехал по стволу дерева наземь.

Глянув на понурого мальчишку, бездумно смотрящего куда-то вдаль, я хмыкнул и отошел в сторону. Гнев мой погас так же резко, как и загорелся.

— Извините, Дим, — спустя минуту проблеял Граммон. — Я вспылил и был не прав. И... спасибо, что не бросили там, у рощи.

— Проехали, — буркнул я в ответ, в стиле соседа.

— Что?

— Ничего. Забудем о происшедшем. Я тоже не должен был распускать руки, — вздохнул я.

Мальчишка молча кивнул, наблюдая, как я собираю лежащие на земле вещи и укладываю их обратно в заплечник.

— Мы познакомились в Бринно, это городок на самой границе владений отца и имперского домена, — неожиданно заговорил Граммон. — На балу у бургомистра. Она была такой... все молодые дворяне были покорены ее красотой. Смех, Дим, если бы вы слышали ее смех. Он был... как перезвон колокольчиков. Такой нежный, переливчатый. О, я был счастлив, когда она из всех гостей выбрала меня для белого танца. А на следующий день мне пришлось выдержать три дуэли подряд от неудачливых претендентов на ее компанию. Отец и братья хорошо меня учили, я выиграл все три. Наста была впечатлена и предложила продолжить путь вместе. Как и я, она была в Бринно проездом, правда, ехала не в столицу, а в Ленбург. Я подумал, что другого шанса увидеть империю в ближайшие годы мне не выпадет, место студента в Университете никуда не денется, а отец, давая поручение, никак не ограничивал меня во времени его исполнения...

— «Бешеной собаке семь верст не крюк», — прорезался сосед, и я мысленно с ним согласился. Действительно, не крюк, тем более когда перед носом у собаки висит такой шмат мяса... Влюбился баронский сын, иными словами, до полной потери здравомыслия. Вопрос в одном: зачем он понадобился этой самой Насте? Не мое дело, конечно, но...

— Интересно, да? — Дух, кажется, и сам не прочь узнать подоплеку этой истории, да только времени на это у нас нет. Дело не ждет, и менять его на приключения Пира Граммона я не собираюсь. Я все-таки не третий сын барона, а сам Пир ничуть не похож на Насту. Пол не тот, и стати подкачали. В общем, ну их, эти приключения.

— Это точно. Адреналина нам и в руинах хватит, — согласился сосед и, чуть помолчав, поинтересовался: — А с этим дворянчиком что делать будем? Он же тут не выживет, а в город отправить — все равно что самим ему горло перерезать. По крайней мере, пока эта самая Миледи не уберется из Ленбурга.

— Миледи? — мысленно переспросил я.

— Наста, — пояснил дух. И ведь спрашивать, почему он ее так обозвал, почти наверняка бесполезно. С памятью у соседа не плохо, а очень плохо. Правда, лишь на знания из прошлой жизни. Ну и ладно. Сколько было этих незнакомых словечек, и сколько их еще будет.

— Граммон, я не буду спрашивать, почему эта самая Наста решила вас убить. Это ваши тайны, и меня они не касаются. Не возражайте, Пир, — жестом остановил я пытавшегося что-то сказать мальчишку. — Просто, выслушайте. Возвращаться в город вам сейчас крайне опасно. То, что не получилось один раз, вполне может удаться вашим противникам со второй попытки.

— И что вы предлагаете? — все же вклинился в мою речь баронский сын.

— Мне нужен помощник, — честно ответил я. А что? «Черная благодать» собьет агрессию тварей, так что опасности минимум, а с помощью носильщика я смогу закрыть все заказы за один выход.

— Для похода в руины? — вытаращился на меня Граммон. И куда только подевалось все его воспитание?

— Ну, а куда же еще-то? — пожал я плечами. — В одиночку мне пришлось бы делать два, а то и три выхода, а с вашей помощью можно управиться за один. За те пять-шесть дней, что мы пробудем в руинах, ваша недоброжелательница наверняка покинет город, и вы сможете спокойно вернуться.

— А если... — начал было говорить баронский сын, но я его перебил.

— Если к нашему возвращению она все еще будет в городе, поверьте, сударь Граммон, мы сможем об этом узнать заранее и так, чтобы она осталась в неведении.

— И все-таки мне с трудом верится, что Наста могла так со мной поступить, — тихо пробурчал Пир.

— Что ж, если не верите, можете прогуляться в город и посмотреть ей в глаза, — развел я руками. — Ручаюсь, она будет очень удивлена тому, что вы выжили. И непременно постарается исправить это недоразумение.

— Нет уж, предпочту повременить, — поежился Граммон и, окинув взглядом свой наряд, вздохнул. — Но я совершенно не готов к походу в руины. Благодарю вас за кинжал, конечно, но кажется мне, что его одного в предстоящем походе будет маловато.

— Моих припасов хватит на двоих, — успокоил я новоиспеченного напарника. — А оружие... поверьте, если будете следовать моим указаниям и не станете лезть на рожон, оно вам вообще не пригодится.

— Как это?! — изумился он. — Это же Искаженные пустоши! О них по всей империи легенды складывают. Будто твари здесь только и рыщут, чтобы разорвать любого несчастного, что посмеет сюда сунуться без подготовки.

— Тварей здесь действительно много, это же их вотчина. Но, во-первых, они и друг друга жрут, иначе на одной диете из ходоков и авантюристов давно с голоду загнулись бы, так что при выборе между мясистым сородичем и худосочным человеком скорее выберут первого. А зная их повадки, вполне можно обойтись без стычек. А во-вторых, мы идем в руины не воевать, — пожал я плечами. — Ходоки, знаете ли, сударь Граммон, вообще не любят устраивать в Пустошах бессмысленные бои. Куда проще и безопаснее тихо прийти, тихо собрать необходимое и так же тихо уйти. Меньше проблем, больше добычи.

— Правильно, а о том, что благодаря черному благословению у нас куда больше шансов на воплощение этой идеи, лучше промлчать, — ехидно заметил сосед.

— Зачем же тогда вам столько оружия? — недоверчиво хмыкнул Граммон.

— Столько? — деланно удивился я. — Фальшион в моих ножнах и кинжал на вашем поясе — это разве много? Заметьте, вы путешествовали по империи, будучи вооруженным не хуже, чем я. А ведь империя куда более безопасное место, чем Искаженные пустоши, согласитесь?

— А арбалет?

— Сейчас это не оружие, а инструмент, с помощью которого я намереваюсь добыть часть того, что заказали мне алхимики Ленбурга, — ответил я.

— Инструмент? — Изумлению Пира не было предела. — Боевой арбалет для вас просто инструмент?

— Именно, точно такой же, как лопата, — невозмутимо кивнул я и в доказательство продемонстрировал своему новоявленному спутнику один из болтов, снаряженных вместо классического бронебойного наконечника керамическим шариком с морозной алхимической смесью. — Видите? Он не взрывной и предназначен для... ну, пусть будет охоты, но уж никак не для бессмысленной бойни.

— Знаете, сударь Дим, когда вы так объясняете, все выглядит не страшнее лесной прогулки, — задумчиво проговорил Пир. — Но вспоминая рассказы о Пустошах... разница пугает.

— Истина всегда лежит где-то между крайностями, вне зависимости от числа последних. Для новичков и самоуверенных глупцов, ищущих подвига, Искаженные земли действительно смертельно опасны. Но немного осторожности, знаний и опыта снижают эту опасность многократно, сударь Граммон. Мы, ходоки, знаем это как мало кто другой.

— И где же набираются знаний и опыта те самые новички? — прищурился Пир. Пытается поймать на несостыковках? Зря.

— Знания можно купить, а опыт наработать в командах ходоков, — улыбнулся я в ответ. — Правда, цена знаний некоторым может показаться завышенной, но это дело такое... относительное.

— Какое? — не понял Граммон.

— Относительное, — повторил я. — То, что одному покажется слишком дорогим, другой купит даже за вдвое большую цену. Особенно если этот другой уже успел хоть раз побывать в Пустошах.

— А если в цифрах? — уточнил Пир. Какой он, оказывается, настойчивый. Может, Наста его за эту черту характера и грохнула? А что? Достал ее спутник своими приставаниями до печенок, девка его и пришибла. Чем не версия?

— Ответь уже своему помощнику. Не видишь, как ерзает? — Ехидный тон соседа мгновенно вернул меня на землю.

— Если в цифрах, то в шесть-семь сотен можно уложиться. Золотых, разумеется, — ответил я и с удовольствием наблюдал, как отвисает челюсть высокорожденного аристократа.

— Это же два года учебы в Университете... или месячный доход среднего баронства! — охнул Граммон, приходя в себя от таких новостей.

— Увы, да. Знания всегда стоят дорого, — деланно печально вздохнул я в ответ и, бросив взгляд на алые отсветы закатного солнца, недовольно нахмурился. — Так, сударь мой, Граммон, мы с вами заболтались, а время идет. До захода солнца осталось не больше часа-полутора, так что отыскать в Пустошах безопасное место для ночевки мы уже просто не успеем. Бродить же там после заката — попахивает самоубийством, поскольку ночные твари куда агрессивнее дневных. Так что предлагаю разбить лагерь прямо здесь, дождаться утра, а там по холодку выйдем на маршрут.

— Вы командуете, сударь Дим. Вам и решать, — несколько отрешенно проговорил Пир, явно все еще находящийся под впечатлением от рассказа о стоимости «знаний» ходоков. Ну и ладно. И покомандую, и порешаю. Мне не трудно.

ГЛАВА 5.

Пока Дим вел в руины нашего помощника, я предавался размышлениям о борьбе Добра и Зла и дуальности сущего. А если не витийствовать и говорить просто и понятно, то пытался разобраться с недавними событиями, в которых так явно проявили себя Свет и Тьма. Для Дима, как и для подавляющего большинства жителей этого мира, все просто и понятно. Есть Добро и есть Зло. Добро олицетворяют жители освоенных земель в целом и ударный отряд в лице Церкви и рыцарских орденов в частности. А в качестве противоборствующей команды выступают обитатели Искаженных пустошей, сами Пустоши и нередкие проклятые места, играющие роль эдаких анклавов Зла в освоенных землях. И, конечно, темные колдуны, как мобильные пункты распространения Тьмы. В общем, классика фэнтези, во всей своей красе.

Я мало что помню толкового о прошлой жизни, но точно знаю, что черно-белое восприятие мира в мое время и в моем мире не пользовалось особым уважением. Наверное, именно поэтому мой разум сомневается в столь кристально ясной трактовке, что предлагает местное общество и продвигаемая им эсхатология. Ну трудно мне себя убедить в том, что здешняя Тьма и Свет, которые я очень хорошо ощущаю, между прочим, и есть те самые абсолюты-антагонисты, на которых лежит ответственность за все плохое и хорошее, что есть на свете. Для меня естественен факт, что и добро и зло проистекают из мыслей, действий и бездействия человека и потому не могут писаться с заглавной буквы, как и любое человеческое деяние, за редкими, весьма редкими исключениями. Подвиг, Мать, Родина — вот слова, которые, на мой взгляд, должны начинаться с большой буквы, но никак не «добро» и «зло». Здесь же... эти черно-белые понятия выпуклы, зримы и пишутся и даже произносятся исключительно так. А я до сих пор не уверен, что ощущаемые мною эманации света и тьмы действительно есть воплощения того самого добра и зла. Впрочем, об этом я уже упоминал. Хотя, если подходить к вопросу чисто практически, не могу не признать, что пока не видел от фонящих тьмой тварей ничего, кроме попыток сожрать моего носителя, а Церковь за то недолгое время, что я имею возможность наблюдать ее деяния, даже заставила меня принять необходимость говорить о ней именно что с той самой пресловутой заглавной буквы. И было отчего. Все госпитали, школы, приюты и дома призрения — все они здесь находятся под управлением Церкви, а святые отцы, если позволяет возраст, не чураются выходить с рыцарскими отрядами против Искаженных. И не то что не чураются, рвутся! Да и вообще не похожа эта Церковь на организацию из моего прошлого мира. Здешние святые отцы не берут на себя прав монополиста-провайдера связи с горними высями, не берут денег сверх церковной десятины, получаемой — внимание! — ОТ ГОСУДАРСТВА! И как я уже сказал, не только словом, но и делом борются против темных тварей.

Но самое интересное, здешняя Церковь не пропагандирует наличия некоего высшего всеведущего, всезнающего и всемилостивейшего… Наоборот, я уже трижды слушал в Ленбургском Доме проповеди здешнего приходского священника, и трижды он говорил не о Боге и его милостях, а о человеке и его делах. А если свести все, о чем проповедовал святой отец, в одно предложение, пусть и несколько упростив и сократив содержание, то получим одну мысль, красной строкой проходившую через все его речи, мысль, которую он чуть ли не саморезами вворачивал в головы паствы, а именно: все добро и все зло исходят от самого человека, и нет ничего праведнее, чем благодетельствовать в пользу ближнего и тем самым искоренять зло... если сил не хватает, чтобы уничтожать его сталью. Вот так просто. Творение добра есть помощь в искоренении зла. Не можешь уничтожать тьму мечом — борись с ней, творя добро. И повторюсь, ни одного замечания о «рабах божьих», «страхе божьем», адских сковородках, райских кущах и смирении перед властью, «ибо она от бога». А присутствовавший на этих проповедях инквизитор, между прочим, только благостно кивал на каждую фразу святого отца и совсем не выглядел недовольным.

Кстати, не могу не заметить, что все три раза мы с Димом оказывались на проповеди после неудачных выходов, когда нашему телу доставалось от искаженных тварей. Вот как только мой носитель оказывался способным подняться с койки в лечебнице, так и топал в Собор на проповедь, получал мощный заряд Света... и выздоравливал после таких визитов раза в два быстрее. Что, прямо скажем, придает немалый вес тем самым проповедям и так и склоняет согласиться с мнением большинства. Но торопиться развешивать ярлыки, мол, вот это тьма и она — зло, а это свет, и он — добро, я все же пока не стану. Вот накоплю статистический материал — тогда и посмотрим. А пока... какого ?! Ди-им!!!

Меня вдруг окатило такой волной тьмы, что крик вырвался непроизвольно. А в следующую секунду я услышал своего носителя.

— Что стряслось, сосед? — от Дима так и пахнуло настороженностью.

— Всплеск тьмы, мощный, близко, — быстро ответил я, одновременно дав носителю направление, с которого пришла волна. Впрочем, это было не обязательно. Над холмом, из-за которого на нас и накатило, возник огромный, зримый столб черноты, тут же иглой вонзившийся в небо. По округе ударил порыв ледяного ветра, оставивший на камнях белесые разводы, а через секунду все стихло. Исчезло ощущение близкой тьмы, пропала черная «игла», и только быстро истаивающая изморозь напоминала о том, что здесь только что произошло что-то очень странное.

Дим тихо выругался, но, заметив недоуменный взгляд нашего нечаянного спутника, прекратил сотрясать воздух бессмысленными звуками.

— Что это было, сударь Дим? — спросил Граммон, настороженно поглядывая в сторону холма.

— Рождение нового пятна, — зло буркнул мой носитель. — Именно из-за таких вот внезапностей ходоки и не любят выходить в поиск в первые дни Прилива. Слишком велика опасность вляпаться в смертельные неприятности, такие, как это пятно, например. Окажись мы сейчас чуть ближе к его центру, и Искаженные пустоши получили бы двух новых жителей, если, конечно, умертвий можно так назвать.

— А сейчас... — Пир явно занервничал, и я его понимаю. Такие новости не способствуют сохранению хладнокровия. — Сейчас это пятно для нас опасно?

— Тьма всегда опасна, — пожав плечами, ответил Дим. Ну да, успокоил мальчишку, называется. Психолог, чтоб его!

— Тогда, может, стоит обойти это пятно стороной? — спросил Граммон, шагая следом за моим носителем, который даже не подумал притормозить и как шел по маршруту, так и продолжал переть вперед, держа курс точно на тот самый пресловутый холм.

— Нет, — отрезал Дим. И я его понимаю. В подобных случаях, кстати говоря, редких даже в Искаженных пустошах, опасность представляет сама вспышка тьмы, корежащая и коверкающая все, что попадает под ее удар. Но сам процесс изменения длится не меньше двух-трех дней, в течение которых пятно практически безопасно, если, конечно, не тянуть руки куда не следует, потому что искажение порой затрагивает не только органику, но и неживые предметы.

Понятное дело, что с моей чувствительностью у Дима не будет проблем с определением степени опасности какого-нибудь неприметного на вид, но накачанного под завязку тьмой камешка, но у других-то ходоков такого «анализатора» эманаций тьмы и света нет. Максимум, на что они могут рассчитывать, это слабенькие артефакты алхимиков или не менее слабые эликсиры зельеваров, реагирующие на присутствие рядом тьмы. Впрочем, обычно им хватает и этого. Вкупе с богатым опытом подобные артефакты довольно неплохо защищают своих владельцев от неприятностей.

— Почему? — А настырный мальчишка. Другой бы на его месте давно заткнулся и постарался не отсвечивать, а этот...

— Потому что шанс побродить по новорожденному пятну выпадает один раз на сотню, — снизошел Дим до объяснений. — А алхимики и зельевары платят золотом по весу за куколки проходящих искажение тварей.

— О... — Граммон умолк, глядя куда-то в пространство. Должно быть, размечтался, что найдет в пятне окуклившегося кабана-секача. Наивный.

Как и ожидалось, в пятне, родившемся на каменной осыпи за холмом, ничего выдающегося мы не обнаружили. Слишком неудобное место, здесь и насекомых-то нет, не то что животных. Хотя, если порыскать среди валунов, может быть, пару ящериц и отыщем...

Мои размышления прервал всплеск недовольства, донесшийся от носителя. Интересно, что он такое обнаружил?

— Сударь Граммон, поздравляю с первой находкой в Пустошах, — проговорил Дим, глядя на два гладких кокона, вытащенных Пиром из какой-то расселины. Точно, окуклившиеся ящерицы. Но вот Граммону вместо поздравления нужно было вломить от души, чтобы не тянул грабки к непонятностям посреди искаженного пятна.

Мой носитель смерил светящегося от радости мальчишку долгим взглядом и, поманив его пальцем, кивнул в сторону расселины.

— Скажите, Пир. Вы вытащили свою находку оттуда?

— Именно так, сударь Дим, — довольно кивнул тот и пустился было в объяснения, но носитель пресек их одним жестом.

— Я рад, что у вас такое хорошее зрение, сударь Граммон, — заговорил Дим, когда наш спутник замолк. — Но я искренне сожалею, что это единственное достоинство вашей головы.

Мальчишка покраснел от обиды, но носитель не дал ему и слова вставить. Вытащив из кармана серебряную монету, Дим резко швырнул ее в узкую щель меж камней, где глазастый Пир и узрел перерождавшихся тварей. Монета звякнула где-то в глубине расщелины, а в следующий миг над трещиной взвился черный, пронизанный алыми сполохами дым.

— Ч-что эт-то было? — заикаясь, произнес Пир, округлыми от изумления глазами следя за тем, как рессеивается черное облако.

— Ваша феерическая удача, сударь Граммон, — резко ответил Дим, указав кончиком моментально извлеченного из ножен фальшиона на красноватые отблески, виднеющиеся на изломах камней в расселине. — Тьма искажает не только живых и мертвых. Она и камень может превратить в чистое зло.

Вот о чем я и говорил. А мальчишка, судя по вытянутой физиономии, проникся... что не может не радовать.

— Простите, сударь Дим, — поник Пир. — Обещаю впредь не быть столь легкомысленным и спрашивать вашего совета, прежде чем хватать... всякое.

— Договорились, сударь Граммон, — кивнул мой носитель. — А сейчас идемте. Там в глубине оврага может найтись что-то не менее интересное, чем эти куколки. Кстати, возьмите изолирующий мешок и переложите свою добычу в него.

— Это так важно? — взяв протянутый Димом мешочек, спросил Пир.

— Очень. Куколки развиваются под воздействием Тьмы, учитывая же, что дальнейший наш путь почти полностью пролегает по черным пятнам, дня через два куколки окончательно переродятся и потеряют свою изначальную ценность в глазах возможных покупателей. Да и таскать в карманах искаженных тварей — удовольствие небольшое, согласитесь?

— То есть лучше таскать порождения зла в мешке? — с намеком на улыбку уточнил Граммон.

— Мешок изолирует куколки от эманаций Тьмы и приостановит процесс перерождения, — никак не отреагировал Дим на подначку спутника. Но тот и сам спохватился и стер с лица улыбочку. Нет, ну ребенок же! Только дети способны забывать об опасности, которой они только что подверглись, и улыбаться как ни в чем не бывало.

Пока Дим и Пир обсуждали находку и средства ее сбережения, я «принюхался» к коконам, стараясь запомнить то ощущение, что они у меня вызывают. А оно было хоть и слабым, но довольно отчетливым и... странным. Куколки не отдавали тьмой или, тем более, светом, но от них исходило ощущение какой-то сосущей пустоты, можно сказать, голода и жажды... тьмы. Если это ощущение характерно для всех перерождающихся тварей, а не только для двух найденных Граммоном ящериц, то я, пожалуй, смогу отыскать пару-тройку образцов и на нашу с Димом долю.

А что? Пара куколок Пира с легкостью уйдут в Ленбурге за полсотни золотых. А чем мы с носителем хуже? Вот и я о том же: мы не хуже, мы лучше. А значит, вперед и с песней! Как говорится, бороться и искать, найти и перепрятать!

Дим потопал вниз по склону, в сторону небольшого перелеска, росшего на другом краю оврага, обходя подозрительные места и стараясь не грохнуться на каменной осыпи, а следом за ним двинулся довольный Граммон. Я же старательно «принюхивался» к окружающему пространству, стараясь уловить любую странность. И ведь уловил. И носителя своего навел на находку. Так что спустя десять минут Дим снял предусмотрительно закрепленную на заплечнике лопатку и принялся разрывать попавший под искажение муравейник. Конечно, муравьи — это не ящерицы, зато их много. Пусть далеко не все из них выжили после удара тьмы, но и тех, что окуклились, хватит, чтобы сравнять наш с Граммоном счет.

ГЛАВА 6.

Ну, Пир Граммон, ну, су... сударь, чтоб его! Ведь трижды, трижды предупредил его, чтобы не вздумал в пятне хвататься за что ни попадя. И все без толку, только увидел коконы — и тут же потянул к ним грабки, словно дитя неразумное. Так кто он после этого? Бараненок, однозначно. Наивность ягненка с хватательными рефлексами баронов, страшная смесь! Искренне сочувствую его батюшке и поздравляю с наличием старших отпрысков. Хоть какая-то гарантия, что этому недорослю не грозит баронская корона, а баронству — соответственно банкротство.

— «…Старший умный был детина, средний сын и так, и сяк, третий вовсе был дурак». — Продекламированные соседом строки заставили меня улыбнуться. Интересно, что это такое?

— Не помню. — Дух, наверное, вздохнул бы, если было бы чем. А так до меня дошла только легкая тень сожаления, впрочем, тут же смытая деловитостью. — Пятно прошли. Встаем на маршрут?

Именно, но сам маршрут предлагаю чуть изменить. Изначально мы планировали идти налегке до поворотной точки, а уже набив пауков, на обратном пути заняться выполнением попутных заказов. Но сейчас у нас появился помощник, которого можно нагрузить трофеями и при этом не потерять особо в силах и возможностях.

— Точно! Повысим барана до мула! Или осла? — в тоне духа послышались насмешливые нотки. Язва. Но... нет, все же до мула сударь Граммон не дотягивает. А вот осел — вполне. Решено. Как оглашают приказы в легионах, «волеизъявлением военного совета» Пир Граммон повышен в звании до отрядного осла. С чем его и поздравляем... мысленно. Мне еще обиженного дитяти тут не хватало.

— Пф! Кому ты компостируешь мозги! Сам повесил нам на шею этот жернов — так чего ныть? Пищи, а беги...

И ведь не поспоришь с этим бесплотным созданием. С другой стороны, а что прикажете делать с мальчишкой? Бросить в Пустошах на верную смерть? Так ведь с такими замашками сам не заметишь, как в черноту уйдешь. А эта дорожка не по мне.

Выйдя к опушке небольшого пожухлого леска, я жестом остановил следующего за мной по пятам Граммона и, лишь оглядевшись по сторонам и выслушав соседа, не обнаружившего поблизости какой-либо опасности, двинулся по краю зажатой меж двух холмов длинной долинки, сплошь покрытой алой травой, встопорщившей длинные тонкие хлысты с метелками мелких желтеньких цветков на кончиках.

— Стоп. — Затормозив у самого начала травяного ковра, я остановил своего спутника, и тот, выполнив приказ, молча взглянул на меня с явным вопросом в глазах. — Сударь Граммон, с этого момента я буду обращаться к вам по имени и того же жду от вас. Иначе, боюсь, в случае опасности я просто не успею о ней предупредить, и нас напластают ломтями раньше, чем я договорю слово «сударь». Это ясно?

Ответом мне стал резкий кивок и выжидающий взгляд. Ну надо же, всего одна демонстрация характера Пустошей — и мальчишка начал соображать. Уже хорошо, тем больше шансов у нас закончить дело и уйти невредимыми.

— Замечательно. Тогда перейдем к делам насущным. Видишь эту травку? — указал я Пиру на поросшую алой растительностью долину. — Нам требуется нарезать не меньше двух килограммов таких хлыстов, но только цветущих, и... не вздумай вырывать траву с корнем, если не хочешь неприятностей.

— Каких? — не сдержал любопытства баронский сын.

— Больших, Пир. Как только корень окажется на открытом воздухе, растение тут же распылит ядовитую пыльцу, а следом за ним «полыхнет» и все это поле — защитная реакция, говоря умным языком.

— А яд смертельный, да? — нахмурился Граммон.

Я же задумался... Честно говоря, это был не тот вопрос, которого я ждал.

— В какой-то мере, — определившись, ответил своему спутнику. Тот непонимающе взглянул на меня:

— Это как?

— Ну, если противоядия не принять, то дня через два можешь и кончиться под каким-нибудь лопушком, — почесав затылок, пояснил я.

— Почему под лопушком? — изумился Граммон. И это все, что его интересует?

— Потому что пыльца алого хлыстовика вызывает неудержимый понос. Да такой, что остановить его можно лишь противоядием, приготовленным на основе вытяжки из того же растения. А у меня такого противоядия нет. Зато есть кое-что другое. — Так и не дождавшись нужного вопроса от своего спутника, я решил форсировать процесс и, выудив из снятого со спины заплечника короткий тубус, извлек из него небольшой секатор, одну из обработанных нейтрализующим раствором тканевых масок и пропитанные черной смолой бумажные перчатки. Стандартный набор сборщика трав. — Держи.

— Подготовка, однако, — покачал головой баронский сын, натягивая перчатки и примериваясь к секатору.

— Я же знал, куда и зачем иду, — пожал я в ответ плечами и кивнул в сторону поля. — Все, Пир, принимайся за работу. А я присмотрю сверху, чтобы к нам нежданчик не пришел.

— Нежданчик? — не понял Граммон.

— Бродячие твари, — пояснил я. — Не забывай, мы не на прогулке в парке, а в Искаженных пустошах, причем не сказать что на самой окраине. Здесь всегда нужно держать ушки на макушке.

Пир вздохнул и, натянув на лицо маску, принялся за работу. Я тоже не стал нарушать техники безопасности, и вторая маска, извлеченная из тубуса, закрыла нижнюю часть моего лица. Пусть я не собираюсь заниматься сбором хлыстовика, но если бараненок ошибется в работе, то количества пыльцы, выброшенного в воздух этим полем, хватит, чтобы накрыть облаком всю долину до самых вершин холмов. В общем, лучше перестраховаться: противоядия-то у меня и в самом деле нет.

Понаблюдав за тем, как Пир старательно выискивает среди хлыстовика цветущие растения, я печально вздохнул и двинулся вверх по склону. У меня на сбор нужного количества травы ушло бы часа два, в случае же с непривычным к такой работе баронским сынком это время можно смело умножать на два. А значит, раньше чем через четыре часа мы отсюда не уйдем...

В отличие от долины, сплошь поросшей хлыстовиком, холмы, окружившие ее, представляют собой абсолютно безжизненные груды камней. Здесь нет ни кустика, ни деревца, только обломки скал и вездесущая серая пыль, забивающаяся во все щели. Хорошо, что я догадался напялить маску, иначе сейчас, взметаемая ветром, эта соленая и горькая пыль скрипела бы на моих зубах. Впрочем, она и без того добавит мне головной боли. Вечером придется основательно чистить одежду и броню от набившейся в них пыли, в противном случае через сутки она начнет въедаться в кожу, вызывая зуд и сыпь. Серая пыль — бич здешних мест. Тварям на нее плевать, а вот ходокам она доставляет немало проблем, заставляя подыскивать места для стоянок вблизи воды и каждый вечер чистить экипировку, избавляясь от этой серой гадости.

Казалось бы, если эта пыль такая сволочная вещь, зачем лезть туда, где ее больше всего? Но что поделать, если сидя на вершине холма куда легче засечь приближающуюся опасность. Конечно, у меня есть мой сосед, который всегда готов предупредить о незваных гостях, но одно дело быть предупрежденным, когда расстояние до опасности не превышает пары сотен метров, а время на подготовку к встрече исчисляется секундами, и совсем другое — увидеть приближение возможных неприятностей за пару километров. В общем, ради такой возможности стоит потерпеть некоторые неудобства, тем более что они давно уже стали привычным злом. Мелкой, но почти безвредной пакостью.

Следить за окрестностями — занятие скучное. Вокруг расстилаются каменистые, редко поросшие перелесками равнины. И лишь гряда холмов, уходящая далеко на юг и где-то там превращающаяся в один из отрогов Срединного хребта, отсюда больше похожего на нагромождение облаков на горизонте, разбавляет невзрачность открывающихся видов. Скука... в какой-то момент она достает так, что почти всерьез хочется увидеть хоть какое-то движение. Пусть даже это будет стая бредней. Но когда подобные мысли начинают закрадываться в голову, я, встряхнувшись, принимаюсь проверять вооружение, чтобы через минуту вновь сосредоточиться исключительно на окружающем пространстве. Знаю, за такое несение дозора любого легионера ждала бы неделя работ золотарем, не меньше. Но здесь, в Пустошах, нет вражеских лазутчиков, только и ждущих ослабления внимания дозорных, а у меня нет команды и сменщика, которому можно было бы передать вахту. Полагаться же на Граммона было бы полной глупостью. Парнишка просто не понимает всей опасности здешних мест, не знает, куда смотреть и на что обращать внимание, а значит, способен пропустить опасность, просто не опознав ее. Оно мне надо?!

— Распадок на одиннадцать часов. У кривой сосны. — Голос соседа, неожиданно раздавшийся в моей голове, заставил дернуться. А взглянув в указанную сторону, я лишь в очередной раз порадовался предложенной духом системе, позволяющей быстро находить взглядом то, на что он указывает. Уж не знаю по какой причине, но вроде бы смотрящий на мир моими глазами сосед отчего-то успевает замечать куда больше и, кажется, имеет куда более широкий угол обзора, нежели я. Вот и сейчас он умудрился заметить маячившие на самом краешке переферийного зрения две небольшие фигурки, устроившие какую-то непонятную возню в распадке меж двух низеньких холмов, под странно искривленным стволом старого дерева.

Не теряя времени, я опустил на глаза круглые окуляры изготовленных дедом очков, тут же плотно прижавшихся к моему лицу, и, крутанув рифленое колесико, рывком приблизил далекую картинку. Небьющиеся, обработанные какой-то алхимической дрянью, стекла очков на миг помутнели, но почти тут же изображение прояснилось, и я смог рассмотреть происходящее в добром километре от меня так, словно действо творилось всего в нескольких метрах от моего наблюдательного пункта. А посмотреть было на что. Там, в распадке, какой-то невезучий ходок умудрился напороться на жвальня. Я не представляю, какой силы должен был быть Прилив, чтобы суметь так исказить обычного медведя. Но результат, устойчивый результат, между прочим, просто пугал. Получившаяся в результате искажения огромная, порой достигавшая веса в тонну чешуйчатая тварь, вооруженная мощными медвежьими когтями и широченной усеянной острейшими зубами пастью, по праву считается самым опасным хищником Пустошей, справиться с которой без алхимического оружия можно лишь командой в пять-шесть человек, да и то если сильно повезет. И сейчас именно такая тварь решила закусить каким-то ходоком. Вот ведь... пакость!

Впрочем, противник ей попался пусть и не такой пугающий, но явно умный и хорошо вооруженный. По крайней мере, огненными гранатами он орудует с толком, не подпуская к себе тварь на расстояние броска. Только боюсь, это мало ему поможет. Огонь гранат не очень-то опасен для бронированной туши. Вот если бы ему снаряженный теми же алхимиками болт в пасть засадить... или в глаз. Тогда — да. Верная смерть.

Я покосился в сторону Пира, по-прежнему ползающего на четвереньках по полю, и, мысленно выругавшись, свистнул. Баронов сын тут же поднял голову и посмотрел в мою сторону. Жестом я подозвал помощника к себе, и когда он оказался рядом, вручил ему пару ледяных гранат из своих запасов.

— Смотри в оба и держи кинжал наготове, — проговорил я, а когда Граммон состроил недоумевающую физиономию, и развернул его в сторону сражающихся: — Я должен помочь. Если не вернусь, заберешь мой заплечник и двинешься в город. На входе покажешь стражникам кинжал, точнее, герб на его навершии, и тебя тут же проведут к моему деду. Расскажешь ему обо всем происшедшем, он поможет. Понял?

— А... это обязательно? — каким-то пришибленным тоном спросил мальчишка.

— Тебя спасать тоже было совсем не обязательно. Так что, может, мне не стоило заморачиваться? — рыкнул я в ответ.

— И-извини, Дим. Глупость сказал, — вздохнул Пир и, встрепенувшись, договорил: — А может, я с тобой пойду?

— Я спасаю несчастных, а не идиотов, — открестился я от предложения своего спутника и, заметив очередной недоумевающий взгляд, покачал головой. — Чем ты там поможешь с одним ножом и парой гранат? Правильно, ничем. Так что сиди здесь и смотри представление. Если выживу, расскажу, как это все выглядело вблизи. А нет — ты расскажешь моему деду, что видел. Все. Разговор окончен. Я пошел.

Заплечник наземь, арбалет и кивер со стрелами на плечо. Первый фиал... я поморщился от предстоящих ощущений, но, отжав рычаг, решительно опрокинул содержимое стекляшки в глотку, которую тут же обдало жаром. Следующий эликсир будет еще хуже. Глоток... и во рту растекается невыносимая хинная горечь. Ну и третий, как награда за страдания! Зеленоватое, мерцающее золотистыми искорками содержимое фиала, обдав внутренности зимним холодом, упало в желудок. Сладкая штука... Началось! Цвета ушли, оставив вместо себя все оттенки серого. Картинка стала необычайно резкой, контрастной... и начала замедляться. Все, подействовало. Вот теперь и проверим, так ли преувеличивал дед, когда утверждал, что с этой тройкой его эликсиров я могу поспорить в скорости даже со жвальнем.

ГЛАВА 7.

Размышлять о том, что делает ходок в Пустошах аккурат после очередного Прилива, времени не было. Как и желания. На данный момент, меня беспокоил совсем другой вопрос: успею или нет? А если успею, то смогу ли справиться со жвальнем до того, как эликсиры закончат свое действие?

Старый гарантировал полчаса эффекта от полной порции, то есть от трех выпитых целиком фиалов. Но в таких количествах я этой гадости еще не пил, мне обычно хватало и нескольких капель. И я с ужасом подумал о том, во что выльется отходняк. Я и после малой порции обычно не меньше часа головными болями мучаюсь, а что будет теперь?!

Пока добрался до удобной точки, присмотренной еще с прежнего наблюдательного пункта, успел прокрутить в голове не один десяток мыслей и идей, но оказавшись на месте, отбросил лишние размышления, сосредоточившись на происходящем в распадке. Хвала удаче ходока, пока добирался до этого холмика, утесом возвышающимся над местом боя, обстановка внизу почти не изменилась. «Коллега», как выразился бы сосед, все так же метался по каменной осыпи, время от времени отпугивая крутящегося внизу у той самой кривой сосны жвальня, время от времени порывающегося идти в атаку и тут же получавшего огненный шар, расплескивавшийся у самых лап, а то и влетающий прямо в морду. Жвалень оскальзывался на неустойчивых камнях и, каждый раз устраивая небольшой оползень, сам скатывался вниз к деревьям. Там он тяжело поднимался и, оправившись от очередного удара, вновь начинал примериваться к прыгающему с валуна на валун ходоку. Весьма шустрому и гибкому, надо заметить. Да только, видно, что и он устал. Это было легко понять по тому, как с каждым отбитым нападением жвальня ходок замирает на месте, чтобы отдышаться, вместо того чтобы попытаться уйти выше по осыпи. Впрочем, жвалень явно чувствовал себя не лучше, а то и хуже ходока. Все-таки многочисленные огненные удары сказались на этом таком крепком на рану порождении Тьмы. Правда, гипертрофированное даже для тварей Пустошей, упорство по-прежнему толкало его атаковать верткую и кусачую добычу, и можно не сомневаться, он будет пытаться дотянуться до ходока, даже на пороге смерти.

— Это уже не упорство, а упоротость... — Сосед, как всегда, в своем репертуаре. Коротко, емко, язвительно. Но сейчас у меня нет времени на болтовню. А потому... вот сволочь! Как же развернуть этого борова?! Бить его в зад даже освященными или алхимическими болтами — просто бесполезно, он даже не почешется.

В этот момент в морду жвальня прилетела очередная граната и расплескалась по чешуе. Тварь коротко взвыла и покатилась вниз, вздымая облако пыли и обрушивая целый камнепад. Медленно-медленно... для меня. Успею? Успею.

Приклад арбалета уперся в плечо, басовито прогудела тетива, и сошедший с направляющей, обработанный алхимией, болт устремился к цели, оставляя за собой взвихрившийся снежинками след. Аккуратный, чтобы не повредить механизм, рывок взводящей рукояти на себя — и под тихий, почти неслышный треск шестерен тетива вновь встает на боевой взвод. Еще один болт ложится на направляющую и почти тут же срывается в полет, туда, где ревущий во всю свою луженую глотку жвалень пытается вырвать угодивший ему в пасть первый болт. Промах! И белесое пятно изморози растекается по шее твари. Вот же! Не обратил внимания на наконечник и вместо нужного использовал один из тех, что покупал для охоты на пауков, а у них вообще нет острия. Только керамический шарик с алхимической морозной смесью. Таким бесполезно пытаться бить тварей, а уж пробить толстую чешую жвальня и подавно невозможно...

Для следующего выстрела я уже не выхватываю из кивера первый попавшийся под руку болт, а, ориентируясь по цвету оперения, вытаскиваю снабженный наконечником-жалом. Этот тоже обработан алхимией, но, в отличие от предыдущего, имеет все шансы вскрыть броню твари и изрядно понизить температуру ее тела!

Выстрел! И вместе с моим болтом в морду жвальня впивается еще один. Это очнулся ходок на осыпи. Вот интересно, а ведь я не видел у него арбалета... Распадок оглашает истошный полурев-полувизг, и тварь, пошатнувшись, падает на подламывающиеся лапы.

Но перевести дух я не успел. Стоило только начать подниматься на ноги, как сосед буквально полыхнул эмоциями. Тут было все — от настороженности до гнева. Но предупреждение, пусть и сумбурное, все же дошло до меня, и я рухнул на колено. Вовремя! Над головой просвистел болт. Однако ничего себе благодарность!

Неужто мне не повезло нарваться на одного из людей синдика? Или у ходока от приключения со жвальнем просто крыша поехала, как выражается мой бестелесный друг?

— А мне вот интересно, если ты прав со своей теорией добрых дел и причиняемое зло действительно растит в душах людей тьму, то как типы, подобные синдику или той же Насте с ее охранниками, до сих пор не попались на зуб инквизиторам? — как всегда, неожиданно прорезался мой сосед.

— Это все, что тебя беспокоит? — мысленно осведомился я.

— Ну да. — Были бы у духа плечи — он непременно ими пожал бы. Вот просто чую! Чудненько. Меня тут обстреливают, а все, что интересует соседа, — этические проблемы и реальная ценность проповедей святых отцов. Нашел время, ничего не скажешь.

Тем временем ходок и не думал успокаиваться и продолжал садить по мне из арбалета с завидной скоростью. То ли тоже глотнул эликсиров, то ли у него на вооружении вовсе не арбалет, а что-то другое. Иначе объяснить эту бешеную скорострельность я не могу. Учитывая же тот факт, что дед не горит желанием продавать свои уникальные творения направо и налево, и представляя себе фантазию имперских оружейников, вечно выдумывающих какие-то хитрые приспособления для охоты и сражений, я склонен предполагать второй вариант. Скорее всего, мой противник вооружен чем-то оригинальным и скорострельным.

— Он один? — спросил я соседа.

Тот ответил утвердительно. Это хорошо, значит, в спину удара можно не ждать, а это уже дает возможность для маневра и контратаки. Прекратив судорожно метаться по плешивой вершине холма в попытке сбить противнику прицел, я отпрыгнул от очередного выстрела, ударившего рядом со мной огненным фонтанчиком, и рванул вниз по склону, стараясь выйти из зоны видимости неугомонного стрелка, находящегося несколько выше, а потому имеющего очень хороший вид на мой холм. Отстреливаться от него я даже не пытался, все равно, даже с моей увеличенной эликсирами старика скоростью и реакцией, у меня просто не хватало времени на перезарядку арбалета. Кто сказал бегство? Тактическое отступление. Оставлять за спиной агрессивного стрелка было бы глупостью. А значит... значит, придется его нейтрализовать, выражаясь заумным языком моего бестелесного соседа. Но для этого сначала нужно скрыться с глаз ходока. А потом уж можно будет и взять его за кадык. Обязательно. Жаль, что рвануть в атаку напрямик мешает тот самый обрыв, из-за которого я и выбрал этот холм в качестве «засидки». Иначе, находясь под действием эликсиров, я не стал бы мудрить с отступлениями и прочими фланговыми обходами — все равно противник ничего не смог бы противопоставить моей скорости.

Рывок удался, хотя и пришлось обходить распадок по дуге, а там и вовсе зайти к противнику с тыла. Ну а дальше все было просто и понятно. Один удар в челюсть едва успевшему повернуться ко мне лицом ходоку, легкий и аккуратный, чтобы не убить ненароком, и дело сделано.

Наблюдая, как медленно для моего ускоренного эликсирами сознания оседает на камень тело противника, я наконец немного расслабился. Угроза, пусть и временно, устранена, и новых вроде бы не предвидится. По крайней мере, сосед молчит, а это уже что-то.

Действие эликсиров окончилось, как всегда, внезапно и абсолютно неожиданно для меня. В глазах помутилось, рекой полились слезы, уши заложило, а из тела словно выдернули все кости, и я мягко осел рядом со своим недавним противником. Ладно, переживем. Через пару минут все будет в порядке, а головная боль придет не сразу. Не знаю точно, сколько времени у меня есть, но чую, стоянку на ночь придется обустраивать пораньше, иначе я рискую свалиться с головной болью прямо посреди маршрута. А это не самый лучший вариант в Пустошах.

Как и написал дед в поясняющей записке к эликсирам, мое самочувствие пришло в норму меньше чем через пять минут, и я наконец получил возможность хорошенько рассмотреть своего противника. Что я могу сказать? Обычный ходок. Довольно молодой, лет двадцать-двадцать пять на вид. Невысокий, черты лица... ну, если бы не начинающая стремительно опухать скула, их можно было бы назвать тонкими. Бледноват, правда, противничек, а в остальном обычный ходок и, судя по экипировке, не сказать чтобы очень удачливый.

Уж что-что, а защиту для бренного тела наш брат выбирает тщательно и денег не жалеет. Так что по ее типу и наличию алхимической обработки почти всегда можно отличить опытного ходока от начинающего. И сейчас передо мной был явный середнячок. Обычная, хотя и подбитая кольчужной сеткой, но довольно потертая кожаная куртка, недорогой короткий легионерский меч на поясе, совершенно непримечательный тканый заплечник... разве что хитрое стрелковое оружие выбивается из образа. Закрепленная на внешней стороне предплечья прямоугольная плоская коробка с выступающими над тыльной стороной ладони двойным стволом, и вся эта машинерия соединена гибкой трубкой с небольшим медным, явно алхимически доработанным баллоном, крепящимся за плечом. Интересная штука, никогда такой не видел.

— Тоже мне, ассасин недоделанный.

— О, кажется, кто-то имеет что-то сказать по поводу увиденного мною оружия? — мысленно спросил я вновь прорезавшегося в самый неожиданный момент соседа.

— Вот только не надо этих еврейских штучек! Я и так все расскажу. Пистолет это, воздушный. Стреляет пулями за счет сжатого газа в баллоне. И судя по огненным всполохам, пули у него не простые, а обработанные.

— А ассасины с евреями здесь при чем? — не понял я. — И кто они вообще такие?

— А я знаю? — с искренним недоумением отозвался дух. Понятно. Опять что-то вспомнил, и опять не до конца. Бедолага. — От склеротика слышу, — буркнул сосед и вновь замолчал.

Хм, обиделся, что ли? Ладно, потом разберемся. Сейчас есть задача поважнее.

Вязать побежденного ходока пришлось шнурами с его собственной куртки, а потому мне пришлось изрядно повозиться, ворочая бессознательное тело с боку на бок. Но я справился. И лишь обеспечив собственную безопасность, рискнул привести пленника в чувство.

Хлопок по неповрежденной... пока еще неповрежденной половине лица заставил ходока почти мгновенно выплыть из забытья. Быстро, однако.

— Ну, и что это было? — спросил я недоуменно лупающего глазами пленника. Тот перевел взгляд на меня и нахмурился. — С какой радости ходоки вдруг стали палить по собратьям, приходящим им на помощь?

— Это была моя охота, — тихо буркнул пленник. — А ты чужого подранка добрать решил. Что же мне, любоваться надо было?

— О... я, оказывается, ошибся. Ты новичок в Пустошах, да? — спросил я, цокнув языком. — И наверняка в недавнем прошлом промышлял охотой. Я прав, браконьер?

— И что? — Пленник попытался пошевелиться и поморщился, когда кожаные ремешки врезались ему в запястья. — Это дает тебе право отбирать чужие трофеи?

— Идиот. Мне сегодня просто везет на идиотов, — вздохнул я. — Очнись, если кто и стал бы трофеем в вашей схватке, то это ты! Лезть на жвальня с одними лишь огненными гранатами — это полное сумасшествие. Ты не в родном лесу на кабанчика вышел, ты в Пустошах, придурок! И если хочешь выжить в этих местах, советую наведаться в цех и прикупить там дневник-бестиарий. А заодно пройдись по тавернам и поговори с опытными ходоками, узнай писаные и неписаные правила выходов в Пустоши.

— Э-э...

— Нормальный ходок, если видит собрата, проигрывающего бой с искаженной тварью, обязательно придет на подмогу, — объяснил я. — И даже спрашивать не будет, нужна тебе эта помощь или нет.

— Просто так? — изумился этот… собрат бараненка.

— Именно. Хотя, если предложишь долю от взятого на двоих трофея, отказываться никто не станет. Но это уже как тебе совесть подскажет. Не захочешь — можешь и одним «спасибо» отделаться, не обидишь, — пояснил я.

«Охотник» недоверчиво на меня покосился, но убеждать его... в общем, чиркнул я по путам засапожником, поднялся с камня да и пошел себе. Меня там другой... новичок дожидается, поди, уж все глазоньки проглядел. Впрочем, расслабляться, повернувшись спиной к недавнему противнику, я не стал и, услышав сзади шорох, несколько напрягся.

— М-м, ты это... прости, а? Я же не со зла... — промычал охотник. В ответ я только махнул рукой и прибавил ходу.

ГЛАВА 8.

Вопреки моим ожиданиям, Пир сумел достаточно быстро и уверенно разбить лагерь в указанном мною месте, так что ночь в Пустошах мы встретили со всем возможным комфортом. Я даже успел привести в порядок свою одежду, прежде чем головная боль от принятых днем эликсиров деда отправила меня в забытье, плавно перешедшее в глубокий сон. И здесь Граммон не подвел, хотя, полагаю, после вчерашних приключений ему было жутковато, тем не менее баронский сын честно отдежурил половину ночи и лишь потом разбудил меня.

До второй точки маршрута, лежащей несколько в стороне от руин, мы добрались, когда солнце уже было в зените. И вновь я поручил сбор трав моему помощнику. К счастью, здесь не было таких проблем, как со сбором алого хлыстовика, но и объем работы был значительно больше. На этот раз нас никто не беспокоил, так что через три часа мы справились с задачей и, перекусив сухпайком, отправились в путь.

— Куда двинемся завтра? — поинтересовался Граммон вечером, когда мы устроились на вторую ночевку и, разобравшись с очередной чисткой одежды, уселись ужинать у костра. Понятно, что интересует баронского сына не столько очередная точка маршрута, сколько мои дальнейшие планы вообще. Что ж, мне нетрудно удовлетворить его любопытство.

— Отойдем севернее, километров на десять, посетим еще одно место, выполним пару заказов ленбургских зельеваров. А оттуда двинемся в западную часть руин. Там отыщем убежище для тебя на то время, что я буду охотиться, а послезавтра, если охота будет удачной, отправимся обратно. По пути заглянем еще в пару мест, наберем кое-каких трав, и... здравствуй, Ленбург!

— То есть можно рассчитывать, что в городе мы будем дня через четыре? — на миг задумавшись, спросил Пир.

— Если повезет, то и раньше, — кивнул я. — Но не советую особенно на это рассчитывать. Пустоши — место непредсказуемое. Иногда сложный выход, к которому команда готовится месяцами, вдруг оказывается легкой прогулкой, а бывает и так, что обычный сбор трав на ближних лугах заканчивается смертью всех участников.

— Это я уже понял, — вздохнул Граммон. — Дим, а тот ходок... ваши встречи в Пустошах всегда оборачиваются боем?

— Нет, конечно, — рассмеялся я. — Это было исключение из правил. Скорее даже неудачное стечение обстоятельств. Попавшийся нам ходок — новичок, причем из бывших охотников. И действовал он исходя из обычаев тех самых охотников, то есть, увидев, что я атакую его трофей, решил, что я намерен отобрать у него добычу. Но у нас так не принято, зато есть неписаное правило помогать попавшему в переплет собрату. А этот новичок был по уши в проблемах, уж поверь. Так что я просто не имел права пройти мимо и не помочь.

— Он решил откусить кусок, который ему не по зубам, — понимающе кивнул Пир.

— Именно, — согласился я и пояснил: — На жвальня вообще меньше чем вдвоем не ходят. Быстрая и чрезвычайно опасная тварь. И то опытные ходоки, если идут на него парой, предпочитают засадную охоту или устраивают западню. А этот решил, что справится со жвальнем в одиночку. Новичок, одним словом. Да еще и самоуверенный. Ну ничего, глядишь, сегодняшний день станет для него уроком. И если этот охотник выучит его, то, может быть, нашего брата станет на одного больше.

— Хочешь сказать, из него может получиться профессиональный ходок? — удивился Пир.

— Вполне, — кивнул я. — Он вынослив, быстро реагирует на смену обстановки и хладнокровен. Ну а со временем наберется опыта и знаний. Глядишь, еще и в золотой десяток попадет.

— Золотой десяток? Что это?

— Десять лучших ходоков Ленбурга по списку цеха, — объяснил я. — Самые удачливые, сильные... ну и богатые, конечно. Продержишься в списке два года — и можешь считать, что заработал денег на владение и обеспечил безбедную жизнь не только себе и своим детям, но и внукам, а то и правнукам, если последние не прогуляют наследства прадеда.

— Однако. — Граммон даже головой покачал удивленно. — Вот не думал, что ходоки так богаты.

— Так ведь не все, — спустил я замечтавшегося баронского сына с небес на землю. — Если все было бы так просто и замечательно, половина империи давно в Пустошах паслась бы, а этого, как ты мог заметить, не наблюдается. Жизнь — она, знаешь ли, ценится дороже владения. А смертность среди нашего брата-ходока высокая. Месяца не проходит, чтобы пара-тройка человек не осталась в Пустошах. Это из опытных ходоков. Новички же… их даже не считают, по крайней мере тех, что не успели вступить в цех или заработать прозвище, точно.

— Но если все так опасно, то зачем вы вообще ходите в Пустоши? — после недолгого размышления спросил Пир.

— Сложный вопрос… — поворошив палкой угли костра, ответил я. — Причин много. Кто-то бежит от проблем. Кто-то надеется быстро разбогатеть или приезжает, чтобы проверить себя и пощекотать нервы, да так и остается. А кто-то просто не представляет себе спокойной жизни в деревне или городе, как не чувствует призвания к церковной службе. И что им делать?

— Могли бы пойти служить в армию. На границах с соседями неспокойно, и легионы постоянно нуждаются в пополнении, — заметил Граммон.

— То-то дворяне так рвутся служить в тех легионах, да? — усмехнулся я, и Пир отвел взгляд.

Ну да, загнать дворянина в «мулы», может только император, да и то лишь за серьезную провинность перед короной. Сами они туда идут служить только от полного безденежья или чтобы избежать кровной мести. Вот конница — это другое дело. Особенно если речь идет о гвардии. Там дворяне готовы друг другу глотки рвать, лишь бы пробиться на службу. Правда, опять же не все, в основном безземельные и дети титулованных, которым не светит наследство. Или рыцарские ордены, например, Томарский или Дарагонский, в которых только дворян и принимают, за редким исключением вроде Ордена Георга, или, как его еще называют, Ордена Копьеносцев, но у него свои «заморочки», как выражается мой сосед. Служить в этом ордене может любой простолюдин, при условии, что у него закрыт контракт... с имперским легионом. То есть имеющий за спиной, как минимум, десять лет службы в «мулах». В общем, с чего начали, к тому и вернулись.

— А ведь не только среди белой кости есть люди, не горящие желанием жить по приказу. Кто-то из них идет в разбойники, чтобы вскоре украсить своим телом очередную виселицу, кто-то становится вольным охотником, а кто-то едет на окраины неосвоенных земель испытывать удачу. В общем, как-то так получается, — договорил я и, налив из котелка горячего взвара, с удовольствием отхлебнул ароматную, парящую на вечерней прохладе жидкость.

— А ты? — после долгой паузы спросил Граммон.

— Я вырос в Ленбурге, — пожал я плечами в ответ. — Родителей своих не помню, воспитывал меня дед, мастер алхимии и зельеварения. Но тяги к его делу у меня сроду не было, как не было желания становиться оружейником или торговцем. А кем еще я мог вырасти в городе ходоков, ценящих свободу больше жизни? Так и получилось, что в первый свой выход я сбежал, когда мне было пятнадцать. Точнее, думал, что сбежал.

— Это как? — не понял Пир.

— Да просто. Я же с малых лет мечтал стать ходоком, и дед это прекрасно понимал. Трудно было не понять, если начиная с моего двенадцатилетия месяца не проходило, чтобы городская стража не возвращала меня деду, поймав при попытке выйти из города. Чего я только не придумывал, все было бесполезно. Ловили и приводили домой. А я злился. Мои сверстники к тому времени уже вовсю со взрослыми командами в Пустоши ходили, а я все корпел над дедовыми учебниками, потел на тренировках и терпел насмешки приятелей. Про девчонок вообще молчу, они меня демонстративно не замечали. Ну как же... книжник, домашний мальчик, разносчик... Эх!

— Почему разносчик? — полюбопытствовал Пир.

— Так ведь дед за помощь в лаборатории не платил, а мне нужны были деньги на экипировку. Вот и подрабатывал в трактире разносчиком, — усмехнулся я. — Собственно, там я со своей первой командой и познакомился. Они с выхода вернулись с хорошей прибылью и отмечать ее устроились в том трактире, где я работал. Набрались крепко, мне их успокаивать пришлось. Не всех, двоих только, самых «хороших». А надо сказать, что среди ходоков народу умелого и охочего до драки немало. Но дед меня хорошо учил, и не только алхимии и зельеварению, так что угомонил я их, хоть и не без труда. Вырубил и страже сдал. А на следующее утро их командир снова к нам в трактир пришел, потребовал у хозяина, чтобы тот меня к нему прислал. Я уж было к неприятностям приготовился, а он окинул меня взглядом, усмехнулся да и предложил идти с ними в следующий выход. Дескать, понравилось ему, как я его людей успокоил. Это уж потом, по возвращении из выхода я узнал, что команду эту дед сам для меня подыскал, и командир согласился «взять с собой молокососа, если тот выдержит испытание».

— То есть просто набил рожи двух ходокам — значит, подходишь? — удивился Пир.

— Если бы, — фыркнул я. — Торму было интересно другое. Ловкость, скорость, выносливость... хладнокровие. В Пустошах нервным и чересчур наглым делать нечего. Сожрут.

— Ну, скорость и ловкость — это я еще понимаю. Но как он проверил твое хладнокровие?

— Пф! Те двое его подчиненных, с которыми мне пришлось драться... Не забывай, мне было пятнадцать, а им лет по тридцать. Я — субтильный юнец, они — мордовороты, ростом под два метра каждый. У меня в руках деревянный поднос, а у них оружие только что из задниц не торчит. Вот тебе и проверка. Ладно, Пир. Время позднее, так что отправляйся на боковую, а я подежурю. Подниму тебя часа через два после полуночи.

Спорить Граммон не стал, и правильно. О нем же беспокоюсь.

— Какой молодец. Прямо образцовый отец. И сказку на ночь прочтет, и спать уложит.

— Ты, как всегда, добр и мил, сосед, — откликнулся я на очередную язвительную реплику духа.

— Взращиваю в себе светлое, знаешь ли, — огрызнулся он. — А теперь, когда дитятко отправилось спать, может, вернемся к моему вопросу?

— Какому? — Мое удивление было неподдельным.

— Приехали. Неужели мой склероз заразен? — как мне показалось, задумчиво протянул сосед.

— Иди ты!

— Я бы с удовольствием, да некуда и нечем. — Ответ духа был на диво безэмоционален, но... не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: он просто постарался скрыть свои эмоции. Мне на миг даже стало стыдно. — Эй, ты только не впадай в самоуничижение. Не все так плохо, Дим.

Он же меня еще и успокаивает!

— Конечно. О себе же забочусь, между прочим, — отозвался дух.

— Не понял.

— Ну, представь, что сейчас идет дождь, а у тебя ни навеса, ни плаща, и спрятаться негде и согреться нечем. Холодная вода струится по спине, ты продрог, ноги промокли…

— Некомфортно. Совсем. Но ты это к чему? — Представив описанное соседом, я даже вздрогнул.

— К тому, что именно так я себя и чувствую, когда тебя накрывает неоправданное чувство вины. Зряшное, так сказать. Понятно?

— Вполне, — ответил я, удивившись еще одному открытию, связанному с моим соседом. Вот кто бы мог подумать, что на него так влияет мое состояние?

— Но мы отклонились от темы. Итак? — вновь затормошил меня дух.

— Да от какой темы-то?!

— Напоминаю для коллег. Не далее как сегодня днем я спрашивал тебя, каким образом умудряются оставаться в свете люди, чья работа просто обязана увести их в черноту. Как-то: правители, палачи, шпионы и прочие?

— Вот ты о чем... — протянул я.

— Именно. — В эмоциях духа проскользнули нотки нетерпения и любопытства. — Так как?

— Покаяния никто не отменял, как и епитимьи, — ответил я. — Или ты думаешь, что монастыри получают свою десятину и пожертвования просто так, от врожденной щедрости дарителей?

— Оригинально... — А вот сейчас от соседа явственно потянуло брезгливостью. — То есть от черноты можно просто откупиться, предложив отцам церкви денег? Интересно, а если предложить больше, они могут вообще отменить наказание?

— Ты сейчас очень близок к ереси, дух. — Такое... искажение смысла меня просто взбесило. — Не золото отвращает зло, а искреннее покаяние. И святые отцы епитимьей не наказывают, они лишь указывают путь для очищения души от Тьмы. Деньги же отдают Церкви на добрые дела во имя Света. На содержание домов призрения, школ и госпиталей...

Часть вторая. СЕРЕБРЯНАЯ ГАЙКА. ГЛАВА 1.

М-да, как-то криво у нас с носителем разговор пошел. Я, если честно, даже несколько испугался его фанатичности. Ну, может быть, и не испугался... но неприятно было. Очень. Да еще и воспоминания. Вот когда нужно, их не доищешься, а тут — бац, и ловите, будьте любезны. И ведь не сказать, что воспоминание оказалось каким-то страшным, вовсе нет. Возникло на миг перед внутренним взором очень милое женское лицо, с живым взглядом и чуть удлиненным, почти восточным, разрезом глаз, смуглой кожей и высокими скулами. Отозвалось в душе нежностью, а в следующий миг вдруг исказилось, в глазах плеснуло обжигающим яростным огнем, а на нежных розовых губах мелькнула снисходительная, скорее даже презрительная, усмешка. Так смотрят очередные «постигшие истину» на недостойных, что отказываются следовать их пути. Так усмехаются новообращенные фанатики, упиваясь своим превосходством в святости и ложной праведности, и с их высоты взирая на окружающих грешников, слепцов, не зрящих истины. И вот она-то, эта улыбка, словно ножом по сердцу прошлась, резанула, опалила, и... видение исчезло. Кто была эта красавица, вызвавшая такую нежность и так неприятно поразившая фанатичным огнем и презрением в глазах? Не знаю. Не помню. Но, может, оно и к лучшему? Уж очень яркой болью отзывается во мне ее образ. Образ женщины, искренне гордящейся тем, что она стала овцой... пусть и в церковном стаде, что хоть стригут, но не забивают, и рабой… пусть даже и бога, виденного в последний раз две тысячи лет тому назад.

— Сосед? — Мысль Дима постучалась ко мне, вырывая из круговорота смутных воспоминаний и полустертых образов. — Ты чего затих?

— Думаю, — коротко ответил я. Особого желания общаться с носителем у меня сейчас не было. С другой стороны, киснуть от размытых картинок и обрывков ставших чужими эмоций тоже не дело.

— А... ты что-то вспомнил? — И куда только весь пыл подевался? Только что был готов чуть ли не на костер меня спровадить, и вдруг такое участие...

— Лучше бы не вспоминал, — отозвался я. — Фанатизм есть зло.

— Это ты о чем? — настороженно спросил Дим.

— О тебе... о моих воспоминаниях... о кострах из книг и криках: «Распни», — нехотя произнес я.

— М-м... сосед, ты в порядке? — В эмоциях носителя явно проскользнули нотки опасения.

— Что, боишься вместе со мной с катушек съехать? — Я зло рассмеялся... бы, если бы имел такую возможность.

— Прости, не понял?

— С ума, говорю, боишься сойти со мной на пару, да? Так уверяю, не дождешься. Я еще и тебе мозги вправлю, чтобы шарики за ролики не заезжали и не сбивался на проповеди посреди Искаженных пустошей!

— Фух, сосед... ты меня так больше не пугай. — А вот сейчас я почувствовал явное облегчение в чувствах моего носителя. — А то я уже хрен знает что думать начал.

— О, это полезное занятие. Но я бы рекомендовал им не злоупотреблять. Твой слабый мозг может не выдержать слишком большой нагрузки… и вытечет. Так соплями и изойдешь. А на кой мне сопливый носитель? Так что, ты уж будь добр думай поаккуратнее, пожалуйста. Во избежание, так сказать...

— Вот язва, а?! — отозвался Дим. — Я тут, понимаешь, за него переживаю, а он надо мной еще и издевается.

— А что мне еще остается? — фыркнул я.

— Тоже верно, — согласился носитель и, чуть помолчав, добавил: — Сосед, ты извини, что я вспылил. Не умею я своими словами объяснять все эти церковные заморочки. Получается только нашего святого отца цитировать. Вернемся в Ленбург — сходим к деду, поговорите, он тебе по-человечески все объяснит и на вопросы ответит, если сможет, конечно. Но ты же знаешь старого, он умный, знает много и рассказывать мастак...

— Ага, заодно и на черноту проверит, так? — подхватил я, и Дим ощутимо запнулся. — Да ладно, не дергайся. Понял я тебя. Вернемся — заглянем в гости к деду. Глядишь, действительно растолкует что к чему, без всяких лозунгов и пересказов воскресных проповедей.

— Вот и славно, — с облегчением вздохнул мой носитель и, исчезнув из поля нашей беседы, отправился будить Граммона.

Не знаю как для Дима с баронским сыном, а для меня продолжившийся утром поход был совсем нескучным. Да, по пути нам не встретилось никаких терпящих бедствия новичков или голодных тварей, но меня так увлекли тревожащие мои куцые чувства переливы тьмы, ее переходы и полутона, тихо нашептывающие историю здешних мест и указывающие на окружающие нас аномалии, что... в общем, уроки понимания Искаженных пустошей шли полным ходом. К чести своей должен заметить, что первым одну из заказанных зельеварами трав почуял я. Причем в таком густом переплетении разнообразных эманаций, что можно только гордиться своими успехами на ниве изучения их различий и определения типов источников. Я же и привел носителя с его спутником к нужной поляне.

— Молодец, сосед, — радостно маякнул мне Дим, завидев под исковерканным, перекрученным стволом искаженной вербы небольшой стелющийся кустарник, усеянный довольно крупными бутонами полураспустившихся цветов насыщенного темно-синего цвета. — Без твоей помощи мы бы эту пакость могли сутками искать!

— Стараюсь. — Я бы и ножкой шаркнул, да вот беда, нету их у меня. Но если честно, то я был горд. Синий веер — действительно довольно редко встречающееся растение, к тому же присутствовавшее в нашем списке с пометкой «по возможности». Аромат во тьме у него очень тонкий... хотя и своеобразный. Собственно, потому я его так легко и узнал. Когда заходили за заказами к зельеварам, Зюйт демонстрировал распустившиеся цветы этого растения, действительно очень похожие на маленькие раскрытые веера. Вот я и запомнил их эманации, а здесь узнал. Повезло, можно сказать.

И вновь Пиру достались маска, перчатки и фронт работ, а Диму арбалет в руки, и вперед, в дозор, осторожно и не торопясь, но очень внимательно всматриваясь и вслушиваясь. Здесь уже не ближние места, чернота гуще и опаснее. Можно не только на шального жвальня нарваться, но и на юрков, свистунов, плотоедов или крикс, а от последних двух одним арбалетом не отмашешься. Налетят стаей — вмиг одни кости оставят, и «мама!» сказать не успеешь. Вот и работаю «радаром», кручу чуйку на все триста шестьдесят градусов. Но пока вроде бы тихо. Опять же рощица, в которой мы сейчас обретаемся, хоть и хиленькая да пожухлая, но от стайных летунов вроде тех же крикс или юрков защищает неплохо. А вот от подземных гадов, таких как плотоеды или свистуны... ну да, за тем и щука в реке, чтобы карась не дремал. Вот и не дремлю.

Цветочки с кустика Граммон оборвал все до единого. И правильно, это же два десятка золотых, как с куста! Хм, почти каламбурчик, однако.

А как закончил бароний сын со сбором урожая, мы двинулись дальше, к той самой поляне, что Дим изначально посетить планировал. Благо до нее идти всего ничего оставалось. Но тут наше везение, очевидно, кончилось. Или Госпожа Удача решила похвастать своими нижними девяноста, уж не знаю. Факт остается фактом, стоило нам подобраться на расстояние моего чутья к нужной точке, как пришлось резко тормозить носителя и его спутника.

— Твари, — предупредил я Дима. — Похоже, кабаны.

— У-у... — чуть ли не вслух простонал мой носитель, и я его понимаю. Эти бронированные и плотоядные, как, впрочем, и большинство обитателей Пустошей, чудища, хоть и уступают тому же жвальню в размерах, но передвигаются исключительно семьями, а толпой того же искаженного мишку они раскатают в блин без особого напряжения и даже, возможно, без потерь. В общем, неудачная встреча, что тут скажешь. Хорошо еще, что они нас пока не видят: мешает небольшой взгорок, отделяющий нас от заветной точки.

Граммону пришлось остаться на месте, а Дим, вновь перетряхнув амуницию, потихоньку-полегоньку пополз вверх по склону. Трофеить их? Да ну к лешему. Видел я этих кабанов в одном из наших выходов. Это же танк, натурально!

В общем-то решение, принятое носителем было простым, как весло, и строилось на знаниях из бестиария. Эти бронированные твари живут семьями, но не как обычные лесные хрюшки, а вроде сильно разросшегося львиного прайда. Есть один-два старших зверя, пара-тройка молодых самцов, и вокруг этой камарильи несколько свиноматок и их выводки. И это не единственное отличие. Впрочем, второе относится к подавляющему большинству искаженных тварей. Каннибалы они. То есть если выбить старшего самца, то следующий тут же кинется его жрать, вроде как утверждая свое верховодство. А если он не один, то начнется свара. А там и младшие подключатся. Не у дел останутся только свиноматки с подсвинками, но они уже не проблема, побегут при малейшем намеке на опасность. В общем, если правильно подойти к вопросу, то выбить весь прайд можно без особого напряжения. Единственная сложность в том, чтобы не ошибиться при стрельбе. Но тут остается положиться лишь на глазомер и удачу.

Казалось бы, если все так просто, то в чем же опасность? А ее нет. Дело в другом. После такой бойни трофеев не соберешь, нет их, физически. Только кровавые ошметки по поляне да визг удирающих поросят. А вот охотиться на этих тварей ради добычи трофея — это уже совсем другая песня. Тут либо искать кабана-одиночку, либо устраивать загонную охоту с участием, как минимум, десятка ходоков. Но оно того стоит, даже несмотря на опасность привлечь иных тварей. Из толстой шкуры этих кабанов после надлежащей обработки получаются отличные доспехи, легкие, прочные и удобные. Дим как раз такую куртку носит, дово-ольный! Конечно, когтей жвальня она не остановит, но клыки бредня или укус криксы выдержит без потерь. Да и от скользящего удара клинка защищает неплохо.

Ну, нам-то другая добыча нужна, так что придется носителю запихнуть сожаления о пропадающих втуне трофеях куда подальше и... дать толчок местному «автогеноциду».

Вот отщелкал свое становящийся на взвод арбалет, болт с наконечником-жалом, словно покрытым красноватыми росчерками, лег на направляющую... выстрел!

Огромный кабанище схлопотал полыхнувший огнем болт прямо в глаз, взвыл дурниной, взвившись в воздух, и... рухнул наземь, как подкошенный. Дернулись конвульсивно мощные лапы, острые, не по-кабаньи широкие копыта скребанули землю, выворотив по пути камень размером с человеческую голову, и... все. Один кабан, один выстрел. Так и хочется сказать: «Учитесь, товарищи».

А вот и первый претендент на трон. Принюхался, с хлюпом втянув серо-черным, осклизлым пятаком воздух, вздыбил щетину на мощном загривке и, мотнув огромной башкой с желтыми кривыми бивнями, торчащими из-под слюнявых «бульдожьих» брылей, осторожно подошел к уже мертвому вожаку. Надсадный визг заставил вздрогнуть всю семейку, а кабан уже запрыгнул на бывшего вожака и, отбивая копытами чечетку, да так, что из-под них брызнула черная кровь, саданул клыками по шее своего недавнего «повелителя».

В следующий момент мне показалось, что от топота несущихся кабанов земля дрожит точно под нами. А еще через секунду захотелось отвернуться. На поляне творилось нечто невообразимое. Удирающие свиноматки визжат, подсвинки им вторят, а над телом застреленного кабана рвут друг друга сразу пять «претендентов». Кровь, ошметки шкуры и мяса летят во все стороны, орошая землю черной, вонючей кровью, а твари терзают друг друга, словно задались целью доказать, что могут перемолоть противника в фарш быстрее любой мясорубки. И ведь у них получается.

— Да, бедный Пир, — протянул я, когда визг-рык наконец стих и на поляне воцарилась жуткая, воистину мертвая тишина. Победителей не осталось. Последнего оставшегося в живых кабана первый претендент насадил на свои почти метровые бивни, уже будучи на последнем издыхании. Да так удачно, что тот и хрюкнуть напоследок не успел. В общем, вышло все, как и задумывалось, точно по учебнику, точнее, по заметкам кого-то из охотников, оставившего свое примечание к статье о черных кабанах, но... повторюсь: бедный бараненок.

— Почему? — не понял Дим.

— Так ведь ему там травку теперь собирать.

— О... — дошло до моего носителя. — Ну ничего, маски у нас еще есть, хоть и немного, да и перчатки найдутся.

— Почему-то мне кажется, что для него это будет слабым утешением, — заметил я.

— Что поделать? — деланно равнодушно пожал плечами Дим. — Договор есть договор. Ничего, притерпится.

И действительно притерпелся, хотя первые полчаса, даже с маской, наш спутник бегал травить в кусты чуть ли не каждые пять минут, а уж какие между этими забегами он выдавал матерные конструкции — это просто песня! Шепотом, правда, чтобы Дим не слышал. А потом ничего, приноровился и даже умудрился развить какую-то совершенно нереальную скорость сбора нужных трав, и это несмотря на состояние убитой в хлам кабанами поляны!

ГЛАВА 2.

Это было... сложно. Пустоши не лучшее место для вооруженного одним кинжалом новичка, а уж руины и подавно. Нет, бродячих тварей, когда-то бывших обычными животными или насекомыми, здесь почти нет, зато хватает другого зла. Полуразрушенные проклятые дома, стены которых, по-моему, держатся лишь за счет пропитавшей их тьмы, переродившиеся духи и нежить, кишащая в подвалах рассыпавшихся в щебень зданий и подземных лабиринтах древнего города. Вот что представляет собой армия руин. И тот факт, что большая их часть привязана к местам своего обитания или просто не выбирается на поросшие хилыми серыми деревцами и пыльной травой улицы древнего города, опасности ничуть не умаляет. Чуйка на незваных гостей, тем более людей, у здешних обитателей развита не хуже, а кое у кого и получше, чем у бродячих тварей Пустошей. Так что если бы не оказавшийся таким своевременным «подарок» деда, я не рискнул бы тащить сюда Пира и скорее сразу же вернул бы его в город, несмотря на все сложности и риски, связанные с необходимостью скрывать баронского сына от возможного внимания его несостоявшихся убийц.

Но «подарок» имеет место быть, и это дает нам весьма серьезный шанс на то, что Граммон сможет прожить денек-другой в руинах, не привлекая к себе внимания всей окружающей нечисти... если, конечно, у него вновь не заиграет шило в заднице и баронский сын не станет рыскать по руинам, потакая своему неуемному любопытству. В конце концов, позволил же нам этот эликсир пройти, не особо скрываясь, почти двое суток по Пустошам и не собрать за собой хвост из искаженных тварей! Так неужели Граммон не сможет такой малости, как забиться в щель поукромнее еще на пару суток?

Я бросил взгляд на восторженно крутящего головой баронского сына, весьма впечатленного открывающимся видом на руины, и вздохнул. Почему-то при взгляде на него уверенность в том, что Пир сможет придавить свое любопытство, стремительно убывала... Может, погрузить его в сон на время моего отсутствия?

— Ага, чтоб нашедшие его твари не били себе ноги, гоняясь за обедом, — прорезался сосед.

— Для этого, нужно будет сначала его найти, — мысленно ответил я духу. — А с «черной благодатью» это сложно.

— Но не невозможно, — заметил тот. — Сам же говорил, что этот эликсир скрывает только от чутья тварей. А если они его увидят? Или услышат? Человек, знаешь ли, шумит не только когда бодрствует. Вот засекут твари его храп — и кончится бароний сын, даже толком не начавшись.

— Ладно-ладно. Признаю, с отправкой Граммона на боковую я погорячился, — вздохнул я в ответ. — Но я же беспокоюсь.

Если бы мог, дух наверняка закатил бы глаза. По крайней мере, донесшиеся до меня отголоски его эмоций говорили именно об этом. Но спорить не стал, хотя я явственно чувствую, что он не разделяет моего отношения к незадачливому мальчишке. Впрочем, в этом весь сосед. Он всегда готов дать совет или вставить свое замечание в ход моих мыслей, поязвить над моими действиями или отношением к людям и событиям, но всегда оставляет окончательное решение по любому вопросу за своим носителем. Хотя окажись я на его месте... Хм, даже думать о таком страшно. Но я точно не удержался бы в тех жестких рамках, что установил для себя этот дух.

— Предлагаю перенести пение дифирамбов моему благородству на более удобное время. А сейчас, пора заняться поиском укрытия для Пира, — неожиданно врезался в мои мысли сосед. — Тем более что его еще придется очищать от обитателей, а это тоже займет некоторое время.

Серые, припорошенные вездесущей пылью обломки домов и щебень, через который пробиваются пучки жесткой травы, скрипели под ногами, пока мы медленно продвигались вперед, на каждом шагу прислушиваясь к шорохам и ветру, то и дело взвывающему меж полуразрушенных стен. К сожалению, в том огромном и мощном пятне черноты, что представляют собой руины древнего города, способности духа чрезвычайно урезаны, так что опасность здесь проще увидеть или услышать, чем надеяться на умения моего соседа.

Но, как бы то ни было, спустя пару часов блужданий среди этого царства камня и ржавого металла мы с Граммоном нашли место, на первый взгляд вполне подходящее для того, чтобы укрыться в нем от нескромных взглядов и любопытства здешних обитателей. Довольно высокое здание, когда-то насчитывавшее не менее трех этажей, с чудом уцелевшим, хотя и изрядно потрепанным фасадом, оказалось неплохой находкой, даже несмотря на валяющийся в вестибюле безголовый скелет в расползшемся от времени кожаном доспехе. Разумеется, о том, чтобы подняться на второй этаж по лестнице, здесь не могло быть и речи, но в нашем случае оно и к лучшему: меньше шансов дождаться в гости искаженных. А от открытого неба и его опасностей вроде тех же ночных крикс вполне способно защитить перекрытие второго этажа, сохранившееся в левом крыле дома. Ну а в правое и соваться незачем, там все равно только фасад сохранился да половина прилегающей к нему торцевой стены. И никаких перекрытий.

— И вот здесь я должен буду просидеть два дня? — оглядевшись, тихо протянул Пир.

— Может быть, даже меньше, — кивнул я. — А что, что-то не устраивает? Или ты всерьез рассчитывал найти здесь кровать с балдахином и нужный горшок под ней?

— Нет... но мне тут неуютно, — вздохнул Граммон, пропустив мою подколку мимо ушей.

— Что поделать, лучших условий в руинах не найти, — пожал я плечами. И чем ему не нравится комната, спрашивается? Одно-единственное окно и выход к лестничному пролету, незамеченной ни одна тварь не подберется, если вообще сможет сюда забраться, что вряд ли. Летающим в узкое окно не пролезть, а бегающим по земле до дверного проема не допрыгнуть. Да и чтобы ломиться сюда, искаженные сначала добычу учуять должны, а эликсир будет действовать еще трое суток. Так что... впрочем, о последнем Пиру неизвестно, он вообще до сих пор списывал редкость встреч с искаженными на мой опыт ходока, знающего безопасные проходы в Пустошах. Хм, может, стоит на этом и сыграть? Я окинул взглядом озирающегося по сторонам Грамммона и сам себе кивнул. Точно. Буду инструктировать — так и сделаю. А инструктаж ему необходим, иначе, боюсь, мой невольный помощник может наломать дров... отправившись на их поиск, например. И это не шутка. Уже не раз видел, как изумляются всяческие дворяне при виде безфитильных горелок, имеющихся в заплечнике каждого ходока. Можно подумать, что это такая редкая вещь... Или умудрится вылакать всю воду из фляг за день, тоже возможно. А взять ее здесь негде.

— Ничего удивительного. Это для тебя, вынужденного таскать весь скарб на собственном горбу, да по Пустошам, подобные вещи — норма. А для привыкших к слугам дворян, даже заядлых путешественников, проблема отсутствия в шаговой доступности дров или питьевой воды — нонсенс. Опять же заправка для горелок денег стоит, а дрова — вот они растут. Подходи и руби… Да и не согреешься от горелки толком, а у костра запросто, — вставил свои два медяка мой сосед. Ну, в чем-то он прав, конечно. Хотя...

— А плащ с алхимической пропиткой на что? А согревающие артефакты? — возразил я.

— А цена у них какая? — фыркнул дух в ответ. — Это ты привык золотом за экипировку рассчитываться, да не все же могут себе такое позволить. Вспомни хотя бы, какое лицо было у Граммона, когда ты ему сообщил стоимость план... м-м, справочника-бестиария? А ведь он не из бедняков безземельных, у которых кроме гонора да шпаги одни мозги, и те всякой чушью забиты! Да и не забывай, что такое количество алхимиков да зельеваров, как в Ленбурге, можно лишь в столицах найти. Вот на что угодно спорю, что в каком-нибудь окраинном герцогском городе подавляющее большинство жителей эликсиров и артефактов и в глаза не видело!

Может быть, дух и прав. По крайней мере, возразить мне ему было нечем, и я, отказавшись от дальнейшего спора, занялся обещанным инструктажем Пира. Граммон слушал внимательно и с интересом. Вопреки моим опасениям, с безфитильной горелкой он был знаком, хотя сам раньше ею никогда не пользовался, на то всегда под рукой имелись слуги или его дядька, сержант, выслуживший два контрактных срока в баронской гвардии, пестовавший Пира чуть ли не с младенчества. Не удивил моего спутника и пропитанный алхимией тонкий, но от этого не менее теплый спальный мешок, благо в предыдущие ночи мы им пользовались по очереди. А вот информация о необходимости беречь воду пришлась ему не по вкусу. Понимаю, терпеть зуд, а то и сыпь от вездесущей серой пыли — удовольствие небольшое. Но тут уж ничего не поделаешь, деваться-то все равно некуда, тем количеством воды, что имеется в двух моих флягах, даже ополоснуться толком не получится. Остальные советы вроде того, чтобы сидеть тихо и не мелькать в окне и дверном проеме, Граммон тоже, кажется, мимо ушей не пропустил, а в отданные мною алхимические гранаты вцепился, как утопающий в спасательный круг. Что ж, буду надеяться, что он не израсходует их понапрасну.

Пир посмотрел вслед уходящему вверх по разрушенной улице молодому ходоку, но вспомнив его совет, отошел от оконного проема в глубь помещения и, окинув взглядом выщербленные, покрытые трещинами серые от вездесущей пыли стены, со вздохом опустился на небрежно брошенную посреди комнаты скатку.

Кто бы сказал, зачем он согласился сопровождать этого безумца в его походе по Пустошам?! Нет, понятно, что соваться в Ленбург сразу после того, как Наста чуть его не прибила, было не лучшим вариантом. Но ведь он мог совершенно спокойно уйти на запад, в освоенные земли. Тем более что всего в двух сутках пути от Ленбурга находятся владения барона Триго, родного, хотя и не очень любимого дядюшки. Уж старый вояка точно не отказал бы младшему племяннику в крове. А там можно было бы что-нибудь придумать насчет мести этой стерве и предавшим его телохранителям.

Пир скрипнул от злости зубами, вспомнив слова Дима о действиях охранников. Как, ну как она смогла привлечь на свою сторону его собственных телохранителей, чем сманила? Деньгами? Но эти бойцы прошли не одну кампанию под стягами Граммонов, они бесконечно преданы барону, а тот никогда не обижал своих воинов ни в жалованье, ни в доле от добычи. Конечно, с золота они не ели, но отец был достаточно щедр, чтобы его гвардейцы не помышляли об уходе. Да что там! Барон платил им так, как платят своим копьям дворяне имперской конницы! А обещать такую сумму, перед которой не устояли бы воины отца... так ведь Наста не похожа на человека, в чьем распоряжении имеются тысячи золотых.

Значит, не деньги тому виной. Тогда что? Дворянство? Но Наста сама говорила, что происходит из рода обычных безземельных всадников и не может похвастаться громким титулом. Да и прошли те времена, когда возвести в дворянское достоинство мог любой граф. Еще дед нынешнего императора изрядно ущемил в правах титулованную знать, лишив их, в числе многих прочих, и такой привелегии. Может, эта сучка просто соблазнила отцовых воинов? Хм...

Глаза Граммона затуманились, когда он вспомнил восхитительную фигурку девушки, нежные черты ее лица и мягкую улыбку, но спустя миг черная злоба вымыла весь восторг воспоминаний. Точно! Наверняка эта шлюха именно так и поступила! Запудрила мозги телохранителям, не привыкшим к общению с дворянками и не способным противостоять ее красоте и обаянию, вот и результат. От мысли, что сейчас где-то в Ленбурге эти предатели, может быть даже трое сразу, валяют на перинах Насту, Пир тихо зарычал. Шлюха! Да, шлюха... Но это ЕГО шлюха!

Громко лязнула о ножны сталь кинжала, и Граммон опомнился. Взглянул на ладонь, сжимающую рукоять чужого оружия, и, медленно, со свистом выпустив сквозь стиснутые зубы воздух, постарался успокоиться. Спустя несколько минут ему это удалось. Пусть и с трудом, но Пир справился со своим идущим вразнос разумом. И только приведя в порядок мысли и чувства, догадался убрать кинжал обратно в ножны.

Что это было? С какого искажения его так взбесило одно лишь предположение о распутстве Насты? Ничем не подкрепленная фантазия, и только! А он повел себя так, словно увидел все измысленное своими собственными глазами. Да и, в конце концов, какое ему дело до того, с кем кувыркается эта тварь? Неужто он действительно влюбился?! Э-э, нет. Так не пойдет!

Граммон поднялся на ноги и принялся мерить шагами довольно большую комнату. Мысль о том, что он мог влюбиться в собственную убийцу, пусть и не состоявшуюся, ему совсем не пришлась по нраву. К тому же влюбленность совсем не сочеталась с другим желанием, прочно поселившимся в его душе. Выбраться из Пустошей, отыскать суку и казнить. Желательно вместе с предателями-охранниками. Даже не так. Не желательно, а обязательно!

Придя к такому решению, Пир довольно кивнул и, со щелчком загнав в ножны вновь наполовину вытащенный из них кинжал, со спокойной душой принялся ворошить заплечник Дима. Время уже к закату, пора бы и поесть...

Наблюдая за закипающим над тихо гудящей горелкой котелком, он и сам не заметил, как погрузился в размышления о предстоящей мести своим обидчикам. И уж тем более не заметил, как сгущающиеся в комнате тени, вопреки всем законам природы отказываясь скользить по стенам, тянутся от темных углов комнаты к его освещенному тусклым огоньком горелки закутку.

ГЛАВА 3.

Светило скрылось за горной грядой, и руины погрузились в темноту. А значит... пора!

Тихо прошелестел вытащенный из ножен фальшион, щелкнул прижимной рычаг очередного флакона с эликсиром, и мерцающая серебристыми искрами жидкость окропила клинок. Использованный фиал скрылся в подсумке, и я, убрав фальшион обратно в ножны, мягко скользнул в дверной проем. Короткий разбег, прыжок! Руки вцепились в неровный край лестничной площадки, и я еле сдержал рвущийся с языка мат. Больно, однако. Подтянувшись, забрался на площадку и тут же нацелился на дальнейший подъем. Хороший архитектор был у этого дома. Не стал экономить, устанавливая фальшивки, за что ему большое спасибо. Вцепившись в фигурные выступы на пилястрах, я забрался на второй этаж и, притормозив у входа в знакомую комнату, вновь обнажил фальшион. Я не дед, одним добрым словом сражаться с нечистью не умею. Зато клинком...

Осторожно обогнув полуразрушенную стенку, отгородившую закуток от основной части комнаты, я вгляделся в лицо замершего у горелки Пира. Ха, расчет был верен. Парень как раз впал в навеянный тварью транс, но еще не провалился в сон. Я успел вовремя!

— У дальней стены, под потолком, — указал сосед на цель. Голос его, раздавшийся у меня в голове, был глух и напряжен. Что неудивительно, учитывая, что бедняга сейчас чрезвычайно занят, принимая на себя все мои эмоции и не давая им просочиться наружу, чтобы поморочник не засек и не обрадовался удвоению своего ужина. Все-таки такая защита куда надежнее, чем несбыточная надежда противостоять внушениям этой почти бестелесной твари.

Темное пятно, похожее на какую-то кляксу с многочисленными длинными, хаотично шевелящимися отростками, бесшумной тенью осторожно спускалось вниз, нацелившись на Граммона и абсолютно не замечая меня, за что спасибо прикрывающему соседу. А я ждал. Ждал одного-единственного момента. Есть!

Пятно сконцентрировалось за спиной бездумно смотрящего на огонь горелки вконец замороченного Граммона, налилось плотностью, готовясь к прыжку... и взвилось вверх, вытягивая в сторону Пира свои резко ставшие материальными щупальца, чтобы насадиться на окропленный эликсиром клинок моего фальшиона! Резкий свист разорвал тишину. Бароний сын дернулся, приходя в себя, обернулся и застыл соляным столбом, глядя, как исходит черным дымом атаковавшая его тварь.

— Ч-что эт-то б-было?! — заикаясь, пролязгал стучащими зубами Пир, переводя взгляд с истаявшей нечисти на меня.

— Поморочник, — пожал я плечами, собирая в изолирующий мешок серый, будто пепел, прах уничтоженной твари. Но поняв, что такого объяснения моему спутнику будет мало, добавил: — Давай я закончу со сбором трофеев, а потом мы попьем взвара, и я тебе все расскажу и объясню.

Спустя десять минут Пир, уже более или менее пришедший в себя, сидел, привалившись спиной к стене дома, и, прихлебывая мелкими глотками горячий травяной сбор, в который я не преминул бросить пару успокоительных травок, сверлил меня выжидающим взглядом.

— Так что это было, сударь Дим? — не выдержал все-таки Граммон. Эка его прихватило, вон даже на официальный тон перешел.

— Поморочник, — повторил я свой ответ и, сделав небольшой глоток собственноручно приготовленного питья, продолжил: — Нечисть, обитающая в руинах. Бестелесная тварь, обретающая некое подобие тела лишь в момент атаки и поглощения добычи. Охотится из засады. Наводит морок и, дождавшись, пока цель перестанет реагировать на внешние раздражители, наносит удар. Обычно один-единственный, сносящий добыче голову, которую поморочник с великим удовольствием и съедает. Мозг для него — деликатес, знаешь ли, а вот остальным он может и побрезговать. Так что если увидишь где-то в руинах безголовый скелет, можешь быть уверен: работа поморочника.

— Понятно. Транс, значит, да? — пробормотал Пир. — Значит, все эти мысли... и злость...

— Навеяны поморочником, — кивнул я. — Уж не знаю о чем именно тебе мечталось, но обычно эта тварь вытаскивает из разума жертвы самые... эмоциональные мысли и заставляет пережевывать их раз за разом, пока цель не уйдет в мечты с головой, которой она впоследствии и лишается, частенько даже не успевая осознать происшедшее.

— И ты оставил меня один на один с такой тварью?! — взвился было Граммон, но схлопотал удар открытой ладонью по лбу и осел.

— Что значит один на один? — нахмурился я. — А сейчас пред тобой призрак сидит, что ли?

— А если бы ты опоздал? — буркнул Пир.

— Поморочники — твари ночные. Да и я был неподалеку, так что шанс опоздания был совсем невелик, — пожав плечами, ответил я.

— Пусть так. Но неужели обязательно было выставлять меня в качестве живца?! — вспылил Граммон. — Трудно было подыскать дом, где нет... такого?

— Хм, позволь кое-что тебе напомнить, — вздохнул я. — Мы в руинах. Здесь нет безопасных мест. Вообще. Таковыми могут считаться лишь те, что ты очистил от тварей сам, и никак иначе. Нам повезло отыскать дом, где хозяйничала довольно слабая нечисть, убить которую не составляет проблем для опытного ходока. В других мы могли наткнуться на такие неприятности, из которых нас не вытащил бы и всемогущий Свет! Проклятья, искаженные духи, темные ловушки... поверь, это далеко не полный список всех здешних опасностей.

— Но почему я должен был стать наживкой?! — возмущенно воскликнул Граммон, но, бросив взгляд на оконный проем, тут же умолк. Правильно, нечего привлекать внимание громкими криками. Не то место и не то время.

— А кто, кроме тебя? — развел я руками. — Или ты считаешь, что смог бы справиться с поморочником, пока он готовился пообедать мною? Си-ильно сомневаюсь.

— Ну, ты хотя бы мог сообщить мне о своих намерениях заранее, — сдулся Пир.

— Чтобы тварь вытащила эти сведения из твоей головы и благополучно затаилась до следующего подходящего момента, да? — осведомился я.

— Зато мы могли бы спокойно провести эту ночь в доме, не опасаясь ее нападения, — упрямо проговорил Граммон.

— Ну да, ну да... и было бы у поморочника двойное блюдо на обед, — кивнул я. — Поверь, спящий для него ничем не отличается от загнанного в транс. Добыча без всяких усилий — что может быть лучше?

— Вот ведь... — Пир сплюнул на пол, вогнав меня в недоумение. И куда только подевались его аристократические замашки?!

— Успокоился? — спросил я своего спутника. Тот зло зыркнул в мою сторону, но все же кивнул. Ну, уже что-то. Я побарабанил пальцами по стальной пряжке ремня, но все же решил прояснить один момент. — Знаешь, Пир, даже если бы на твоем месте был такой же ходок, как я, принцип охоты на поморочника ничуть не изменился бы. За исключением того факта, что этому гипотетическому ходоку пришлось бы играть свою роль, полностью осознавая, что именно и для чего он делает. Но это ходок! Мы специально учимся закрывать свои мысли, поскольку таких тварей, как поморочник, в Пустошах хватает. И пусть он смог бы скрыть от нечисти сам факт охоты на нее, но противостоять внушению полностью точно не сумел бы, а значит, находился бы в том же трансе, что и ты недавно. Со всеми вытекающими...

— Да понял я. Понял, — вздохнул Граммон и, чуть помедлив, спросил: — Ты сейчас уйдешь?

— Именно, — кивнул я. — Чем быстрее закончим с основной частью заказа, тем быстрее уберемся из руин. Уж больно неуютное местечко.

— Это я уже осознал, — поежился баронский сын, непроизвольно схватившись за кинжал.

— Не переживай, Пир. Пока метки здешнего хозяина не сойдут, в этот дом ни одна тварь не сунется, а это произойдет не раньше чем через пару дней. Я же постараюсь вернуться до того момента, когда из здания выветрится дух поморочника, — хлопнув Граммона по плечу, постарался я успокоить своего перенервничавшего спутника. Дождавшись понимающего кивка Пира, я поднялся на ноги и, уже стоя у дверного проема, обернулся. — Инструкции помнишь?

— Да, — бесцветным голосом ответил тот, но, заметив мой выжидающий взгляд, со вздохом продолжил: — Из дома не высовываться, экономить воду, внимательно прислушиваться к происходящему вокруг. Если к полудню второго дня ты не появишься, уходить из руин тем же маршрутом, что мы пришли сюда. Искаженным на глаза не попадаться и постараться как можно быстрее дойти до Ленбурга. Там предъявить страже твой кинжал и рассказать обо всем происшедшем человеку, к которому доставят меня стражники.

— Молодец, все правильно, — улыбнулся я и уже было собрался спрыгнуть на лестничную площадку между первым и вторым этажом, но Пир меня притормозил.

— И почему мне нельзя было остаться в Пустошах, вместо того чтобы переться сюда? Дождался бы твоего возвращения хотя бы в той же рощице у ручья, где мы останавливались лагерем в последний раз, — пробурчал он.

— Потому что там тебя смогла бы достать любая блуждающая тварь, причем так, что ты и чухнуться не успел бы, как говорит один мой знакомый, а здесь, после очистки дома и при условии выполнения моих требований, ты в безопасности. Насколько это вообще возможно. Ясно? — нахмурившись, пояснил я и, дождавшись кивка Пира, вышел из комнаты.

Мне и самому не нравился тот факт, что Граммона пришлось «сыграть втемную», по меткому выражению соседа. Но другого выхода я просто не нашел, хотя и пытался, честно. Всю дорогу до руин я прикидывал возможные варианты и все равно раз за разом приходил к одному и тому же неутешительному выводу: другого выхода нет. Оставлять Пира за пределами руин — все равно что бросить его под нос тем бредням, на растерзание которым его оставила Наста. Обеспечить же его безопасность в руинах возможно лишь в одном из зданий, куда не смогли бы добраться шатающиеся по древнему городу твари. Но свободных укрытий в руинах днем с огнем не сыщешь, а значит, найденное убежище так или иначе придется зачищать, и делать это нужно будет максимально тихо, чтобы не привлечь внимания других претендентов на него. Вот тогда я и вспомнил об этом здании и его обитателе. И пусть оно находится достаточно далеко от нужных мне подземелий, зато, освободив его от жильца, мы получили вполне сносное убежище, а в руинах это редкость. И если повезет, то я еще не раз смогу им воспользоваться. По крайней мере, до следующего Прилива новая нечисть почти наверняка в нем не поселится. И это дорогого стоит.

В общем, пришлось действовать так... как пришлось.

— В точности как дед, — вновь встрял в мои размышления сосед.

— О да, великий любитель использовать все и вся к своей пользе мною гордился бы, — мысленно откликнулся я, хотя сравнение со старым в этом смысле совсем не пришлось мне по вкусу.

— Мы все манипулируем друг другом, — с философским равнодушием заметил дух. — Дети манипулируют родителями, родители детьми. А уж чужие люди и подавно используют друг друга и ничуть этого не стесняются. Такова жизнь, знаешь ли...

— Мне от этого не легче, — скривился я в ответ, продолжая осторожно пробираться по улицам разрушенного города.

— Ну, что я могу сказать? Попробуй определить для себя допустимые рамки таких манипуляций — глядишь, и полегчает, — предложил сосед после недолгого размышления.

— А вообще без них обойтись, значит, не получится, да? — осведомился я, замерев в неподвижности у развалин очередного дома. За ними начиналась большая площадь, обширное пустое пространство, соваться на которое у меня не было ни малейшего желания. Мало ли какие твари бродят поблизости? Увидят одинокого человека, бредущего через пустую площадь, и устроят загонную охоту. Невеликое удовольствие... а значит, нужно притормозить и прикинуть возможные пути обхода.

— Можешь попробовать, но я почему-то уверен, что ничего хорошего из этого не выйдет, — все тем же флегматичным тоном отозвался сосед, но тут же насторожился: — Впереди бой».

— Твари между собой бьются? — уточнил я.

— Не знаю, — неуверенно протянул дух. — Не могу определить. Слишком далеко. Может быть, и твари чего не поделили, а может, и свой брат-ходок в неприятности вляпался.

— Проверим?

— Еще один жернов на шею себе повесить решил? — ехидно спросил дух. — Мало тебе одного бараненка?

— Но не мимо же идти?! — возмутился я.

— Альтруисты. Как же с вами трудно, — заключил сосед и, чуть помолчав, договорил: — Хрен с тобой, золотая рыбка. Все равно ведь не успокоишься. Давай, обходи эту площадь слева, а там я тебя наведу...

— Командуй, наводчик! — улыбнулся я, ныряя в узкий проход между уцелевшими стенами двух домов.

ГЛАВА 4.

«Альтруисты…» И где он только такие ругательства находит?! Я ворчал больше по привычке, чем от реальной обиды. Да и какая там обида? Просто обилие неизвестных и чаще всего необъяснимых слов, которыми с такой легкостью сорит мой сосед, выводит меня из себя. Мне же интересно, что они все означают, а дух чаще всего молчит на этот счет, как... как «партизан». Вот тоже, кстати говоря, словечко из его арсенала. Но значение этого термина сосед хотя бы объяснил... в кои-то веки!

— «Хорош нудеть! — рыкнул дух. — Лучше быстрее перебирай ногами, или сведешь знакомство с теми кошаками прямо здесь и сейчас!».

Я прибавил ходу, мысленно соглашаясь с соседом, что на этот раз любопытство и обязательность сыграли со мною злую шутку. Но кто же знал, что там ТАКОЕ?!!

Когда я решил пойти на шум боя, точнее, на ощущение сражения, которое транслировал мне сосед, я совершенно не ожидал встретиться там с целой стаей ночных кошаков, небольших, но очень быстрых и, к сожалению, весьма глазастых существ, обладающих к тому же великолепным нюхом. Подозреваю, что именно запах меня и выдал. Запах и мое промедление. Впрочем, вполне понятное. Я никогда прежде не видел, чтобы ночные кошаки, твари абсолютно не стайные, сбивались в такие ватаги и, более того, устраивали между собой целые сражения. И потому промедлил. Удивление чуть было не стоило мне жизни. Стремительные уродцы, поросшие жесткой шерстью, пучками торчащей из покрытой крупной чешуей кожи, моментально прекратили общую свалку и помчались в мою сторону. Пришлось драпать и одновременно искать подходящее место для боя. И чем скорее, тем лучше. Долго убегать я не смогу.

Очередной узкий проход меж двух куч щебня и обломков камней, когда-то бывших домами, позволил мне скрыться из виду преследующих меня тварей. Всего пять-десять секунд, но мне и этого хватит.

Недолго думая, я взлетел вверх на осыпающуюся кручу, огляделся по сторонам и, нашарив в подсумке нужный фиал, скривившись, сделал глоток. Первый флакон, второй... третий я опрокинул в глотку, когда внизу уже раздалось негромкое рычание и цокот многочисленных когтей по древней брусчатке. По спине прошел мороз от накатывающего омерзения и страха, сопровождающего ночных кошаков на охоте. Справившись с эмоциями, я поднял арбалет и изготовился к стрельбе. Сейчас!

Алые пятна, какими из-за очков виделись мне преследующие твари, волной выметнулись из-за поворота, чтобы тут же нарваться на выстрел «ледянки». Понятное дело, что это их не остановит, но хотя бы притормозит, дав мне столь необходимые секунды. И ведь получилось! Красные пятна резко сбавили в свечении и почти замерли на месте, когда в их гуще взорвался керамический шарик ледяной бомбы — наконечника болта. В темноте не разглядеть подробности, даже в таких очках, как у меня, но в этот момент «ледянка», затормозившая тварей и покрывшая изморозью круг диаметром в добрых двадцать шагов, словно осветила его синим светом, позволяя увидеть даже самые мелкие камушки под ногами примороженных искаженных. Красиво, но... честное слово, мне сейчас не до того. Взрыв холода не удержит тварей надолго, а значит, нужно поторопиться!

Укрепленный специально ради таких случаев арбалет натужно скрипел от моих движений, ставших под влиянием эликсиров деда слишком быстрыми и резкими, но справлялся со своей работой. Освященные в Ленбурскогом Доме болты с жалами из хладного железа один за другим врезались в тела тварей и взрывались, вырывая из них огромные куски. Одного такого выстрела хватало, чтобы уложить искаженного на месте. Да, это не жвальни, похлипче будут!

Уродливые, костлявые тела тварей разлетались, да так, что за поворотом, среди пока еще живых преследователей, уже началась натуральная свара за добычу.

Мне пришлось трижды использовать «ледянки», прежде чем внизу затихло последнее движение и смолк утробный мявк тварей. Спускаться туда у меня не было никакого желания. Смрад, поднимавшийся от растерзанных болтами и клыками сородичей тел, только что наизнанку не выворачивал. Куда там бойне черных кабанов на поляне!

А ведь спускаться все равно придется. Во-первых, потому что иного пути отсюда нет, а во-вторых... нужно глянуть, может быть, среди этого месива найдутся целые трофеи, пригодные для продажи. На хвосты ночных кошаков, конечно, рассчитывать не приходится, но вот языки и глаза... и надо бы проверить эту возможность поскорее, пока к месту побоища не начали подходить другие обитатели руин. А в том, что такие найдутся, я не сомневаюсь. Здешние твари существа умные и на звуки боя ни за что не выйдут, но вот после... в общем, стоит поторопиться.

Маску на лицо, перчатки на руки — и вперед. Осторожно ступая по залитым кровью камням и мысленно прикидывая, в какую сумму выльется мне покупка у деда еще одного флакона очищающего эликсира взамен того, что я израсходую на чистку обуви, я добрался до наибольшего скопления тел. Как и ожидалось, рассчитывать на хвосты здесь не приходится. От них одни клочки остались, за что стоит «поблагодарить» самих ночных кошаков, бешено терзавших своих собственных павших сородичей. Зато глаза и языки в большинстве своем остались целы, а значит, флакон в одну руку, засапожник в другую — и за работу.

Конечно, два десятка глаз и десяток языков — это несколько больше того, что заказал мне ленбургский зельевар, но в данном случае я предпочитаю принцип: лучше больше, чем меньше. Да и не думаю, что заказчик сильно расстроится из-за такого перебора. А если удастся раскидать трофеи в розницу, м-м... внакладе я точно не останусь. Нужно только по возвращении не забыть разложить кошачьи глазки попарно по разным флаконам, чтобы не выуживать их из одной емкости при продаже. Иначе накроется моя идея розничной торговли медным тазом.

Смахнув тыльной стороной ладони выступивший на лбу пот, я перевернул очередную тушу ночного кошака и, порадовавшись уцелевшему хвосту, привычными движениями принялся извлекать из него свои трофеи. Распотрошу еще парочку, и можно уходить. Точнее, нужно. Хотя и жаль оставлять такое количество добычи на поживу здешним тварям, но... как любит повторять сосед: «Жадность фраера сгубила». Не знаю, кто такой тот «фраер», но замечание жизненное. Сколько нашего брата-ходока полегло в Пустошах только из-за того, что кому-то было жаль расставаться с добычей? Несчитано!

Окинув напоследок взглядом поле боя, я покачал головой. Да, Граммона здесь полоскало бы долго и мощно. Я закупорил металлический флакон, набитый извлеченными у кошаков глазами, и бросил его в изолирующий мешок, где уже лежали вырезанные языки тварей и единственный уцелевший хвост — кусок мяса, больше похожий на хвост ящерицы... или дракона, увенчанный костяным жалом. Ну, для дракона он, конечно, маловат, но пару килограммов веса в нем имеется.

Взвесив в руке заполненный мешок, я вздохнул и бросил его в холщовую сумку, а ту закинул себе за спину и пристегнул ее специальным тренчиком к поясу, чтоб не болталась. Осталось только скинуть пришедшие в полную негодность перчатки, пройтись очищающим эликсиром по обуви, избавляясь от отвратительно воняющей крови тварей на ней, и ходу отсюда!

До нужного мне входа в подвалы огромного здания, когда-то занимавшего чуть ли не половину квартала, я добрался без приключений, но уставшим. Покосившись на черный, полузаваленный обломками камней провал арочного входа в подвал с ведущими к нему выщербленными ступенями, я вздохнул.

— Слева от входа обвалившаяся стена, за ней пустая площадка.

— Спасибо, сосед, — откликнулся я. — А там безопасно?

— Я откуда знаю? — удивленно фыркнул тот. — Нечисти там точно нет, но может ли она служить укрытием? Этот вопрос тебе придется прояснить самому.

Ну что ж, проясним. Я подошел к обваленной, покрытой широкими трещинами стене и, устало поведя плечами, начал подъем.

Площадка оказалась открытым всем ветрам вторым этажом, от стен которого уцелел лишь один из углов, да и то высота необвалившихся кусков стены здесь не превышала человеческого роста. Да и хрен с ним. В конце концов, я тут не лагерь разбивать собрался, а пару часов можно отдохнуть и в таких условиях.

Отряхнув ладони, уже начинающие зудеть от пыли, я расстелил на каменном полу свой плащ и, усевшись на него, привалился спиной к уцелевшему куску стены.

— Последишь за обстановкой? — попросил я духа.

— Куда же я денусь, — со смешком ответил тот. — Отдыхай. Перед рассветом я тебя подниму.

— Много. Мне пары часов хватит, — возразил я, на что дух только хмыкнул.

— Тебе еще по подвалам чер… хрен знает сколько ползать. В общем, спи давай, трудоголик, — вовремя поправившись, произнес дух, уже наученный обычаям ходоков и их суевериям. А уж запрет поминать нечистого в Пустошах даже суеверием назвать нельзя. Это ж надо быть совсем без головы, чтобы упоминать такую гадость в его же вотчине! Вот и дух потихоньку привыкает к этому правилу. Не всегда получается, но хотя бы обрывать подобные фразочки он уже научился, и то хлеб.

Лето летом, а ночью в Пустошах довольно прохладно и ветрено... Но место для отдыха, предложенное соседом, оказалось неплохо прикрыто от порывов ветра стоящей рядом одинокой, но высокой стеной, очевидно, остатками бывшего флигеля. Так что, хоть я и не могу сказать, что во время сна мне было тепло, как под любимым одеялом, но и от холода я не задубел. Правда, это не отменяло того факта, что, проснувшись, я первым делом принялся за привычную по ленбургскому постоялому двору гимнастику. Все как дома...

Сполоснув лицо парой горстей воды из фляги и наконец окончательно проснувшись, я спустился с приютившей меня на остаток ночи площадки и, убедившись с помощью соседа в отсутствии поблизости искаженных тварей, подошел к провалу, ведущему в подвальные помещения.

Затянув кожаные ремешки, удерживающие очки, я пристегнул к куртке глубокий капюшон, призванный защитить мою голову и шею от возможных атак сверху, и осторожно шагнул в темноту... которая для меня таковой не являлась. Спасибо дедовым очкам.

Передвигаться по подвалу пришлось с осторожностью, стараясь не споткнуться и не загромыхать ржавым железом, прогнившими досками от бочек или еще каким мусором, в изобилии валяющимся на полу.

Первого паука я обнаружил спустя полчаса блужданий по верхнему уровню подвала. Очередная «ледянка» моментально отправила тварь в небытие, и моя сумка пополнилась первыми трофеями. Ядовитые железы в один мешок, лапы в другой, собранную со стены паутину в третий. Заморачиваться сейчас с ее очисткой я не стал. Времени нет да и смысла. Даже когда клей на ней оттает, он все равно не вернет свои клейкие свойства, так зачем мучиться?

Хорошая все же вещь, эта самая «черная благодать»! Без нее, боюсь, наши с Пиром приключения закончились бы еще у бредней, а нет — так и после ухода с места покушения на бароньего сына у нас было вполне достаточно удобных моментов, чтобы сыграть в ящик. А вот подишь ты! Все еще живы и коптим небо. Да и по подвалам бродить, зная, что обитающие здесь твари не могут учуять моего местонахождения, куда приятнее. А существ, подобных ночным кошакам, сохранившим после искажения природный нюх, здесь нет, что тоже не может не радовать.

В общем, охота на пауков оказалась достаточно рутинным занятием. И даже присутствующие кое-где ловушки, которые сосед называет странным словом «аномалия», не разнообразили наш с ним досуг. Еще бы! Даже несмотря на довольно значительное ослабление возможностей духа в подземельях, да еще и в центре черного пятна, он чует ловушки, как и тварей, задолго до того, как они оказываются в поле нашего зрения. Так что единственная сложность в том, что некоторые из а-но-ма-лий полностью перекрывают единственный проход на пути моего движения. Но и здесь ничего особо неприятного... хотя, конечно, серебряных монет жаль. Они при попадании в ловушку не только ее разряжают, но и сами испаряются... или взрываются... или просто исчезают без следа. Хорошо еще, что подобные мешающие проходу аномалии встречаются здесь не так часто, иначе я рисковал бы на них разориться. И так уже потратил на них пять серебряных монет, и это не считая той, с помощью которой я демонстрировал Пиру всю опасность беспечного поведения в новорожденном черном пятне.

Как бы то ни было, к вечеру я выбрался из подвала, довольный выполнением основного заказа и нагруженный трофеями, как тот ослик. Холщовая сумка за спиной раздулась и изрядно потяжелела, и если бы только она! Из-за количества добычи пришлось обвешиваться изолирующими мешками, словно идущий на ярмарку безлошадный крестьянин. Ну да ничего, доберусь до Граммона — и избавлюсь, как минимум, от двух третей веса.

Кажется, Пир научился читать мои мысли. Иначе с чего бы еще при нашей встрече у него так вытянулось лицо от одного взгляда на мою ношу? Интересно, он что, думал, я шутил, когда назначал его помощником и носильщиком?

ГЛАВА 5.

«Ритуал Трех Вздохов» — именно так однажды один язвительный дух назвал мое возвращение в Ленбург из Пустошей. И ведь не поспоришь. Хотя до его замечания я ни разу не обращал внимания на подобные мелочи, но, потрудившись вспомнить свои прежние возвращения из выходов, вынужден был согласиться с его словами.

Первый облегченный вздох вырвался из моей груди, когда мы с наряженным для конспирации в маску и мои очки Пиром миновали ворота Ленбурга. Ну а как тут не расслабиться? Пустоши позади, и мы наконец в полной безопасности. По крайней мере, в городе не грозит неожиданное нападение тварей, а шаг за угол приведет не в какую-нибудь аномалию, а максимум в подворотню... Правда, там, особенно поздним вечером, тоже может поджидать опасность, но сравнивать работников ножа и дубины с искаженными тварями и проклятьями черных пятен… это даже не смешно.

Миновав ворота, я не стал терять времени и, как и договаривались с Пиром, сдал его на руки знакомому сержанту стражи, который клятвенно обещал доставить Граммона к моему деду и сделать это максимально незаметно. Скинув до времени эту проблему со своих плеч, я коротко попрощался со своим невольным помощником и, пообещав навестить его в доме деда сегодня же вечером, нырнул в толчею рынка, раскинувшегося прямо на площади у городских ворот.

Суета и гомон толпы на Привратном рынке оглушали. Вопли зазывал в Южных рядах сливались с ржанием лошадей, ревом ослов и криками всяческих тварей на Зверином конце, а брань наемников на Оружейном торге время от времени прерывалась истошными воплями обворованных крестьян с Хлебного ряда. В общем, жизнь в городе, как и всегда на склоне летнего дня, бурлит и бьет ключом.

Но шататься по рынку сразу после возвращения с выхода, с трофеями в заплечнике, я не собирался. А потому, прибавив ходу, скользнул краем Оружейного торга и, свернув на самую длинную улицу Ленбурга, идущую вдоль всей невысокой, но мощной городской стены, поспешил домой... точнее, на постоялый двор, где я уже полтора года снимаю комнату в мансарде. Впрочем, это ненадолго. С продажи нынешних трофеев я рассчитываю получить достаточно денег, чтобы оплатить житейский взнос и снять наконец приличную комнату в частном доме вместо нынешнего жилья.

#1 Ж и т е й с к и й в з н о с - плата в казну города. Заплативший взнос зовется «жильцом» и имеет право приобретать или арендовать жилье в частных городских владениях. Человек, не оплативший житейского взноса, может проживать лишь на постоялых дворах города. Но статус жильца еще не делает его носителя горожанином. Чтобы получить полные права горожанина, человек должен владеть недвижимостью в городе, иметь семью и вести собственное дело или состоять в одной из гильдий.

Добравшись до постоялого двора, я оглядел пустой обеденный зал и, увидев выходящего из кухни Арса, устремился к нему. Обменявшись приветствиями с хозяином гостиницы, я не стал тянуть кота за хвост, тем более что и сам Арс не большой любитель пустой болтовни, и сходу затребовал себе ключ от мастерской, в надежде что та сейчас свободна.

— Разумеется, свободна, — усмехнулся белобрысый хозяин постоялого двора и, потеребив аккуратную бородку-эспаньолку, насмешливо закончил: — Это только ты у нас такой резвый, что возвращаешься с выхода, когда большинство ходоков только начинают к нему готовиться. Держи свой ключ, торопыга.

М-да, как-то за всеми приключениями я и забыл о том, что на этот раз ушел в Пустоши сразу после Прилива.

— Спасибо, Арс. — Я забрал у хозяина гостиницы ключ и, поправив тяжелый заплечник с привязанными к нему сумками, отобранными у Граммона на воротах, потопал в подвал, где и находятся мастерские для разбора трофеев с Пустошей. Такие помещения есть в большинстве гостиниц Ленбурга, что как нельзя лучше характеризует наш город. И в плату за проживание на постоялом дворе всегда входят не только завтраки и ужины, но и право пользования такими мастерскими и их оснащением.

Второй вздох, на этот раз усталый, я издал, закончив первичную обработку трофеев. Было от чего устать на самом деле. Пока рассортировал и сложил пучки трав, пока с превеликой осторожностью, чтобы случайно не раздавить, промыл и разложил по отдельным емкостям глаза ночных кошаков и их же языки... пока очистил от клея набранную в подвалах паутину бледных пауков и обработал остальные трофеи, времени прошло больше двух часов. Да еще и на капитальную очистку своей одежды и брони от серой пыли целый час убил. Зато теперь осталось лишь сдать трофеи заказчикам, и можно сказать, дело сделано!

Но перед тем как отправляться в обход по лавкам и мастерским алхимиков и зельеваров, я, как был в полотняной робе на голое тело, потащился через весь постоялый двор в свою комнату. Там, переодевшись в «городскую» одежду и освободив заплечник от взятых в выход вещей, а также разложив экипировку по местам, я переложил в него притащенные в сумках емкости и мешки с трофеями, после чего принялся за подсчет израсходованных материалов и боеприпасов. Аккуратно записав в отдельную тетрадь все понесенные расходы, я скривился от итоговой цифры в три золотых и три серябряных, и это не считая стоимости израсходованных эликсиров! А все из-за тех идиотских кабанов и жвальня... точнее, того ходока-охотника, из-за которого мне пришлось бросить вполне еще «живые» болты! Эх! Одно утешает: прибыль должна быть гораздо больше, чем потери.

— И вообще радоваться должен: в кои-то веки вернулся с Пустошей без единой царапины, — вставил свою пару медных мой сосед. Тут он прав... Почему-то, если в Пустоши идет команда, то даже при самой большой удаче хоть один ее участник, да отправляется по возвращении в госпитальный дом — закономерность, известная всем ходокам Ленбурга без исключения. А я, как ни крути, в этот раз был именно в командном выходе. И тот факт, что и я, и Пир вернулись в город без единой царапины, действительно должен радовать. Но фиг там, как говорит сосед. У меня это из ряда вон выходящее событие вызывает разве что удивление. Хотя возможно, что радость была просто съедена неопределенным беспокойством. Да, я беспокоюсь. Отчего и почему, не знаю, но моя пятая точка только что не ноет от странных и, прямо скажу, нехороших предчувствий, определенно связанных с моим недавним спутником. Ладно! С проблемами нужно разбираться по мере их поступления, вот и я подожду. А пока надо закончить дела трофейные.

Как же все-таки приятно работать по заранее утвержденному заказу! Никакого тебе торга и споров, никакой траты времени. Пришел, сдал заказ, подождал, пока получатель проверит его, забрал кошелек с денежкой... и все! Ну, если качество и первичная обработка трофеев устроит покупателя, конечно. В противном случае дело может затянуться. В общем, я рад, что моя добыча оказалась достаточно качественной, а обработка... ха! Зря, что ли, дед на меня время тратил, обучая началам зельеваренья и алхимии?! Так что с этой стороны никаких проблем нет и быть не может. Как ни пытался Зюйт крутить своим длинным носом, как ни ковырял ногтем коконы искаженных муравьев, а деньги заплатил сполна, даже за «неучтенку» вроде тех же коконов. А вот находку Граммона я продавать не стал: пусть сам этим занимается. Тем более что необходимости в спешке нет, да и в изолирующем мешке коконы искаженных ящериц могут пролежать хоть год без каких-либо изменений, так что даже если по очевидным причинам Граммону придется залечь на дно, своих золотых он не потеряет. И вообще все по правилам ходоков: чья добыча, того и заботы. Кстати, нужно будет отдать ему «долю мула». Все-таки без помощи Пира я бы не смог закрыть все заказы за один выход, да и... нельзя иначе. Даже мальчишкам-первоходкам положена доля в добыче команды, пусть небольшая, но обязательная, хотя они зачастую только в сборе трав и участвуют. Если ходоки узнают, что я не заплатил своему помощнику, пусть и нечаянному, случайному, но прошедшему со мной весь выход от и до, житья в Ленбурге мне не будет. И не поможет даже тот факт, что я его спас от смерти... точнее, его просто не будут учитывать. Да я и сам перестану себя уважать, если оставлю Граммона без его доли. Нехорошо это, неправильно!

В дом деда я вошел уже на закате. Каменный особнячок в купеческой части города, лавку на первом этаже которого старый давно превратил в огромную мастерскую-лабораторию, утопал в зелени. Когда-то этот дом и сад вокруг него принадлежали известной в городе белошвейке, и до сих пор дом сохранил некую долю изящества, как бы дед ни боролся с ее проявлениями. И сад вокруг особняка был одной из таких примет прежней жизни дома. На него у старого просто не поднималась рука. Хотя всяческие купидоны и прочие легкомысленные украшения интерьера дома, призванные когда-то радовать глаз хозяйки и ее заказчиц, были безжалостно им уничтожены. С другой стороны, не могу не признать, что те же карнизы с вырезанными на них пухлыми младенцами с луками в лаборатории деда смотрелись крайне идиотски. Да и розовый цвет стен... м-да. В общем, ничего удивительного в том, что дед постарался избавиться от подобных изысков, нет и быть не может.

— Явился! — поприветствовал меня хозяин дома, когда его слуга, как всегда молчаливый и бесстрастный, открыл передо мной двери гостиной.

— Добрый вечер, дед. Твой заказ я отдал слуге, — отозвался я, на ходу кивнув сидящему в кресле у камина Пиру и, взяв протянутый старым бокал с крепким черным, с наслаждением втянул носом аромат старого вина. Такое можно попробовать только здесь... и, может быть, у бургомистра. Хотя вряд ли. Глава Ленбурга слишком рьяно борется с контрабандой, чтобы позволить себе держать дома бочонок с вином, которое иначе в империю не попадает вовсе.

Тягучий черный напиток мягко прокатился по горлу, и я, благодарно кивнув деду, устроился в одном из свободных кресел у камина.

— Шарни! — кликнул старый, щелкнув пальцами, и рядом тут же нарисовался слуга. Они обменялись с дедом короткими взглядами, Шарни чему-то резко кивнул, и дед мгновенно подобрел. В общем, ничего секретного или тайного в этих играх в гляделки не было. Таким образом старый просто поинтересовался у слуги качеством принесенных мною трофеев, Шарни ответил, что все в порядке, на этом их молчаливый диалог и завершился.

Довольный новостями, дед щелкнул ногтем по стоящему на каминной полке пустому графину, и слуга, абсолютно точно понявший безмолвный приказ хозяина дома, испарился из гостиной, чтобы через полминуты вернуться к нам с подносом в руках. Обозрев предъявленный ему натюрморт, состоящий из наполненного все тем же крепким черным графина, тарелки с сырами и пары мисок с орехами, дед довольно ухмыльнулся и жестом отослал Шарни прочь. Слуга поставил поднос на столик между мной и Пиром, подлил вина в наши опустевшие бокалы и исчез, как всегда, не проронив ни слова, бесшумно, словно тень. Я вообще давно подозреваю, что Шарни не человек... или не совсем человек. Вот и сосед уверен в том же. Иначе с чего бы ему так настороженно следить за каждым движением дедова слуги, когда тот оказывается поблизости?

Порадовавшись такому подарку, я довольно потер руки, но, опомнившись, выудил из кармана небольшой кошель и аккуратно положил его на резной дубовый подлокотник кресла Пира.

— Ваша доля, сударь Граммон.

— Просто Пир, сударь Дим, — поправил меня бараненок и, взвесив на ладони кошель, хмыкнул. — И что это?

— Ваша доля, — пожал я плечами. — Пусть наша встреча и сотрудничество были делом случая, но этот случай принес мне неплохой доход, позволив выполнить все набранные заказы за один выход. И ваша помощь была достаточно существенной, чтобы я мог считать ее недостойной оплаты.

— Если позволите поинтересоваться... — вкрадчиво произнес дед, поглядывая на явно не ожидавшего такого поворота дела Граммона. — Какова доля?

— Обычная оплата первоходки, — ответил я вместо своего нечаянного спутника. А что? Его спрашивать все равно бессмысленно, мы же не обговаривали, сколько ему будет причитаться с трофеев. Впрочем, зная деда, могу предположить, что его интересует несколько другая информация, а именно — сколько денег я выручил за этот выход. Ну что ж, мне не жалко, да и тайны здесь никакой нет. — Сударь Пир, в кошельке шестьдесят золотых. Это ваша доля, без учета коконов искаженных ящериц. Их я продавать не стал, поскольку не имею на то вашего разрешения.

— То есть за трофеи с этого выхода ты сумел выручить шестьсот золотых? — прищурился дед. — Неплохо. Совсем неплохо. В цех вступать не надумал?

— Пока нет. Сначала я планирую заплатить житейский взнос, подыскать приличное жилье и оплатить его найм хотя бы за один год, — ответил я, катая в ладонях бокал с вином. — Но ты ведь и сам все это прекрасно знаешь, да? Так давай оставим пустые разговоры.

— Ершистый, как отец, — вздохнул дед и, бросив короткий взгляд на Пира, усмехнулся. — Что ж, будь по-твоему. Поговорим о делах. Сударь Граммон уже рассказал мне вкратце о ваших приключениях и своих... злоключениях. Теперь я хотел бы выслушать твою версию событий. Можешь начинать, внучок. Я внимательно слушаю.

ГЛАВА 6.

Каждый ходок по возвращении из Пустошей обязательно идет в купальни, и только смыв с себя серую пыль и усталость, он может с полной уверенностью утверждать, что выход окончен. И не так важно, будет это в мыльне на постоялом дворе, в бане на заднем дворике собственного дома или в городских термах. Такова традиция... на которую идеально ложится мой Третий Вздох, по крайней мере, так утверждает сосед.

Когда я окончил свой рассказ, в небе уже вовсю горели звезды, а на Ленбург опустилась темная летняя ночь. Так что идти в термы было... ну, не поздно, конечно, но в это время туда ходят не столько для того чтобы помыться и понежиться в теплой минеральной воде бассейна, сколько... за другими развлечениями, скажем так. А после выхода на них не особо тянет. Усталость дает о себе знать, да и вообще лучше отложить такое времяпрепровождение до похода в Дом. Вот заверят святые отцы, что тьма не коснулась тела, — тогда можно и в термы вечерком попозже заглянуть. А то ведь бывало и так, что веселым девкам после общения с вернувшимся с выхода ходоком становилось совсем невесело оттого, что тот, сам черноты в Пустошах черпанув, еще и с ними от души поделился. Оно, конечно, святые отцы словом да епитимьей от гадости почистят, но ведь сами девки потом бойкот такому ходоку устроят, а то и ославят на весь город, так что ему нос из дому высунуть стыдно будет. Оно мне нужно так рисковать?

В общем, предложение деда затопить баню я принял с благодарностью. А вот Пир, прошу прощения, в городе он исключительно барон Граммон, или сударь Граммон... так вот, бараненок от бани отказался, удовольствовавшись горячей купелью, приготовленной для него Шарни. Ну как же! Барону же невместно поступать подобно черни. Конечно, вслух он этого не говорил, но здесь и без слов все понятно. Да и хрен с ним.

Дед не был бы самим собой, если бы и в строительстве бани не применил своих знаний и умений. А потому не прошло получаса с того момента, как Пир покинул нашу компанию, и вернувшийся в гостиную слуга сообщил о готовности бани, жестом предложив следовать за ним.

Третий, полный абсолютного довольства жизнью вздох вырвался из моей груди, когда я, распаренный и вымытый до скрипа, закутанный в льняную простыню, устроился на веранде и, отхлебнув пенного пива из тяжелой литровой кружки, поставил ее на стол, где громоздились тарелки с грудами закусок вроде копченой ряпушки, вареных раков, жареных в масле вирровых ушей и паучьих лап, очевидно, из тех, что мы с Граммоном притащили из выхода. А в центре стола возвышался пузатый дубовый бочонок с предусмотрительно вбитым краником. Дед, с довольной усмешкой наблюдавший за моими действиями, отставил свою любимую двухлитровую кружку в сторону и, подцепив пальцами одну из жареных паучьих лап, с аппетитом ею захрустел.

— И что ты намерен делать с этим баронским сыночком? — поинтересовался старый.

— Я? Ровным счетом ничего, — пожав плечами, ответил я. — Узнаю, в городе ли его обидчица, и если ее здесь нет, то пусть Граммон идет куда хочет.

— А если она до сих пор в Ленбурге? — спросил дед.

— Ему решать, но я предложил бы закупиться необходимыми для путешествия вещами и, выбравшись из города под видом ходока, отправиться в столицу, как он и намеревался изначально... если не соврал, конечно.

— Стоящее уточнение, — усмехнулся старый и повернулся к неслышно возникшему на веранде Шарни. — Что случилось?

Разумеется, слуга, как всегда, промолчал и вместо ответа протянул деду какую-то записку. Прочитав ее, старый покивал.

— Передай мою благодарность лейтенанту. Кошель в прихожей на полке, — приказал он, и Шарни, кивнув, исчез из виду.

— Подкуп стражи, серьезно? — улыбнулся я. — Дед, как низко ты пал! А как же твои принципы? И что скажет бургомистр?

— Что бы ты понимал, мальчишка, — беззлобно проворчал в ответ старый, сжигая записку в пламени стоящей на столе лампы. — Это был не подкуп, а благодарность за услугу, которую лейтенант вовсе не обязан был оказывать. Можешь передать Граммону, что госпожа Расс и трое ее телохранителей покинули город через имперские ворота два дня тому назад.

— Хорошая новость для Пира... но если ты ждешь, что я прямо сейчас побегу сообщать ему эту новость, то ты сильно ошибаешься, — заметил я. — Пока на столе есть хоть какая-то еда, а в бочонке плещется пиво, я с места не сойду.

— Хех... приятно видеть, что моя учеба не прошла даром и ты правильно оцениваешь, что в жизни действительно важно, а что лишь ненужная суета, — глотнув из своей монструозной кружки и утерев с усов пену, усмехнулся дед, впрочем, довольно быстро улыбка сошла с его губ, и он заговорил серьезно. — А теперь по деталям вашего выхода...

— Я же уже все рассказал? — удивился я.

— Все, да не все, — погрозив мне пальцем, отрезал старый. — Сколько раз в этом выходе ты принимал ускоряющий набор, только честно?

— Что, так заметно? — поморщился я.

— Для посторонних — нет, — успокоил меня дед. — Но уж я-то всегда могу опознать последствия неумеренного приема моих эликсиров. Этот желтоватый тон кожи, знаешь ли, достаточно красноречив.

— Дважды за трое суток, — признался я. Старый прав, пытаться надурить его в этом вопросе можно считать делом совершенно бесполезным. Недаром же он считается одним из лучших алхимиков и зельеваров в городе, а следовательно, и в империи... если не во всех освоенных землях вообще.

— Значит, дважды… — задумчиво протянул дед. Щелчок пальцами, и рядом с ним материализовался слуга. — Второй набор, Шарни. Будь добр.

Я скривился. Эта фраза была мне хорошо знакома, даже слишком. А потому, когда ушедший слуга вернулся с небольшим добротным обтянутым кожей сундучком, снабженным удобной ручкой для переноски, я ничуть не удивился. Как и его содержимому.

Шарни моментально убрал со стола опустевшие тарелки, освободив место для работы, и, заработав тем самым благодарный кивок деда, вновь нас покинул. На столешницу опустилась небольшая горелка вроде той, что я таскаю на выходы, рядом с ней дед поставил реторту с узким горизонтальным носиком, пару низких стеклянных плошек и подставку с пятью плотно закрытыми пробирками с разноцветным содержимым. А вот и скальпель...

— Ты знаешь что делать, — прогудел дед, поведя рукой в приглашающем жесте. Вздохнув, я кивнул в ответ и, вытерев руки пропитанной обеззараживающим раствором тканью, решительно полоснул скальпелем по ладони. Кровь сначала закапала, а потом и побежала прямо в одну из плошек. Заполнив ее наполовину, я прижал ранку поданным старым тампоном из марли и высушенного мха, пропитанным одним из дедовых эликсиров. Кровотечение тут же прекратилось, и я буквально ощутил, как стянуло кожу под тампоном. Все же зелья у старого получаются совершенно сногсшибательные. Тампон отправился на решетку над уже зажженной, тихо гудящей горелкой и тут же исчез в яркой вспышке.

Треть крови из плошки отправилась в реторту, а еще одна ушла во вторую плошку. Я взял пробирку с ярко-синим экстрактом Римана и, с трудом вытащив добротно притертую пробку, капнул жидкость в плошку. Легкое шипение и белый пар, поднявшийся над ней, показали начало реакции. Не дожидаясь, пока реактив полностью прореагирует с кровью, я закрыл пробирку и взял следующую, с зеленым содержимым... вытяжкой из корня пустынного златоцвета, если быть точным. Его следовало налить во вторую плошку, разбавив кровь в пропорциях один к одному, что легко было определить по рискам, нанесенным на плошку. Как я и поступил. Здесь реакции не было. Более того, кровь и вытяжка даже не смешались, так что зеленая жидкость легла поверх алой. Убедившись, что реактивы не реагируют, я открыл третью пробирку и, набрав в заборную стеклянную трубку точно отмеренное количество суспензии серой пыли, подлил ее в плошку с кровью и вытяжкой златоцвета. Реакция была мгновенной! Кровь и вытяжка моментально перемешались, и получившаяся смесь пошла пеной. Не теряя времени, я выплеснул это непотребство в реторту, добавил туда же содержимое второй плошки и, закупорив, соединил ее носик с торчащей из четвертой пробирки трубкой. Сама пробирка, на дне которой плескалось небольшое количество ртути, была водружена на решетку горелки, и мы с дедом одновременно уставились на подсоединенную к ней реторту.

Стенки пробирки медленно становились зеркальными, а содержащаяся в реторте ядреная смесь реактивов невнятного бурого цвета примерно с той же скоростью начала приобретать оранжевый цвет. Спустя минуту я выключил горелку и вместе с дедом уставился на кристаллы, в которые превратилось содержимое реторты. Оранжевые, с черными ломаными узорами на гранях, они лежали на черном песке, в который превратилось остальное содержимое.

— Что ж... могу сказать сразу. Напитка твоего организма почти прекратилась. Думаю, через неделю, чтобы не перегружать печень и почки, можно будет принять еще один ускоряющий набор, а потом… потом останется только ждать, когда организм закончит перестройку, — задумчиво проговорил старый, не сводя взгляда с лежащих на дне реторты кристаллов.

— И сколько придется ждать? — поинтересовался я, мысленно радуясь скорому завершению дедова эксперимента.

— Неделю, может, две. Финальная стадия не должна затянуться надолго, — пожав плечами, произнес дед. — Но это время я советую тебе провести дома, исключив любые нагрузки. Да и вообще лучше тебе будет поменьше двигаться.

— Почему? — нахмурился я.

— Взрывное изменение тканей, в том числе и нервных волокон, может повлечь за собой некоторые побочные эффекты, — медленно проговорил старый и, заметив мое возмущение, поспешил меня успокоить: — Это временно, только до завершения перестройки организма! Да и не обязательно так и будет.

— Как «так»? — уточнил я.

— Ну... — Дед замялся. — Возможно нарушение координации, скачки чувствительности органов зрения, обоняния и слуха, ускорение метаболизма, нарушение работы вестибулярного аппарата…

— Чего? — опешил я от такой засады! Еще бы, раньше дед не говорил, что его эксперимент, который длится уже три года, может сопровождаться такими симптомами.

— Чего-чего. Из сортира не вылезешь и блевать будешь дальше, чем видишь, — буркнул старый. — Может быть...

— Подожди, ты хочешь сказать, что через неделю я стану пьяным глухонемым слепцом, не знающим. какой стороной поворачиваться к очку?! — возмутился я.

— Может быть, — подчеркнул дед и развел руками. — Дим, наш эксперимент первый в своем роде. Раньше никто ничего подобного не делал, так что это лишь мои предположения. Вполне возможно, ты вообще ничего не почувствуешь, но... предполагать нужно самое худшее, ты же знаешь.

— Знаю, — угрюмо кивнул я. — И тебя я хорошо знаю. Так что могу предположить, что наличие подобных эффектов ты высчитал не сейчас, а еще до начала эксперимента. Но предупредить меня об этом даже не подумал.

— А это что-то изменило бы? — приподнял он густую, но совершенно седую бровь. — Узнай ты об этих эффектах заранее — неужто отказался бы от проведения эксперимента?

И я вынужден был признать, что он прав. Даже если бы старый счел необходимым предупредить о таких «дополнениях», я бы все равно настоял на проведении эксперимента. Уж больно серьезные преимущества он сулит.

Закрепление эффектов зелий известно давно. Со временем в организмах людей, постоянно принимающих эликсиры, даруемые ими свойства начинают проявляться даже без приема зелий, правда, лишь в малом, можно сказать, остаточном виде, но это факт, имеющий место и довольно широко известный как среди алхимиков и зельеваров, так и среди ходоков, которые и являются самыми частыми пользователями разнообразных эликсиров. Правда, считается, что такое закрепление — не что иное, как эффект натренированности, то есть наработанная организмом привычка. И до недавнего времени никто не пытался направленно развивать это свойство эликсиров, пока вопрос не заинтересовал моего деда. Было это десять лет назад, а через пять лет он сумел создать набор алхимических эликсиров, призванный не только расширить пределы физических возможностей принимающего их человека, как обычные зелья, но и максимально закрепить их, сделав неотъемлемыми качествами организма. Спустя еще три года, отработав свое изобретение на подопытных животных, дед предложил мне испытать его творение на себе. Ну, покажите мне мальчишку, который отказался бы от такой возможности! Вот и я не смог, и теперь, кажется, пришла пора расплачиваться за свое решение. Впрочем, неделя мучений — не очень большая цена за такое... по-моему.

ГЛАВА 7.

Визиты в Ленбургский собор всегда производят на меня неизгладимое впечатление. Так было и в этот раз. Как обычно, после выхода, утром следующего дня Дим отправился в собор, правда, на этот раз он шел не один, а прихватил с собою Граммона, жутко недовольного ранним подъемом и необходимостью куда-то идти без всякого завтрака. Правда, долго бухтеть бараненок не стал. Чтобы угомониться, ему хватило одного сурового взгляда старика. Уж не знаю почему, но Пир чуть ли не с момента встречи воспылал к деду моего носителя неподдельным уважением. Так что стоило тому сделать замечание о необходимости визита в храм после выхода, как Граммон тут же проглотил все свои возражения и принялся собираться, благо этот процесс надолго не затянулся. Может, из-за нежелания Пира вызвать недовольство хозяина дома, а может, потому что с выбором одежды у бараненка был явный напряг. Зато она была чистой, за что следовало бы сказать спасибо Шарни, еще вечером почистившему одежду гостя.

Несмотря на будний день и, как следствие, отсутствие службы, в Доме было довольно много народу. Кто-то, в основном из приезжих, пришел из любопытства — все же Ленбургский Дом один из пяти великих храмов империи, — кто-то заглянул в Дом за благословением перед грядущим выходом, а кто-то явился ради беседы со святыми отцами. Уж не знаю почему, но те же зельевары просто обожают устраивать диспуты с церковниками, в основном на профессиональные темы, хотя бывает, в процессе спора они уходят в дебри философии с легким профессиональным флером — вроде возможности использования частей тел искаженных тварей в целительских зельях. И надо заметить, что подобные споры, проходящие в открытую, привлекают немало слушателей. Такая замена ток-шоу, порой действительно весьма и весьма интересная. По крайней мере, пару раз мне приходилось уговаривать носителя задержаться в храме на несколько минут ради того, чтобы послушать очередную пикировку. Хотя он и сам не особо сопротивлялся, особенно когда спор участников касался тварей и Пустошей.

Но в этот раз мы пришли за другим, а потому не стали задерживаться у северного крыла, где обычно и проходят гражданские диспуты. А полюбоваться красотой собора и мастерством его строителей не дал Граммон, несмотря на демонстрируемое уважение к старику, явно не желавший терять время на бесцельные блуждания и рассматривание ярких цветных витражей, а потому сразу двинувшийся к хорам, где виднелись черно-белые одежды служителей.

— Ходок Дим, — остановил нас на полпути к цели довольно низкий, обволакивающий голос, больше подошедший бы какому-нибудь придворному ловеласу, нежели инквизитору.

— Инквизитор Тон… — Носитель не поленился отвесить святому отцу учтивый поклон. А следом за ним похвастал манерами и бараненок. Только глаза Граммона удивленно расширились при виде алой мантии церковного служителя, остановившего наш бег через центральный неф собора. — Рад видеть вас в здравии.

— Взаимно, Дим. Поверь, взаимно. — Губы инквизитора тронула еле заметная улыбка. — Говорят, в этот раз ты успел снять все сливки с Прилива?

— Лгут, ваше преосвященство. Нагло лгут, — помотал головой носитель. — Всего лишь показал окрестности своему знакомому. Позвольте представить, барон Граммон, третий сын владетеля Бордэс. Его преосвященство, протопресвитер Меча, инквизитор Ленбурга, Тон...

— Спица, — закончил за Дима Пир. Явно от неожиданности. Впрочем, инквизитор не обратил внимания на такую... невежливость.

— Это прозвище я оставил вместе с плащом Великого Магистра Томарского ордена, семнадцать лет назад, — огладив ухоженную бородку, заметил церковник. — Рад знакомству с сыном своего старого друга. Надеюсь, он жив-здоров?

— Благодарю, ваше преосвященство. Батюшка пребывает в полном здравии, — поклонился Граммон.

— Замечательно. Замечательно... Надо бы наведаться к нему в гости. А то ведь уже двадцать лет не виделись, — задумчиво произнес инквизитор, мечтательно улыбнувшись. — До сих пор вспоминаю его рассказы о домашних виноградниках. Надо бы съездить, проверить, так ли хороши вина его баронства, как во времена нашей юности, да...

— Отец будет очень рад визиту, ваше преосвященство, — проговорил Граммон. — Он часто вспоминает о службе под вашим началом, можно сказать, что мы с братьями росли на рассказах о подвигах братьев-рыцарей.

— Славно. Я рад, что мой друг не забывает о нашем прошлом, — покивал инквизитор, но тут же, поведя длинным с горбинкой носом, спохватился. — Ох, совсем замечтался и позабыл о делах насущных. Полагаю, вы, юноши, пришли за очищением после визита в Пустоши?

— Именно так, ваше преосвященство, — кивнул Дим.

— Что ж, идемте. Для верных детей Церкви нашей я найду время и силы. Брат Вран! — обернувшись, произнес святой отец в пустоту, из которой тут же соткался служитель в черной сутане и белоснежной накидке поверх нее. — Распорядись приготовить малую исповедальню. Я проведу таинство для этих двух юношей.

Монах резко кивнул, что можно было заметить лишь по движению глубокого капюшона, под которым не рассмотреть лица, и исчез. Иногда мне начинает казаться, что инквизитор набирал себе слуг там же, где дед носителя.

— Идемте. — Спрятав ладони в рукавах алой мантии, отец Тон развернулся на каблуках и двинулся через толпу снующих по храму людей, словно ледокол через тонкий лед. Носитель отреагировал сразу, а вот Граммон явно завис, впрочем, уже через секунду он оправился и нагнал Дима.

— Ваше преосвященство, мы бы не хотели отвлекать вас от важных... — начал было говорить Пир, но был остановлен одним резким жестом руки святого отца, блеснувшей парой перстней с драгоценными камнями на пальцах.

— Чушь, юноша. Помощь сыновьям Церкви нашей — вот действительно важное дело. Сохранение Света в душах людей и наставление их на путь истинный — вот предназначение святых отцов. Очищение скверны, посмевшей коснуться чистого сердца, — дело, достойное любого прелата, — короткой отповедью оборвал Граммона инквизитор, но тут же смягчил тон. — Дела мирские и дела внутренние, церковные, которыми полна жизнь любого священника, не должны быть основанием для отказа от исполнения тех обетов, что мы возлагаем на себя вместе с саном. И не должно князьям Церкви, прикрываясь своим положением, забывать об обязанностях, возложенных на нас прихожанами и Кодексом.

— Прошу прощения, ваше преосвященство, — склонил голову Пир, до сих пребывающий в некотором ошеломлении от того факта, что таинство очищения для него будет проводить один из высших иерархов в империи. Собственно, я его прекрасно понимаю. Трудно ожидать, что один из самых одиозных князей Церкви не только обратит внимание на какого-то третьего сына заштатного барона, но и окажется на короткой ноге с твоим новым знакомцем, обычным ходоком, не способным похвастаться наследным гербом или именным кредитом в имперских банках. Да только инквизитор Тон Спица, так кокетливо отказывающийся от своего прославленного прозвища, плевать хотел на то, что приличествует его сану, а что нет. У этого веселого дядечки, по слухам, не пропустившего ни одной мало-мальской заварушки в империи за последние сорок лет, вообще свой взгляд на самые различные вещи. Потому, как говорит дед моего носителя, он и тянет лямку на окраине империи, а не заседает в Поместном Соборе, как того требует его сан протопресвитера Меча, то есть главы всего военного духовенства империи. Спрашивается, откуда мне все это известно? Так ведь не только дед носителя расспрашивает меня, я тоже в долгу не остаюсь, стараюсь ликвидировать пробелы в знаниях о мире. А у меня их мно-ого! Вот как-то так и получается.

#1 И м е н н о й к р е д и т - денежный заем, выдаваемый банковскими конторами не под залог имущества, а под честное имя. Возможностью получения такого кредита могут похвастаться лишь главы государств да некоторые из их титулованных вассалов. Впрочем, иногда получить такой кредит могут и люди, совершенно не связанные с дворянством и титулованной знатью, но лишь в случае, если окажут достойную такой награды услугу одному из банкирских домов, правда, в этом случае рассчитывать на именной кредит можно только в этом конкретном доме или, как максимум, еще и у его партнеров. Но услуга должна быть о-очень серьезной.

Пока я размышлял о встретившем нас инквизиторе, он успел провести Дима и Пира в приготовленную для нас исповедальню, небольшую круглую комнату с каменными лавками вдоль стен и вечно сухой чашей небольшого фонтанчика в центре. Именно здесь святые отцы проводят так называемое таинство очищения, предваряемое беседой-исповедью, во время которой священники определяют наличие тьмы в теле исповедующегося по каким-то одним им известным признакам. Дим настаивает, что они никогда не ошибаются, но... мне в это как-то слабо верится.

Исповедь носителя и бараненка была больше похожа на приключенческий рассказ, но инквизитора, похоже, это более чем устраивало. А вот во мне проснулось любопытство. Никогда раньше, ни на одной из исповедей я не чувствовал ничего подобного. Впрочем, после этого похода я заметил, что стал ощущать окружающий мир несколько шире, чем раньше. Не физически, тут все осталось как было, но вот эманации света и тьмы стали более... выпуклыми, что ли. Вот и сейчас я явственно ощущал то, чего не замечал во время прежних визитов на исповедь. Или дело в священнике? Душа сидящего на скамье прелата ощутимо фонила... нет, даже не так, она источала свет, постепенно заволакивающий все помещение. И эти эманации как-то странно реагировали на чувства носителя и его невольного помощника, которые они испытывали во время рассказа. Или в прошлые наши визиты на исповедь было так же? Не помню... Как такое может быть? У меня же идеальная память на все, что происходило вокруг меня с момента осознания! Но... А этот источаемый свет совсем не похож на действие благословения, что мы видели в Пустошах. Рассказать? А не могу. Телом-то управляет Дим, а не я. И он почему-то умолчал о подставе, в которую вляпался бараненок. Зря, инквизитор наверняка мог бы посоветовать что-то толковое. Может, спросить его? Дим!

— Прекращай нудеть, сосед. — Мысль носителя показалась мне какой-то уж слишком напряженной. Странно, с чего бы вдруг? Я попытался «дернуть» Дима, но тот вдруг затолкал меня куда-то в глубь своего сознания, так что теперь я не только эманаций света почти не ощущал, но даже с трудом мог расслышать, о чем говорит носитель с инквизитором. Последнего я и вовсе перестал чувствовать. Вот ведь... ну может быть, Дим догадается расспросить этого церковника? Мне же интересно!

В себя я пришел, когда Дим с Пиром сидели в каком-то трактире и вовсю наворачивали сытный обед. Да так, что только за ушами трещало.

— И что с тобой произошло, сосед? — почувствовав, что я выполз из той дыры, куда он меня затолкал во время исповеди, спросил носитель. — Откуда это дурацкое желание поговорить с протопресвитером?

— Не знаю, — вынужден был признать я после недолгого молчания. Сейчас мысли, посещавшие меня во время исповеди, казались полным бредом. А уж мое любопытство... нет, я признаю, что есть за мной такой грешок, любознателен не в меру, но с моим нынешним положением это вполне нормально. Раз уж мне почти недоступны остальные удовольствия, то хотя бы радость познания остается в полном моем распоряжении. И тем не менее, такого безоглядного любопытства и наплевательского отношения к чужим секретам за мной никогда не водилось.

— Странно, а я во время разговора ничего подобного не чувствовал. Да и Граммон тоже, по крайней мере, лишнего не болтал. Интересно... Так, сосед, отныне на всех исповедях ты будешь забиваться так глубоко, чтобы даже я тебя расслышать не мог, — заключил Дим, выслушав мои сбивчивые объяснения. И честно говоря, я не стал ему возражать. Эффект от действий прелата меня напугал... до мокрых штанов. Это ж не человек, а пентотал ходячий! Эспэ сто семнадцать, чтоб его!

— Это что такое? — вновь возник носитель.

— Сыворотка правды, — на автомате ответил я и, чуть подумав, добавил: — Наверное... мне так кажется.

На этом наш разговор заглох. Я сосредоточился на себе, а Дим с головой ушел в обсуждение с Пиром стоимости различных трофеев из Пустошей вообще и возможностей по продаже доставшихся бараненку коконов с искаженными ящерицами в частности. Причем эти двое так увлеклись, что, расправившись с обедом, тут же отправились домой к старику, куда Дим принес добычу Пира вместе с заказом своего деда. И теперь эти два оболтуса решили не откладывать дело в долгий ящик и отнести трофей на оценку кому-нибудь из алхимиков. Доверять эту процедуру деду Дим отсоветовал. Дескать, тот настоящей цены не даст, чисто по-родственному.

Следующие несколько часов прошли для меня как в тумане, носитель что-то делал, с кем-то спорил и о чем-то договаривался, а я все пытался привести себя в порядок. Инквизитор явно натворил какую-то гадость с моим сознанием, потому что по-настоящему я оклемался, только когда Дим, устроившись на заднем дворе нашего постоялого двора, занялся тренировкой. Почувствовав на щеке легкий ветерок и тепло пригревающего солнца, а в руке шероховатую рукоять фальшиона, я наконец смог отбросить дурные мысли и, окончательно успокоившись, полностью отдался четким, выверенным движениям фехтовального искусства, в очередной раз убеждаясь, что мой носитель действительно талантливый боец. Не поединщик, именно боец, которому плевать, какой клинок держит его рука. Каждое движение четко, экономно и смертоносно. Кайф!

ГЛАВА 8.

Никогда прежде я не ощущал ничего подобного тому, что выдал сосед во время нашей беседы с инквизитором. Это было как зуд где-то в голове, непреходящий, требовательный и... очень неприятный. Пришлось временно надавить на явно пребывающего не в себе духа и упрятать его поглубже в сознание, иначе, боюсь, еще несколько минут — и мне передался бы терзавший соседа словесный понос. Не то чтобы я не доверял протопресвитеру Тону или считал необходимым всерьез скрывать от него некоторые моменты нашего выхода, но и разглашать их без разрешения Граммона я не имел права, а судя по состоянию соседа и передававшимся мне от него ощущениям, дело к тому и шло. Уж очень сильно повлияли на меня так неожиданно усилившиеся эмоции духа.

Выпустил я его, лишь когда мы покинули Дом, да и то с великой осторожностью. Но, судя по всему, сосед успел прийти в себя и больше не собирался выкидывать коленца, подвигая меня на неумеренную болтливость. И то хлеб. Хотя таким мрачным я помню духа лишь в первые моменты после его самоосознания. Тогда он чуть ли не неделю пребывал в совершенном раздрае, да и у меня все валилось из рук, а дед все никак не мог понять, что со мной происходит. В общем, поволноваться пришлось всем, и боюсь, если бы не подоспевшая вовремя помощь все того же протопресвитера, к которому в конце концов меня оттащил старый, кто-то из нас двоих вполне мог поехать крышей, по меткому выражению соседа. И я даже не знаю, что хуже — собственное сумасшествие или наличие сумасшедшего духа в моем разуме. Счастье еще, что инквизитор разобрался в происходящем и сумел примирить нас обоих с новой реальностью.

В этот раз было попроще, дух довольно быстро оклемался и вновь стал походить сам на себя. Для этого ему хватило лишь двух моих утренних тренировок с уходом в транс. Как он сам признался, в такие моменты он ощущает себя почти живым, а я на радостях, что он перестал давить своим паршивым настроением, даже пообещал духу как-нибудь попробовать поесть в состоянии транса. Все, мир и покой были восстановлены, а сосед преисполнился радостного ожидания этого прекрасного момента. М-да, как мало некоторым нужно для счастья, кто бы мог подумать?

Был и еще один момент, который я посчитал плюсом, но это было прямое следствие самого происшествия на исповеди. Теперь дух не рисковал высказывать еретические рассуждения о том, каким образом сильные мира сего получают очищение от сопутствующих их деятельности неблаговидных поступков. Еще бы, единожды ощутив, на что способен Свет животворящий, десять раз подумаешь, прежде чем выдавать подобные глупости! По крайней мере, когда я напомнил духу о нашем споре в Пустошах, он так и заявил. Дескать, пока ни в чем не убежден, но будет думать. Ну, хоть что-то. И я очень надеюсь, что в будущем он получит еще достаточно оснований для понимания всей глупости его недавних утверждений. Не хотелось бы однажды обнаружить в себе почерневшего духа — ведь это событие закончится для него неминуемой и окончательной смертью, возможно от руки того же протопресвитера Меча, а я уже как-то привык к его язвительности и... что тут скрывать, к самому обществу понимающего и очень тактичного собеседника. Мало кто может похвастаться таким товарищем.

— Вот спасибо, я польщен, — чуть ли не промурлыкал сосед, нагло подслушавший мои размышления. — И ничего я не подслушивал, ты сам обратился ко мне!

На этот раз в тоне духа явственно послышались нотки недовольства. Бывает. Иногда, размышляя о соседе, я действительно непроизвольно обращаюсь к нему, и тогда выплывают такие вот «косяки», как их называет дух. Но, по крайней мере, я уже не путаюсь в наших эмоциях, как это было еще полгода назад, когда мы только привыкали к обществу друг друга.

От размышлений меня отвлек Пир с предложением пройтись по лавкам зельеваров и алхимиков, чтобы пристроить его личный трофей. Что ж, толковое предложение, надо заметить. В отсутствие хорошего советчика он вполне способен прошляпить торг за коконы. Опыта-то ноль. Да и мне все равно надо выбраться в город. Пора исполнить давнюю мечту и оплатить житейский взнос, пока я опять не просадил все деньги на очередную «фишку» для своей экипировки, или не польстился на очередную, фиг знает когда еще могущую пригодиться карту Пустошей. Дурная привычка, отказаться от которой я не в силах. Решено! Идем сдавать коконы ящериц, а после прямым ходом в ратушу!

Утро выдалась удивительно прохладным для середины лета, так что идти по улицам города было просто приятно. Ветерок холодит кожу, пыль прибита утренней росой... Я вдохнул воздух полной грудью и довольно улыбнулся. Да уж, Ленбург — это не какой-нибудь там графский городок, где помои выливаются прямо на головы прохожим, а канализация отсутствует в принципе. Никакой вони и потоков нечистот на тротуарах, никаких конских яблок на мощенных брусчаткой улицах, за чем следят вездесущие дворники, коршунами набрасывающиеся на отходы жизнедеятельности лошадей и полукровок, появляющиеся на их территории. Еще бы, за лень и нерадивость им грозит быть битыми городским палачом, а страже, обнаружившей такого лентяя, причитается премия. Небольшая, но на посиделки в таверне всем сторожевым дозором вполне достаточная. И честно говоря, я в недоумении, почему до такого простого принципа не додумались в других городах. По крайней мере, там, где мне довелось побывать... в четырех из пяти городов грязь на улицах была непролазной, а вонь! От нее просто резало глаза. Пятым же городом был Нойгард — столица империи, и вот там все было организовано точно так же, как у нас в Ленбурге, даже еще жестче, потому как палками бьют не только нерадивых дворников, но и обывателей, мусорящих на улицах. А с дворян дерут штрафы и немалые.

Шестьдесят золотых. Ровно столько выручил Граммон за два кокона искаженных рождением черного пятна тварей. По тридцать монет за каждый кокон. А потом мы отправились в ратушу, где и зависли на целый день. Пришлось даже возвращаться туда по окончании полуденного отдыха, прерывающего работу даже вышколенных бургомистром чинуш. Но зато на постоялый двор я вернулся, имея в кармане заветный свиток жильца. И меня даже не расстраивал тот факт, что пришлось обещать Граммону сопровождать его во время завтрашних закупок. Все честно, он составил мне компанию сегодня, не дав загнуться со скуки, пока работники пера и чернильницы решали вопрос выдачи свитка, а я помогу ему завтра немного сэкономить на покупках.

Сэкономили, называется. На следующий день Пир спустил большую часть вырученных за коконы денег в лавках Привратного рынка. Конечно, пятьдесят золотых — это не предел для ходока, собирающегося на выход, но ведь Граммону это и не было нужно, а для путешествия по империи сумма вышла серьезной. Впрочем, тут ему жаловаться не на что, из Пустошей-то Пир выбрался только что не голышом, а остававшиеся на одном из постоялых дворов Ленбурга вещи, очевидно, прихватили с собой его бывшие телохранители. Зато он обзавелся вполне приличной экипировкой, надежным оружием и, с моей подачи, неплохим скакуном-полукровкой, что можно считать его удачей, поскольку «дрессировщики», как называют специалистов по приручению и выведению потомства от тварей, довольно редко выставляют на продажу помеси домашних животных и очищенных искаженных. Реже, пожалуй, попадаются на торгу лишь чистокровные твари, прошедшие очищение, но и стоят они на порядок дороже, в чем нет ничего удивительного, поскольку далеко не всякий дрессировщик возьмется за укрощение чистокровки. Собственно, именно поэтому «укротители» и являются элитой, можно сказать, аристократией среди дрессировщиков. Как мой сосед по постоялому двору, например, которому я и помог чуть поправить толщину кошелька, «сосватав» дрессированного им полукровку Граммону. Конечно, это не дарагонский жеребец, но скакун достойный, выносливый и резвый, дядюшка Вол свое дело знает. В общем, то, что нужно для долгих путешествий по освоенным землям. Да и Пиру он приглянулся.

Конечно, понять по закупкам моего знакомца, что он решил как можно скорее покинуть Ленбург, было несложно. Как и тот факт, что перед отъездом он непременно пожелает посетить место своего несостоявшегося убийства. Я же помню его истерику о дедовом клинке, так что если бы не епитимья, наложенная на нас так изумившим Граммона протопресвитером Тоном, из-за которой пришлось отложить вообще любые выходы из города, он бы уже с визгом несся в Пустоши. А так пришлось ждать целую неделю, деля свободное время между исполнением той самой епитимьи, выражавшейся в работе для госпиталя и вечерними посиделками с ходоками в городских трактирах. Хвала Свету, что в запреты епитимьи не входит употребление вина... а вот визит в Веселый квартал пришлось отложить.

Протопресвитер был очень убедителен и искренне не советовал появляться у веселых девиц в ближайшие дни. Правда, увидев на выходе из собора толпу запыленных томарцев, явно только что прибывших в Ленбург, я пришел к выводу, что это была одна из своеобразных шуточек его преосвященства, с помощью которой он позаботился о досуге своих бывших подчиненных и напомнил мне об одной из выходок, когда наша команда, вернувшаяся из в прямом смысле убийственного выхода, сдав трофеи, сняла на три дня самый дорогой веселый дом города, оставив с носом заглянувших в Ленбург братьев-рыцарей Томарского ордена. Но, честное слово, иногда шуток нашего инквизитора лучше не понимать. Тем более что томарцы — ребята злопамятные и всегда рады не только порубать нечисть в шматы, но и просто почесать кулаки о челюсти ближних и дальних своих. К тому же боюсь, что многие из ныне прибывших в Ленбург прекрасно помнят «бой за салон тетушки Ильмы», влетавшие в их головы цветочные горшки и их меткого метателя, так что лучше последовать доброму совету инквизитора и некоторое время держаться подальше от Веселого квартала, который рыцари наверняка оккупировали чуть больше, чем полностью. Кроме того, у меня за спиной теперь нет команды, а надеяться, что Пир сможет прикрыть мне спину в таком бою... как минимум, глупо.

В общем, приняв к сведению совет его преосвященства, мы с Граммоном честно держались в стороне от Веселого квартала и коротали вечера в трактирах. Именно там, в известной всем ходокам «Старой жабе», я и встретил безбашенного браконьера, затеявшего в Пустошах охоту на жвальня. И, разумеется, поспешил рассказать о нашем оригинальном знакомстве сидящим за нашим столом ходокам. Сплетня моментально облетела трактир, так что… думаю, парень чувствовал себя очень неуютно, когда на нем скрестились взгляды всех без исключения присутствующих.

— Новенький, значит, — окинув взглядом бывшего охотника, нервничающего, но пытающегося выглядеть невозмутимым, прогудел Андрэс с говорящим прозвищем «Толстый» и, почесав заросший щетиной двойной подбородок, чему-то кивнул. — Охотник, значит...

— Браконьер скорее, — поправил я, пожалуй, старейшего из действующих свободных ходоков, не ушедших под крыло цеха. Тот вновь кивнул и, обведя взглядом насторожившихся собратьев, ухмыльнулся.

— А что? Похож. Возражения есть, судари мои? — вопросил он притихший зал, и тот потонул в довольном реве ходоков. Андрэс же протопал к стойке, где сидел новичок, и хлопнул того по плечу. — Проставляйся, Браконьер. И не забудь отдельно поблагодарить своего «крестного». Если бы не он, ходить тебе еще пяток лет в молодых да ранних.

Я отсалютовал пребывающему в недоумении ходоку кружкой с пивом и кивком пригласил к нам за стол. Надо же познакомиться по-человечески со своим первым «крестником», объяснить, что к чему... Хех, вот не ожидал, что так получится.

— И что это было? — спросил Пир, все это время с любопытством наблюдавший за происходящим в зале.

— А вот сейчас крестник подойдет — объясню, — отмахнулся я. Рассказывать дважды одно и то же мне совсем не хотелось. Но прежде чем Браконьер добрался до нашего стола, рядом оказались две подавальщицы, вооруженные десятком пивных кружек каждая. Тагир — хозяин «Старой жабы» — явно не стал дожидаться, пока новичок придет в себя, и тут же обеспечил проставу. Хитрец! Черта с два теперь Браконьер откажется оплачивать угощение!

— Что здесь происходит? — Это был первый вопрос, что задал новичок, устроившись напротив меня за столом.

— Посвящение одного везучего новичка в полноценные ходоки, — улыбнувшись, ответил я.

— А если... добавить подробностей? — нахмурился тот.

— Ну, для начала давай познакомимся, — протянул я руку «крестнику». — Дим Гренадер, свободный ходок имперского города Ленбург. А это мой хороший приятель, барон Граммон, третий сын владетеля Бордэс.

— Рус, — коротко кивнул новичок, и я погрозил ему пальцем.

— Рус Браконьер, свободный ходок. Привыкай, отныне тебя здесь будут звать только так. И поздравляю. Ты побил все рекорды по скорости признания. Обычно, прежде чем ходок получит прозвище, должен пройти не один год. Конечно, не пять, тут Толстый слегка... загнул, но года два в статусе «малька» тебе пришлось бы погулять, это точно.

— Тогда почему... — Рус обвел рукой зал.

— Я рассказал им о нашей встрече в Пустошах и твоей игре в пятнашки со жвальнем, — объяснил я. — Поверь, если ходоки и ценят что-то не меньше, чем опыт и умение, то это удачу. А у тебя ее хоть отбавляй, иначе из Пустошей ты в этот раз не вернулся бы. Так что нет ничего странного в том, что эти господа посчитали, будто ты отлично впишешься в нашу веселую компанию. Правда, стоить это тебе будет не меньше пяти золотых. — Я кивнул в сторону одной из снующих меж столов подавальщиц, загруженных десятком пивных кружек разом, и лицо Руса вытянулось.

— Во попал! — протянул он, поняв, за чей счет весь этот банкет, но тут же сосредоточенно взглянул на меня. Допрос?