Книга Дверь, ведущая во тьму

Глава 1

Книга «Дверь, ведущая во тьму…»

"Представь... Нет, а лучше вспомни: однажды ты был мал и беззащитен. Ты был ничтожен и не любим. Ты видел много странных и страшных вещей, но не бежал от них в испуге. Ты пытался с ними подружиться. Или хотя бы похоронить их на дне своего сердца. Но они не умели умирать и не хотели твоей жалкой приязни.

Ну же, воскреси воспоминание! Не нужно делать вид, что этого всего на самом деле не происходило! Расскажи, как в одну из ночей ты вообразил или правда увидел в своей комнате ещё одну дверь. И заглянул в замочную скважину. Признайся, ты нашёл там тьму? Забавно. Ты думал, она живёт лишь там, за этой дверью? Ты не заметил, что она давно уже была везде и всюду? А теперь ответь: что внутри твоей души? Ты ведь до сих пор не понял. И не пытался понять много лет..."

Ч. 1.

- И запомни, наконец, что ты - ничто. - говорит он. - Ты - дрянь. Самая никчёмная из всех. Ты живёшь в своём сказочном мире. Я даже иногда тебе завидую. У тебя нет никаких проблем. Ты не участвуешь ни в чём. А как же наша бедная больная мать?

- Ты не закончил. Тебе следует продолжить.

- Продолжить? Я могу, но надо ли? Ты настолько тупа, что вряд ли воспримешь мои слова верно. Ты здесь приживала. Ты и твой муж. Если вас устраивает в 40 лет сидеть на её шее... Ты не хочешь ни за что отвечать. У тебя и детей-то нет только по этой причине.

- Знаешь, это самый странный День рождения в моей жизни.

- Твой День рождения странный. И ты странная. А попросту - дура. И это ещё мягко сказано. - подводит он очередной итог, неторопливо поднося к губам бокал.

Напротив меня, за накрытым столом, сидит мой враг. Не то чтобы злейший, но постоянный. Он всегда рядом. Он не преследует меня, нет. Но присматривает за мной. Знает все мои слабости и все мои ошибки. Наверное, он дан мне в наказание за грехи из прошлой жизни. В последнее время я почему-то думаю именно так.

К претензиям и регулярным оскорблениям я уже привыкла. Но сегодня враг не в лучшей форме. То, что выпадает из его рта гнилой и слизкой рыбой, в этот раз выглядит довольно слабо. Впервые у него не получается. Ничего, и так бывает.

- Я пытался. Я честно пытался не устраивать скандал. - ровным голосом продолжает он. - Но эта тварь меня достала. Пошла вон отсюда!

Конечно же, я никуда не собираюсь больше уходить. Я вижу и отмечаю про себя уже который раз, что сегодня - не его день. Его что-то подвело. Или в нём что-то сломалось.

Мой взгляд неожиданно стал полон любви. Я не замечаю, как улыбаюсь в ответ на эти уже не годные, слабые и беззубые попытки стать тем, прежним. Большим и внушающим мне даже не страх, а настоящий ужас.

Ч. 2.

Мне было 9 лет, когда мы приехали в старый дом, доставшийся в наследство нашей матери. В большом городе, где отец то ли потерял, то ли снова бросил очередную работу, мы были больше никому не нужны. Тем более, что нам там ничего не принадлежало. Ни жильё, ни вещи. Друзей мы тоже не покинули. Родственники? Они жили свою жизнь далеко и редко с нами пересекались. Это если говорить о родственниках мамы. С отцовской семьей дела обстояли ещё хуже. Мы не виделись совсем.

Итак, мне было 9 лет, и я стояла посреди комнаты старого дома. Я подслушала: в нём никто не жил много лет. Может, все 11, а может, ещё больше. Мама не назвала точную цифру. Но сказала, что эта самая комната теперь будет моей. Я останусь в ней на ночь. Кровать, что здесь стоит, протрут тряпкой, застелют чистым бельем и подвинут к правой стене.

- Поставьте кровать так, чтобы можно было спать головой к окну, а ногами к двери. - попросила я. - Пусть свет луны льется на лицо. Так мне будет поспокойней.

Отец молча кивнул. День тогда вышел сумбурным и совершенно утомительным. Хотелось поскорей дождаться вечера, а лучше ночи, чтобы как следует отдохнуть.

Ночь, конечно же, пришла. Солнце как будто бы упало за горизонт, и темнота поглотила этот дом и весь тихий и безликий пригород. Меня никто не укладывал. Считалось, что я довольно сообразительный ребенок, способный убаюкать себя сам.

Я легла на новую жесткую простынь и, кажется, уснула. Сон был прерывистый. В последнее время я часто просыпалась от головной боли и противного тонкого звука в голове. Будто при настройке телевизора. Не так давно меня научили понимать время на часах, потому я знала, что в очередной раз проснулась в 2.31 ночи. До утра нужно было ещё дожить. Не знаю зачем, но я поднялась с постели и снова вышла на середину комнаты, посмотрев в окно над кроватью. Погода за ним меня пугала. Она была как в фильме, который я как-то случайно видела по телевизору. Ночь была уже не черной, а серой. Шел дождь, небольшой, но упрямый, с настоящей злостью бьющий в стекло. Ветки деревьев, голые и темные, раскачивались и царапали оконную раму. Они же создавали неприятный шорох, задевая кирпичную стену.

Я вдруг обнаружила, насколько заброшенно и неопрятно выглядело место, в котором я находилась. По сути, кроме моей кровати, маленького столика с темно-коричневой изрезанной столешницей и нескольких книг в углу здесь не было никаких нужных, или хотя бы приятных вещей. Только пыль и забытые с момента смерти деда клочки истлевших тряпок, обрывки пожелтевших газет и бумажек. Возле кровати валялась наполовину ржавая бритва без лезвия. В эту секунду меня пронзила мысль: "А что, если на этой самой кровати, в этой самой комнате и умер наш родственник, в чей дом мы заявились? Куда мне бежать? К родителям? Нет, всё равно выставят вон! "

Лучше уговорить себя вернуться в кровать и спать дальше. Даже если призрак деда попытается меня сожрать... То пусть, не жалко. По рукам и ногам разлилась слабость. Я легла обратно на свой матрас, натянула одеяло до самых глаз, и, сложив руки на груди, так как казалось, что именно оттуда из меня вытекает наружу сама жизнь, попробовала уснуть. Не добрый Морфей, к счастью, прилетел ко мне снова. Но перед этим я услышала стук в стену. Не громкий, но ясный. Помню, что высунула руку из-под одеяла и приложила ладонь к его источнику, будто пытаясь нащупать его. Или поймать.

Ч. 3.

Следующий день середины февраля был солнечным и уже бесснежным. Температура ушла в плюс. Остатки ледяной корки на земле стремительно таяли, создавая под ногами глубокие лужи с жидкой грязью.

Герман пригласил меня на прогулку. Герман - мой брат. Я восхищалась им и мечтала завоевать его любовь. Хоть на секунду, одну секунду! Он не был таким уж красавцем, но был уверен в своей красоте. Не был так уж талантлив, но был уверен в своей одаренности. Ладно, на самом деле он был дурак-дураком, но был уверен в своем уме. Откуда я это взяла, насчёт дурака? Слышала, как говорил о нас отец. Брат, Герман - старший дурак, а я, Рената - мелкая дура. Или тоже мелкий дурак. Частенько папа забывал, что у него есть младшая ДОЧЬ, и обращался ко мне в мужском роде.

Но вернёмся к брату. О себе он, конечно, говорил лишь в самой превосходной степени.

- А вот ты родилась тупой. А ещё вонючкой. Ты суешь руки в трусы. Я видел. Я расскажу родителям, что ты нас всех позоришь!

- Герман, научи меня английскому, - попросила я, прервав его очередной мерзкий монолог. - Я хочу узнать английские ругательства, тогда я стану крутой!

- Ты никогда не станешь крутой. Посмотри на себя: ты толстая и закомплексованная. Но... Так и быть, вонючка. Родители увидят, что я с тобой вожусь, и дадут мне денег на мороженое. Ты видела, какое мороженое есть в местном магазине? В шариках! Шарики кладут в хрустящий вафельный рожок и дают тебе. То есть мне. Ты такого точно не получишь.

- Ты заслуживаешь этого, Герман. Ты прав. Ты - не то, что я. Ты заслуживаешь самого лучшего в мире, Герман.

Я пытаюсь грубо подольститься к "самому лучшему" брату на свете. Ну же, полюби меня за то, что я люблю тебя, Герман. За то, что я готова подчиниться тебе, Герман. За то, что я готова унизить себя, возвысив тебя до самых небес, чёртов Герман! Но всё снова заканчивается не по-моему сценарию. Брат сводит брови к переносице, рот его черствеет, глаза полнятся злобой. Не обычной злобой, а из самых что ни на есть адских глубин. Две секунды, и зрачки Германа наливаются такой бешеной ненавистью, что я делаю шаг назад.

- Ты не думаешь так! Я знаю, ты не думаешь так! Только что в своей пустой голове ты проговорила тысячи плохих слов в мой адрес и кучу оскорблений! Я убью тебя! И этот английский... Эти ругательства ты тоже хочешь после применить ко мне?!

- Нет же, нет...

Брат пытается меня схватить. Одно мгновение, - и я бегу из дома на улицу. Без куртки, даже без обуви. Бежать по мокрой грязи в одних носках, то и дело попадая стопами на мелкие камни и ветки, неприятно. Но ещё неприятней стало тогда, когда Герман, более взрослый, более сильный, с длинными ногами и легким телом, настигает меня и толкает в спину. Я лечу в грязь. Он переворачивает меня , плюёт в лицо и я принимаю свой первый за сегодня тумак.

- Добегалась, сволочь? Меня из-за тебя накажут! Родители решат, что это я тебя довёл!

Я пытаюсь сопротивляться и плеваться в ответ. Силы не равны. К тому же меня пугает сила его ненависти.

- Я убью тебя! Была бы у меня сейчас вилка или нож, я б воткнул тебе в глаз! Быстро говори, что плохого ты обо мне подумала? Ревёшь? Ты похожа на сопливую свинью!

Я и правда реву. Реву так, что вороны с тревожным криком взлетают с веток. Чтобы быть подальше от нашей мало вменяемой парочки.

Допрос Германа длится от силы пять минут, но для меня он - вечность. Я сдаюсь. Я снова сдаюсь, не выдержав боли и унижений. Я просто глупый, любящий ребенок. И пока не могу противостоять чужой очень мощной и очень тёмной силе. Вместе со всхлипываниями я выдавливаю из себя то, что первое приходит на ум:

- Я... подумала... что ты - идиот!

- Это не всё! Я знаю, там было ещё что-то более мерзкое!!!

- Нет!.. Да... Я хотела, чтоб ты сдох!

- Сдох? Так сдохни ты!

Я получаю удары и пощёчины. Мой плач слабеет. Внутри опять не остаётся ничего, кроме стыда.

А какой был вечер в тот день? Вечер был с дождём и тёплым свежим ветром. Он был красивым, нежным и весенним. Я вижу это из окна своей комнаты. Там же я пишу 20 записок кривым детским почерком. Со всеми ругательствами, которые знаю. Жаль, не на английском языке. Эти записки я подбрасываю под дверь брату.

- Вы мне оба надоели. - тяжело вздыхает мать, когда мы, перебивая, начинаем жаловаться друг на друга. - Я очень устала. Помните, кто вас кормит. Не будет меня, не будет и вас. Разошлись по комнатам и дело с концом! И да, завтра вы снова останетесь дома одни. Выгоднее помириться. Уж извернись, Герман. Присмотри пока за младшей. Скоро я устрою вас в школу.

Хорошая новость была в том, что нам не влетело. Плохая новость - меня опять никто не защитил. Очень плохую я узнала, когда повернулась к брату спиной и услышала его шепот-шипение:

- Ты увидишь, что с тобой будет. Пусть только родители уйдут из дома. Мы ещё три дня будем одни, не забывай.

Ч. 4.

Вторая по счёту ночь в этом доме была тревожная, ледяная и липкая. Как мои ладони. Я не хотела, чтобы наступило утро, не хотела встречаться с Германом. Но и ночная тьма меня пугала. Тени в ней дрожали и быстро-быстро двигались по комнате. Казалось, они готовы выйти из стен или упасть на меня с потолка. Сил к ночи осталось совсем мало, дышать было тяжело. Я дотянула одеяло до самого лба и ощутила привычную волну страха. Мне было стыдно за это чувство. Хотя, кто сейчас, в этой тёмной комнате, смог бы меня увидеть? И заподозрить в том, что я боюсь?

Мои долгие, мучительные и бесполезные рассуждения вдруг прервал стук. Я узнала его и снова приложила руку к стене. Стук не прекращался. Перестав пульсировать под ладонью, он подвинулся вправо. Я переместила руку вслед за ним. Он будто звал меня, передвигаясь вдоль стены, по направлению к выходу. Когда он провёл меня до конца кровати и мне пришлось встать, стук резко иссяк. Забрав всю мою тревогу и унеся её с собой в неведомую пустоту.

Наступивший день повторял все мои дни из разряда "когда родители ушли на работу". Я снова боялась столкнуться с братом в пустом доме, но одновременно хотела этого. Я испробовала ещё не все способы завоевать его любовь. Ладно, пусть не любовь. Но хотя бы зерна снисходительности к моему убожеству, коим я была наполнена до самых краёв, мне ведь удастся однажды посеять?

Ещё меня тянуло поесть. Уснула я лишь к середине ночи, проспала тяжелым сном до самого обеда, и в животе бурлило. Пришлось идти на кухню. И, конечно же, там я увидела своего главного мучителя. Точнее, его затылок, в который мне тут же захотелось запульнуть случайно оставленной кем-то на столе огромной луковицей. Что я и сделала. Герман не спеша повернулся:

- Здравствуй, сволочь. - спокойно сказал он. - Мама просила проследить, чтобы ты поела. Кстати, она оставила нам конфет. Я уже расправился со своими. Твоя порция на подоконнике. Не бойся, подходи и бери. Жаль, мне бы хотелось ещё сладкого, а больше нет...

Я поела, а после решила заняться шоколадом. Шесть конфет - это было не так уж много. Я съела одну, и вдруг вспомнила огорченное лицо брата и его причитания. Не удивительно, сладкое перепадало нам крайне редко. "Нет денег" - всегда говорил отец. В моей душе началась борьба: желание поделиться, чтобы стать автором хорошего настроения Германа соперничало с ещё более острым желанием насладиться конфетами в одиночку. А если убить двух зайцев сразу? Я не придумал ничего лучше, чем взять нож и отрезать от каждой конфеты по половине. А после протянуть кусочки сласти братцу на красной и предательски потной от волнения ладони. Как оказалось, сегодня Герман не планировал искупать меня в выжигающей огнём всё живое ненависти. Нет, в этот раз внутри него заплескалось огромное, как сама планеты Земля, презрение. Которое он на меня тут же излил. Вздёрнув свою кривую бровь, он со всей дури вломил мне по руке. Драгоценные половинки шоколада разлетись по кухне:

- Фу-у-у! - сказал он, фальшиво скривившись. - Мало того, что ты никогда не моешь руки, так ещё решила обмакнуть конфеты в свой вонючий пот? Ты знаешь, что смердишь немытой собакой? Ты сама та ещё псина жадная, небось ещё и плюнула на шоколадки?

Моё лицо вспыхнуло и по нему медленно, заторможено потекли слёзы.

- Что, псина вонючая? Слёзки потекли? Ты сама довела меня своей тупостью!

Я должна была привыкнуть. Я должна была. Но не могла. Я была маленькой и слабой. Слабачкой, недостойной этой жизни. Более того, тупой слабачкой. Всё, что я делала, было неверным и вызывало или зверскую злость, или в лучшем случае равнодушие с уничижительной ухмылкой.

Я осталась на кухне одна, чувствуя вину и дикий стыд за все свои поступки от рождения и до этого момента. Да, я не должна была делать ТАК. Да, я слишком глупа, но я ведь младше на целых 6 лет. За что? Что я ему сделала?

Оставаться дома не было сил, и я решила сбежать отсюда хотя бы до вечера. Натянув куртку и старые кроссовки, которые перешли мне в наследство от проклятого Германа, на самых высоких скоростях я ринулась по незнакомой мне дороге. Куда? Я не знала сама. Слёзы снова потекли, затопив мне губы, подбородок и даже шею. Голова тряслась и запрокидывалась. Я понимала, что со стороны выгляжу как псих, как умственно отсталая, которой, по сути, всего лишь "наступили на ногу", а она...

Но это утро было слишком разрушительным для моего крошечного сердца. И я решила, что хочу умереть. Я уйду в лес и там... Я видела лес из окна машины, когда мы сюда ехали. Найду там хорошее местечко среди мягкого мха, вырою яму в свой малый рост, прыгну туда и закопаю себя заживо. Вот это по-настоящему хорошая идея.

Когда вдалеке лес всё-так начал виднеться, ко мне пришло успокоение. Замедлив шаг, я побрела в его сторону, отчего-то придерживая пальцами голову с обеих сторон. Я решила уйти в гущу и дойти до бурелома. Там найти моё тело будет непросто. Всё же у меня была слабая надежда, что обо мне не забудут на следующий день.

Погода? Солнце было таким ярким, что могло ослепить. Перед тем, как войти в лес, я поднесла солнышку лицо и мысленно попросила окончательно высушить мои слёзы так же, как оно сушит влагу вокруг. После я шагнула через кусты и пошла строго по прямой. Лес был неухоженный, довольно густой и колюче-хвойный. Гигантские сосны росли вперемежку с тонкими молодыми деревцами. Часто встречались островки непроходимого плотного ельника. Я знала, как выглядит орешник, и здесь он тоже был. Ветки с прошлогодней осенней паутиной, засохшие папоротники и мертвая крапива - я не успевала отмечать великолепное, грустное и таинственное разнообразие этого места. Оно оглушало.

Пели птицы. На голову и руки сверху падали мелкие капельки воды, смолистой и освежающе-ледяной. "Так ли плоха моя жизнь на самом деле?" - задалась я вопросом, найдя, наконец, пристанище. Оно выглядело очень приятно. Три поваленных дерева, упавших или сложенных кем-то в форме треугольника. "Треугольник, смотрящий пикой вверх - знак огня для средневековых алхимиков", - автоматически всплыло у меня в голове. Я читала много книг, желая стать умным ребенком. Так, мне казалось, у меня могло быть больше шансов завоевать чье-нибудь внимание. План был провальным. После попыток блеснуть знаниями, люди, даже самые близкие, просто начинали считать меня ещё более странной, чем обычно. Вспомнив об этом, я бессильно опустилась в середину природной геометрической фигуры, раскинув в стороны руки и ноги. В этот момент я будто стала частью этого необычного леса, и даже птицы замолкли, чтобы мне не нарушить мой покой.

Все звуки жизни будто бы на несколько минут остановились, а ветер, который и до этого был слаб, вовсе исчез. Я поймала себя на одном из самых приятных ощущений за последнее время: я оторвалась от своей реальности, от своей семьи, в которой, пора признаться, наконец, мало хорошего. Я больше не с ними. Между мной и этим миром встала стена.

Жаль, но в итоге я почувствовала, что спине становится холодно, и мне пришлось изменить положение. Я присела на одно из брёвен и стала его рассматривать. Оно было уже слегка трухлявым и успело обрасти толстым слоем разноцветного мха. Кое-где на нём виднелись скелетики засохших осенних поганок и уснувшие до весны ростки семян, попавших в трещины. "Природа всегда поглотит мёртвое" , - снова вспомнились мне чьи-то слова из какой-то книги. Я подвинулась к краешку бревна, стараясь поглубже втянуть воздух, пахнущий абсолютным умиротворением. Закрыла глаза и зачем-то стала ощупывать руками то, на чем сижу. Вот среди мха голый кусочек шершавой коры, а вот на бревно упал жёлудь. Я улыбалась, мне нравилась эта игра. А вот ещё что-то...

Что-то твердое, объемное и даже слегка гнущееся попало в мои пальцы. Я не открывала глаза. "Занятно... А если поскрести ногтем?" Ноготь упёрся во-что-то, похожее на маленькую прочную пластину. Я открыла глаза и моё дыхание сбилось. Я трогала чей-то палец, тонкий, грязно-белый, с прилипшей к нему маленькой коричневой травинкой. "Всё случилось, всё уже случилось, и смерть уже ушла..." - пришла мне на ум очередная цитата. Несмотря на то, что сознание пыталось меня успокоить, тело всё равно начало неметь, стремительно теряя чувствительность.

Стой, погоди. Мне ведь ничего не нужно делать. Это всё сделала не я. Это не моя вина и не моя проблема. Я просто... просто посмотрю, что там, за поваленным мёртвым деревом. Я догадывалась о том, что увижу. Но всё было не так явно. Да, там - женщина. Но женщина - под слоем земли. И на поверхности торчит лишь ее маленькая рука. Начиная от локтя, который так похож на экзотический стебель, вырвавшийся из февральской почвы. Кисть прижата к бревну и лишь последняя фаланга указательного пальца дотягивается до его верхней части. Стой, погоди. У неё должно быть лицо и на него нужно посмотреть. Я подняла лежащую рядом ветку и сковырнула землю в том месте, где предполагалась голова. Я откапаю ее лицо. Зачем? Не знаю. Просто так, нужно увидеть. Увидеть и понять, как это: сама смерть рядом с тобой.

Лицо женщины было худым и скуластым. Это была красивая блондинка со светлой кожей и огромными черными стрелками на закрытых глазах. Лет 40-43-х. На губах были остатки яркой помады. Но выражение лица... Оно не было спокойным. Лицо было искривлено в гримасе, которую мне так часто корчил брат. Презрение и брезгливость. Будто эта красотка напоследок унюхала дерьмо. Вот что меня поразило. Сначала унюхала всей силой своих лёгких, а потом умерла. "Но меня это не касается", - повторила я про себя. - Мне не до того! Мне не до тебя! Мне и так постоянно дурно, плохо. Бесконечно. Я иду домой. Я пойду домой, запрусь в сарае и просижу там до вечера, пока не явятся родители."

Эти родители, этот брат! Как же я их всех ненавижу! В эту минуту я поняла окончательно, что никто и никогда не спасет меня от зла и опасностей этого мира. Потому что я - маленькая и слабая. Слабее такого красивого, такого умного, такого "самого лучшего" старшего брата Германа. Слабее матери, которой наплевать на всё, кроме своей работы. Она сбегает туда от нас, и это не такой уж огромный секрет. Слабее отца, который как бы есть, но как бы и нет. Который называет меня "он", в конце концов! А слабаки никому не нужны. Тем более такие странные, как я.

Громадным усилием воли я загнала свой убогонький запретный гнев куда подальше, опустилась на землю и вытерла о нее лицо, знатно измазавшись. Сделав несколько выдохов, встала и спокойным медленным шагом направилась к дому. Точнее, к сараю, в котором мне предстояло провести остаток дня.

Когда я оказалась на нашем дворе, погода стала портиться. Небо резко затуманило серо-чёрными клубами и начал накрапывать дождь. Из окна дома на меня смотрел Герман, расплываясь в счастливой улыбке. Зная, что я не рискну войти в дом, даже если дойдёт до грозы с ливнем.

Я решила погулять вокруг сарая, чтобы показать, насколько мне плевать на братца. Пусть видит, что я не бегу от него в ужасе, и вообще боюсь его намного меньше, чем ему мерещится. Может, люблю шататься под дождём, а сарай - лишь моё развлечение.

Я начала обходить моё будущее пристанище, рассматривая пространство. Возле кривого деревца (кажется, мне говорили, что это была яблоня), обнаружилась яркая пластиковая игрушка. Маленькое пианино красного цвета на батарейках. Я нажала на клавишу. Грубый мужской голос что-то сказал на непонятном языке. На каждой клавише оказалась своя фраза, которую я не могла понять. Немного пугающе, но увлекательно. Я взяла пианино под мышку и закрылась в сарае на щеколду. Присела на кучу досок, лежащих на полу, ещё немного поиграла со своей находкой, а после уснула под невыносимо громкую дробь дождя по хлипкой крыше.

Ч. 5

В эту ночь мне не спалось. Шум дождя за окном не убаюкивал, а раздражал и бил по нервам. Воздух в комнате был влажным и оттого ледяным. Руки и ноги холодели и ныли. Я уговаривала себя уснуть, но только спустя несколько часов борьбы смогла сорваться в неглубокий и лихорадочный сон-паралич.

На часах было 4 утра, когда, наконец, пришло осознание, что ночь на исходе и моё мучение почти закончено. Я села на кровати, стараясь унять чересчур громкое дыхание и пульсацию внизу живота.

И тут послышался знакомый стук. Он начался в том же месте, где потерялся в прошлый раз. Встав и на нетвёрдых ногах и дойдя до его источника, я приложила ухо к стене и прикрыла глаза. Снова, по какому-то странному совпадению, в моей душе разлился исцеляющий покой. Я непроизвольно погладила стену, а потом зачем-то стала ощупывать её своей слабой ладошкой.

Под древними обоями в грязно-коричневый цветочек кое-что было. Что-то ребристое, с небольшими впадинами. Я собрала все свои силы и надавила на обои большим пальцем. Они треснули и палец достал до тёплой, чуть шероховатой поверхности.

Мне захотелось взглянуть на то, что от меня прятал этот старый дом. Несколько длинных обойных полосок полетели вниз, и я заглянула в узкую прямоугольную дырку. Там виднелись очертания темно-коричневой деревянной двери. Ручка была сломана, но под ней я заметила довольно крупное отверстие для ключа, заткнутое грязной тряпкой. "Это дверь в волшебную страну?" - я дёрнула тряпку, прикрыла правый глаз и заглянула в замочную скважину. За дверью была тьма. Чёрная тьма безо всяких оттенков и проблесков.

Ч. 6.

Утром дождь ослаб, но не закончился. Я проснулась от гула незнакомого трубного голоса в коридоре. У нас был гость. Я слегка приоткрыла дверь своей комнаты и через узкую щёлку сумела рассмотреть пришедшего: толстяк с огромными руками и усищами. Он был в полицейской форме. Моё сердце рухнуло. О чём он говорит? Что ему отвечает мама?

- Нет, мы здесь всего несколько дней... Да, приятно с вами познакомиться. Мы с мужем целыми днями на работе... Мы пока здесь никого не знаем. Дети ещё не в школе, нет. У нас никто не пропадал.... По описанию... фигура, одежда... Этого человека я не знаю и никогда не видела. Дети тоже ничего не могут знать. Не пугайте их.

- С ними без подробностей... это ни к чему... возможно, маньяк... голова отделена от тела и пока не найдена. Будьте осторожны. Я вернусь позже, всё-таки задам им пару вопросов. Вдруг, случайно...

Из кухни вышел отец с равнодушно-каменным лицом и следами жира возле рта. Став рядом с мамой, он не включился в разговор и вообще не проронил ни слова. Я заметила кусок яйца на его рубашке. Когда полицейский ушёл, мать часто-часто заморгала и поджала губы. Отец толкнул ее под локоть, выдавив с большим трудом:

- Выпачкал за завтраком рубашку. Смени на другую. Опоздаю.

Когда мама отправилась за чистой одеждой на второй этаж, отец начал оглядываться по сторонам и вдруг заметил мой блуждающий зрачок. Он неприятно, в упор, посмотрел на меня, давая понять, что я только что влезла в не своё дело. Я опустила взгляд и бесшумно захлопнула дверь в свою комнату.

- Мам, послушай... Эта комната, где я живу, кому она принадлежала раньше? Ну, что в ней было? Ты что-то знаешь про вторую дверь? Под обоями, в стене?

За завтраком, состоящим из ломтей засохшего батона и заветренной жирнющей колбасы, я всё-таки отважилась задать нашей матери пару нелепых вопросов.

- Сочиняешь ерунду? Опять? Снова обчиталась своих бредовых и бесовских книжек? Не боишься, что от них уедет крыша? Ты их больше не получишь! Смотри телевизор, ты слышишь? Герман! Герман, давай, иди сюда!

- Да, мамочка! - Герман в ту же секунду возник из ниоткуда.

- Проследи, чтобы сестра смотрела телевизор. Включай ей радио, в конце концов! К книжкам не пускай совсем! К компьютеру пусть тоже не подходит, а телефон пока отдаст тебе или отцу. То ли ей и правда что-то там мерещиться, то ли она специально несёт какую-то собачью чушь!

- Мам... Ты ведь даже не вникаешь... - я упрямо продолжала. При этом инстинктивно втягивала голову в плечи, ожидая от матери и брата криков или даже подзатыльников. - Дверь в стене. Я не знаю, что за ней. Ты же в этом доме выросла!

- Ты отморозила голову, дура? Ты не только полоумная, но и слепая? Ты не видишь? Мама устала, сильно устала... Я бы вышвырнул тебя из дома, я клянусь! Если ты не понимаешь, что пора заткнуться!

Конечно. Герман - первенец, любимчик и свет господень для нашей мамаши, не смог остаться в стороне. Великий и главный её защитник проснулся и, не стесняясь никого и ничего, снова поливал меня дерьмом. И что будет? Ну же, мамочка, твой выход! Хотя чего я жду? Я знаю, что случится дальше: мамашка так и просидит молча, запихивая в рот крошки от батона, сосредоточенно глядя в пустоту. Жаль, я не могу назвать её сейчас теми словами, которыми так хочется. Я существую на отшибе, окраине, задворках. Если недородственники переселят меня ещё дальше, я просто не смогу здесь выжить.

В моём сердце по щелчку вскипела злоба. Да, в миллион первый раз я сделаю вид, что мне вовсе не обидно. Спрячь эмоции! Молчи, Рената! Но рот открылся сам:

- Мать! Ты сама хоть слышишь что-то, мать! Тебе вечно всё не так, мать! Стерва! - заорала я. - А ты... заткнись-ка, Герман! Всё хочешь показать, насколько ты у нас дебил! Да! И мне плевать, что ты здоровенный амбал! Жаль, тебя никто не удушил, когда ты был мелким... засранцем, да! Хочешь - хоть убей меня, плевать!

- Мама, теперь ты видишь кто есть кто? - Герман нежно поправил её тусклый волосок, выбившийся из мышиного хвоста. - Она же истеричка. И обманщица. Постоянно врёт и оскорбляет. Про меня она тоже вечно сочиняет, мам!

Мать поставила локти на стол, сложила ладони "лодочкой" и уткнулась в них лицом. Её руки были бледными. Собственно, как и она сама. Она была бледной во всех смыслах. И ещё уставшей. Она была некрасивой. У неё была куча внешних недостатков. Чего только стоили синяки под глазами. Чёрные провалы. Настоящие впадины в сантиметр глубиной, если не больше. Наверняка из-за этого наш отец не хотел смотреть ей в глаза. Меня её вид тоже раздражал. В последнее время даже каким-то особенным образом.

- Послушай, Рената, - сглотнув, снизошла до ответа родительница. - В твоей комнате четыре стены. Они все из кирпича. За двумя из них - улица. Это просто старый дом, а не жилище-трансформер. Доешь и иди отдохни. Видимо, ты мало спишь в последнее время. Мало спишь, мало ешь, но много говоришь. Успокойся и ляг в свою кровать. Я ещё не дошла до работы, а ты меня уже утомила. Утомила на 10 лет вперед, просто подумай об этом...

- Мама, я провожу тебя и подам пальто. - предложил милашка Герман. - Пойдём, а то от нашей идиотки сердце разболится.

Что тут скажешь? Герман ладил с мамой лучше всех! И умел сказать ей то, что она хотела слышать. "Я помогу тебе, мамочка, я сделаю всё для тебя, мамочка!" И бледные, песочного цвета глаза нашей мамочки пусть на пару секунд - но слегка болезненно сверкали.

Я мысленно плюнула им обоим вслед, бросила оставшийся кусок бутерброда на тарелку и пошла к себе. После таких вспышек злобы я всегда была измученной. Я чувствовала слабость. Вселенскую слабость и опустошение. Ко всему прочему голова болела от навязчивых мыслей: "Лучше было не родиться и не жить! Молчи, молчи, Рената! Так нельзя! Ты где-то провинилась, надо жить и страдать, Рената!" Мучительный, бессвязный поток в мозгу истерзал меня окончательно. Я осела на пол и уставилась на правую стену. Дверь в ней. Она была на месте. Нет, мне не почудилось!

Я решила осмотреть её при свете дня получше. Всё тоже самое. Я поставила ногу на пятку и упёрлась в дверь носком. В замочную скважину я больше не заглядывала. Кажется, мне было жутко сделать это вновь. Дверь оказалась незапертой. Приоткрылась, и я попыталась рассмотреть пространство за ней. Комната. В ней было светло также, как и в моей. Она выглядела такой же заброшенно-неопрятной, как и весь дом, когда мы только в него въехали. Я толкнула дверь сильнее и она распахнулась. Я вошла. Комната напомнила узкий пенал. Её ширина была всего в несколько метров. Впритык к правой стене стояла тесная, чересчур длинная кровать с истлевшим жёлто-коричневым постельным бельём. Над кроватью видела картина или что-то вроде того. Позолоченная рамка со стеклом, под которое были напиханы вырезки из журналов и газет. В комнате было малюсенькое окошко и журнальный столик. На нём стояли разные диковинки: ножик с резной ручкой, мелкие шкатулки и старинные игрушки из фарфора. Среди последних, сваленных в небольшую кучу, был заводной трёхглазый клоун с торчащим из спины ключом.

- Гляньте, он мне подмигнул одним глазком! Хочешь подружиться, маленький уродец? - я взяла его в руки и завела. Игрушка изогнулась и, отпрянув, свалилась на пол. Внезапно из её утробы раздался жуткий, сиплый смех. Комната-пенал будто накренилась и я скользнула вниз. Громкий, страшный голос, который отразился эхом внутри моей головы, взял и произнёс: "Убьёт тот, кто любит. Тот, кто любит, будет убивать ещё."

Ч.7.

Это древо прорастало вглубь земли. Его красные почки рождались в чёрной бездне, а корни торчали где-то на поверхности. Я снова слышала чьи-то жуткие слова, отдающие металлом: " Тот сосуд, что был пустым, пусть наполнится до края и прольётся через горло... "

Я пыталась выбраться из тьмы, цеплялась за ветки, карабкалась по стволу. Почки древа взрывались на моих глазах, кровоточили сине-бурой жижей и рождали алые листья, острые, как волчьи зубы. Когда дул ветер, смердящий аммиаком, листья задевали мою кожу. Царапали и резали меня, с булькающим звуком всасывая и глотая кровь.

Мне нужно было подняться к потолку, преодолеть бессилие. Но ствол казался бесконечным.

На несколько секунд я погрузилась в отчаяние: может быть, отсюда нет выхода. Отпустила ствол и стала разглядывать тьму вокруг, мять её в руках и упираться в неё ногами. Тьма напоминала влажную, стылую, рыхлую землю, которую где-нигде пронизывали тонкие и бледные травяные корешки. В них копошились жирные розовые черви, многоножки и жужелицы с блестящими длинными рожками.

На руку откуда-то упал слизень, и меня парализовало от отвращения. Не торопясь, он достиг шеи и попытался проникнуть в рот: бился в губы и пенился белёсой слизью. Я сжала их, подавляя рвотный позыв и задержала дыхание. Больше я не могла сделать ни одного вдоха. Тьма начала пожирать кислород.

Закрыв глаза, я из последних сил вскинула руку и подалась вверх, пронзив насквозь корку "чернозёма". В дырке виднелось всё то же февральское небо. Микродоза воздуха придала мне сил. Всего в несколько движений я разрыла тьму руками и выползла на пожухлую траву. Кислород резко опьянил.

Я вертела головой, пытаясь осознать происходящее, но она кружилась, а глаза не могли зафиксировать картинку. Тело болело, раны на нём слегка кровоточили. Сырая земля, в которой я была перемазана, начала быстро засыхать и неприятно стягивать зудящую кожу. Черными от грязи ногтями мне пришлось слегка ободрать свои щёки, чтобы вернуться в реальность. И это помогло.

Следовало отодвинуться от ямы, из которой доносился стон и скрип. У меня заложило уши. "Звуки апокалипсиса" - автоматически отреагировал мой мозг. Недавно я прочитала парочку статей на тему "гул земли" в интернете. Повезло, что успела. Теперь бы уже не смогла.

Зарождающийся мысленный поток прервал порыв морозного вихря. Деревья покачнулись и застыли. Несложно догадаться: я обнаружила, что нахожусь в лесу. В том самом месте, где уже была однажды - внутри "огненного треугольника" из упавших брёвен.

Ч. 8.

- Её не было два дня. Вашу дочку должны осмотреть медики.

- Именно! Её не было два дня. Мы молились о том, чтобы её оставили в живых. Рената сама никогда бы не ушла из дома. Мы думали о самом худшем: украдена, убита...

- Отлично! Вы умеете молиться! Но над ней могло быть совершено... Ммм... Насилие. Разного рода насилие. Её нужно осмотреть и задать ей парочку вопросов.

- Вы не поняли? Ей нужен покой. Хотя бы ещё на день. Ей нужны дом, родители, брат. Какие врачи? Она вернулась сама, она с нами говорила... Да, на теле есть синяки и порезы. Но мы сами с этим справимся. Мы искупали её и обработали раны. Она была в лесу, вот и всё. Слава Богу, что я позвонила вам утром. Иначе бы вы сразу потащили её на допрос!

- Позвольте мне остановить ваш монолог! Ребёнку необходима помощь. Как минимум, психолога. Если даже она просто блуждала в лесу и не могла найти выход. Два дня без воды и еды, в одиночку. Родственниками, миской супа и горячим чаем здесь не обойтись. Сейчас вы обе пойдёте со мной. Едем в больницу.

А я? Я сидела за кухонным столом, в одних трусах, с наброшенным на плечи пледом. И до красноты тёрла пальцем ключицу. Передо мной стоял суп с каплями застывшего жира. Не думалось ни о чём другом, кроме того, что у нас в семье отвратительно готовят.

Рядом со мной расположился безмятежный Герман, который, ухмыльнувшись, попытался напоследок запихнуть в меня ложку бульона:

- Наденешь колготки, юбку и майку. - прошептал он, наклоняясь к моему лицу. - Поедешь с полицейским, дурочка. Тебе в больнице сделают укол, и ты больше не проснёшься. А я останусь здесь. И мама вернётся счастливой. Ты хоть меня слышишь?

- Да, братик мой. Конечно, - последовал механический ответ. Мой кулак сам собой метнулся, угодив Герману в нос. Ложка с супом упала на пол, тоскливо и тонко звеня.

Ч.9.

Назавтра я как ни в чём не бывало апатично прогуливалась по двору. Слабо помнилось, что было накануне: как со мной общались врачи и тот усатый полицейский... Кажется, никаких ужасных изменений в моём организме так и не нашли. Кажется, я вполне неплохо отвечала на все их вопросы. Но сегодня мне было как-то по-особенному грустно. И эта грусть не собиралась меня покидать.

Слепило солнце, и время от времени из-за него начинали слезиться глаза. Когда мне это надоело, я забралась в сарай для передышки. В нём тоже было очень светло, но значительно уютней, чем на улице.

Устроившись на досках, я неожиданно вспомнила о случайно найденном пару дней назад красном пианино, которое издавало непонятные звуки. Нет, даже не звуки. Оно говорило на неизвестном языке: «рра», «цо», «ини". Главное, чтобы я сумела отыскать эту игрушку...

Мне в итоге непривычно повезло: пианино лежало в том же месте, где я оставила его в прошлый раз. Игрушка не отсырела и не покрылась плесенью, несмотря на постоянно идущие в последнее время дожди. И её звуки, казалось, стали ещё громче: «йев», «во», «тш-ш-ш-ш»… Я поставила перед собой цель прослушать всё, что хранил в своих тёмных недрах её механизм.

- Э! Кто там играет? Выйди из сарая! Гарник, иди ко мне, брось свои пыльные камни! Ты видишь, что я тебе показываю? Сюда, иди ко мне!

Сначала я не поняла, что этот космический, звенящий женский голос обращается ко мне. Я маниакально продолжала жать и давить на игрушечные клавиши.

- Кто там есть в сарае! Выходи, не бойся! Мы случайно нашли твоё проклятое пианино, Гарник! Радуйся! Смотри, я радуюсь! Я улыбаюсь! Улыбнись!

Понятно. Из-за какофонии в сарае хозяева игрушки обнаружили свою потерю. И мне сейчас придётся расстаться с этой завораживающей пластиковой штукой. Ладно, я привыкла, что ничего хорошего мне никогда не достаётся. Я не буду сражаться за это пианино. Я выйду из сарая и молча брошу его за забор.

Наш заборишко был не слишком высоким, потому я сумела увидеть ту, чей голос меня так впечатлил. Он принадлежал огромной, приземистой тётке с двойным подбородком. Она напомнила мне гигантскую жабу на выдохе. Её лицо к тому же было густо засеяно засохшими прыщами коричневого цвета.

- Вот уродка!- мелькнуло у меня в голове и я быстро отвела взгляд. Разглядывать такую - фу!

От «жабы» я ожидала что-то вроде кваканья насчёт потерянной игрушки и, возможно, даже обвинений в её краже.

Черные «жабьи» глаза упёрлись в меня, как стену. Казалось, она пытается сожрать меня своим взглядом. Но вдруг я снова услышала голос из другой Вселенной:

-Ты кто есть? Я Седа. А это - мой Гарник. Только не смейся над ним… Не знаю твоё имя.. Он глухой, а в остальном нормальный. Как тебя зовут?

- Я Рената. За спиной - мой дом. Но иногда с утра и до ночи я живу в этом вот сарае.

- Наш с Гарником дом через дорогу, по другой стороне улицы. И да, это его пианино. Оно его, моего сына. Можем мы пианино забрать?

- Конечно. Пожалуйста. Берите.

Я старалась, чтобы мой голос звучал вежливо и равнодушно. Вроде вышло. Но сдержать свою обиду полностью не получилось. Я всей дури метнула пианино над «жабьей» головой, добавив про себя напоследок : «Сдохни ты и твой сыночек! На черта глухому пианино!» Кровь прилила к моему лицу и я закашлялась от злости.

Седа будто бы что-то учуяла. Она мельком взглянула на игрушку, рухнувшую с треском на дорогу, после чего с удвоенной силой стала жрать меня глазами. А потом произнесла:

- Ты не хочешь пойти в гости? Я забыла твоё имя… Я накормлю тебя луком. Гарник его любит, и тебе понравится. Отпросись у мамы.

- Мамы дома нету, папы тоже. Брат ушёл куда-то. С ним полегче: он хочет моей смерти. Если что, тут волноваться некому. Пойдёмте, поедим ваш лук.

"Вонючий, как и ты." - добавила я шепотом. Но "жаба", кажется, услышала. Вспучила глаза, но промолчала.

Я подумала немного, не грозит ли мне опасность? Я иду куда-то с незнакомой мне уродкой, и никто не знает, куда она меня затащит в самом деле. Но внешность бывает обманчива. Может, «жаба» уродлива только снаружи? Вдруг она ко мне будет добра и даже не отравит?

С другой стороны, бывает и так, что душа находит отражение во внешнем. У этой тётки странные, злые глаза. И смотрит она так, будто видит мою душу.

Но... какая разница, что будет? На самом деле, мне давно на это всё равно…

Я открыла калитку и развернула стопы к «жабе» Седе и её глухому Гарнику.

Ч.10

Солнце било в окна, насквозь пронизывая тюли на кухне у "жабы".

- Я сейчас прикрою шторы. Вижу, ты не любишь солнце, морщишься сидишь… - сказала Седа. - Ты не выглядишь довольной.

- Да... От солнца мне глаза болят. Потому я и люблю бывать в лесу. Там меньше света и прохладно.

- Лес? Ты ходишь в лес? – «жаба» отложила нож-топорик, которым буквально за одну минуту накрошила гору лука. Не проронив при этом, кстати, ни одной слезинки. – А не боишься? Там женщину нашли. Слыхала?

- Нет. - быстро ответила я.

- Неизвестно, кто она такая. Да и откуда она здесь. Наверное, из большого города приехала. У нас тут давно никакого страха не происходило.

- Нет, я ничего не знаю, нет. Ты чего ко мне пристала?

- Ну и ладно. Скажешь нет – пусть так и будет. К нам приходила полиция. И в газете про этот случай писали. Думали, что кто-то вспомнит о пропаже. Если женщина домой не пришла, или на работу не пришла, значит, её должны искать.

Гарник, сидевший рядом, глядя на мать, вдруг начал молотить руками воздух. На его коленях лежало треснувшее пианино. Естественно, оно было мертво.

- Гарник говорит, что она была без головы. Без головы узнать кого-нибудь непросто. Но одежда на ней была хорошая, красивая. И фигура у неё стройная.

Я резко проглотила загустевшую слюну. Главное - не выдавать себя.

Но «жаба» больше не пыталась что-то выяснять. Она отвернулась к плите и бросила лук на сковородку, где уже скворчало масло. Пока он жарился, она отрезала два толстых кривых ломтя от буханки серого хлеба и намазала их майонезом. А потом на эти бутерброды неряшливо, помогая себе пальцем, вывалила лук. Готово. Видно, что хозяйка она так себе, как и моя мамаша.

- Посолите лук, – посоветовала «жаба». – Гарник, покажи ей, как ты ешь! Как ей будет вкусно!

Гарник дотронулся до моей руки, и показал глазами на солонку. В целом, он показался мне неплохим человеком. Если Гарник и думает про всякое дерьмо, то хотя б его не изливает. Да... В эту минуту я вспомнила про Германа, но тут же постаралась выбросить из головы его лицо.

Еда от "жабы" была непривычной и жирной почти до тошноты. Но атмосфера за столом в итоге сложилась дружелюбная, хоть смотреть на Седу мне было всё так же неприятно.

- Хочешь – дружи с Гарником. - в конце концов предложила мне "жаба". - Ему тут дружить не с кем. Детей в пригороде не осталось. А на мои глаза ты не смотри. Ну или не бойся их. У меня от самого рождения такой вот взгляд. Просто я вижу душу. Твою тоже вижу.

- И что? - я снова напряглась.

- Ты мне не нравишься. - вздохнула Седа. - Внутри тебя не кровь, а густая чёрная вода. И ходишь ты туда, куда не надо. И видишь то, чего нельзя. Потом не помнишь ничего. И врёшь. Но ты не виновата, ты болеешь просто. Хочешь – ходи к нам. Дружи с Гарником. Он всё это про тебя не знает. А узнает, так не скажет.

Гарник закивал, как механический болванчик. Я обтерла руки о свою одежду и молча направилась к выходу. На крыльце Гарник перекрестил меня, а Седа бросила:

- А в лес смотри не бегай. Там новая душа теперь. И она пока что не уснула.

Ч.11

Возвращаться домой сразу мне не захотелось. И я стала бродить вдоль дороги, которая пролегала за нашим забором и делила пригород на две части. Ноги носили меня туда-сюда. Попутно, с огромным увлечением, я успевала с играть с ветками и камнями, что валялись на земле. Слава богу, меня никто не искал. Герман обо мне забыл, а родители, которые должны были вернуться со своих работ, были чем-то заняты. Но сумерки всё-таки решили загнать меня домой: стало холодно и влажный ветер начал жечь кожу.

Не зря некая сила удерживала меня на улице так долго. На первом этаже, на нашей кухне, за запертой дверью, казалось, визжала свинья. Свинья, которую пришли колоть. Свинья со штырём в боку. Через несколько секунд ей перережут горло и она об этом уже знает. Жаль ли мне свинью? Не знаю, но скорее нет. Не одной мне мучиться, кто-то должен страдать тоже.

Я знала, что за этой дверью мои мать и отец. Он сейчас - её равнодушный забойщик, который может резать и топтать, не говоря ни слова. Сосредоточенно, негромко и безжалостно. Страшно мне от это? Да вряд ли. Он просто выпил. Мать сама так говорила: папе трудно, поэтому он просто...

А вот Герману, как, оказалось, страшно. Братец резко потерял свой сатанинский облик, как и в прошлый раз, когда такое вдруг произошло. Герман походил на взъерошенную вошь, которая скребла дверь лапками и не могла к ней присосаться. Вошь вроде даже плакала, судя по красным белкам глаз.

- Он её там лупит. – сказал Герман. – Это ты во всем виновата. А она болеет, она вот-вот умрёт. Ты видела мамины руки?

- Чем она болеет? Она всегда ужасно выглядит, только и всего. – глядя в одну точку, заявила я, ожидая от любимца нашей мамки самой мощной оплеухи.

- Посмотри на её руки. У неё некрозы возле вен. Чёрные пятна. Она не говорит мне, чем болеет. Но думаю, она умрёт. А с вами двоими я тут точно не останусь.

- Я буду только рада, если ты уйдёшь. Вслед за ней. Я хочу забыть ваши имена. Ты мне не брат. Мне очень плохо от того, что ты со мной частенько рядом. Вот скажи, зачем ты меня мучаешь? За что?

Герман немного пришёл в себя, выдохнул, и произнёс:

- Ты наказана за то, что обращалась так со мной когда-то. В прошлой жизни. Мы когда-то тоже были вместе. И ты меня возненавидела. Ты издевалась надо мной, а я не мог тебе ничем ответить. Ты этого не помнишь, а я взял и не забыл. Есть такой закон – мучитель потом будет жертвой. Понимаешь?

Герман был вонючим психом. Я плохо поняла, что он мне наговорил, но в ярости треснула его по колену. Брат согнулся от боли, а я побежала в свою комнату, чтобы поскорее закрыть за собой дверь и хоть как-то отгородиться от этого мрака.

Ч.12

Ночь снова была беспокойной. Каждый час я просыпалась из-за непонятной горечи, что заполняла рот. А в 3.16 меня разбудил резкий приступ боли в животе, и желание уснуть я потеряла полностью. Просто села на кровати, поджав ноги, прислоняя голову к стене.

Посреди моей комнаты образовался серо-желтый островок мутного лунного света. На нём я увидела чёрную лужу. Прямо на моих глазах она становилась шире и полнее. Странно, потолок был сух и чист... Чёрная жижа, казалось, вытекала из щелей между половицами. Лужа состояла из чего-то густого, напоминающего горячую смолу или гнилую, застоявшуюся воду. Я спрыгнула с кровати и подошла поближе, чтобы посмотреть на нечистоту. Лужа издавала мерзкий запах. Похоже пах раздавленный машиной уличный кот, которого я как-то нашла через пару дней после его гибели. Тельце кота жрали мухи с осами, и вся эта картина, вся эта вонь отпечатались во мне навеки.

Я повернула голову влево, чтобы сделать вдох, и через плечо увидела уже знакомую мне дверь в стене. В этот раз она явилась мне, распахнутая настежь. Но та страшная комната, погрузившая меня во тьму, пропала или растворилась. Дверь теперь вела в прохладный и душистый лес, с деревьями, шелестящими от тихого ночного ветра. К двери со стороны леса примыкала мшистая дорога, сказочная и красивая, будто её вырезали из какого-то фильма и перенесли к нашему дому. Сердце моё дернулось: вот куда мне нужно, вот куда я бы хотела навсегда уйти.

Седа молола мне чего-то там про души, которые вдруг могут подстеречь в лесу. Но речь шла не про этот лес, ведь верно? Там, за дверью в стене, надеюсь, ещё никто не умирал?

Пока я думала, стоит или нет мне становиться частью дивного природного пейзажа, чёрная и вязкая вода растеклась по полу. Она обвила мои ноги и поползла по телу вверх. Я покрутила головой. Жижа успела заполнить углы комнаты и полезла по стенам к потолку, превращая мою комнату в зловонный чёрный куб. Я закрыла глаза, чтобы прогнать морок. Но ничего не вышло. Скоро вода дошла до макушки, не давая дышать, обхватывая меня тысячами рук, и до хруста сдавливая грудь, живот и шею.

Ч.13

Я стояла в лесу, под густым и чёрным дождём, возле того самого, знакомого мне места - «огненного» треугольника из брёвен. Был рассвет, и от холода из ноздрей и рта валил серый пар на выдохе. Листья деревьев и хвойные иголки дрожали под льющейся с небес жижей, которая, видимо, выбралась из моей комнаты наружу. Вначале я не слышала ничего, кроме звуков жизни, которые издавал обычно лес. Потом они затихли, и меня как будто погрузили в пустоту. Это был дурной знак. Что-то… или кто-то… приблизился ко мне. Сначала он бесшумно ступал рядом, а после обошёл по кругу. Остановился, начав заглядывать внутрь моих глазниц, проникая в голову, придавливая мозг. Я не видела его, но ощущала: вся кожа на теле, кроме лица, покрылась пупырышками.

Вдруг тишина закончилась, схлопнулась, и всё… Над моим ухом раздался шёпот. Я не могла разобрать слова. Я понимала лишь каким-то внутренним чутьём, что меня зовут. Зовут встать в центр «треугольника». Шёпот с каждой секундой становился всё более навязчивым и громким. Казалось, что он доносится со всех сторон одновременно. И говорил со мной уже кто-то далеко не один. Все эти голоса касались меня, подталкивая сделать несколько шагов вперёд.

Сквозь дождь я сумела рассмотрела внутри треугольника еле заметную тень. Не просто тень, а тень тени, слабую, почти прозрачную. Неожиданно для себя самой, я сделала шаг к ней навстречу. Ещё два шага. Я поставила ногу на бревно.

Существо, ожидающее меня в «треугольнике», показало себя по-настоящему. Оно было подобно и человеку, и сове. На плечах его лежала палка. К её концам были примотаны веревочные петли, и в них он продел кисти своих рук. Руки сущности были изранены, и, скорее всего, сломаны. Они выглядели неестественно кривыми, словно вывернутыми из суставов. На правой руке человека-совы отсутствовал кусок плоти, и из сырой раны, в обрамлении запёкшейся крови, торчал острый и ржавый обломок кости. Голова существа выглядела почти совиной, но рот походил на человеческий. Правда, он тянулся до самых ушей. В нём виднелись зубы, и было их ― не меньше тысячи. Я боялась заглянуть сущности в глаза, потому смотрела на него не выше носа-клюва. Туловище? Как у всех людей, только выглядело оно чересчур потрёпанно и хило.

Я не решалась переступить через бревно. Как и заговорить первой с этим покалеченным чудовищем.

- Прривет… - прошелестело оно. – Я ввижу тебя и сллышу. Это тты. Тты хотела уммереть. Этто тты прроссила. Хоррошо, ччто ты прришла.

Я в упор, будто под гипнозом, смотрела на его раззявленную до самых ключиц пасть и четыре ряда коричнево-серых коровьих зубов.

- Оттветь. Загговори ссо мнной. Заччем ттогда прросила?

Я открыла рот, но из него не вырвалось ни звука.

- Тты сскоро мможешь уммереть.

- Кто ты? – прожевала я, давясь слюнями.

- Я ттот оддин, ктто вссегда с ттобой. Этто я оддин, эттто я одддин осстался…Ттот, ктто ттебя люббит…

Я закрыла уши руками и заорала.

Ч. 14

В лёгких почти закончился воздух. Мой крик оборвался. Вдох… и вместо кислорода я затягиваю носом воду и песок. Носоглотку жжёт, я давлюсь и кашляю. В рот набивается мокрая грязь, и воздуха мне больше не найти. Я готовлюсь к смерти. Уж лучше так, чем если бы меня сожрал тот страшный демон, прожевав мои кусочки на тысяче гнилых зубов.

Я готова, я сейчас усну. Но всё опять идёт не так, как ожидалось. Может, смерти скучно, когда ты не боишься и совсем не борешься? Я не знаю, может, в этом главная причина, по которой она всё-таки решила отступить? Своей костлявой рукой она дернула меня за волосы, бросила лицом на землю и потрясла за плечи. Я сумела-таки сделать слабый вдох. Потом ещё один. Она перевернула меня на бок, продолжая дёргать. Дёргать и мычать. Голова трещала и меня тошнило. Кажется, в итоге вырвало. Тогда и стало легче. Я сумела приоткрыть глаза и осознать: надо мной висело лицо Гарника. Именно он, плача, тряс меня то за плечи, то за шею, то за руки, издавая громкие и жалобные звуки.

- Гарник, меня рвёт. Отойди. Отстань.

Гарник успокоился, вытер слёзы и лёг рядом, глядя на моё лицо. Он так внимательно смотрел, будто видел его в первый раз. Родная мать так не любовалась мной, как Гарник.

- Отведи меня домой. – прошептала я, смущаясь. – Сколько сейчас времени? Кажется, обед. Я хочу домой. Надо полежать.

Гарник помог подняться, и показал руками, что я могу идти, опираясь на него. Я опиралась, так как меня здорово шатало. Так мы добрели до моего дома.

На крыльце сидел Герман, который при виде "обожаемой" сестры сначала засмеялся, а после проблеял козлом:

- Фу! Ты откуда выползла? Ты жрала помои?

Я пропустила издевательства мимо ушей. Мой взгляд упал на газету, которая лежала на ступеньках. Она была свежей, и на первой полосе было напечатано знакомое лицо. Лицо той самой женщины из леса. Но ещё живой. Меня вдруг неприятно передёрнуло. Выражение её лица при жизни говорило что-то вроде: «Я королева мира, но унюхала дерьмо». Такие лица не сулят обычно ничего хорошего. Я взяла газету и раскрыла её на нужной странице: «…Жертва опознана. Полиция благодарит за помощь всех неравнодушных».

Жаль, мой мозг оказался слишком утомлён. Из текста я поняла только то, что женщина, М. Ш., 45 лет, была родом из соседнего большого города. Без семьи и детей, но с ответственной работой. Коллеги (из городской администрации) скорбят и просят полицейских найти виновных побыстрее.

Обо мне в статье упоминаний не было, и это хоть немного успокоило мою тревогу.

Глава 2

Ч. 15

- Вставай! Рената, слышишь? Тебя на улице ждёт какая-то подруга. С каких пор ты дружишь с тётками? Она взрослая. И выглядит… жутко.

- Это наша соседка. Она ведьма. Я играю с её сыном. У меня нет настроения и ты мне надоела.

- Ты хамка, Рената. А у меня никогда нет сил, чтобы наказать тебя. В целом, я думаю, что ты заслуживаешь оплеухи. Или отсидки в чулане или подвале. Без света и своих книжек. До самой ночи.

- Делай, что хочешь.

И тут я поняла, у кого Герман научился кривляться. Мать сморщила лицо, и стала похожа на старую макаку. Потом она резко сдёрнула с меня одеяло и быстро вышла из комнаты. На её руках и правда виднелись чёрные пятна, о которых говорил Герман. Неужели? Неужели она умирает? Печаль и грусть. Но я ничего не смогу с этим поделать. Я даже не смогу ей посочувствовать. Я просто не умею. Здесь только малыш Герман справится, пусть она идёт к нему.

Я натянула на себя первую попавшуюся одежду и побежала во двор. За калиткой стояла Седа.

- Привет, Седа! Ну ты и страшилище! – выпалила я и протянула к ней руки для объятий. – Ты напугала мою мать!

- А сама она? Бледная. И лицо кривое. Но спасибо ей, передала тебе, что я пришла.– ответила Седа, почесав мне пятернёй лицо. – Гарник сильно по тебе страдает. Говорит, сходи к ним, попроси её зайти, если она может. Хочет он, чтоб ты пришла в гости, поела луку вместе с ним.

- Мам! – крикнула я, не особо заботясь о том, что меня услышат. – Я к соседям в гости, приду вечером!

Никто мне не ответил. Только сверху распахнулось чердачное окно, и из него выглянул отец. Я помахала ему рукой. Он не ответил и даже не взглянул на меня. Глаза его были затуманены и злы. Кажется, кое-кого из нашей семейки на ночь глядя снова ждёт кое-что плохое. Очень. Окно захлопнулось. Чёрт с вами. Я иду есть лук.

Дома у Седы произошла перестановка. День назад они с Гарником перетянули в коридор огромный стеллаж с книгами. И Гарник вызвался мне их показать.

- Я не против, Гарник. – сказала я. – Люблю книги. Особенно дурацкие. Про магию, алхимию… и ужасы тоже. Я недавно прочитала про болотные огни. Слышал про такое?

Гарник взял меня за руку, показал пальцем на кухню и повёл туда. Седа, не оборачиваясь, жарила лук. Её огромная горбатая спина в складках жира напряглась.

- Послушай, - почти прошептала она. – Я живу здесь долго. Гарник здесь родился. Я ему тоже говорила… Плохой здесь лес, болота чёрные. Глубокие, до самого ядра земли гниют. И бурлят с тех пор, как первый человек на них пришёл. Они всегда зовут. Туда ещё ходили. Кто болота накормил, того могли найти. Хотя бы кости находили. А те, что там уснули, те остались навсегда. Они то спят, то ищут новых. Те, что ищут, злые.

Сначала будет тихо. После голос услышишь, тень начнёт ходить вокруг. И сбежать не сможешь. Земля вязкая, задержит, будет тяжело идти. Сделаешь навстречу шаг - они тебя увидят. Знать твои следы начнут, искать тебя. Как только темнота накроет. Что я говорю тебе? На лице твоём чёрное пятно. Его никто не видит, а я вижу.

Гарник обнял меня, прижимаясь в страхе.

- Ты пила гнилую воду. Отсюда и пятно, – пояснила Седа, накладывая лук на хлеб. – Ты опять ходила в лес. И была не утром в нём. Так тебе казалось. Ты была там, знаешь, как говорят? В час между собакой и волком. Ты была там в сумерках. Всё тебе неясно было, как в тумане. И что вокруг, и кто перед тобой – не видно. Волк на тебя смотрит, или пёс пришёл.

Я струхнула, но отговорилась:

- Седа, ты чего насочиняла? Ладно, те твои легенды… Мы просто говорили с Гарником про огни на болотах.

Седа, не вытирая рук от подсолнечного масла, вырвала меня из объятий сына, потащив обратно к стеллажу.

- Я дам тебе почитать свои, НАСТОЯЩИЕ книги. Я сама их написала. Может, ты тогда поймёшь?

Глава 3

Ч.16

- Седа... Ты понаписывала жуткую хрень... Она очень страшная. Это... Это похоже на книгу о дьяволе... Как такое из тебя пролилось?! Знаешь, мне не нравится начало...

- Когда я выглядела молодой, и Гарника ещё на свете не было, я познакомилась здесь со старухой. Она жила в нашем лесу. Старуха не была ни родственницей мне, ни подругой. Ни мне, ни моей матери. Мать тоже растила меня одну, как я своего Гарника. Гарник у меня красивым вышел, может оттого ты с ним и дружишь. Хоть он говорить не может, и глухой... А я с детства была некрасивая. И за душу меня никто особо не любил. Я грустная была, как ты сейчас, а то и хуже. Бывает, некрасивый человек, урод, а внутри хороший, в нём как будто лампа светит. Но у меня такого света не было. Я грустная ходила, вот и всё.

Седа засмеялась, но я остановила её взглядом.

- Старуха поведала тебе весь этот ужас? Обычно так бывает. Я видела в кино и книгах. Старуха-ведьма перед смертью должна поведать кому-нибудь о том, что земли вокруг её избушки прокляты. И виноваты в этом жители соседних сёл и деревень. Потому-то, когда придёт время, лес станет дверью, через которую к людям заглянут черти прямиком из ада. И затянут в черную дыру всех этих грешников... Ну-у-у, это не очень интересно, Седа. Я уже знаю такие истории. Просто... написано... Жутко.

- Стой, расскажу тебе дальше. Эта старуха, она была без имени. Она безымянная была. Она хранила своё имя, как большой секрет. И моего не спрашивала. Говорила, что так лучше будет. Я ходила к ней, мы сидели вместе за столом. Она тогда зажигала большую вонючую свечку из жира, которая коптила в потолок. Старуха рассказывала мне историю. Длинную, на много дней. А когда закончила, сказала, что больше мне к ней будет не попасть. Никогда, и всё тут. Я не искала её год, и не приходила к её дому. Так она велела. А когда я пришла снова в лес... Думала, вдруг получится проведать. Дом её пропал, как и она сама. Только три бревна остались на том месте. Пару лет прошло. Я всё над старухиными россказнями думала, всё вспоминала их. Потом стала забывать. Но как-то ночью вся история ко мне пришла во сне. Я испугалась, взяла и записала её среди ночи. Её хватило на три книги. Ты таких книг нигде больше не увидишь!

- Я знаю, о чём ты говоришь. Я видела, видела те брёвна! В форме треугольника. Это место... Но когда ты шла к старухе, что говорила твоя мать? Она была не против? Боялась за тебя? Она получше моей матери была же, да?

- Мать меня любила. Как я теперь люблю своего Гарника. Когда я ей призналась про старуху, что зазывает в гости... Мать спросила, как её зовут и откуда пришла сюда эта старая женщина. Сказала, что спросит у людей о ней. Спросила. Говорила потом не ходить к ней, не знают тут про старуху. И не видел никто, чтоб какой-то старый человек по нашим дорогам бродил. А я к старухе всё равно ходила. Мы долго сидели. Она, помню, под свои россказни всё заплесневелый хлеб жевала. Но мне не давала и не предлагала даже. Я призналась потом маме, что к бабке этой всё-таки хожу. Мама засмеялась лошадиным смехом и сказала, что давно б уже заметила, если я б её ослушалась. Что мне б взаправду хоть разок на улицу сходить, развлечься. Мама ничего и не узнала. Как так вышло, мне уже не выяснить... Но ЭТО БЫЛО, БЫЛО. Я не врала ни ей, ни тебе сейчас.

Глава 4

Ч.17

- Гарник, друг! Подойди ко мне! Я зачитаю! Послушай, что пишет твоя мать!

Гарник потер пальцем мой лоб между бровями. Наверное, это означало: «Не хмурься и не раздражайся!» Но я продолжала.

- Послушай, Гарник! Пусть тебе тоже станет... не по себе:

«Лес напоминал мне чёрные врата. Огромные, скрипящие, готовые впустить того, кто уже видел тьму. Видел её и не боялся. Я простояла в стороне от леса несколько ночей, наблюдая. Пока тот человек всё-таки не появился. У него было белое, сухое и отвердевшее лицо. Он как будто умер, но двигался, ходил, шевелил руками. И даже имел силы неси за спиной мешок. Он шёл по лесу, не обращая внимания на ветки, с силой бившие его по глазам. Не замечая, что я иду за ним. Что я шепчу тьме просьбы спрятать меня от него. И от всех, кто мог видеть нас здесь вдвоём. Его сапоги проваливались в мокрый мох, и, несмотря на худобу и лёгкое тело, идти ему было непросто. Я надеялась, что он был обессилен. Что ему было тяжело.

Я изо всех сил старалась не выпускать его из вида. А он всё шёл и шёл, и, казалось, он выйдет из леса и оправится дальше, ещё куда-нибудь, как ни в чём не бывало. А я дойду до края и остановлюсь. И буду смотреть ему вслед. И останусь в этом лесу навсегда, навечно...

Меня начала охватывать паника. Но, в любом случае, я ничего не смогу поделать. Я не смогу на что-то повлиять. Может, у меня получится хотя бы попросить... Одна надежда, что моя просьба понравится кому-нибудь, кто здесь живёт. И тогда сова ухнет, болота вздохнут и испустят смрад. И ветер донесёт ответ: "Да, да, да! " Так пусть хоть кто-нибудь, кто здесь живёт, услышит и откликнется. И поможет мне.

Кто-то услышал.

- Боишшься, что не выйддет у теббя?? - пронеслось над моим ухом. - Он виддел тьму. И ты скорро уввидишь. Хоччешь, дда? Я поммогу.

Я сжала зубы и кивнула.

- Я оббоих ппосле забберу. Это ттвоя пллата. Дда?

- Да, я тоже с ним уйду. Ты можешь и меня забрать. Это того стоит.

- Тоггда сммотри. Сейччас тумман останновит егго.

С дальних болот начал подниматься сизо-чёрный дым. Его запах, ржавой запёкшейся крови и гнилых останков, всего через пару секунд достал до меня и сбил с ног. Закрывая нос ладонью, я постаралась бесшумно опуститься на землю, а не рухнуть с шумом. Иначе человек, идущий впереди, услышит. И догадается, что он тут не один.

Он не услышал. И вообще, казалось, он не прислушивался к звукам вокруг. Человек был как будто мёртв, хотя тоже упал на колени. И начал рыгать. Его мешок скатился на мох. Человек схватился за него, будто теряя что-то драгоценное, и приподнял. Сукно слегка намокло от влаги. У человека появилось на лице страдание. Что-то пошло не так, и он догадался об этом. Тогда человек развязал мешок, запустил с него худую, жилистую руку и достал оттуда голову. Красивую женскую голову с открытыми глазами, со зрачками, поднятыми вверх, к темному небу. Одной рукой он держал голову за волосы, а другой растягивал на мёртвом лице уголки рта, создавая улыбку.»

Глава 5

Ч.18

- Как тебе такое, Гарник? А?

Гарник молчал, вылупив глаза и царапая губу ногтями.

- Я продолжу чтение! А ты подумай, Гарник, с кем ты засыпаешь в одном доме. Даже мои родственники не смогли б такое сочинить:

«Человек погладил голову, касаясь грязной пятернёй её щеки. Потом взял двумя руками и прижал к груди. Его всё ещё тошнило, он давился и отплёвывался, жалко подвывая. Я подошла к нему, он сидел в пол-оборота. Необычно было знать, что он больше никогда не встанет со своих колен. И причиной этого будем мы: я, жалкий человек, и то... нечто. Никому неведомое до конца, сильное и злое. Пришедшее на помощь. Поддерживающее мою руку, которую я заношу над шеей жертвы. Нож был слишком большим для моей маленькой ладони. Конечно, одна бы я не справилась. "Спасибо, Господи, что ты..." - у меня промелькнула привычная конструкция из слов. И резко оборвалась. Мой помощник, стоящий за спиной, утробно заурчал, и в его полуистлевшем теле что-то щелкнуло и заскрежетало.

- Тты путттаешь. Тты путтаешь. Вссё тепперь. Ммолчи. Ттут ттолько я теббя тепперь усслышу... Онн ужже сошшёл с умма жже. О ччём тты думмаешь? Я поммогу..

Мужчина и правда потерял рассудок. Он всё выл и говорил:

- Ты не то, ты не то! Все тебя не знали, а я знаю, знаю, знаю, знаю, знаю...

-Ддолго. Оччень. Вссё.

Мы вместе ударили. А человек так и не понял, что за ним кто-то охотился. Он не ожидал такого СКОРОГО прихода смерти. Это всё помощник... Он сделал нас невидимыми и бесшумными.

Под лезвием ножа затрещали позвонки. Удар был дьявольски силён и точен, и голова жертвы скатилась с плеч, повиснув на тонких кожаных ошмётках. Ещё один удар лезвием. Слабый, совсем слабый. Для того, чтобы голова всё же отвалилась от тела. Помощник одной рукой поднял мужскую голову, второй - вырвал из рук мертвеца женскую:

- Мы иддём. Ммы иддём все вместе.

Мне нужно было следовать за ним. Он повернулся в сторону болот и стал подкидывать усохшие ноги вверх, шагая, словно цапля. С опозданием, но меня всё-таки ударило волной ужаса:

- Как зовут тебя? Скажи! От кого я получила эту помощь?

- Иммени нни у когго зддесь болльше ннет. И у теббя нне буддет.

- Постой, прошу! Перед тем, как я отправлюсь за тобой, я должна узнать! Твоё имя... Я просто хочу знать, с кем я ухожу отсюда. С кем мы навсегда уйдём... все трое.

Сначала он молчал. Но когда мы уже вошли в болото и оно, заглатывая нас в своё смердящее тепло, оставило возможность для последнего вздоха, существо прошелестело:

- Мення вссе наззывают Наблюддатель. Ттак мення, навверное, зоввут.»

Глава 6

Ч.18

Ночью я снова оказалась в комнате, что хранила тьму. И то, что ждало меня в ней, уже не боялось дневного света. Комната почти не изменилась, только за маленьким окошком в этот раз был весенний рассвет, серо-голубой, и почти не мутный. А ещё здесь не понятно откуда дул ветер. Ледяными порывами, которые остужали моё и так стылое бескровное лицо. Но, казалось, кроме меня, больше никто и ничто и не ощущал этого ветра. Ни та получеловеческая фигура, что сидела на узкой кровати, ни исписанные листы на столике, где в прошлый раз я нашла ужасную куклу-уродца. Эти листы особенно меня заинтересовали. Они напомнили мне те, которые давала накануне Седа. Я взяла их в руки, а получеловек вдруг произнёс:

- Этот дом не только твой. Ты меня узнала? Я хотел напомнить тебе дедушку. Он ведь умер здесь. На этой вот кровати, в этой комнате. Смог войти, но уже не вышел. А ты ходишь туда-сюда, и почему?

Голос получеловека был похож на звон металла под ударом молотка.

- Я не звала тебя. Не знаю, кто ты, и мне это не нужно. Ладно: если и звала, то передумала. Всё, мне ничего не нужно, слышишь?

- Ты знаешь, почему ты здесь? Ты даже не боишься? Тебе страшнее там, за этой дверью? Каждый день, я угадал? Мне так почти не интересно, но пускай. Я существую здесь давно, и не делаю обычно ничего дурного. Я всего лишь Страж. Я не способен никого убить, даже тех, кто просит смерти. Как ты тогда. Но я могу открыть ещё одну дверь. Ты войдёшь в неё, и я закрою за тобой. Я всего лишь охраняю вход и выход. А за дверью будет то, чего ты ждёшь. То, чего ты пожелаешь. Смерть, если нужно. Или что-то кроме. Но то, что тебе так нужно.

Я молчала, глядя в одну точку.

- Почему тебе удаётся заходить и выходить отсюда. Скоро твой День рождения, ведь так? Сейчас такое твоё время: ты уже и не совсем ребенок, но ещё не взрослый, и даже не подросток. Ты будто бы находишься между мирами. Потому законы их на тебя пока не действуют. Так, чтобы до конца, так, как необходимо. Раньше здесь жили те, кто посчитал бы тебя идеальной жертвой для Болотной Бабы и других богов. Раньше здесь любили зрелища. Они объединяли этих дикарей и… а, да, у тебя к тому же кривая спина? Они считали, что те, у кого было плохое здоровье или разные увечья, когда-то уже прикасались к богам. Говорю же, ты бы идеально подошла. Кстати, до тебя тут появлялась одна девочка. Она тоже как-то звала Смерть. Но она была серьёзнее тебя. Она потом не отказалась от того, чего желала. Скажу честно: взамен она легла в болото. Видишь, как я честен? Но с тобой такого может и не быть. Ты не боишься, и не стоит ничего бояться дальше. Почему же ты молчишь? Тебя всё ещё интересует, что написано на этих листах?

- Да, – наконец выдавила я.

- Бери и читай. От чего же? Мне не жалко. Ты видишь, как я добр?

Я поднесла листки к глазам. Они, наконец, обрели подвижность и забегали по строчкам:

«….не хотелось в этот раз идти. Но пришлось пойти вслед за остальными. Сначала её повалили на землю, и содрали платье. Обычно так не делали, но теперь решили добавить и это. Потом достали шнур и принялись её душить. Она не сопротивлялась. Просто смотрела в глаза того, кто это делал и хрипела, и пускала изо рта слюну, одной рукой хватая себя за горло, второй упираясь в руки убийцы ладонью. Всё случилось быстро. Он отделил её голову от шеи и забрал с собой, а тело попросил утопить в болоте. Голову должны были исклевать птицы и обглодать звери. И тогда голод и болезни обойдут нас стороной. Если это правда.. Я думаю, они обманывают нас… Болотные мумии… все умерли по-разному… Это было ужасно…»

Получеловек как будто бы пожал плечами.

- Ты спросишь, откуда эти письмена? Из дома одной старой женщины. Он когда-то был в лесу. Помнишь брёвна в форме треугольника? Только кажется, что ничего там не было и нет.

Глава 7

Ч.19

Я стояла под дверью, за которой ворковали Герман с мамашей:

- Понял, Герман? Нужно ещё! Нельзя прекращать, всё очень быстро заживает. Ты зря волнуешься.

- Мама, почему ты не сказала раньше? Я думал, что ты умираешь… Я помогу тебе, конечно. Он не уйдёт… Может, сделать перерыв? А вдруг ты правда умрёшь? Мне очень страшно…

Герман говорил охрипшим голосом и его нос был забит соплями из-за слёз.

- Я так рада за нас с тобой, сынок, – тут, кажется, они обнялись. – Мы есть друг у друга. Это навсегда, даже если я умру. Но пока этого не стоит бояться. Лучше дай мне шприц. У нас ещё не кончились шприцы?

- Нет, мама, они здесь. А вот этой штуки уже на дне осталось. Мне, наверное, её не продадут? Тебе самой придётся где-то взять.

- Ты знаешь, а ты прав! – прокряхтела мать. - Наверное, я перебарщиваю, и это действительно опасно. Ради тебя я уменьшу дозу, я сделаю, как ты просил. Будь рад, пожалуйста, радуйся жизни и радуй меня. Хотя бы ты. Мой Герман, мой самый лучший сын. Запомни, что смерти не нужно бояться в любом случае: своей или чужой.

- Фу-у-у! – не выдержав, заорала я. – Какие же вы мерзкие оба!

Перед тем, как дать дёру, я услышала, как на пол грохнулась стекляшка. Видимо, Герман выронил пузырёк с тем самым, что «осталось на дне».

Вечером мы встретились с Гарником возле его дома, там сидели на крыльце и смотрели в небо:

- Гарник, ты замечал, что когда тебе плохо и ты совсем ослаб, но показывать не хочешь, люди вокруг всё равно это чуют? Как звери, по запаху? Или когда твой мозг болит, плохие мысли и всякое такое, ты привлекаешь сумасшедших? Как будто безумный искал такого же безумного и нашёл тебя?

Гарник достал из кармана клочок бумаги, ручку, и написал мне: «Ты зачем об этом думаешь? Что произошло?»

- Да знаешь… На днях мне было очень плохо. Не описать словами, как плохо. Я пошла в магазин, тот, что на выезде, и стояла возле витрины с молочкой и колбасой. Стояла долго, соображала туго, пыталась понять, что мне нужно. На пол упал пакет молока, и женщина рядом стала возмущаться, зачем я его сбросила. Потом ко мне подошла странная бабка, которая что-то бормотала себе под нос. Я поняла, что она сумасшедшая, но продолжала стоять на месте. Бабка схватила колбасу и ударила меня по спине. Я будто очнулась, пошла к выходу, и старая психичка отправилась за мной. Преследовала меня почти до самого дома. Бормотала что-то про смерть то ли сына, то ли дочери… Так вот я теперь думаю: когда плохо, и в голове дурно, нельзя никуда выходить и показываться людям.

Гарник, пока я говорила, продолжал смотреть в небо. Потом написал: «Слушай, а когда ты пойдёшь в школу? Когда тебя туда устроят? Мы ходили бы вместе. Спроси у родителей.»

- Скоро, они говорят, что скоро. И брата тоже устроят, будь он проклят!

Гарник снова написал: «Не говори проклятий лучше. Слова, бывает, исполняются, может быть беда.»

- Беда? У меня всегда беда, если ты ещё не понял. А у меня к тебе вопрос. Он странный, но вдруг ты знаешь, что к чему? Можно ли что-то колоть себе… Внутрь или в кожу, чтобы выглядеть больным?

Гарник не слишком удивился и дописал: «Колоть что-то ядовитое внутрь, это скорее всего, смертельно. Даже если по чуть-чуть. Я не знаю точно, но читал, что яды, вообще, могут накопиться. А если в кожу, понемногу, она может гнить и становиться мёртвой. Я не уверен в своих мыслях. Нужно изучать.»

- Спасибо, друг! Ничего не спрашивай пока. У меня дома что-то происходит. Я боюсь.