Книга Аэссы. Право на жизнь

Глава 1. Дорога в один конец

1

Чёрный разлом, рассекавший склон холма, недобро скалился и дышал той особой зябкой сыростью, которой наполняется всякое место, куда никогда не заглядывает солнце. Косые лучи золотили роскошные резные кроны, но до подлеска в низине уже не дотягивались, и его окутывала тень. Уродливая трещина приоткрывала проход в глубь холма – там, под корнями вековых сосен, начинался подземный мир, враждебный и чуждый народу Ивери́н. Тот, кто стоял перед разломом, был здесь нежданным и нежеланным гостем – и всё же его путь вёл именно туда, в царство вечного мрака.

Лирэ́й стиснул рукоять кинжала непроизвольным, давно вошедшим в привычку жестом. Линии выгравированной на нём эмблемы, похожей на острую веточку инея, врезались в ладонь, напоминая о том, что он не простой иверин – он воин, айн, а настоящий айн не испытывает страха. А значит, и Лирэй не должен.

Поборов таким образом недостойную воина слабость, иверин бесшумно пересёк прогалину, отделявшую его от разлома, шагнул внутрь и сразу словно бы оказался в другом мире. Приятная прохлада летнего вечера уступила место промозглой сырости, каменный свод сомкнулся над головой. Но настоящая тьма пока не сгустилась: солнце ещё не зашло, и хотя его лучи сюда не попадали, даже для глаз иверина хватало света, чтобы различить нагромождение поросших мхом валунов и выточенные водой кривые проходы, утыканные сталактитами, словно зубами. Укрывшись за одним из валунов, Лирэй несколько минут настороженно прислушивался и приглядывался.

Не заметив ничего подозрительного, он рискнул углубиться в правый из проходов. В заплечном мешке лежали факелы, кремень и огниво, но если всё пойдёт хорошо, то доставать их и не придётся.

Проход раздался вширь, открываясь в небольшую пещеру, подпираемую в центре массивной колонной, похожей на ствол исполинского дуба. Наверху, под самым потолком, на ней имелась незаметная ниша, в которую разведчик мог уместиться так, что оказывался вне поля зрения идущих внизу. Забраться наверх было не так-то просто: нога соскользнула, Лирэй больно ушиб левый бок, меч глухо стукнулся о выступ, и иверин мысленно обругал себя за неуклюжесть. И тут же сам себе возразил: он же воин, а не белка, чтобы карабкаться по каменным колоннам, как по деревьям. И всё же спускаться придётся вдвойне осторожно: ошибка обойдётся гораздо дороже синяка.

Лирэй забрался в нишу, устроился поудобнее, насколько позволяли жёсткие каменные выступы, скинул с плеча мешок, завернулся в плащ. Пристроил половчее ножны, чтобы меч не звякнул от случайного движения, и, морщась, потёр ушибленный бок, помянув недобрым словом покатую «ступеньку», на которой он чуть не навернулся. Торчать в каменном мешке оказалось на редкость неуютно – словно в ловушке, а не в засаде. К тому же, Лирэй, не отличавшийся терпением и усидчивостью, не представлял занятия скучнее, нежели сидеть и ждать чего-то в одиночестве. А сидеть предстояло долго, всю ночь, и хорошо, если не напрасно.

С другой стороны колонны из пещеры вёл ещё один проход, вливаясь в огромный многоярусный лабиринт под Туманными горами, в котором, как утверждали древние свитки, можно было блуждать много дней, но как далеко он простирался на самом деле, никто из ныне живущих под солнцем доподлинно не знал.

Если кто и исследовал этот лабиринт, то только обитавшие в нём тары, но своим знанием они ни с кем не делились. Тары, дикий и жестокий народ, не чтивший никаких законов, словно крысы в подполье, плодились под Туманными горами и упрямо лезли на поверхность, в И́нмери, грабили путников, резали скот, разоряли и жгли деревни. Инмерийские отряды выслеживали их по всем окрестным лесам и дорогам, но тары избегали открытого боя, леса знали едва ли не лучше местных жителей и, к тому же, отлично видели в темноте и нападали только по ночам. Инмерийские айны – лучшие воины, которым нет равных в конном и пешем бою, но много ли с того толку, если твой враг не горит желанием с тобой сражаться и, чуть что, трусливо удирает? Помотавшись вместе с отрядом по эбенхемским лесам, Лирэй мог подтвердить, что выслеживать таров не проще, чем ловить крыс ночью в насквозь дырявом доме. Чуть что, крысы ныряли в подпол, то есть уходили в свои норы, которыми были утыканы все предгорья.

Впрочем, заслуги таров в этом не было. «Крысы» эти ходы не копали, а всего лишь удачно нашли, когда много лет назад остатки их разбитого войска удирали с поля боя, проиграв и сражение, и войну. Когда-то давно тары были могучим и многочисленным народом, называвшимся Альтара́н, и жили с другими народами в мире. Но однажды напали на соседнюю страну, Кшиире́с, позарившись на её богатства. Напали коварно, ночью, прошлись чёрной волной по её землям и убили множество народа, прежде чем застигнутые врасплох подобным вероломством кшииресцы сумели организовать оборону. Они попросили помощи у своих давних союзников, инмерийцев, которые, разумеется, от обязательств не отказались и соседей в беде не бросили. Война длилась долго, не один год, но совместными усилиями кшииресцам и инмерийцам удалось победить и почти полностью уничтожить альтаран, которые сопротивлялись до последнего и не желали признавать своего поражения.

К сожалению, потом предки ныне живущих айнов допустили ошибку, от которой до сих пор страдают их потомки: позволили удирающим альтаранам добраться до пещер в Туманных горах. В то время о существовании подземного лабиринта в Инмери не знали, и предполагалось, что остатки альтаранского войска возьмут в клещи в предгорьях и перебьют, но те ухитрились избежать ловушки и – как тогда казалось – буквально провалились сквозь землю. Тогда инмерийцы и узнали про пещеры, но спускаться и искать не стали – просто завалили вход камнями и ушли. В Инмери отпраздновали победу и несколько лет жили спокойно, уверенные, что альтараны сгинули в подземелье. Но вскоре выяснилось, что входов в подземелье много, альтараны не только не сгинули, но и неплохо обустроились под Туманными горами, а сунувшиеся было туда инмерийцы запоздало обнаружили целый лабиринт, уводящий глубоко под землю, и очень злых альтаран, которые ничего не забыли и не простили.

Поначалу их было мало, и инмерийцы рассчитывали, что быстро с ними справятся. Но шли годы, и хотя иногда казалось, что альтараны, которых стали называть просто тарами, больше не осмелятся высунуть носа из своих нор, спустя какое-то время из-под земли лезли новые отряды. И постепенно их становилось больше.

Словно бы война, которая случилась в далёком прошлом, так и не закончилась, – и не закончится, пока живы тары. И как тлеющие угли могут спалить дом, так и призрак давней войны может воплотиться вновь и разгореться пожаром, перечеркнув былую победу.

В последние годы жителям Эбенхе́ма, расположенного рядом с Туманными горами, приходилось особенно туго: нападения стали более смелыми, хорошо спланированными и успешными. Если прежде тары ограничивались мелкими пакостями, то этой весной захватили и сожгли небольшую крепость при посёлке, после чего, словно издеваясь, за одну ночь утащили всю древесину, доставленную для нового строительства. Военный советник инмерийского правителя Гире́м Дайна́р Ирр-Эбенхе́м, ирли́н Аска́риана и брат эбенхемского ирле́са, предполагал, что у подземных крыс появился новый вожак, умный, хитрый и невероятно наглый, и после этой выходки, как говорят, жаждал лично снести голову мерзавцу, ибо хотя ирр Гирем и жил не в Эбенхеме, но о землях своего рода не забывал. Однако крысиный предводитель мог спокойно отсиживаться внизу и руководить нападениями из своего подземного логова, расположенного неизвестно где.

И по всему выходило, что для того, чтобы окончательно избавиться от назойливых соседей, нужно уничтожить само их подземное убежище. В последние годы об этом говорили всё чаще, и прошлым летом ирр Гирем послал разведчиков составлять карту подземного лабиринта. Но большинство из них сгинули без следа, а из рассказов вернувшихся стало ясно, что лабиринт куда больше, нежели изначально предполагалось. Кроме того, один из разведчиков доложил, что на него напала какая-то ядовитая тварь размером с корову. Платить множеством жизней за каждый кусок карты айны не хотели, поэтому решили поступить иначе: послать кого-нибудь следом за возвращающейся разбойничьей шайкой. А потом, разведав таким образом дорогу до логова, отправить туда войско и окончательно уничтожить таров.

Сделать это оказалось не так-то просто, но в конце концов инмерийскому отряду улыбнулась удача: тары повадились таскать скот из Туески, небольшой деревеньки на берегу Ойлы, и за ними удалось незаметно проследить. Во всяком случае, разведчик искренне надеялся, что незаметно, потому что именно ему, Лирэю О́руэну Ирр-Орлесса́ну, ирлину Орлессана, младшему сыну главы одного из древнейших айнских родов, поручили самую важную часть задачи! И если у него получится, то он войдёт в историю Инмери как тот самый разведчик, который открыл айнам дорогу к победе над старыми врагами. Может быть, Ирр-Орлессан даже поучаствует в сражении, в котором ирр Гирем отрубит голову своему врагу. А потом брат военного советника, ирлес Эбенхема, поблагодарит отважного юного ирлина.

И тогда отец больше не будет мерять сына презрительным взглядом, отворачиваться и уходить... От этого воспоминания сердце Лирэя болезненно сжалось, разом обрушив прекрасную картину будущей славы. Род Ирр-Орлессанов издревле гордился бесстрашными и доблестными воинами, одними из лучших в Инмери. Но Лирэю, похоже, ни таланта, ни храбрости предков не досталось, потому что отец всегда, сколько Лирэй себя помнил, был им недоволен. Младший Ирр-Орлессан честно старался, не отлынивал от учения и тренировок, никогда не спорил с отцом, но отчего-то выходило так, что чем больше старался ему угодить, заслужить его уважение и симпатию, тем больше вызывал недовольства. Брат Лирэя, Эла́йн, порой удостаивался скупой похвалы, им Ирда́н Оруэн Ирр-Орлессан гордился и считал его достойным преемником и продолжателем рода. А младший вызывал только досаду и разочарование.

Так было и в последний раз, перед самым отъездом Лирэя, когда ирлес Орлессана соизволил обратить внимание на младшего отпрыска и проверить, как проходит тренировка.

В тот день Лирэй, как обычно, занимался с утра во дворе со своим учителем, Дейта́ном Ирр-Га́йри, обучавшим всех молодых воинов в Да́эн-Орлессане. Отец по своему обыкновению появился молча, стремительно и без предупреждения. Заметив его, Лирэй потерял концентрацию, сбился с шага, и меч учителя оставил длинную полосу на плече. На лбу отца обозначилась тонкая складка, и младший Ирр-Орлессан мысленно взвыл от досады на самого себя – как он ухитрился в первый же миг так глупо подставиться и испортить впечатление!

По-прежнему не говоря ни слова, ирр Ирдан скинул верхнюю одежду, оставшись в одной тонкой рубашке с вышитой на плече эмблемой рода. Ему было далеко за сорок, возраст высушил и укрепил его тело, убрав всё лишнее, но не убавил ни силы, ни непредсказуемой, опасной стремительности, и в поединке отец ещё ни разу не проигрывал ни учителю, ни кому-либо из своих воинов. В настоящем сражении ирр Ирдан имел обыкновение бросаться в самую гущу боя и становиться её центром, и не раз спасал положение там, где инмерийцы готовы были отступить под натиском противника. С тех времён у отца осталось немало шрамов, которые беспокоили его в плохую погоду. Но если бы Лирэй об этом не знал, то никогда бы не поверил: в поединке орлессанский ирлес двигался так легко, как будто из всех сражений выходил невредимым. В сравнении с ним молодые и полностью здоровые юноши выглядели неуклюжими увальнями, хромыми на обе ноги. А между тем ирр Ирдан когда-то серьёзно повредил правую ногу, но догадаться об этом по его движениям было невозможно. Конечно, отец и в другое время на здоровье не жаловался, но от слуг Лирэй знал, для кого готовят бальзам от ломоты в суставах. И всякий раз удивлялся той непринуждённости, с которой ступает отец во время поединка, словно бы не было ни боли, ни неудобства.

Учитель с поклоном уступил место ирлесу, благоразумно убравшись с его дороги, и молниеносно извлечённый из ножен меч сверкнул перед самым лицом Лирэя. К этому он был готов. Предыдущий час учитель нещадно гонял ученика по всему двору, младший Ирр-Орлессан вымотался, кровь текла из рассечённого плеча, но он знал по опыту, что поблажек от отца не дождётся, и придётся выложиться по полной.

И всё равно проиграть.

Ему ещё ни разу не удавалось продержаться против отца дольше минуты – увы, слишком слабый результат, чтобы его впечатлить. От предчувствия очередного бесславного поражения исподволь охватывало отчаяние, и рука, уставшая держать меч, наливалась свинцовой тяжестью. К тому же, в присутствии отца Лирэй нервничал и оттого двигался более скованно, чем обычно.

От первого удара он сумел увернуться, но дальше пришлось туго. Отец обрушил на него серию ударов и сбил с ног, при этом сам он, казалось, почти не двигался с места, и даже дыхание не сбилось. Лирэй перекатился по земле, чудом разминувшись со сверкнувшим возле уха лезвием. Из этого положения он мог бы ударить по ногам, выиграв время, чтобы подняться, но он не хотел бить по когда-то повреждённой ноге – если вдруг попадёт, то удар получится болезненный, а отец на виду у всех хромать себе не позволит. Поэтому Лирэй снова перекатился и вскочил – как раз вовремя, чтобы поймать своим клинком чужой, но на этом его успех закончился: резкий финт – и собственный меч выворачивается из руки, словно живой, а отцовский останавливается напротив горла, намечая смертельный удар.

Меньше минуты.

Ирр Ирдан резко разворачивается и уходит, по-прежнему не говоря ни слова, но Лирэй успевает поймать мелькнувшее в льдисто-голубых глазах разочарование – то же, что и всегда. И тут же меркнет яркий летний день, и от отчаяния хочется сесть на землю и расплакаться – как в детстве. В такие моменты младший Ирр-Орлессан был готов отдать жизнь за то, чтобы отец хотя бы раз посмотрел на него если не с теплотой, то хотя бы без этого ледяного презрения, от которого сердце смерзалось в комок и хотело перестать биться, потому что – незачем.

Но Лирэй поднимает упавший меч и вопросительно глядит на учителя: продолжаем? Совсем забыв о том, что кровь по-прежнему струится по плечу, и за эту забывчивость ему от учителя тоже достанется.

Потом ирр Дейтан отпускает его переодеваться и приводить себя в порядок. И Лирэй вновь и вновь прокручивает в голове неудачный бой, спрашивая себя, что же он делает не так. Ведь и Элайн в конце концов оказывается на земле или с клинком у горла, и всё же отец им доволен.

Но теперь у Лирэя появилась надежда, и поэтому он готов просидеть в этом каменном мешке хоть целый день. Несмотря ни на что, отец всё ещё верит, что сын способен совершить что-нибудь достойное, иначе не настоял бы на том, чтобы именно ему поручили столь важное и серьёзное задание, вопреки мнению ирра Гирема, который говорил, что младший Ирр-Орлессан ещё слишком молод и неопытен.

За этот шанс Лирэй был отцу невероятно благодарен.

И был твёрдо намерен ни в коем случае его не подвести. Он должен найти это проклятое логово!

2

Прошло около получаса, прежде чем в отдалении послышались голоса, искажённые до неузнаваемости кривыми стенами пещеры. Лирэй подобрался и замер, обратившись в слух. Но ничего разобрать не успел – голоса смолкли, будто идущие почуяли разведчика, хотя на самом деле, скорее всего, проявили осторожность на случай засады у выхода.

Тары шли без факелов, их выдавали только тихие шорохи, которые легко было принять за естественные звуки. Главное, чтобы им в голову не пришло проверить нишу, где укрылся разведчик. Или посадить сюда часового. Лирэй явственно представил, как над краем его укрытия выныривает свирепая рожа – то-то тар удивится, что его место занято! Но для разведчика это плохо кончится, несмотря на удобное для обороны положение, поэтому иверин продолжал напряжённо вслушиваться, на всякий случай сжимая кинжал, и только через несколько минут позволил себе расслабиться, поняв, что обошлось. С досадой вытер об одежду вспотевшие ладони. Не стали тары обыскивать нишу – или не знали о ней, или не опасались засады из единственного воина. Лирэй рискнул выглянуть из своего укрытия, но никого не увидел. Значит, тары ушли разбойничать, а часовых по обыкновению выставили снаружи. Ничего, когда-нибудь айны во главе с ирром Гиремом до них доберутся, перебьют всех до единого и избавят Инмери от этой напасти! Ещё во время Большой войны нужно было всех перебить, жаль, предки не справились.

Правда, самому Лирэю сражаться с ними не очень-то хотелось. Подземные крысы, конечно, предпочитают в бой с инмерийцами не ввязываться, но если всё-таки вынуждены драться, то дерутся отчаянно. В ту первую свою стычку с тарами он думал, что они, застигнутые врасплох, в панике и ужасе от инмерийцев побегут. Вместо этого тары побежали на инмерийцев, а один, особенно свирепый и огромный, – прямо на Лирэя, который от неожиданности растерялся, и тогда тар одним ловким ударом вышиб у него из руки меч, притом с такой силой, что вывихнул запястье, и айн, оставшись практически безоружным, упал на землю, прикрываясь щитом, а тарский воин со злобной перекошенной рожей надвигался с таким видом, будто собирался Лирэя снести и растоптать. Всё это заняло считанные мгновения, но пережитый страх и обидное чувство беспомощности надолго отпечатались в его памяти. Его спас кто-то из своих – ударил тара мечом и вроде бы ранил или даже убил, потому что разбойник куда-то исчез. В той схватке инмерийцы потеряли двоих убитыми, и ещё один иверин умер позже из-за яда, которым тары смазывали оружие. Нескольких вражеских воинов удалось зарубить, но остальные всё равно сбежали. Лирэю было невероятно стыдно за эту дурацкую растерянность, а уж как смотрел на него отец, когда ему рассказали...

Хорошо, что сегодня сражаться с тарами Лирэю не только не нужно, но и совершенно нежелательно. Предстоящее многочасовое ожидание, конечно, не радовало, но вступать в бой с превосходящими силами противника совсем не хотелось. Впрочем, летняя ночь коротка. Тары скоро вернутся.

Возбуждение, вызванное близкой опасностью, быстро схлынуло, и иверина, несмотря на сырость и холод, одолела сонливость. Снаружи окончательно стемнело, поэтому в пещере царил непроглядный мрак, даже вытянутой перед собой руки не разглядеть. Лирэй ёрзал на жёстком сиденье, крутил головой, тёр слипающиеся веки и изо всех сил стискивал рукоять кинжала.

Но в конце концов ладонь соскользнула, расслабилась, и иверина, как в болото, затянуло в полуявь-полусон, дурной и мутный. Лирэю привиделось, что он стоит на поле боя, заваленном трупами таров, под хмурым, затянутым низкими тучами небом. Отрезанную голову одного из врагов Лирэй брезгливо, на вытянутой руке, держал за волосы, грязные и спутанные. Может быть, голову того самого вожака, которого так хотел убить ирр Гирем. Правда, Лирэй предпочёл бы, чтобы это оказалась какая-нибудь другая голова, потому что Ирр-Эбенхему могло и не понравиться, что кто-то добрался до его врага раньше него. Впрочем, ни ирра Гирема, ни других инмерийцев вокруг не наблюдалось, и никто не спешил ни хвалить, ни ругать юного айна. Да и радости от победы он отчего-то не чувствовал, а испытывал, скорее, лёгкую растерянность и непонимание, что делать дальше. Страха тоже не было – во всяком случае, до того момента, как отрезанная голова повернулась к Лирэю, и чёрные недобрые глаза уставились на него в упор. Иверин заорал, отшвырнул от себя трофей и проснулся.

И с ужасом понял, что заснул и мог проспать появление таров. После такого позора останется только удавиться на собственном ремне...

Но ночь ещё не посветлела, а значит, до рассвета есть время. Одно хорошо – после мерзкого сна спать расхотелось начисто. Сердце колотилось как бешеное, и кошмарный образ ожившей головы с чересчур живым для мёртвого тара взглядом так и стоял перед глазами, не желая рассеиваться. Что ж, какое место, такие и сны...

Лирэй запоздало сообразил, что его вопль мог долететь до ушей часового, но повезло – то ли его не услышали, то ли не обратили внимания.

Иверин прождал ещё, наверное, не меньше часа, прежде чем темнота начала понемногу таять. Вдалеке послышались шаги и голоса, и иверин испытал облегчение: всё-таки не проспал.

Голоса тем временем приближались. Тары разговаривали на искажённом, но более-менее узнаваемом тэриинском. Отчего они не говорили на своём, Лирэй не знал и никогда прежде не задумывался. Сам он неплохо знал тэриинский, этот язык входил в число дисциплин, которые преподавали айнам Ирр-Орлессана, поэтому мог разобрать тарскую речь, но ничего, кроме отвращения, она не вызывала. Они переговаривались грубыми хриплыми голосами, смаковали подробности удачного налёта, при этом гоготали как гуси и похрюкивали как свиньи, словно мимо проходил не боевой отряд, а скотный двор. И пахло от них соответствующе. Впрочем, запах исходил, скорее, от добычи: судя по разговорам, они вломились на чьё-то подворье и унесли оттуда всю живность. Лирэй брезгливо поморщился: чего ещё ожидать от разбойников? Уж не айнской учтивости и вежливости. Ничего, пусть веселятся, думая, что им удалось ускользнуть незамеченными, в то время как им всего лишь позволили уйти.

Кремень чиркнул по огниву, и потолок озарился пляшущими отблесками, тени от сталагмитов вытянулись и угрожающе закачались. По счастью, даже тары не видели в полной темноте, иначе никто из иверинов не смог бы за ними проследить. Лирэй выждал, пока свет и голоса отдалились, и только тогда начал спускаться, осторожно и медленно. Стронутый его движением камешек дробно простучал по полу, и иверин замер с бешено колотящимся сердцем. Услышали или нет? Но шаги и голоса продолжали отдаляться, свет факела скрылся за поворотом, и очертания стен едва-едва проступали во мраке. Следовало торопиться!

Лирэй поспешил за ускользающим пятном света. Запнулся, мысленно выругавшись, ножны глухо стукнули о некстати подвернувшийся выступ. Будь идущие впереди менее беспечны, то услышали бы. Но они не ожидали подвоха, громко смеялись и болтали без умолку. Юный айн неодобрительно поджал губы: ни отец, ни любой другой ирлес в своём войске такого беспорядка бы не потерпел и быстро вбил бы в пустые головы представления о дисциплине.

Проход тем временем вывернул в странный круглый тоннель, явно нерукотворный, но и непохожий на естественные пещеры, как раз такого неудобного для боя размера, что если бы Лирэю вздумалось в полную силу замахнуться мечом, то его остриё чиркнуло бы по потолку или стене. Складывалось ощущение, что здесь когда-то прополз огромный дождевой червь, прогрызая путь сквозь камень. Однако задумываться о происхождении подземной дороги было некогда: тоннель раздвоился, и Лирэй мысленно отметил первую развилку. Впереди наверняка встретятся и другие, и следовало запомнить их все. К счастью, на память иверин не жаловался.

Тоннель плавно уходил вниз, воздух становился влажным и спёртым, но оставался всё таким же холодным: лето никогда не заглядывало в эти края. На круглых стенках появились густые бородки мха и ещё какая-то странная висячая растительность, похожая на развешенную как попало ветошь, а пол стал мягче – как утоптанная, влажная после дождя лесная тропа. Порой откуда-то доносилось журчание и неясные далёкие шумы, словно сами горные недра вздыхали и ворочались, придавленные непосильной тяжестью. Один раз тары свернули из тоннеля в удивительную пещеру, заросшую белёсой травой и полную отвратительных стрекочущих насекомых размером с крупную бабочку, которые роились в воздухе. Они не кусались, но Лирэю стоило больших усилий молча терпеть прикосновения прозрачных крыльев.

Иверин едва поспевал за тарами. Они-то шли при свете факела, а Лирэй отчаянно вглядывался во мрак и то и дело запинался. В конце концов он плюнул на осторожность и прибавил шагу, но тут тары перестали галдеть, и пришлось снова ступать аккуратно. И как бы Лирэй ни старался, он постепенно отставал.

Свет факела становился всё слабее, и за очередным поворотом Лирэй наткнулся на развилку, причём наткнулся буквально, лбом, – и понял, что остался в полной темноте и не знает, куда дальше идти. От досады хотелось стукнуть кулаком по стене. Неужели упустил?!

Иверин отчаянно напряг слух, пытаясь уловить далёкие звуки. Что-то послышалось справа – то ли шаги, то ли эхо, то ли просто пещеры вздохнули. Лирэй достал из заплечного мешка факел, всё равно тары его уже не увидят. Вспыхнувший огонь высветил на стене нарисованный углём знак. Иверин воспрял духом, уверенно поспешил по правому тоннелю – и чудом успел отпрыгнуть, когда перед ним посыпались камни. Ловушка! Так вот куда пропадают разведчики! Проморгавшись от пыли, Лирэй осмотрел всё вокруг и нашёл то, что искал, – обрывок тонкой нити, которую он неосторожно задел.

Тут Лирэй сообразил, что грохот обвала мог донестись до ушей таров, и поспешно затушил факел. Напряжённо прислушался, в любой миг ожидая услышать топот шагов и громкие окрики. И ведь не убежать и не спрятаться: с факелом не скрыться, а без него не побегаешь. Издалека то и дело доносились какие-то шорохи, всякий раз заставляя иверина тревожно замереть. Но тары, похоже, ушли далеко, и это было одновременно и хорошо, и плохо.

Зато тьма навалилась со всех сторон душным тяжёлым одеялом, и Лирэй вдруг с полной ясностью осознал, что находится совершенно один посреди вечной тьмы огромного подгорного лабиринта, который незримо и неспешно стягивал вокруг своей добычи кольца страха. К горлу подступила паника, и осторожность отошла на второй план. Иверин лихорадочно нашарил кремень и огниво, и с третьего раза сумел вновь зажечь факел дрожащими пальцами. Сразу стало немного легче – огонь осветил бурые с зеленоватыми прожилками стены на несколько шагов вокруг, и темнота разочарованно отступила. Впрочем, недалеко. Лирэй торопливо воспроизвёл в памяти весь пройденный путь и убедился, что хорошо помнит последовательность поворотов.

Но что делать дальше? Он ведь уже безнадёжно отстал от отряда...

Иверин беспомощно огляделся. В узкой каменной кишке ему было здорово не по себе, даже хуже, чем ночью в лесу. Там хотя бы знаешь, что через несколько часов рассветёт. Здешняя же тьма жадно облизывалась на факел, словно напоминая, что она вечна, а огонь рано или поздно погаснет.

Наверное, следовало повернуть назад и доложить о ловушках. Ирр Гирем будет рад получить эту информацию. Но тогда Ирр-Орлессан не принесёт карту пути до тарского логова, тогда придётся признать, что он не справился, упустил таров. Отец скажет – струсил. И будет прав, потому что Лирэю действительно было страшно.

Иверин с тоской посмотрел вперёд. Надо идти. Нельзя подвести отца.

Знак на стене наверняка отмечает дорогу к тарскому убежищу, а ловушка защищает от незваных гостей. Лирэю оно представлялось в виде уродливой чёрной крепости из камня, выстроенной в огромной пещере. Крепость эта окутана призрачным светом, и на ней кишат тёмные силуэты, словно муравьи в гигантском муравейнике, и к воротам ведёт широкая чёрная дорога. Иверин посмотрит, запомнит, а потом пойдёт назад.

Оставалось лишь дойти.

Он осторожно перебрался через груду камней, которыми его едва не завалило, и мысленно содрогнулся, представив себя погребённым под ней, с переломанными костями, умирающим долго и мучительно.

Теперь он шёл медленно и чуть ли не носом в пол – во-первых, торопиться некуда, а во-вторых, не хотелось угодить в ещё одну ловушку. Факел чадил и потрескивал, всё время чудились какие-то шорохи за спиной, будто кто-то крался следом, и иверин то и дело испуганно оглядывался. Тоннель начал понемногу подниматься, изредка вихляя из стороны в сторону, один раз тускло сверкнула полоса какого-то вкрапления, то ли руды, то ли драгоценной жилы.

Вторая ловушка встретилась через пару сотен шагов, и на этот раз иверин приметил и натянутую поперёк прохода нить, и верёвочную сеть, удерживающую под потолком груду камней. Аккуратно перешагнул через нить, а дальше, не выдержав, сорвался на бег, чтобы поскорее миновать опасный участок. Сердце снова колотилось, иверин сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться.

За поворотом открылась развилка, даже две. Тоннель раздваивался и вдобавок одним своим отвилком вливался в обширную пещеру. Лирэй поднял факел повыше, но даже потолка её не разглядел. Здесь пол оказался посуше и потвёрже, и следы на нём не отпечатывались. Не обнаружив никаких подсказок, иверин наугад свернул в левый тоннель, не забыв повторить предыдущую последовательность поворотов и добавив к ней новый, но его всё больше охватывало отчаяние. Здравый смысл и интуиция в один голос требовали повернуть назад, но мысль о возвращении казалась совершенно невыносимой.

«Я не могу вернуться ни с чем», – прошептал Ирр-Орлессан вслух, будто пытаясь убедить сам себя. И побрёл вперёд, внутренне сжимаясь от предчувствия неумолимо надвигающейся беды.

Тоннель снова вильнул, на этот раз в сторону и вверх, будто обходя препятствие. Лирэй был готов поклясться, что ни на что не наступил и ничего не задел, но раздался звук, похожий на пение спускаемой тетивы, иверин инстинктивно шарахнулся в сторону, ощутил резкую боль в плече, выхватил меч, но сражаться было не с кем: всего лишь ещё одна ловушка. Иверин опустил меч и перевёл взгляд на своё плечо: в нём торчала длинная стальная игла. Ему повезло: игла пробила доспех, но воткнулась неглубоко, так что Лирэй легко её выдернул, а потом наскоро перевязал рану.

Затянув узел, он поднялся, но вдруг пошатнулся и схватился за стену. В голове противно зазвенело, как будто он ею ударился. Иверин сделал несколько шагов, не удержался на ногах и опустился на колени, тоннель двоился и плыл перед глазами, тело отказывалось повиноваться. Лирэй наконец сообразил, что с ним, и весь ужас его положения начал постепенно до него доходить. Дорога назад показалась бесконечно, непреодолимо длинной.

Факел выпал из ослабевшей руки, угодил в лужу, зашипел и потух. Тьма жадно и торжествующе облизнулась, заполучив наконец желанную добычу. Мокрый и холодный пол коснулся щеки, пальцы бессильно разжались.

Он знал, что не справится. С самого начала – знал.

«Отец, помоги мне... Пожалуйста...»

3

В вязком коконе тьме не было ни чувств, ни мыслей, ни времени. Сознание словно растворялось в ней, гасло, парализованное вместе с телом.

Показалось, что его кто-то толкнул, – и Лирэй услышал голоса, доносившиеся как сквозь слой густого тумана. Слова казались бессмысленным набором звуков, и значение их ускользало. Ещё один толчок посильнее – и голоса приблизились, слова стали разборчивыми. В сознание ввинтился чей-то низкий и хриплый рык:

– Как он здесь оказался?!

– Вероятно, шёл следом за кем-то, – предположил другой голос, самый обычный, если не считать лёгкой хрипотцы, как будто его обладатель был немного простужен.

– А ты что здесь делаешь, Сай?

– Охотники сказали, что нашли кое-что интересное. Пришёл посмотреть. Что, нельзя?

– Можно, – проворчал первый, рычащий голос. – Но тогда пошли своих помочь с ловушками, а то этот хорёк две штуки разрядил. И вы тоже! Нечего глазеть, что, дохлых хорьков не видели?

– А он не дохлый, – заметил после паузы второй голос. – Добить?

– Нет, подожди. Похоже, из знатных кто-то. Одёжка у него хорошая. Доспехи новенькие, почти целые, и с узорами.

– Интересно, что хорёк здесь забыл. Заблудился, что ли?

– А вот и татуировка – точно из знатных! Отнесём князю, пусть решает, нужен ли ему этот полутруп.

– Брось, О́рхайт, – говоривший понизил голос. – Знаю, тебе тоже не нравится эта затея. Оставим его здесь, татуировки больше никто не видел.

– Мне довольно, что я видел! – от этого рыка Лирэй едва не оглох. – Я служу князю и выполняю его приказы, нравятся они мне или нет!

– Даже если его затея глупа и опасна для клана? Впрочем, как знаешь.

Тут Лирэя качнуло, и голоса уплыли, снова став неразборчивой россыпью звуков. И сам он словно поплыл по реке, покачиваясь на волнах, по-прежнему не чувствуя своего тела и отстранённо отмечая только движение, то ли настоящее, то ли воображаемое.

Тьма подземелий разочарованно смотрела вслед – добыча от неё всё-таки ускользнула.

4

Пробуждение было ужасным. Во рту стоял мерзкий привкус, горло пересохло и горело, по всему телу разливалась противная слабость и озноб, как от лихорадки. Иверин лежал на чём-то жёстком и холодном, правое плечо ныло и зудело изнутри. Он застонал и открыл глаза, силясь понять, где он и почему ему так плохо. Увиденное заставило его вздрогнуть всем телом и шарахнуться назад. В полутьме, которую едва разгонял странный голубоватый свет, над ним нависали две зверские рожи, казавшиеся синевато-бледными, как лица утопленников. Ирр-Орлессан в панике потянулся к кинжалу, но обнаружил, что запястья его связаны за спиной, а на поясе нет ни кинжала, ни меча, как нет и самой перевязи вместе с доспехами, и иверин успел озябнуть в тонкой нижней рубахе с разорванным воротом. Безоружный и беззащитный, Лирэй с ужасом смотрел на склонившихся над ним таров. Ему казалось, что он видит кошмарный сон, как в той пещере, и вот-вот проснётся, но сон и не думал рассеиваться. Превозмогая слабость, Лирэй кое-как сел. Разум отказывался осознавать произошедшее. Такого не могло с ним случиться!

– А вот и очухался! – довольно рыкнул тар, уперев руки в бока. – Вставай!

Он был среднего роста, кряжистый и широкоплечий, с разбойничьей рожей, покрытой сетью резких складок и старых шрамов, и чем-то походил на лесного кабана-секача – такой же матёрый и закалённый во множестве битв. На грубом кожаном доспехе – кольца и крючки из зачернённого металла, пучок чёрных волос перевязан ярко-красной лентой. Рядом стояла так же, по-воински, одетая женщина. В короткой косе, перекинутой на плечо, серебрились седые пряди, но старухой она отнюдь не выглядела – напротив, одежда подчёркивала ладную, крепко скроенную фигуру. У обоих на поясе висело традиционное оружие – пара кинжалов и кнут, которым тары управлялись мастерски. Именно таким кнутом Лирэю однажды выбили меч и вывихнули запястье.

– Вставай, кому говорят! Хорош зенками лупать!

Ноги слушались с трудом, но иверин попытался подняться. В голове его лихорадочно крутилась мысль о том, что тары не берут пленных. Они никогда не уводили под землю ни воинов-айнов, ни деревенских ксанов. Поэтому Лирэй был уверен, что если его найдут, то прикончат на месте. Но его не убили. Почему? И почему он не умер от яда?

Устав ждать, пока пленник встанет на ноги самостоятельно, Секач грубо схватил его за шкирку, вздёрнул и подтолкнул к выходу.

– Давай, шевелись!

Кажется, этот хриплый и низкий голос, похожий на рычание, ему знаком – слышал, когда лежал без сознания там, в лабиринте. Говорящие о чём-то спорили... Вспомнить не удавалось, мысли ворочались медленно и вяло, в голове всё ещё плавал туман.

Пошатываясь, Лирэй вышел из крошечной пещеры, которая примыкала к тоннелю – по форме и размеру точно такому же, как и те, по которым шёл тарский отряд, только стены имели синевато-серую, а не бурую окраску. Кое-где на них лепилась растительность, то ли мох, то ли плесень, то ли ещё какая-то дрянь. Только через десяток шагов иверин сообразил, что дело в освещении: множество бело-голубых огоньков висело на потолке, частью неподвижно, а частью медленно перемещаясь. Приглядевшись, он с отвращением понял, что огоньки плавали в брюшках крупных жуков. От мысли, что эта пакость может свалиться на голову, его передёрнуло.

Подтверждая эти опасения, одно из мерзких насекомых шлёпнулось на пол прямо перед ним. Лирэй сбился с шага, обходя его по дуге. Шедшая справа воительница мимоходом подняла упавшую тварь и прилепила обратно на потолок.

По тоннелю гулял неприятный сквозняк, касаясь холодными пальцами влажной от пота кожи. Толща камня со всех сторон давила почти физически, иверину казалось, что он находится на невообразимой глубине, и отсюда до поверхности – как от земли до неба. Однообразный кривой тоннель пересёкся с другим, таким же унылым. Значит, они всё ещё в лабиринте? А где же тарская крепость?

От ходьбы Лирэю немного полегчало – достаточно, чтобы начать соображать. Может быть, нет никакой крепости, и тары живут в самом лабиринте, как дикари в лесах. Иверину, наверное, дали противоядие, отсюда и мерзкий привкус во рту, и поэтому он до сих пор жив. А живым разведчик нужен, чтобы допросить... От этой мысли по телу растёкся липкий и противный страх. «Милостивая Аэ́сса, пусть это будет только сон!» – мысленно взмолился Лирэй.

Но богиня на его мольбу не откликнулась.

Иверина привели ко входу, закрытому пологом из толстой шкуры, над которым был вырезан треугольник углом вверх. У входа двое подростков лет десяти-двенадцати с азартом во что-то играли, бросая камешки. Одежда из грубого сукна пестрела заплатками и застарелыми пятнами, чёрные волосы были забраны в одинаковые хвосты, так что со спины подростки казались чуть ли не близнецами. Заметив идущих, они тут же бросили свою игру и уставились на иверина как на диковинку. Один из них оказался девчонкой, по-мальчишечьи худой и нескладной.

– Князь занят? – спросил у них Секач.

Мальчишка помотал головой, а девочка ответила – обстоятельно, как взрослая, без всякой робости или испуга:

– Не занят, но велел подождать, пока Дхай подойдёт со своей четвёркой.

– Показать хочет? – усмехнулась Седая. – Ну-ну.

Мелкие крысята продолжили пялиться на иверина с откровенным любопытством. Их назойливое внимание раздражало: ни один ксан никогда бы не осмелился так бесцеремонно разглядывать айна! Впрочем, что взять с дикого народа, у которого даже женщины и девочки носят штаны и оружие?

Долго ждать не пришлось, скоро из-за поворота показались тары – видимо, та самая четвёрка. Секач откинул полог, вошёл сам и втолкнул иверина.

В центре круглой пещеры на естественном возвышении в каменной чаше горел огонь, слишком яркий после призрачно-голубоватых сумерек тоннеля. Расставленные у стен маленькие чугунные чаши, из которых тоже тянулись язычки пламени, заключали пространство в огненный круг. Стены и потолок сплошь покрывал странный, хаотичный узор из линий и выемок, выбитый в камне, по полу были разбросаны плоские войлочные подушки. Из глубины пещеры на иверина скалилось изваяние какого-то свирепого тарского божества, выпученные глаза сверкали багровыми отсветами и казались живыми.

Тара, стоявшего возле центральной чаши, Ирр-Орлессан разглядеть как следует не успел – Секач толкнул иверина, принуждая опуститься на колени. Лирэй потерял равновесие и едва не ткнулся носом в пол – точнее, в оказавшиеся перед носом сапоги из плотной кожи неизвестного зверя, украшенные узором из чёрных металлических клёпок.

– Вот твой хорёк, Эр-Раукха́рт, – доложил Секач. – Татуированный, как и просил.

Он наклонился и оттянул ворот рваной рубашки, открывая эмблему на плече инмерийца.

Ирр-Орлессан непроизвольно отдёрнулся. Как же мерзко и унизительно, когда тебя рассматривают, как корову на ярмарке...

– Спасибо, Орхайт.

Лирэй с опаской поднял взгляд. Этот на утопленника уже не походил, отсветы пламени ложились на лицо с резкими и крупными чертами, придавая живость бледной, не знающей загара коже. Предводитель таров был одет как простые воины, из украшений на нём были только вплетённые в волосы чёрно-синие бусы и узорчатый кожаный пояс, но говорил и держался он с достоинством истинного ирлеса, привыкшего повелевать и распоряжаться жизнями своих ирлинов. Пусть ирлины эти – кучка разбойников, подземных крыс, но смешным или жалким разбойничий вожак отнюдь не выглядел. Таких слушаются – и боятся. Чёрные, как и у всех таров, без радужки, глаза смотрели жёстко и изучающе, правая рука небрежно лежала на рукояти кинжала. Несомненно, тот самый, который стоит за всеми удачными нападениями последних лет. Опасный противник, сильный и опытный, и орду свою в набеги наверняка водит сам, такие за чужими спинами не отсиживаются.

Тем временем в огненную пещеру вошла четвёрка воинов, и внимание князя переключилось на них. Они были без доспехов – видимо, догадка Лирэя верна, и это и есть тарское убежище, и никакой каменной крепости нет. Да и, действительно, умеют ли эти дикари строить?

Один из четвёрки выступил вперёд. Он был молод, как и остальные, и носил меховую безрукавку на голое тело, – видимо, чтобы продемонстрировать местным красавицам бугрящиеся мышцы, – а в волосах торчали маленькие косточки. Хорошо, если звериные, а не детские...

На инмерийца вошедший покосился озадаченно.

– Эр-Раукхарт? Звали?

Тарский вожак окинул его взглядом, ничего хорошего не предвещавшим.

– Я хочу знать, Дхай, – чётко, с расстановкой произнёс князь, – как так вышло, что хорёк следовал за вами до самых Вязговых троп? Твои воины дружно потеряли слух?

Озадаченность на лице Дхая сменилась запоздалым пониманием своей промашки. Он ссутулился, разом став похожим на провинившегося мальчишку. Троица за его спиной, до того переминавшаяся с ноги на ногу, застыла, боясь привлечь к себе лишнее внимание.

– Прошу прощения, Эр-Раукхарт... – пробормотал Дхай.

– Или кто-то слишком громко хвастался своей удачей? – продолжил князь, повысив голос и словно не слыша извинения.

В наступившей тишине кнут щёлкнул оглушительно громко, так что Лирэй от неожиданности вздрогнул всем телом. Молниеносного движения, которым тарский предводитель достал своё оружие, он даже не отследил. Но кнут ударил по пустому месту. Провинившийся тар побледнел, но не отшатнулся.

– Этой четвёркой ты больше не командуешь, – негромко, будто и не было вспышки гнева, сказал князь. – Пойдёшь в другую четвёрку. Остальные тоже. Ещё раз узнаю, что не соблюдали осторожность, – пойдёте чистить выгребные ямы. Всё ясно?

– Да, Эр-Раукхарт, – ещё тише проговорил Дхай.

– Свободны.

Дхай коротко поклонился и вышел. Соратники безмолвными тенями последовали за ним.

– Оружие бы у них поотбирать, – проворчал Секач, о присутствии которого Ирр-Орлессан успел забыть.

– Они молодые ещё, выправятся, – возразила воительница с сединой в косе.

– Они достаточно взрослые, чтобы отвечать за свои поступки, – жёстко подытожил князь. Он был моложе своих собеседников, но ясно давал понять, что последнее слово – за ним.

Несколько быстрых движений – и кнут снова свернулся на поясе тарского вожака, а его внимание обратилось на инмерийца, стоявшего перед ним на коленях с опущенной головой.

– Как тебя зовут?

Ирр-Орлессан продолжал стоять прямо и неподвижно, но внутри него всё сжалось. Айн не должен разговаривать с врагами! Даже если его будут пытать.

Но остатки самообладания стремительно его покидали. Кинжал упёрся иверину под подбородок, вынуждая поднять голову.

– Имя, я спрашиваю, – повторил князь. Вроде бы спокойно, но иверин не выдержал и ответил чужим, охрипшим голосом:

– Лирэй Оруэн Ирр-Орлессан.

– Что означает татуировка у тебя на плече?

– Знак моего рода, рода Орлессан.

– Какое положение он занимает среди твоего народа?

– Это один из древнейших айнских родов. Мой отец – один из лучших воинов Инмери. – В душе Лирэя слабо шевельнулась гордость, но тут же угасла, сменившись стыдом – за себя.

– Как зовут твоего отца?

– Ирдан Оруэн Ирр-Орлессан.

– Какое положение он занимает при вашем князе?

– При арле, – поправил Лирэй. – Мой отец служит арлу.

– Арл – тот, кто возглавляет ваш народ? – уточнил князь.

– Арл – тот, кто правит Инмери.

– Разве это не одно и то же? Впрочем, неважно. Твой отец дружен с арлом?

Этот вопрос поставил Лирэя в тупик. Что пытается выяснить подземный князь?

– Арл относится с уважением к нашему роду и к моему отцу.

Князь убрал кинжал, задумчиво прошёлся из стороны в сторону. Ирр-Орлессан перевёл дух – короткий разговор измотал его до пустоты и звона в голове. Несмотря на то, что огонь согревал небольшую пещеру, иверина знобило. Ему всё ещё было плохо после отравления, и очень хотелось пить. Жуткий идол по-прежнему скалился на инмерийца из глубины пещеры так, словно наперёд знал его судьбу, и оттого злорадно торжествовал.

– Хорошо, – сказал князь, словно подводя черту. И задал более понятный и давно ожидаемый вопрос. – Ты шёл за Дхаем и его отрядом. Зачем?

Иверин замолчал, разрываемый между страхом и долгом. С тоской посмотрел на рукояти кинжалов и кнут, который свернулся у тара на поясе, похожий на спящую змею. Айну полагается молчать, но... Лирэй знал, что не продержится долго, если тар пустит в ход своё оружие. Отец на его месте никогда не сдался бы, и брат тоже. Но Лирэй... Отец прав – он недостоин носить айнский меч. Ирр-Орлессана трясло от страха.

Кинжал вновь упёрся в кадык.

– Так зачем?

– Чтобы найти дорогу к вашему лого... к вашим владениям.

– Собираетесь прийти сюда? – Эта идея тара как будто бы позабавила. – Когда?

– Н-не знаю, – голос Лирэя дрогнул. Он испугался, что князь ему не поверит.

– Не знаешь?

– Я... не советник арла, мне не говорили. Честное слово... – это прозвучало так жалко, что иверин замолчал. В эту минуту он был сам себе противен. Но страх держал его цепкой клешнёй за глотку, принуждая говорить.

Пристальный взгляд привёл его в ещё больший ужас, но князь допытываться не стал и кинжал отвёл – вместе со взглядом, который иверина отчего-то пугал сильнее острой стали.

– Смелеют хорьки, – заметил Секач. – Прежде вниз не лезли.

– Но... разве не вы убивали разведчиков? – недоумённо пробормотал Лирэй.

– Каких разведчиков? – князь нахмурился. Похоже, эти сведения стали для него новостью. Лирэй прикусил язык, но было поздно. Он был уверен, что тары знали про разведчиков – куда-то же они девались! – но, похоже, иверин только что выдал тайну, о которой его не спрашивали.

Словно прочитав его мысли, князь усмехнулся и заметил:

– Мы – не самые страшные обитатели подземелья.

– А его, похоже, тоже не учили держать язык за зубами, – раздался из-за спины насмешливый женский голос.

Лирэй вздрогнул, как от удара.

Князь хотел ещё что-то спросить, но вдруг полог откинулся, и в пещеру без приглашения влетел потрёпанный воин в измазанных сажей и грязью доспехах.

– Эр-Раукхарт! На наш отряд напали! Мы отбились, но...

– Кто-нибудь погиб? – резко спросил князь.

– Нет, только двое раненых.

– Кто на вас напал? Сколько?

– Десяток или больше. Бескланники. Я думаю...

– Так, – оборвал его князь. – Орхайт – уведи куда-нибудь этого... Ирр-Орлессана, распорядись закрыть ворота и возвращайся. Фару́нна – собери мастеров, кто сейчас в посёлке. А ты – рассказывай!

Названный Орхайтом тар – тот, что привёл сюда Лирэя, – ухватил его за шкирку и без особых усилий вздёрнул на ноги.

– Слышал, что князь сказал? Шевелись!

Глава 2. Хорёк и крысы

1

Лирэй ожидал, что его где-нибудь запрут, но его привели в огромную пещеру, которая кишела тарами – их здесь было не меньше сотни, мужчин и женщин самого разного возраста, но одинаково черноволосых. Беспорядочные уступы и площадки, поросшие изумрудно-зелёным мхом, поднимались со всех сторон и плавно переходили в высокий свод, под которым по натянутой верёвочной сети ползали подростки, похожие на длинноногих чёрных пауков. Кое-где возвышения были искусственно выровнены, к ним вели выбитые в камне грубые ступени или короткие лестницы. Паутина деревянных мостиков, перекинутых на разных уровнях, опутывала пещеру, блестящие нити тонких ручейков прошивали её насквозь, сверху вниз. На потолке копошились те же отвратительные пузатые жуки, и пещера тонула в зловещем синеватом полумраке, лишённом настоящих теней. Редкие огоньки рыжего пламени лишь подчёркивали его и не давали тепла.

Пахло дымом, сырыми шкурами и ещё чем-то неприятным и резким, голоса сливались в общий гул. Тары точили оружие, чинили одежду, что-то сушили на огне, чистили и резали, словно пещера была одновременно и улицей, и мастерской, и при этом гомонили, спорили, ругались, визгливо смеялись, перекрикивались простуженными голосами, создавая какофонию, которую эхо подхватывало, коверкало и умножало.

Голубоватый свет придавал лицам и одежде неестественный оттенок, и Лирэю вновь пришло на ум, что тары похожи на призраков, которые погибли много лет назад, которые вообще не должны были родиться, но отчего-то до сих пор живы. И не знают, не догадываются, что уже давно мертвы.

Ошеломлённый их количеством, он замешкался и заработал очередной тычок между лопаток и раздражённое «Пошевеливайся, хорёк!». Уничижительная кличка вновь резанула слух. «Хорьки» и «крысы» презирали друг друга, похоже, одинаково.

По протоптанной в густом мху тропинке Орхайт погнал пленника на одну из площадок и велел приглядеть за ним двоим молодым воинам, которые чинили доспехи. Поручение их не обрадовало, один из них, длиннолицый и с крючковатым носом, раздражённо поморщился, словно появление инмерийца стало ему костью в горле.

– Приглядим! – зловеще пообещал он и окинул пленника острым как кинжал взглядом, ясно давая понять, что тому лучше не шевелиться без надобности.

Лирэй и без всяких угроз был достаточно напуган, поэтому смолчал и послушно устроился на мшистой кочке, устало привалившись к громоздкой каменной колонне. Иверину очень хотелось пить, даже сквозь гомон он различал нежное журчание воды, такой близкой, желанной и недостижимой. Его по-прежнему трясло – то ли от холода, то ли от лихорадки, то ли от страха, то ли от всего вместе. Но сторожам до его состояния не было никакого дела.

Больше, чем жажда, Ирр-Орлессана терзала неясность своей дальнейшей судьбы. У тарского вожака возникли более насущные проблемы, и инмериец отошёл на второй план. Когда в огненную пещеру ворвался раненый воин и объявил о нападении, на несколько мгновений Лирэя охватила безумная, отчаянная надежда, что за ним пришёл отец, что это он сейчас штурмует убежище таров, чтобы вытащить своего сына. Но иверин тут же понял, насколько это глупая мысль. Раненый воин докладывал о каких-то бескланниках, а инмерийцев назвал бы хорьками. Да и не могли инмерийцы прийти так быстро, даже если бы у них была карта. А без карты тем более не пойдут – это не храбрость, а глупость. Лирэя даже ещё, наверное, не считают пропавшим, ведь с его ухода прошло слишком мало времени. Сколько именно, иверин не представлял. Он ушёл на рассвете. Сейчас снаружи, наверное, день или даже вечер... От воспоминания о лесных пригорках и искрящихся на солнце ручьях стало совсем тоскливо.

Но что сделает отец, когда станет ясно, что младший Ирр-Орлессан пропал? Неужели смирится с тем, что подземные крысы убили его сына? Смирение было совсем не в его характере. Скорее, причислит таров к личным врагам и будет настаивать на том, чтобы посылать новых разведчиков, а как только они найдут дорогу к убежищу, вместе с ирром Гиремом станет убеждать арла немедленно собирать войско. Вот только тарский вожак об этих планах теперь знает, и разведчиков будут ждать... При воспоминании о допросе в огненной пещере Ирр-Орлессану захотелось провалиться сквозь землю. Как он будеть глядеть в глаза айнам, отцу, когда вернётся?

И вернётся ли? Доживёт ли до того дня, когда инмерийское войско явится к воротам крысиного гнезда? Какие у тарского князя планы на инмерийца, неясно. Из услышанного в полубессознательном состоянии разговора Лирэй помнил только, что собеседник Орхайта называл идею глупой и опасной, но какой бы она ни была, иверину она ничего хорошего не сулила. Может быть, инмерийцам отошлют голову разведчика в качестве предупреждения. Что, конечно, их не предостережёт, а, напротив, разозлит и заставит послать в Эбенхем ещё больше отрядов, но Лирэю это уже ничем не поможет.

И не растерзают ли его голыми руками ещё прежде, чем вернётся князь?

На инмерийца сначала не обращали внимания, но вот кто-то случайно увидел, толкнул соседа в бок, пакостно ухмыляясь, а тот свистнул кому-то, сидевшему выше... Скоро на Лирэя уставились десятки чёрных глаз – с хмурым интересом, отвращением, а то и откровенной враждебностью.

– Что это здесь делает хорёк? – скривив тонкие губы, спросила некрасивая, костлявая женщина, подойдя ближе.

– Орхайт сказал, нашли в Диких Пещерах, – ответил один из сторожей.

Женщина неодобрительно покачала головой – мол, только инмерийцев здесь не хватало. Следом подошёл ещё один тар, потом ещё один, и скоро вокруг пленника стянулась небольшая толпа. Грубые, словно вытесанные из гранита лица нависали над ним, прожигали недовольными взглядами. Каркающие, охрипшие голоса раздавались со всех сторон.

– Ха, глядите-ка, хорёк!

– Что он здесь забыл?

– Что хорьки вынюхивают в наших пещерах?

Лирэй молчал, вжимаясь спиной в колонну, по мере того как тары подбирались всё ближе. Словно свора псов, загнавших зверя в яму и готовых броситься в тот же миг, как кто-нибудь подаст знак или бросится первым. Его сторожа и не думали вмешиваться, страх пленника их забавлял. Может, и сами с удовольствием поучаствуют в расправе.

Но прежде, чем угрозы перешли в действия, из-за спин собравшихся раздался зычный голос:

– Так, ребята! В Хрустящем Коридоре крепь просела, чинить нужно! Кто со мной?

Тары дружно обернулись к говорившему, невидимая хватка их недоброго внимания ослабла, и Лирэй перевёл дух. Предложение ни у кого не вызвало бурной радости.

– Да он каждый год проседает, хоть бы завалило его совсем, – проворчал немолодой крепыш в драной кожаной безрукавке.

– И ходить в круговую, через Сломанный Мост и Волчью Пасть? – возмутился другой. – Вот сам и ходи, раз такой умный.

Обладатель зычного голоса, жилистый и высокий тар с топором на поясе, уверенно протолкался вперёд и хмуро уставился на иверина.

– А это ещё что?

– Хорёк в гости заглянул, – хихикнула какая-то женщина.

– Орхайт велел постеречь, – пояснил один из сторожей. – Шлялся в Диких Пещерах.

Объяснение удовлетворило тара с топором, он потерял интерес к инмерийцу и обвёл требовательным взглядом собравшихся:

– А вам что, заняться нечем? Мне нужно шестеро работников.

– Мастер Ги́лжит, я только отдохнуть собрался! – тар, над которым нависла могучая фигура, попятился.

Лирэй мысленно взмолился о том, чтобы этот мастер, кем бы он ни был, увёл не шестерых, а всю толпу.

Тары побранились пару минут, но в конце концов несколько крепких мужчин и женщин отделились от остальных. И тут один из них вспомнил про пленника, за интерес к которому и поплатился.

– А давайте возьмём с собой хорька, пусть хоть еду себе отработает. А то что он тут без дела сидит?

«Что?!» – Лирэй вытаращился на говорившего. Он надеялся, что это очередная дурная шутка, но тары шутить и не думали. Пока Ирр-Орлессан переваривал немыслимо унизительное предложение, они быстро сошлись на том, что от пленника не убудет, если он потрудится денёк на благо посёлка. Воины, которым поручили стеречь пленника, возражать не стали, наоборот, с радостью переложили скучное дело на чужие плечи.

Это было уже слишком! Ещё минуту назад Лирэю казалось, что хуже и придумать нельзя, но он ошибался. Работать, как простой ксан? На врагов?!

При виде гримасы на лице иверина одна из женщин расхохоталась.

– Глядите-ка, не хочет!

Следом засмеялись остальные, настолько унизительно и обидно, что Лирэй почувствовал, как горят щёки.

– Я не пойду! – запротестовал Ирр-Орлессан, но возражение вызвало лишь новый взрыв хохота.

Лениво поднялся один из воинов – тот, который обещал Орхайту приглядеть за инмерийцем. Подошёл ближе, глянул сверху вниз недобро, жёстко. Ладонь с явным намёком легла на рукоять кнута.

– Ещё как пойдёшь.

Уяснив, что тары настроены серьёзно, Лирэй обречённо поднялся, не дожидаясь, пока его погонят пинками или, хуже того, кнутом. Никогда в жизни он не чувствовал себя настолько беспомощным.

Его повели вниз, так и не развязав рук. К работникам присоединилась четвёрка воинов – трое мужчин и женщина, все при оружии и в доспехах, хотя для охраны инмерийца вполне хватило бы двоих. Лирэй шёл молча, втянув голову в плечи и стараясь держаться подальше от всех.

На выходе из большой пещеры, которую он про себя окрестил Крысятником, тары разделились на две группы, первая пошла прямо, а вторая свернула в боковой отвилок. Тоннели заливал всё тот же призрачный полумрак, но один из работников нёс связку факелов. Как ни странно, отряд вёл не один из двух оставшихся воинов, а мастер Гилжит, хотя топор на его поясе был инструментом, а не оружием. Так же странно, как если бы ксан вздумал командовать айнами.

Скоро впереди показались ворота – настоящие крепкие ворота из толстых досок, окованные железом, с тяжёлым засовом. Над ними был высечен такой же треугольник, что и над входом в огненную пещеру. Значит, вот как выглядит вход в убежище? Сейчас ворота были распахнуты, их стерегли два воина с откровенно скучающими лицами. Лирэй понадеялся, что его не пропустят, но тут вдруг сообразил – ведь тары идут за пределы посёлка! А значит, он сможет улучить момент и сбежать!

Надежда зажглась, словно ослепительная звезда в беспросветном мраке подземелья, и сразу же придала сил.

– Куда это ты его, мастер? – нахмурился один из стражей.

– Крепь менять, – ответил мастер Гилжит. – Помогать будет, еду отрабатывать.

Ни еды, ни воды Лирэю пока никто не предлагал и, по всей видимости, не собирался, – всего лишь предлог, чтобы поиздеваться над пленным инмерийцем.

Стражи одновременно хмыкнули, оценив шутку.

«Ничего, – подумал Лирэй, стиснув зубы, – посмотрим, как вы посмеётесь, когда к вам на порог явится инмерийское войско!»

– А князь разрешил? – уточнил страж.

– Он распорядился приглядеть за хорьком. Так мы и приглядим, – ответил мастер с той серьёзностью, которая звучала слишком похоже на изощрённую насмешку.

– Ну смотрите, чтоб не сбежал. Эр-Раукхарт, кстати, как раз перед вами ушёл с отрядом. Говорят, вернётся нескоро.

– Знаю, – мастер Гилжит с достоинством кивнул.

А Лирэй подумал, что всё, возможно, складывается удачно, главное – сбежать до возвращения тарского вожака.

2

За воротами с потолка резко исчезли светящиеся жуки, и впереди тоннель плавно уходил в непроглядную тьму, хищную и холодную. Тьму, в которой Лирэй недавно едва не остался насовсем. Он поёжился от жуткого воспоминания и невольно отступил за чью-то широкую спину в порыжевшем от времени доспехе со следами чьих-то зубов. Тары зажгли факелы и выстроились в колонну – работники в середине, один воин впереди и один позади. Никто не отдавал приказов, каждый знал, что делать. Похоже, охрану мастер взял отнюдь не из-за пленника: воины на инмерийца почти не обращали внимания. Что там рассказывал один из разведчиков про огромных ядовитых тварей? Если даже подземные крысы кого-то опасаются, то для побега обязательно понадобятся не только факелы, но и оружие.

Тоннель вёл вниз, и воздух становился более влажным и душным, а круглые стенки обрастали чем-то, похожим на желтоватый мох. Иногда лицо неприятно холодил лёгкий ветер, несущий странные запахи. Отчего-то Лирэю казалось, что дорога идёт вглубь горы, а не к выходу на поверхность, и это его тревожило. Впереди и позади сгущалась непроглядная тьма, и отряд шёл по островку света посреди вечной ночи. Тоннель вывел в обширную пещеру, потолок и дальние стены которой терялись во тьме. В ближней чернело несколько дыр, и тары уверенно свернули в одну из них.

За пределами убежища они начали соблюдать осторожность, разговоры почти стихли. Иверин настроился на долгий переход, но дорога заняла не более получаса, и впереди показался участок тоннеля, сплошь одетый в бревенчатый каркас. Многие крепёжные рамы подломились – то ли под давлением вышележащего слоя горных пород, то ли из-за землетрясения. В одном месте стена осыпалась, и груда камня больше, чем наполовину, перегораживала проход. Как бы эта конструкция не рухнула всем на головы!

– Не боись, не провалится! – добродушно усмехнулся один из работников, видя, что инмериец опасается ступить под перекрытия. Этому тару на вид было лет сорок, он выглядел даже более неряшливо, чем его товарищи, одежда пестрела разномастными заплатками, а жёсткие волосы, которые все прочие убирали в хвосты или косицы, торчали в разные стороны и лезли в глаза.

– Типун тебе на язык, О́геш! – сплюнул другой тар. – Нам тут весь день торчать, а ты каркаешь!

– Будь тут опасно, мастер нас бы не привёл! – не согласился Огеш.

– Тихо! – рявкнул мастер, который как раз приложил ухо к стене. На его длинном, грубо высеченном лице читалось выражение крайней сосредоточенности.

Факелы тары оставили снаружи, вместо них по всей длине участка с крепью подвесили на крюки и зажгли масляные лампы, которые давали ровное пламя и не сыпали искрами. Двое стражей встали с обеих сторон тоннеля, отрезая путь к бегству. Какое-то время тары продолжали спорить, осматривать просевшую крепь и обсуждать порядок действий.

Ирр-Орлессан тоже осматривался, обдумывая план побега. Факел, предположим, он легко схватит, а вот кинжал без боя у стража не вытащить. Но вступать в бой нельзя, тут же подбегут остальные и скрутят. Проще завладеть топором, когда начнутся работы. Не будет же мастер Гилжит его всё время таскать с собой, где-нибудь да отложит в сторону. Но потом нужно как-то миновать одного из стражей – хорошо бы они на что-нибудь отвлеклись и потеряли бдительность. Лирэй устало потёр горячий лоб и подавил желание присесть. Отдохнуть можно и позже, главное – вырваться отсюда. И больше никогда не возвращаться в это крысиное гнездо...

Тары как будто чего-то ждали. Вскоре стало ясно, чего: из тьмы позади донеслись шаги и мерное грохотание. Вторая группа, тоже в сопровождении стражей, вернулась, двое тащили толстое бревно, а ещё один толкал ржавую железную тачку, груженную топорами, рубанками и лопатами. Колёса скрипели, тачка подпрыгивала на неровностях, и в такт прыжкам звякали инструменты. Мастер Гилжит наконец-то спохватился и развязал верёвки на запястьях иверина, и какое-то время Лирэй растирал опухшие и онемевшие кисти.

Главное – не выдать своих намерений. Пусть думают, что пленник смирился со своей участью.

Тем временем двое таров ушли за следующим бревном, а остальные, поделив между собой инструменты и обязанности, приступили к работе. На иверина взвалили самую тяжёлую – разбирать перекрывшую проход осыпь, которая состояла из крупных и острых обломков, увенчанных обвалившимися стойками. Всю её надлежало перевезти на тележке в смежную пещеру, которая заканчивалась глубокой и широкой расщелиной. Переправиться через неё было невозможно, а другая сторона терялась во мраке, так что этот путь для побега не годился.

С обречённым вздохом Лирэй выворотил первый камень, который оказался неожиданно тяжёл. Хорошо, что тары догадались привезти тачку. Впрочем, они едва ли заботились о невольном помощнике: вручную он бы таскал эти камни не одни сутки, а они, скорее всего, хотели управиться быстрее.

Работа закипела, тоннель заполнился стуком, скрежетом и запахом свежей стружки, который сразу же напомнил о солнечной Инмери. Где это тары успели незаметно срубить столько деревьев? Уж не та ли это древесина, которую привезли для постройки крепости и которая исчезла за одну ночь?! Догадка заставила Ирр-Орлессана воспылать праведным гневом: мало того, что крепость сожгли, так ещё и древесину для починки своих нор умыкнули? Вот же... крысы!

Поначалу на инмерийца то и дело поглядывали, кто-то с любопытством, а кто-то недобро, его как будто случайно толкали и ставили подножки, отпускали в его адрес язвительные шутки. Лирэй стискивал зубы и от души желал тарам, чтобы их завалило в их проклятых норах. Потом эта забава им поднадоела, да и мастер Гилжит заботился о том, чтобы у работников не оставалось свободной минутки. Сам он тоже сложа руки не сидел, топор в его длинных жилистых руках казался игрушкой. Иверин дивился трудолюбию и усердию, которые с привычным образом таров совершенно не вязались.

На инмерийца изредко покрикивали, чтобы пошевеливался и не мешался под ногами. Впрочем, мастер Гилжит покрикивал на всех, с той лишь разницей, что тары ещё и огрызались. Больше всех доставалось лохматому медлительному Огешу, который то и дело что-нибудь ронял, и его хитрому товарищу по имени Че́нхилт, норовившему спихнуть самую нудную работу на кого-нибудь другого. Между собой работники тоже переругивались хриплыми голосами, так что пару раз казалось, что вот-вот начнётся драка, и Лирэй решил, что если она всё-таки начнётся, и стражи кинутся разнимать драчунов, то этой возможности он не упустит.

К досаде Лирэя, пускать в ход кулаки работники не спешили, а стражи не покидали своих постов, и незаметно к ним подкрасться из середины тоннеля иверин никак не мог.

Руки и плечи, привыкшие к мечу, а не к булыжникам, уже через час начали ныть. Пить хотелось невыносимо, язык распух и ворочался с трудом, мысли путались, но просить о чём-то своих врагов Ирр-Орлессан не хотел. Ему становилось всё хуже, то ли всё ещё из-за отравления, то ли от усталости и тяжёлой работы, то ли от всего вместе, и приходилось признать, что в таком состоянии он далеко не убежит. Им понемногу овладевало отчаяние, которое скоро сменилось равнодушным отупением. Казалось, что он уже целую вечность разбирает этот проклятый завал, и скрежет железной тачки преследовал его, как изощрённая пытка. Он начал спотыкаться и был близок к тому, чтобы рухнуть на землю от усталости, но тары наконец устроили перерыв.

Они расселись на недообструганных и недорубленных брёвнах, и Лирэй в изнеможении опустился рядом. Перед глазами у него плавали разноцветные круги, раненое плечо пульсировало и отдавало болью во всей руке и в боку. Он ожидал, что ему не позволят отдохнуть, но никто ничего не сказал. Когда он немного пришёл в себя и открыл глаза, тары уже уплетали вяленое мясо и сухари. Те двое, что стояли на страже, своих постов не покинули, но тоже что-то жевали.

За едой тары неспешно перебрасывались шуточками, ничуть не смущаясь присутствием чужака, которого, похоже, воспринимали то ли ещё одним инструментом, то ли ломовой лошадью. Но сейчас у Ирр-Орлессана не оставалось сил даже на злость. Он чувствовал, что не сможет подняться, даже если его начнут избивать.

Вскоре по кругу пошёл бурдюк с водой, которым иверина ожидаемо обделили. Но тот самый лохматый и неуклюжий тар по имени Огеш внезапно обратил внимание на недобровольного работника:

– Эй, Чен! Дай белобрысому тоже попить.

– Обойдётся! – фыркнул Ченхилт. Он был моложе Огеша, расторопнее и злее, и никакого сочувствия к инмерийцу не испытывал.

Но мастер Гилжит неожиданно Огеша поддержал, и бурдюк перекочевал в руки иверина. Добравшись до вожделенной воды, Лирэй выпил её всю, давясь и обливаясь. Она имела непривычный привкус – вероятно, из-за того, что происходила из подземного источника, – но сейчас иверин с радостью напился бы даже из грязной лужи.

Следом Огеш протянул инмерийцу горсть сухарей. Лирэй уже смирился с тем, что придётся голодать, поэтому даже опешил от неожиданности.

– Бери, ты же, наверное, голодный! – сказал тар. Добродушно и даже без всякой насмешки.

– Спасибо, – буркнул Лирэй. Наверное, в иное время он бы с возмущением отверг тарскую подачку, но в том плачевном состоянии, в котором он пребывал, в его душе невольно шевельнулась благодарность.

Огеш был одного возраста и роста с Орхайтом, но при том – полная его противоположность. Если Орхайт походил на видавшего виды разбойника с большой дороги (и, по всей видимости, им и был), то Огеш – на простоватого деревенского ксана. Такому в довесок непременно полагается похожая на него глуповатая жена и ватага детишек. Казалось бы, что ему за дело до того, сыт или голоден инмериец, которого со дня на день убьют?

Да никакого, наверное, просто лишние сухари остались.

– Что, не привык у себя дома камни таскать, да? Умаялся? – принялся подначивать Ченхилт. Скуластое лицо с когда-то сломанным – вероятно, за дело! – носом расплылось в насмешливой гримасе.

– Это из-за яда, – сквозь зубы пояснил Лирэй. Он не хотел ни объясняться, ни вообще разговаривать с тарами, но выглядеть сопляком, падающим через несколько часов работы, было ещё хуже.

– Какого яда?

Иверин пожал плечами.

– На стальных иглах ловушки.

Он был уже не рад, что затеял разговор и привлёк к себе внимание.

– А, вот оно что... – Огеш посмотрел на иверина как-то по-новому. – Я думал, от них сразу умирают.

– Ничего не сразу! – возразил Ченхилт. – Альтарана... ну, или хорька, они парализуют, и он так может ещё день или два протянуть. Только ловушки эти не на хорьков ставят.

– На зубанов вроде бы? – Огеш неуверенно поскрёб пятернёй взъерошенные лохмы, посыпанные стружкой.

– На ползунов, балда!

– Так это твой брат ловушки делает, а не мой! Откуда мне знать, я не охотник!

Лирэй запоздало понял, что раз о разведчиках тары не ведали ни сном ни духом, то и ловушки ставили не для того, чтобы защитить от них своё убежище.

– А зачем ты полез на охотничью тропу? – полюбопытствовал Огеш.

– Куда?

– Охотничью тропу. Там не ходят, там ставят ловушки. Она помечена, чтобы никто по ошибке не забрёл.

Так вот что это был за знак! А Лирэй решил, что эта пометка указывает путь к убежищу. Осознание невольной, но оттого не менее досадной ошибки повергло иверина в ещё большее уныние.

– Я в ваших знаках не разбираюсь, – сухо проговорил он.

– Ну, теперь будешь знать! – заключил Огеш. Нежелание собеседника продолжать разговор его ни капли не смущало.

– Угу, ты ему ещё про все ловушки расскажи и карту нарисуй, – скептически заметил его более разумный товарищ. – Хорьку.

До затуманенного усталостью сознания иверина только после этих слов дошло, что ему случайно выдали ценные сведения. Если бы только он мог вернуться и рассказать своим!

Вскоре тары поднялись с мест, чтобы продолжить работу. Лирэю по-прежнему было худо, к тому же, съеденное ворочалось в желудке и просилось обратно.

Огеш, похоже, пришёл после еды в исключительно благожелательное расположение духа, потому что вступился за инмерийца:

– Мастер, смотри, он же весь зелёный. Пусть ещё отдохнёт.

– Нашёл кого жалеть! – фыркнула одна из женщин. – Думаешь, хорёк тебя бы пожалел? Прирезал бы, будь у него меч.

Но Гилжит, видимо, счёл, что работник из иверина всё равно никакой, и разрешил посидеть ещё полчаса.

Ирр-Орлессан был рад, что его хоть ненадолго оставили в покое. Мутная тяжесть в голове никак не желала рассеиваться, и озноб усилился. Может быть, противоядия оказалось недостаточно...

Но через полчаса иверину всё-таки немного полегчало – по крайней мере, сознание уже не проваливалось в туман. Наблюдая за тарами, он вдруг сообразил, что за один день они с работой не управятся, и угасшая было надежда снова зажглась крошечным огоньком: возможно, завтра его опять приведут сюда. А значит, отчаиваться рано.

К сожалению, мастер Гилжит заметил, что инмериец бодрее оглядывается по сторонам. Пришлось вставать и браться за лопату. Остаток то ли дня, то ли ещё какого-то времени суток, прошёл как в тумане от отупляющей усталости и противной слабости. Когда Гилжит объявил, что на сегодня достаточно, иверин едва удержался от того, чтобы куда-нибудь рухнуть. Он думал уже не о побеге, а о том, чтобы не упасть на ровном месте.

Работники вернулись в жилую часть пещер тем же путём и снова прошли через охраняемые ворота.

– Что, хорош ваш новый работник? – усмехнулся страж.

– Да ничего, старательный, – отозвался Гилжит.

Обижаться на очередную насмешку у Лирэя уже не было сил. Пара воинов довела его до Крысятника и вернула на место. На этот раз на всякий случай инмерийцу не только связали руки, но и привязали к каменной колонне, подпиравшей свод, но с тем же успехом могли этого не делать: он провалился в глубокое забытьё едва ли не раньше, чем на нём затянули последний узел.

3

Из сна иверина выдернуло вылитое на него ведро холодной воды. Мокрый, сонный и ничего не соображающий, он подскочил и в смятении уставился на хохочущих таров.

– Просыпайся, работы много!

На Лирэя вновь обрушилась страшная явь: он совершенно один во вражеском логове, вокруг полумрак огромной пещеры и бесконечные узкие тоннели, над головой – чудовищная толща камня, а враги скалятся, довольные шуткой над беспомощным пленником.

Сопровождаемый десятками враждебных взглядов, Ирр-Орлессан молча поплёлся за воинами, заново привыкая к кошмару своего положения. Казалось, целая вечность миновала с тех пор, как он в последний раз видел солнце. И без того замёрзший за ночь, Лирэй теперь дрожал от холода в тонкой и насквозь промокшей рубахе, одеревеневшие мышцы ныли от вчерашней непривычной нагрузки, а желудок скручивало голодными спазмами. Но пока ещё гордости его хватало на то, чтобы молча сносить издевательства.

Но не на то, чтобы не бояться.

По крайней мере, холодная вода помогла проснуться и взбодриться. Сегодня Лирэй уже не чувствовал себя больным: противная слабость, тошнота и лихорадка отступили. Но на свежую голову ситуация представлялась ещё более безнадёжной, чем прежде.

Идея побега, такая привлекательная и ясная вчера, скорее пугала, чем обнадёживала. Лирэй не представлял, в какой части лабиринта находится, не знал, какие ещё опасности там поджидают, у него нет ни еды, ни воды, а если факел погаснет и не удастся его разжечь, то иверин снова останется в кромешной тьме... Воспоминание заставило его содрогнуться. Ирр-Орлессан не знал, что его страшит больше – новая встреча с жестоким тарским князем или ненасытная тьма лабиринта. Вот только в лабиринте есть хотя бы крошечная возможность выжить, а на милость таров инмерийцу рассчитывать не стоит.

Не говоря уже о том, что рассчитывать на милость врага – недостойно айна.

А значит, он должен вырваться отсюда. Хотя бы попытаться...

Работники мастера Гилжита встретили появление иверина ворохом злых и обидных насмешек и прекратили издеваться лишь за воротами, и то лишь потому, что мастер на них прикрикнул, велев вести себя тише. И вновь Лирэй подумал – не из-за него. Из-за того, что могло услышать их в пещерах.

В тоннеле, который тары отчего-то именовали Хрустящим Коридором, Лирэю снова велели разбирать осыпь, теперь с помощью лопаты, поскольку все большие обломки он уже перетаскал. Через полчаса мышцы разогрелись, кровь быстрее побежала по жилам, и иверин перестал стучать зубами. Но никакая боль и усталость в мышцах не могли мучить Ирр-Орлессана сильнее, чем сам факт того, что он, айн, потомок древнего рода, вынужден гнуть спину на врагов Инмери, на одичавших изгнанников и разбойников. Никогда в жизни он не попадал в настолько унизительное положение.

Выносить общество таров было тяжелее даже, чем махать лопатой. И неизвестно, что было хуже – злые шутки или сочувствие, которым отчего-то проникся к пленнику добродушный, похожий на ксана Огеш. Только мастер Гилжит, увлечённый работой, не проявлял к пленнику никакого интереса.

Лирэй старался отвлечься, обдумывая детали побега, и у него сложился достаточно стройный план: подобраться поближе к стражу, толкнуть на него груженую тачку, схватить топор и пару факелов и бежать не вперёд, в неизвестность, а назад, в ту пещеру, где сходилось несколько путей, и оттуда идти по тоннелям вверх, рано или поздно один из них выведет на поверхность, ведь выходов много.

Очень рискованный, очень ненадёжный план, который всё же мог сработать, да и другого всё равно нет. Нельзя ждать, пока тарский вожак вернётся и объявит, каким именно образом убьёт пленника после того, как выспросит всё, что ещё не успел. Но вместо надежды Лирэя охватывало гнетущее, тяжёлое предчувствие, будто он заранее знал, что на этом пути его поджидает что-то по-настоящему ужасное. Но он же айн, он не должен бояться!

Но боялся. И поэтому медлил.

Он словно бы угодил в глубокое – не выбраться! – ущелье, стены которого медленно смыкались, и там впереди, как быстро ни беги, нет никакого просвета. С одной стороны – смерть у таров, с другой – смерть в подземелье.

А Лирэй хотел жить.

И оттого испытывал отвращение к самому себе – за то, что страх за свою жизнь мешал ему поступить как настоящему айну. И с опаской поглядывал на лежащий на бревне топор, который мастер Гилжит отложил в сторону, отвлёкшись на то, чтобы проследить за установкой очередного верхняка.

От мучительного выбора Лирэя отвлекли скрежещущие звуки, которые приближались с дальней стороны тоннеля – той, которая уходила в неизвестность. Иверин выпрямился и замер – неужели обвал? Но быстро понял, что ошибся. Звуки стремительно приближались, и из тьмы посыпались существа, похожие на больших бурых пауков, состоявших, казалось, целиком из длинных острых когтей. Кнут ближайшего стража – женщины – взвился атакующей гадюкой. Пяток одновременно сбитых «пауков» отлетел назад, но на их место выпрыгивали новые. Один из них проскользнул мимо воительницы, Лирэй отбил его лопатой, которую так и не выпустил из рук, и тварь с отвратительным хрустом впечаталась в стену.

– С дороги! – рявкнул второй воин, отшвыривая иверина себе за спину.

Работники побросали инструменты и сбились в кучу. Два кнута действовали теперь в паре: что пропускал один, сметал второй, «пауки» не успевали даже приблизиться к тарам. На мгновение Лирэй невольно залюбовался слаженностью и точностью движений – казалось, что стражи непостижимым образом угадывают намерения друг друга. Раздавленные и смятые «пауки» разлетались в стороны. Зрелище было страшным и завораживающим одновременно.

Но в следующее мгновение стремительная мысль заставила Лирэя подобраться: «Это мой шанс!» Сердце застучало как бешеное. Иверин развернулся, намереваясь рвануть к свободному выходу, и вдруг увидел то, чего не заметили тары, наблюдавшие схватку: незакреплённая балка наверху медленно соскальзывала со стойки, а прямо под ней стоял самый бестолковый из работников – Огеш, который с удивительной беспечностью наблюдал за боем, полностью уверенный, что стражи справятся с нападением и работникам ничего не угрожает.

Лирэй сделал первое, что пришло в голову: со всей силы толкнул тачку прямо на него. Удивлённо вытаращившись на инмерийца, Огеш от удара в живот опрокинулся на спину, и одновременно рухнула балка, корёжа тачку и поднимая тучу пыли и опилок. Гилжит, прочихавшись, от всей души обругал идиота, бросившего незакреплённый верхняк, тут же выяснилось, что идиотом был сам пострадавший. Ченхилт поспешил помочь другу подняться, а Лирэй понял, что момент безнадёжно упущен.

Поток «пауков» иссяк. Бой длился меньше минуты.

Лирэй стоял оглушённый, будто бревно упало на голову ему. Неужели он в самом деле только что спас жизнь тару, вместо того, чтобы воспользоваться суматохой, которая поднялась бы после падения бревна на голову работника? Как так получилось? Как он мог так поступить? Огеш, конечно, на врага не походил, даже сражаться не умел, но всё равно он тар, подземная крыса! Крыс нужно убивать, а не спасать! И самое обидное, что эта проклятая балка, возможно, Огеша с его копной волос и не убила бы вовсе...

Женщина-страж с довольным видом прошла мимо и заняла своё место на противоположном конце тоннеля, ловко свернув кнут кольцом и прицепив обратно на пояс. На доспехах и коже – ни царапинки.

Гилжит приблизился к искорёженной тачке и какое-то время хмуро её разглядывал, заложив пальцы за широкий ремень. Откашлялся выразительно – а, может быть, и просто так: время от времени все работники покашливали, словно от какой-то застарелой недолеченной хвори.

– Нет чтобы на меня посмотреть, – пожаловался Огеш, потирая ушибленный живот и отбитую спину.

– Таких дубин, как ты, у нас много, а тачки только две, – ухмыльнувшись, подначил его товарищ.

– Сам ты дубина!

– Всё, хватит! – отрезал Гилжит. – Обед!

Объявление тут же прекратило набиравшую обороты свару, и тары обратили внимание на Лирэя.

– Спасибо, белобрысый! – Огеш от души хлопнул иверина по плечу. От подобной фамильярности Ирр-Орлессана перекосило, но ему хватило благоразумия промолчать.

– А чегой-то ты его спасать вздумал? – с подозрением поинтересовался более осторожный Ченхилт.

– Случайно вышло, – сухо ответил Лирэй, бросая полный неприязни взгляд на тара, которого терпеть не мог за язвительные насмешки.

На этот раз с инмерийцем щедро поделились едой, так что удалось отчасти утолить терзавший его голод. И сквозь огромную досаду на себя, на свой глупый, неуместный поступок пробивалось мелкое, недостойное и трусливое облегчение: лучше есть тарские лепёшки, чем брести в лабиринте голодным и ждать, когда погаснет факел.

Вот только что будет дальше?

Краем уха Лирэй прислушивался к неизбежной тарской болтовне, перемежаемой чавканьем. Про правило не разговаривать с полным ртом тары, по всей видимости, никогда не слышали. Нападение не произвело на работников большого впечатления, и сейчас они с увлечением припоминали другие, более серьёзные, которые производили впечатление уже на иверина. Даже от стаи «пауков», которых тары называли скриссами, Лирэй бы топором не отбился. А от более опасных существ – тем более. А значит, план побега с самого начала был безнадёжным...

«Трус!» – припечатал в воображении голос отца, отчего Ирр-Орлессан виновато опустил голову. «Я просто не хочу умирать!» – попытался оправдаться он, но сам понимал, какое жалкое это оправдание. Настоящий айн не боится смерти.

Справа, как будто из-за стены, послышался отчётливый хруст, и иверин встрепенулся, но никто из таров и ухом не повёл.

– Не дрейфь, тут всегда эти звуки, – невнятно ободрил его Огеш, с аппетитом уминавший лепёшку.– Хрустящий Коридор он и есть хрустящий.

– Да, это не опасно, – уверенно подтвердил мастер Гилжит. В его широких мозолистых ладонях лепёшка казалась детским куличиком. – Здесь часто порода этак покряхтывает. Бояться нужно, когда брёвна хрустят.

– Я не боюсь! – почти выкрикнул Лирэй. Голос дрожал от возмущения.

– Да ладно, ты чуть до потолка не подпрыгнул, когда услышал! – хмыкнул Ченхилт. И передразнил – скорчил гримасу и дёрнулся, как укушенный. Пантомима была встречена дружным смехом.

– Я же сказал, что не боюсь! – не выдержал Лирэй, резко вскочил с места и сел отдельно от всех, поодаль, подтянув колени к груди и отвернувшись. Его трясло от беспомощной злости. Как они смеют обвинять его в трусости? Кто они такие, чтобы над ним, Ирр-Орлессаном, насмехаться? Хотелось садануть кулаком по стене, а лучше – по одной из мерзких рож. «Тогда отчего ты этого не сделал? – вкрадчиво спросил внутренний голос. – Потому что лезть в драку из-за насмешки – недостойно айна, или из-за того, что таров девять, а ты – один и боишься их?»

Лирэй с силой зажмурился, отчаянно жалея, что при нём нет кинжала. Когда этот кошмар закончится? Иверин ожидал, что его продолжат изводить насмешками, но тары потеряли к нему интерес – по крайней мере, до тех пор, пока мастер Гилжит не объявил окончание перерыва. Когда Лирэй, уже успокоившись и взяв себя в руки, нехотя поднялся, к нему как бы ненароком подошёл страж и негромко сказал:

– Я бы на твоём месте бежать не стал. Сожрут.

И вернулся на свой пост, не дожидаясь ответа.

«Догадался!» – с отчаянием подумал Лирэй. И что теперь делать?..

– Эй, белобрысый, иди подержи мне лестницу! – как ни в чём не бывало окликнул его Огеш.

Обречённо вздохнув, Ирр-Орлессан послушался.

4

Назад Лирэй уныло плёлся в хвосте отряда, больше всего боясь обнаружить, что тарский князь уже вернулся. На исходе второго дня работники мастера Гилжита всё ещё не закончили менять крепь, и по всему выходило, что инмерийца поведут туда и завтра, но отчего-то казалось, что сегодняшний шанс на побег – последний. Второго не будет. К тому же, после подслушанных рассказов про обитающих здесь тварей блуждать по подземному лабиринту, который тары называли Дикими Пещерами, хотелось ещё меньше, чем прежде. И стражи теперь начеку, не позволят сбежать.

Терзаемый мрачными мыслями, Лирэй не обращал внимания, куда его ведут, и только ступив на грубо вырубленную лестницу, кривую и длинную, обнаружил, что идёт вместе с тарами не в Крысятник, а куда-то в другое место. Скоро снизу донёсся шум бегущей воды, а в лицо пахнул тёплый влажный воздух. Лестница кончилась, узкий проход, похожий на разлом, вывел к подземному озерцу, над которым на высоте иверинского роста прямо из скалы били ключи, каскадами сбегая вниз и питая озеро. Под высоким, в несколько иверинских ростов, потолком, точно так же как и в Крысятнике, тянулась верёвочная сеть, а на самом потолке копошились светящиеся жуки, отчего вода пестрела мутными бликами.

Над нею тут и там торчали черноволосые головы, несколько таров плескались под струями маленьких водопадов, скомканная одежда валялась на берегу, поросшем пятнами серебристо-зелёного мха. Кто-то стирал рубаху, кто-то яростно скрёб кожу на ладонях круглым пористым камнем, стайка подростков то ли дралась друг с другом, то ли играла, поднимая тучу брызг и оглашая пещеру дикими воплями. Похоже, здесь у таров устроено что-то вроде общей мыльни. Как ни странно, какие-то представления о приличиях им были не чужды, поскольку ни одной женщины иверин не заметил.

Побросав одежду, работники бултыхнулись в воду, смывать с себя грязь и пот после тяжёлой работы. Лирэй поёжился, представив, какая ледяная вода должна быть в подземном озере – как в реке поздней осенью или ранней весной, когда только-только сошёл лёд. А между тем тары с удовольствием плавали, ныряли и вылезать не спешили. Им, всю жизнь прожившим под землёй, холод был нипочём.

Конечно, Ирр-Орлессан в детстве не раз купался в речке и весной, и осенью – и на спор, и просто так, из чистого упрямства, при этом пару раз чуть не утонул из-за сведённой судорогой лодыжки. Но сейчас нырять в ледяную воду его совершенно не тянуло, поэтому он неуверенно топтался на берегу, который сразу же круто обрывался вниз. Дно озерца не просматривалось из-за мутной воды.

– А тебе чего, отдельное приглашение нужно? – спросил кто-то, незаметно подойдя со спины, и в следующий миг иверин полетел вперёд.

Он коротко вскрикнул от неожиданности и ушёл под воду с головой. На берегу дружно захохотали. Иверин вынырнул, фыркая и отплёвываясь, и запоздало с удивлением отметил, что вода была тёплой, как летом в солнечный день на мелководье, а вовсе не ледяной, как он поначалу решил. А ещё имела странный неприятный запах и привкус, но не от нечистот, а от чего-то другого. Наверное, из-за того, что текла сквозь гору и подогревалась её нутром.

Толкнувший иверина тар с разбега нырнул следом, окатив инмерийца волной, и мощными гребками поплыл к водопадам. Лирэй успел разглядеть длинные шрамы через всю грудь наискосок, но не представлял, какой зверь способен нанести такие раны.

Плыть куда-то иверин не рискнул, выбрался на берег и отошёл подальше, за большой ступенчатый выступ. Опыт последних дней подсказывал, что если встать рядом с водой, то кому-нибудь непременно захочется столкнуть иверина снова. По крайней мере, купание его освежило. Лирэй вылил воду из сапог, отжал одежду, заново перевязал тесёмкой мокрые слипшиеся волосы. Погладил пальцами вышитую на вороте рубахи эмблему, символ рода – единственную ниточку, которая связывала его с домом.

И ясно, до боли остро ощутил, насколько он здесь чужой.

Подземный мир со всеми своими обитателями жил по совершенно иным законам, в безвременьи и вечном мраке, равнодушный и жестокий. Слишком чуждый для иверина, всю жизнь прожившего под небом и солнцем, и слишком враждебный для айна, священный долг которого перед страной – защищать её от подземных крыс.

Тем временем мастер Гилжит первым вылез из воды и принялся одеваться. Его тоже украшали шрамы, хорошо заметные на бледной, как у всех таров, коже. А ещё пятна, похожие на следы ожогов. Значит, далеко не всегда стражам удаётся уберечь работников от пещерных тварей... Лирэй вздохнул: все словно сговорились убедить его в невозможности выжить в подземном лабиринте в одиночку.

Огеш, Ченхилт и остальные всё ещё купались, их мастер дожидаться не стал, а инмерийцу велел следовать за ним. Гилжит шёл размашистым шагом, целеустремлённо, и не оглядывался проверить, не отстал ли инмериец, так что Лирэй мог бы беспрепятственно уйти, но он предпочитал держаться поближе к широкой, чуть сутулой спине. Ирр-Орлессан опасался, что если останется один, то его тут же снова зажмут в кольцо, как тогда, в Крысятнике. Почему-то казалось, что при мастере Гилжите этого не случится.

Откуда-то доносился мерный тяжёлый стук, который становился всё громче. Ещё одним уровнем ниже появился неприятный, тухлый запах – тот же, что и от воды подземного озера. Но потом сквозь него стали пробиваться другие ароматы, от которых рот Лирэя наполнился слюной.

Обоняние не обмануло. Тоннель упёрся в спускавшуюся вниз анфиладу пещер, которые заволакивал пар. Под ногами желтели пятна колючей растительности, похожей на пожухший сухостой, в скудном освещении стены выглядели совершенно чёрными. Было жарко и сухо, словно рядом топилась огромная печь, и так же шумно, как в Крысятнике. Место напоминало походную кухню, где все едят из общего котла: тары группами сидели на кочках, булыжниках, уступах и прямо на земле и что-то хлебали из мисок, не обращая внимания на неприятный запах. Услышанный ранее стук стал громче, и Лирэй его наконец-то признал: удары молота о наковальню. Видимо, кузница располагалась где-то неподалёку.

Следом за Гилжитом Лирэй подошёл к пузатому котлу, в котором мог бы уместиться целиком, и доверху наполнил похлёбкой глубокую деревянную миску. Чужака буравили взглядами, но не трогали: мастер Гилжит, по всей видимости, обладал достаточным авторитетом, чтобы привести инмерийца на тарскую кухню.

Они расположились недалеко от котла, возле неровного выступа, в котором поблёскивали острыми гранями серебристые вкрапления. Тары то и дело проходили мимо, появляясь из тумана и исчезая в нём, словно призраки. В сравнении с большинством доселе встреченных Лирэем таров мастер был неразговорчив и если открывал рот, то только по делу. Вот и сейчас он молчал, погружённый в свои мысли, словно забыв об инмерийце, которого сам же и привёл, и размеренно двигал челюстями.

Похлёбка выглядела и пахла странно, в ней плавали серые куски, похожие на грибы, но Лирэй был слишком голоден, чтобы воротить нос. Он торопливо зачерпывал похлёбку и глотал, почти не жуя, всё, что там плавало, и только когда осталось меньше половины, вспомнил, что айн не должен набрасываться на пищу, как голодный зверь, и усилием воли заставил себя есть медленнее.

Тарская еда оказалась не слишком вкусной, зато сытной. Когда иверин отставил в сторону миску, Гилжит неожиданно очнулся от своих размышлений и спросил:

– Скажи-ка, а рассказывают ли у вас наверху такие истории или легенды, в которых из горы вылезают всякие твари?

Лирэй в недоумении уставился на мастера.

– Истории о вас?

Мастер уставился на инмерийца с ответным недоумением, и Лирэй сообразил, что речь не о тарах.

– Истории о чудовищах. Древние, – пояснил мастер.

Он продолжал выжидающе смотреть на инмерийца, и Лирэй напряг память, перебирая все известные ему сказания о прошлых временах. В основном в них говорилось об айнах – о том, как они пришли в Солнечную Долину и какие подвиги совершили в борьбе с враждебными духами и воинственными соседями. А из гор, кроме самих таров, никто не вылезал.

– Я таких историй не знаю.

– Жаль.

Мастер Гилжит посмурнел, но больше допытываться не стал.

Лирэю сделалось отчего-то неловко. Мастер был единственным, кто с самого начала не выказывал к инмерийцу враждебности. И сейчас позволил спокойно поесть, не донимая подначками и издёвками. Ирр-Орлессан снова порылся в памяти, обратившись к событиям раннего детства, – и вдруг вспомнил: когда-то давно, когда он был ещё малышом, за ним приглядывала нянюшка из ксанов. Она рассказывала совсем другие сказки – не про айнов. Тогда Лирэй в них искренне верил, и только став старше, узнал, что все они выдуманные. Но ксаны в них вроде бы верили, нянюшка – так точно.

– У ксанов есть сказка, – заговорил Лирэй. – Что давным-давно, до того, как айны пришли в Солнечную Долину с севера, на жившие в долине племена иверинов напали гигантские змеи, которые вылезли из Туманных Гор. Целые полчища змей. Они прошли через всю долину, пожирая всё на своём пути.

– Ага! – воскликнул Гилжит, не дослушав. Глаза его заблестели. – Значит, они всё-таки были!

– Кто?

– Те, кто прогрызли тоннели. Змеи или кто ещё. Тоннели расходятся веером изнутри наружу. Поэтому я думаю, что их кто-то прогрыз – очень, очень давно. И вышел на поверхность. А теперь, – добавил Гилжит, – у меня есть доказательство.

«Доказательство в виде старой сказки?» – подумал иверин, но спорить не стал. Неулыбчивое лицо мастера посветлело, и резкие морщины на высоком лбу разгладились.

Разделить его радость Ирр-Орлессан никак не мог: куда больше его волновала страшная сказка, главным героем которой был он сам. Какая-то часть в душе Лирэя вопреки здравому смыслу надеялась, что всё образуется – инмерийцы придут, или тары не станут его убивать, или отыщется иной способ отсюда выбраться. Слишком страшно было представлять, что завтра, возможно, его убьют, легко и безжалостно.

Знает ли мастер, что сделает с инмерийцем тарский князь, когда вернётся? Лирэй открыл было рот, чтобы спросить, но вдруг отчётливо представил, как Гилжит равнодушно отвечает «убьёт, конечно», и так и не произнёс ни звука.

– Хочешь добавки – бери, – предложил вдруг Гилжит, неправильно истолковав заминку.

Лирэй хотел гордо отказаться, сказать, что не голоден, но желудок протестующе забурчал, после чего отпираться стало глупо.

Когда иверин вернулся с заново наполненной миской, к нему и мастеру Гилжиту подошёл воин – с седыми висками, но крепкий, осанистый, державшийся с уверенностью хозяина, к которому явился незваный гость. Его кожаную тунику украшали крупные стальные кольца, а рукава рубахи были перехвачены широкими, тоже стальными, браслетами.

– Что здесь делает этот хорёк? – требовательно спросил он у Гилжита. Маленькие медвежьи глазки буравили иверина неприязненным взглядом.

– Ест. Тебе что, мешает? – поморщился Гилжит.

– Почему здесь?!

– А где? Отдельно, что ли, еду ему носить? – рассудительно возразил мастер.

– Зачем его вообще кормить?

– Потому что князю он нужен живым. Разве Орхайт не говорил?

– Моя добыча принадлежит клану, а не вонючему хорьку! – упёрся воин.

– Он свою еду отработал, – мастер Гилжит пожал плечами и как ни в чём не бывало зачерпнул ложкой похлёбку.

И воин отступил. Смерил мастера непримиримым взглядом и с достоинством удалился, не победив, но и не проиграв. Похоже, мастер Гилжит занимал среди таров высокое положение, раз так уверенно спорил с тем, кто легко победил бы его в бою. Хорошо, что на кухне Лирэй оказался с мастером: будь иверин один, разговор с этим воином, ненавидевшим инмерийцев, плохо окончился бы для Лирэя.

После ужина мастер Гилжит отвёл его в Крысятник, где таров, кажется, стало ещё больше. Лирэй предпочёл бы, чтобы его заперли, как полагается, в какой-нибудь одиночной камере, но тары отчего-то держали пленника у всех на виду.

У них, похоже, наступило время отдыха: они сидели у костерков, разговаривали, хохотали, возились с детьми. На широкой и ровной площадке на другой стороне, напротив инмерийца и его сторожей, большая компания азартно резалась в какую-то игру, ликующие вопли перемежались забористой руганью. Под потолком на натянутых верёвках опять кто-то копошился, и теперь иверин разглядел, что происходит: тары размазывали по потолку отвратного вида жижу, на которую тут же сползались светящиеся жуки. Видимо, подкормка. Ирр-Орлессан вдруг подумал, что он первый из всех инмерийцев видит повседневную жизнь крысиного логова, и невесело, с горечью усмехнулся: не таким образом он мечтал сюда попасть.

Жизнь в убежище выглядела обманчиво спокойной. Если не знать, что творят тары наверху, в инмерийских землях, то убежище кажется мирным поселением, а не пристанищем разбойников. Сколько же их здесь всего? Все ли собрались в Крысятнике, или на самом деле их больше?

Теперь инмерийца стерегла другая пара воинов, которых позвал мастер Гилжит. Они были молоды, примерно одного с Лирэем возраста. Парень, уже раздавшийся вширь в плечах, ещё сохранял в чертах лица неуместную подростковую угловатость, которую компенсировал задиристым видом. Девушку-напарницу он обнимал неуклюже, но уверенно, так что не оставалось сомнений в том, что эти двое – действительно пара. Потом они ещё и целоваться стали без всякого стеснения, так что Ирр-Орлессан отвернулся, смущёный столь откровенным проявлением чувств на глазах у посторонних, которое среди айнов не приветствовалось.

Он думал, что, занятые друг другом, эти двое забудут про того, кого им поручили стеречь, но когда вокруг инмерийца снова начали собираться недовольные, стражи неожиданно вмешались и сообщили собравшимся, что инмериец находится здесь по воле князя, а до его возвращения мастер Гилжит велел пленника не трогать. Хотя по тону стражей и становилось ясно, что поручение им не нравится, всё же нарушить приказ они побоялись. Их слова подействовали: тары хотя и продолжили бухтеть, но между ними и иверином как будто образовалась невидимая преграда, которая мешала им подходить вплотную.

На инмерийца стражи поглядывали с непонятным выражением – впрочем, Лирэй старался не встречаться с ними глазами. Какое-то время эти двое к нему не лезли – шушукались о чём-то своём, тесно придвинувшись друг к другу. Одежда у обоих топорщилась на острых лопатках, одинаково коротко стриженные волосы разлохматились. Вдруг парень решительно оторвался от своей пары, подошёл к инмерийцу и встал, заложив руки за ремень, с тем заносчивым выражением на лице, которое явственно говорило о желании затеять ссору или драку.

Лирэй тоже поднялся, невольно напрягая связанные за спиной руки. Кисти опухли, к утру наверняка онемеют полностью. Иверин безумно устал от окружавшей его постоянной враждебности, от того, что каждый второй норовил ткнуть кулаком или словом, от своего бесправного положения, которое казалось невыносимым. И вот – ещё один желающий поиздеваться над пленником...

– Так будет со всяким хорьком, который к нам сунется! – провозгласил тар.

– Когда сюда придёт наше войско, вы узнаете, что будет с вами самими! – со злостью, порождённой отчаянием, огрызнулся Лирэй.

– Да приходите! Мы отобьёмся, – тар смерил иверина пренебрежительным взглядом. – Ты, наверное, и драться-то не умеешь.

– Развяжи и дай мне оружие, тогда посмотрим, кто умеет драться.

– Ещё чего! – тар фыркнул.

Но продолжения, вопреки ожиданиям иверина, так и не последовало. Ещё немного побуравив его взглядом, страж вернулся к своей подруге.

Лирэй снова сел и в который раз пожалел об отобранном плаще. В тонкой рубахе иверин быстро замёрз. Хорошо, что штаны и сапоги оставили... Даже тары, привыкшие к холоду подземелий с рождения, одевались теплее. Они носили одежду из небеленого полотна и толстого сукна, поверх надевали туники или короткие безрукавки из кожи и меха. И ни одной женщины в юбке или платье. Украшения, правда, они носили – простенькие бусы и браслеты из разноцветных камешков, цветные ленты в волосах, плетёные ремешки. На некоторых Лирэй приметил одежду инмерийского происхождения, снятую с убитых или украденную. И кому-то достался тёплый плащ с вышитой на нём эмблемой рода, кому-то – доспехи, а кто-то обзавёлся айнским кинжалом... При мысли о том, что его кинжал болтается на поясе у какого-нибудь разбойника, Ирр-Орлессан невольно сжал кулаки. Тары недостойны даже смотреть на айнское оружие, не то что брать его в руки! А от меча, наверное, просто избавились: им тары не владеют, предпочитают свои кнуты – отвратительное, подлое оружие, подходящее для избиения, а не для честного боя.

Скоро тары стали понемногу расходиться – видимо, отсыпались в более тёплом месте. Не ушли только сторожа да ещё несколько таров на другой стороне пещеры, которые в конце концов пересели поближе. Теперь пространство наполняло звонкое журчание ручейков и тихие вздохи воздушных потоков. Лирэй сдвинулся туда, где меньше сквозило, насколько позволяла длина верёвок, и свернулся клубком, чтобы сберечь хоть какие-то крохи тепла.

Спал он плохо, тревожно. Снилось, что отец во главе войска явился в тарское убежище. Звенели клинки, кричали умирающие тары, а после боя войско победно промаршировало через всю огромную пещеру, но Лирэя, сидевшего наверху, никто не заметил, словно он был призраком, невидимкой. Инмерийцы ушли, и Ирр-Орлессан остался в полном одиночестве. Светящиеся жуки погасли и осыпались с потолка, и в окутавшей пещеру непроглядной тьме зловеще застучали «паучьи» когти – сотни, тысячи когтей. Лирэй проснулся в холодном поту и не сразу сумел заснуть снова.

5

Третий день его плена начался так же, как и второй, разве что без обливания.

И без надежды.

Бесконечный полумрак тоннелей окружал со всех сторон, Лирэй тонул в этом полумраке, и будущее представлялось столь же мутным, беспросветным и ведущим во тьму. Отвратительно бодрые и шумные тары раздражали, но Лирэй молча плёлся за ними, не имея ни сил, ни желания сопротивляться, словно бы и вправду превратился из гордого айна в послушного ксана.

Сегодня работников, не считая Гилжита, было всего четверо: Огеш, Ченхилт, Ке́нжит – самый молодой из них, который в первый день то и дело «случайно» толкал Лирэя плечом, и Та́ула – бойкая сестра Огеша, которая часто что-нибудь насвистывала за работой.

Убирать осыпь Лирэй закончил ещё вчера, и теперь ему давали всякие простые поручения: что-нибудь подать, принести или подержать. Он решил больше не разговаривать с тарами, но молчать во время совместной работы оказалось невозможным, порой приходилось обмениваться короткими репликами. На третий день к присутствию инмерийца работники привыкли, перестали то и дело на него поглядывать и даже больше не норовили толкнуть, когда он проходил мимо. И всё же не были настолько беспечны, чтобы дать инмерийцу в руки топор.

Впрочем, сегодня Лирэй о побеге уже не помышлял, а с тоской думал о том, что происходит дома, в Даэн-Орлессане. Прошло двое или трое суток с того времени, как он ушёл, скорее всего, Ирр-Орлессан уже считается пропавшим, но отцу доложить ещё не успели. Через несколько дней он об этом узнает. Будет ли тревожиться за судьбу сына? Отправит ли кого-нибудь на поиски? Лирэю очень хотелось верить, что да, тревожится и хочет, чтобы пропавший сын вернулся домой. И, может быть, даже жалеет, что был слишком суров к нему...

Вскоре после обеда последняя крепёжная рама была заменена и закреплена, а весь мусор убран. Хрустящий Коридор оделся ровным рядом стоек и перекрытий. Будь Лирэй и вправду ксаном – гордился бы работой, но ничего, кроме отвращения, это место у него не вызывало.

Зато мастер Гилжит лучился довольством и гордостью, оглядывая дело своих рук.

– Хорошая работа! – он от души постучал кулаком по ближайшей стойке, которая даже не дрогнула.

– Угу, на месяц-другой, – вполголоса, но так, чтобы все услышали, заметил Кенжит.

Мастер не обиделся – просто сделал вид, что не слышал.

По возвращении в посёлок Гилжит куда-то ушёл, наказав своим работникам узнать у других мастеров, кому на сегодня ещё нужны рабочие руки. Тары вернулись в Крысятник, который, как иверин узнал из разговоров, назывался Площадью. Лирэй устало и безразлично ждал, когда его снова отведут наверх и свяжут, но Огеш вдруг предложил:

– Эй, оставь белобрысого с нами! Чего он там будет один торчать?

Работники Огеша поддержали, а стражи, подумав, согласились: караулить пленника им не хотелось.

Ирр-Орлессан подавленно вздохнул. Опять на него взвалят самую тяжёлую работу... Но тары вполголоса, как заговорщики, посовещавшись, вместо того, чтобы сразу же выполнять распоряжение мастера, с Площади так и не ушли, а решили устроить себе долгожданный отдых.

Они расположились у подножия каменного столба, поросшего мхом и похожего на узкое и длинное горлышко кувшина. Неподалёку с потолка стекал ручей, разбиваясь о камни веером брызг. Ченхилт зачерпнул воды в сложенные ладони и жадно выпил, потом обтёр мокрыми ладонями запылившиеся волосы, стянутые в хвост. Лирэй последовал его примеру, настороженно наблюдая, не будут ли несколько шагов в сторону расценены как попытка уйти, но его никто даже не окликнул. Вода оказалась ледяной, но вкусной и чистой, совсем не такой, как в озере. Иверин вернулся и осторожно присел с краю, стараясь не привлекать внимания, но тары после тяжёлой и скучной работы жаждали развлечений.

– Слышь, парень, ты в кости играть умеешь? – спросил Ченхилт, вытаскивая из-за пазухи полотняный мешочек.

Лирэй молча помотал головой.

– Ничего, сейчас научим! – Огеш ободряюще хлопнул его по плечу, словно давнего приятеля, и подвинулся, освобождая место в общем круге. Подавив очередной тяжёлый вздох, иверин пересел ближе.

Ченхилт вытряхнул на пол пригоршню костей – настоящих, пожелтевших от времени костей мелких зверьков размером с куницу. Или хорька.

Менее всего Лирэю хотелось играть в какую-то глупую тарскую игру, но его мнения никто не спрашивал. Тары загорелись восторгом от предвкушения новой забавы и наперебой принялись описывать правила. Из их путаных объяснений иверин уяснил, что игра заключалась в том, чтобы по очереди выкладывать кости так, чтобы получались определённые фигуры, за которые начислялись очки. Кость полагалось брать из мешка быстро, наугад, не копаясь в нём в поисках нужной. Тары показали пару десятков возможных комбинаций, из которых Лирэй запомнил едва ли половину. После пяти партий очки суммировались, и в конце проигравший обязан был выполнить то, что придумает победитель.

Последнее правило Лирэю особенно не понравилось. Новичок всегда проигрывает опытным игрокам. Но столь же ясно было, что отказа играть тары не примут.

На стене углём начертили таблицу для ведения очков. Ченхилт привычным движением извлёк из мешочка первую кость и положил в центр свободного пространства между игроками. Это была лопаточная кость. Второй тар вытащил плечевую и приставил к первой.

– Лопата! – пояснил он для иверина и приписал себе на стене единичку.

Следующий, Кенжит, вытащил ребро. Он непринуждённо поковырял острым концом в зубах, обтёр рукавом и выложил на игровое поле. Ребро оказалось невыигрышным, но Кенжит позже сумел извлечь из него выгоду, образовав из него, тазовой кости и ещё одного ребра «дырявый сапог».

Тары играли азартно. Ченхилт после каждой удачной фигуры расплывался в довольной ухмылке, обводя всех торжествующим взглядом, Огеш с силой припечатывал выигрышную кость, так что подпрыгивали все остальные. Кенжит клал кости осторожно и ругался каждый раз, когда Огеш их сдвигал своим ударом. Таула одинаково радовалась каждой выложенной фигуре, что своей, что чужой.

Первую партию инмерийцу подсказывали, куда и как класть кость, и поначалу игра даже пробудила в нём интерес. Он старался запоминать все новые фигуры, особенно те, которые приносили больше очков, например, «гадючку», похожую на колючий куст. Эту фигуру Лирэй выложил во второй партии, чем заслужил одобрительный возглас Ченхилта, который заставил иверина поморщиться:

– Молодец, соображаешь!

Но к третьей партии Лирэй заподозрил, что тары каким-то образом, благодаря долгой практике, ухитряются выуживать из мешочка нужные им кости, и это не считается нарушением правил. К тому же, видя его успехи, тары решили, что дальше он справится сам, и игра закончилась для него весьма предсказуемо – пусть не разгромным, но всё-таки проигрышем.

Ченхилт, обошедший остальных по очкам, прищурился и закрутил головой по сторонам, на скуластом лице отразилась напряжённая работа мысли. Тары ждали с интересом, Лирэй – с тревогой и затаённым страхом.

Поблуждав по потолку, взгляд Ченхилта остановился на вершине того столба, у подножия которого они все сидели.

– Так. Лезь вон туда, наверх, и достань синька.

– Кого? – не понял иверин.

– Синька. Который светится.

Лирэй даже немного успокоился: задание дурацкое, но безобидное, от Ченхилта, который больше всех изводил инмерийца насмешками, он ожидал чего-нибудь похуже.

– А в следующий раз – посадишь обратно, – невозмутимо добавил тар.

Огеш весело фыркнул. Лирэй скривился, поняв, что рано решил, что Ченхилт бросил издеваться.

Иверин перевёл взгляд на столб – и обнаружил другой, куда более неприятный подвох: бока столба-«горлышка» расходились в стороны в самом верху, образуя широкую срезанную макушку. Как на неё попасть, иверин не представлял, и заподозрил, что Ченхилт нарочно это придумал, чтобы в очередной раз выставить инмерийца слабаком. Лирэй ещё раз осмотрел верхушку столба и, неприязненно косясь на Ченхилта, неохотно признал:

– Мне туда не забраться.

– Да ладно, там не так уж высоко, – отмахнулся тот. – Лезь.

Дальнейших возражений тары слушать не стали, даже Огеш, и тот возмутился, и Лирэй вдруг понял: не издеваются. Просто не верят. Может, они с детства по таким кручам лазали, и для них вскарабкаться наверх – проще простого.

Иверин неохотно поднялся, подгоняемый шутками. Может, получится забраться? А нет – так Ченхилт придумает что-нибудь другое, позаковыристей...

Лирэй обошёл столб кругом, выбирая место для подъёма. Камень плотный, шершавый, но стенки почти отвесные, а выступы мелкие, только носок сапога поставить. Кое-где торчали пучки растений, похожие на клубки спутанных нитей. Лирэй подёргал их и убедился, что корнями они прочно цепляются за камень.

Вздохнув, иверин подпрыгнул, ухватился за выступ и медленно полез вверх, каждый раз тщательно выбирая опору для ног. Вниз он не смотрел, чтобы не отвлекаться. Руки быстро начали уставать от сильного напряжения, но отдохнуть было негде – только на верхушке. Впрочем, цель постепенно приближалась, и Лирэй почти поверил, что одолеет подъём, но нога вдруг соскользнула, и иверин повис на руках, судорожно вцепившись в пучок травы. Отчаянно задёргался, нашаривая опору, но не успел – трава не выдержала его веса, клок её остался зажатым в кулаке, а иверин сорвался, ободрав ладони в безнадёжной попытке задержать падение.

Сильный удар на несколько мгновений вышиб из Лирэя дух. Вновь обретя способность дышать, иверин приподнялся и не смог удержаться от болезненного стона, схватившись за левую руку, которую пронзила ослепительно резкая боль. Кто-то подхватил его и помог подняться. Иверин опустил взгляд и увидел, что из раны на предплечье торчит розовый край сломанной кости. Рука опухала на глазах.

Тары переглянулись.

– Ты б сказал, что лазать не умеешь, – попенял Ченхилт.

– Он и сказал, – возразила Таула.

– К знахарке теперь его надо… – неуверенно предложил Огеш.

Тары начали препираться, кому вести к знахарке жертву неудачной забавы, в то время как Лирэй пытался справиться с болью, от которой кружилась голова, и отрешённо наблюдал, как стекает по руке и пальцам струйка крови, пятная изумрудный мох.

Возникшее на Площади оживление вдруг привлекло его внимание. Группа таров в доспехах, усыпанных чёрными клёпками, толпилась у самой арки входа. Одного из воинов Лирэй сразу узнал – не по виду, а по манере отдавать приказы, спокойной и по-хозяйски уверенной. И по тому, как быстро остальные бросались эти приказы исполнять.

Тарский князь вернулся в убежище.

Глава 3. Тьма в конце тоннеля

1

Прихрамывая и вцепившись в безобразно распухшую руку, в сопровождении Огеша и Ченхилта, Лирэй шёл с отчаянием приговорённого к казни. В голове его билась только одна мысль: тарский князь вернулся. Отсрочка закончилась.

Непривычно присмиревшие работники вполголоса обсуждали, рассердится ли на них мастер Гилжит за чуть не убившегося пленника. Потом Ченхилт спросил полушёпотом: «А что если князь тоже рассердится?..». Огеш промолчал и тяжело вздохнул, и они оба ещё больше понурились – особенно Ченхилт, главный зачинщик и виновник случившегося. Но злорадствовать Лирэя не тянуло: какая разница, накажут их или нет, инмерийцу это уже ничем не поможет.

Тарский «лазарет» располагался в небольшой пещере с низким потолком и зеленоватыми стенами, середину которой занимал длинный деревянный стол с въевшимися зловещими пятнами бурого цвета. В нос сразу ударила смесь множества незнакомых запахов – каких-то местных лекарственных трав и снадобий. Пол покрывал тот же мох, что и на Площади, порядком повытоптанный. Возле стен были кучей свалены мешки, на потемневших деревянных полках сушились травы и семена, лежали мешочки, чашки и толкушки, слева в очаге потрескивал огонь.

Знахаркой оказалась женщина средних лет, худощавая и строгая, носившая поверх обычной одежды из небеленого полотна бледно-зелёную кофту из тонкой шерсти, выцветшую от множества стирок и бывшую прежде платьем какой-то инмерийки. Подол его был обрезан выше колен и аккуратно подшит. Широкий пояс сплошь состоял из полотняных кармашков, в которых удобно держать под рукой всякую мелочёвку.

При виде вошедших тара нахмурила густые брови и подошла ближе, вытирая тряпкой испачканные руки. Лирэй непроизвольно попятился, едва не наступив Огешу на ногу.

– Что случилось?

– Да вот... – Огеш замялся.

– Что вот? Говори толком!

– Ну, он руку сломал... – промямлил Ченхилт, ничем не напоминая прежнего острослова и зубоскала.

– Это я и так вижу. А вы, значит, просто рядом стояли? – саркастически уточнила знахарка.

– Мы в кости играли, – сознался Огеш, видимо, поняв, что от объяснения не отвертеться. – Он проиграл, ну и мы ему сказали синька с потолка достать. А он того... сорвался.

Вид у обоих работников был пришибленный.

– Остолопы! – со вздохом подытожила знахарка, обведя всех троих одинаково укоризненным взглядом, отчего Лирэй почувствовал себя мальчишкой, который на спор забрался на крышу и сверзился с неё самым нелепым образом.

– Как думаешь, князь разозлится?.. – жалобно спросил Ченхилт.

– Про князя не знаю, а я на вас уже зла! Делать мне нечего, как возиться с хорьком! Вон с глаз моих!

Не рискуя ещё больше злить знахарку, Ченхилт с Огешем тут же вымелись из пещеры, Лирэй дёрнулся было идти следом, но его остановил строгий окрик:

– А ты куда? Садись.

Женщина сунула ему чистую тряпицу, чтобы прижать к ране, из которой всё ещё сочилась кровь. Иверин неохотно присел на краешек стола, с тоской проводив взглядом сбежавших от гнева знахарки таров, – ему тоже очень хотелось малодушно сбежать от предстоящего лечения. Знахарка меж тем порылась в своих запасах, вытряхнула из мешочка горсть мелких сушёных корешков и протянула инмерийцу, сказав уже другим, менее резким тоном, в котором Лирэю почудился намёк на сочувствие:

– Вот, возьми. Пожуй их несколько минут, потом выплюнешь. Полегчает.

Корешки оказались жёсткими как верёвка и отвратительно горькими на вкус, но Лирэй послушно принялся их грызть.

– Кайн, иди сюда! – крикнула кому-то знахарка.

На её зов из смежной пещеры, отделённой пологом-шкурой, явился мальчишка-подросток, костлявый и длинноногий, коротко стриженый, в аккуратно заштопанной одежде. При виде инмерийца он сбился с шага и уставился на знахарку недоверчиво и недоумённо.

– Приготовь всё для перевязки.

– Но...

– Каурье́н! Делай, что говорят!

Подросток скорчил недовольную мину, но препираться не посмел, поплёлся выполнять распоряжение, сердито задрав острый нос. Будь он здесь главный, наверняка не пустил бы хорька на порог, но приходилось слушаться наставницу. Которая, похоже, намеревалась лечить перелом как полагается, а не наскоро замотать тряпками.

Рука по-прежнему болела как ошпаренная, и, чтобы отвлечься, Ирр-Орлессан оглядывался вокруг. Его внимание привлекла грубо вытесанная из камня статуэтка, стоявшая справа от входа, в нише у пустой стены. Сначала Лирэй принял её за ещё одно чудовищное тарское божество, но потом резкие линии неожиданно сложились в знакомые очертания: Хейли́сса, богиня исцеления души и тела. Неизвестный резчик поскупился придать лицу выразительности, а струящимся одеждам – плавности и изящества, но образ всё равно получился узнаваемым, и какое-то время Лирэй, забывшись, не отводил взгляда от умиротворённого лика богини, покровительницы всех больных и несчастных. Отблеск невидимого солнца, по нечаянности заглянувший в насквозь чуждый подземный мир, коснулся его души. Среди народа Иверин уже не все помнили и чтили Старых Богов, но в Даэн-Орлессане слуги отвели им уголок в одном из подсобных помещений, куда хозяева обычно не заглядывали. Туда Лирэй, будучи ребёнком, иногда приходил жаловаться на свои детские горести, потому что нянюшка говорила, что Старые Боги милостивы и никого за жалобы не наказывают, даже айнов.

Как здесь оказалась статуя Хейлиссы? Неужели тары почитают Старых Богов? Работа явно не инмерийская, слишком грубая и примитивная для мастеров-иверинов. Значит, всё же местная – как странно...

Котелок с водой лязгнул об стол рядом с ворохом чистых повязок. Каурьен, то ли помощник, то ли ученик знахарки, вышел, не желая лишней минуты задерживаться в обществе инмерийца. Будь на выходе дверь, а не шкура, мальчишка, наверное, демонстративно бы ею хлопнул. А впрочем, может, и побоялся бы – знахарка и без того грозно свела брови, явно его поведением недовольная.

Лирэй был рад его уходу: ему не хотелось обнаруживать свою слабость в присутствии тарского мальчишки. Процедуру вправления перелома иверин хорошо себе представлял и не строил иллюзий, что сможет её стоически перенести, не издав ни звука.

Брат, наверное, сумел бы. Элайн в детстве мог стерпеть воспитательную порку без единого стона, в то время как младший Ирр-Орлессан хныкал и ёрзал на скамье. Однажды, уже став постарше, он увидел, как брат взял в руки раскалённую головню из камина и положил обратно, не изменившись в лице. Позже Лирэй тайком попробовал повторить этот трюк, но, едва схватившись за головню, тут же её выронил, и долго потом держал ладонь в ледяной воде, до крови прокусив губу и глотая слёзы.

Отогнав болезненное воспоминание, Лирэй выплюнул и отложил измочаленные корешки. Они действительно помогли ему прийти в себя, и даже боль притупилась. Тара сняла с огня и поднесла ему в кружке какой-то отвар, и иверин, обжигаясь, послушно выпил горьковатый, но в целом даже приятный на вкус напиток, в котором плавали тонкие стебельки.

Когда она достала короткий острый нож, Лирэй в первый миг испугался, но она всего лишь осторожно разрезала пропитанный кровью рукав и помогла снять рубаху. Затем знахарка взялась за его предплечье, и Лирэй взвыл. Хватка её худых жилистых рук оказалась неожиданно сильной для женщины.

– Да уж... – с укоризной произнесла она. – Зачем полез-то?

– Меня не спрашивали.

Фраза прозвучала излишне резко, но знахарка не обиделась, только покачала головой.

– Как зовут-то тебя? – спросила она.

– Лирэй, – ответил иверин.

– Вот что, Лирэй. Сейчас сиди спокойно и постарайся не мешать мне. Иначе придётся позвать кого-нибудь тебя подержать.

Иверин молча кивнул – он и так понимал, что дёргаться не в его интересах, и совсем не хотел, чтобы его кто-то держал, но не был уверен, что у него хватит самообладания.

Промывание раны он ещё как-то пережил, но, когда дело дошло до вправления костей, едва не потерял сознание от боли. И всё-таки, хотя молчать у Ирр-Орлессана не получилось, никого звать знахарке не пришлось. Когда сломанная конечность была надёжно зафиксирована в лубке и подвешена на перевязь, а у иверина перестало всё плыть перед глазами, знахарка сочувственно погладила его по другой, здоровой руке.

– Придётся потерпеть, рука ещё поболит. Тебе повезло, что обошлось без осколков: если побережёшься, срастётся быстро и правильно.

Лирэй пристыженно подумал, что, должно быть, у него совсем жалкий вид, если тара его утешает.

Она между тем не ограничилась врачеванием перелома и занялась ушибами, на которые иверин поначалу не обратил внимания. Со сноровкой, выдающей большой опыт, знахарка прощупала рёбра, которые, к счастью, выдержали удар, не сломались и не треснули. Но весь левый бок оплыл синяком пугающего размера, крайне болезненным на ощупь. Не говоря уже о россыпи синяков и ссадин помельче во всех местах, которыми Лирэй ударился или которые ободрал при падении.

Подобной заботы Ирр-Орлессан не ожидал и оттого не знал, как на неё реагировать. Тара должна была обойтись с ним жестоко – он же инмериец, враг! Которого, к тому же, скоро убьют, так зачем тратить на него время?

Но знахарка отчего-то считала иначе.

Она положила ладонь на его лоб и со вздохом констатировала:

– Ещё и лихорадку подхватил.

Зубы у иверина действительно постукивали, но он списывал это на холод и потерю крови.

– Иди за мной.

Знахарка повела его в смежную пещеру, и, глядя на прямую спину и уверенную походку, иверин с ещё большим удивлением отметил, что тара его, инмерийского воина, совсем не боится, хотя даже в таком плачевном состоянии он был физически сильнее. Выгнала Огеша с Ченхилтом и без всякого страха поворачивается к нему спиной, и мысли не допуская, что ей может грозить опасность.

Конечно, Лирэй не стал бы причинять ей вреда, тем более после того как тара, вопреки собственным словам о нежелании помогать хорьку, сделала для него куда больше, чем он ожидал. Она могла вообще отказаться его лечить, ведь смерть от кровопотери ему не грозила, или ограничиться худо-бедно наложенной повязкой, если ей приказано в случае чего пленника подлатать.

Вместо этого она не только добросовестно выполнила свой долг, но и старалась не причинять лишней боли и не пожалела лекарственных снадобий. Ирр-Орлессану было с чем сравнивать: орлессанский лекарь обходился с ним гораздо суровее, полагая, что щадить юных айнов не только необязательно, но и вредно. Айн должен тренировать выдержку и стойкость с малолетства, и того же мнения придерживался наставник в искусстве боя, ирр Дейтан.

Но младший Ирр-Орлессан оказался никчёмным учеником, и его запасы стойкости давно уже подходили к концу. Поэтому он был благодарен знахарке за подаренную ему маленькую передышку.

Смежная пещера отличалась от первой только большими размерами и более неровным полом, тоже заросшим курчавым изумрудным мхом. На нём в беспорядке лежали заменявшие кровати тюфяки, в стороне были кучей свалены ширмы из натянутых на деревянные рамы шкур. Ровное жёлтое пламя в чашах разгоняло полумрак и согревало пещеру. Лирэй обессиленно опустился на один из тюфяков, а знахарка вытащила из сундука шерстяное – инмерийское – одеяло и кинула ему.

– Отдыхай, – велела она.

– Спасибо! – осипшим от волнения голосом сказал Лирэй, неловко сжимая плотную шерстяную вязь с лиственным орнаментом по краю. Этот последний жест заботы тронул его до глубины души.

– Если вдруг станет хуже, позовёшь меня, – с этими словами знахарка вышла.

Ирр-Орлессан стянул сапоги – пачкать чистый тюфяк показалось ему неуместным – развернул одеяло и осторожно вытянулся на жёстком ложе, стараясь не тревожить уложенную в лубок руку. Устало смежил веки, прислушиваясь к пульсирующей боли. Мысли текли вяло и сбивались на всякую ерунду – наверное, из-за выпитого отвара. Лирэй понял, что безумно устал постоянно терпеть крикливое и враждебное тарское общество, и сейчас отдал бы свой меч за то, чтобы отдохнуть в тишине и одиночестве: по сравнению с Крысятником тарский лазарет казался почти уютным, и иверин незаметно расслабился.

Увы, меча у него уже не было.

Спустя какое-то время за разделявшим пещеры пологом послышались голоса. Тихий, и оттого неразборчивый поначалу обмен репликами вскоре перерос в спор. Знахарка сердито возражала кому-то:

– Ему нужно отдохнуть! Если Эр-Раукхарт хочет его видеть, пусть приходит сам!

Услышав имя тарского князя, Лирэй подскочил и напряжённо прислушался. Второй голос он сразу узнал – Орхайт, притом отчего-то невероятно злой и настаивающий на том, чтобы забрать хорька немедленно. Внутренности снова скрутило от мутного страха и безысходности.

Кипящего от раздражения воина увещевания знахарки не удержали, и в следующий миг он появился на пороге, свирепо глядя на инмерийца. Тара вошла следом, всем видом выражая недовольство вторжением в её вотчину.

– Ты, хорёк недобитый! – процедил воин. – Иди за мной!

Судя по его виду, после возвращения из похода он не успел ни умыться, ни переодеться: одежда помята и запачкана, край правого рукава разодран, на лице разводы копоти. И вместо заслуженного отдыха бегает с княжескими поручениями – есть отчего прийти в скверное расположение духа.

Иверин поспешно, и оттого ещё более неуклюже, принялся натягивать сапоги одной рукой.

– Хорошо, – тара недовольно поджала губы. – Но после вернёшь его сюда!

– Как скажет князь, – непреклонно ответил Орхайт.

– Ты идти-то сможешь? – грубовато-сочувственно спросила знахарка у Лирэя.

– Смогу, – иверин вымученно улыбнулся. – Спасибо за заботу! Ты отлично знаешь своё дело.

– Приятно, что хоть кто-то ценит мою работу, – проворчала она. Но взгляд её потеплел.

Устав пережидать обмен любезностями, Орхайт ухватил иверина за плечо и вытолкал из лазарета.

2

Инмерийца княжеский помощник почти волок за собой, набычившись и едва ли не рыча, так что встречные тары благоразумно уступали дорогу. И ладно Орхайт, а если и сам князь тоже рассержен и свою злость собирается выместить на пленнике? Кнут – не плётка, им легко забить до смерти, а на иверине не то что доспехов, но и рубашки не было. Впрочем, она всё равно бы его не спасла. Лирэй с тоской вспомнил знахарку, которая проявила к нему удивительную для тары доброту и даже попыталась выгнать Орхайта. Но защищать инмерийца перед князем она, разумеется, не могла, да и не стала бы, и Ирр-Орлессан снова остро ощутил свою беспомощность – постыдное и недостойное айна чувство.

Орхайт втолкнул пленника в огненную пещеру и встал за его спиной. Князь, как и его помощник, был в полном боевом облачении – кожаный доспех со множеством ремешков и заклёпок оставлял открытыми только пальцы, сгибы локтей и колени. Предводителя таров окутывали отблески пламени – казалось, рыжие отсветы ластились к нему, вспыхивали в каждой заклёпке, хищно блестели на рукоятях кинжалов, тлели в глубине чёрных, без радужки, глаз. Огромная, наползающая на потолок тень возвышалась за его спиной зримым свидетельством той силы, что властвовала над подземным посёлком. Из-за неровной стены эта тень походила на хищника, изготовившегося к прыжку, и у Лирэя мелькнула мысль, что тары, должно быть, сражаются за власть, как дикие звери за право вести стаю, и тогда огненная пещера становится ареной для кровавого поединка, где более молодой и сильный зверь бросает вызов старому, и победитель перегрызает глотку проигравшему.

Из тени сверкнули дикие, страшные глаза кровожадного тарского божества, зубастая пасть изваяния разошлась в издевательском оскале, словно оно знало о попытке Лирэя выбраться из подземного мира и смеялось над нелепой, напрасной надеждой на спасение. «Не сбежишь, – молчаливо бесновалось оно. – Как ни старайся, тебе не уйти». Очерченный огненными чашами круг казался петлёй, которая вот-вот затянется на шее.

Орхайт точным пинком по ногам снова заставил пленника опуститься на колени, и Лирэй едва успел выставить вперёд свободную руку, чтобы не упасть.

– Твой хорёк, Эр-Раукхарт, – хмуро доложил воин.

– Спасибо, Орхайт. Подожди здесь или пришли кого-нибудь вместо себя.

Спокойный, даже благодушный тон опасений Лирэя не развеял: он прекрасно помнил, как легко тарский вожак вспыхивает гневом.

– Я снаружи подожду, с ребятами потолкую, – сказал Орхайт.

Князь кивнул, соглашаясь.

Лирэй спиной почувствовал брезгливый взгляд, словно само пребывание инмерийца в убежище тарский воин полагал непотребством и предпочёл бы без затей хорька прирезать, нежели с ним возиться. Похоже, при князе он был кем-то вроде советника-ирлина на службе у арла, хотя и держался чересчур свободно для советника. И всё же, несмотря на явное неодобрение, волю князя уважал и добросовестно выполнял порученное ему дело.

После того, как за ушедшим Орхайтом опустился полог, отрезав внешние звуки, тарский вожак какое-то время рассматривал пленника, скрестив руки на груди и чуть склонив голову набок, словно бы обнаружил в инмерийце нечто ранее незамеченное. Под этим пристальным вниманием Лирэю разом сделалось неуютно.

– Что у тебя с рукой? – спросил наконец князь.

– П-перелом.

– И как это случилось?

Непонятное княжеское любопытство Лирэя встревожило ещё сильнее. Но рассказывать глупую историю о том, как его заставили лезть за жуком, иверину казалось неуместным: хорош айн, который жалуется на ксанов! Ирр-Орлессан ответил коротко:

– Я неудачно упал.

– По чистой случайности, разумеется?

– Да, я... – Лирэй запнулся, пронзённый догадкой, что князь и так всё знает.

Зачем тогда спрашивает?.. Посмеяться?

Иверин растерянно умолк. Тарский вожак, подтверждая его подозрение, дальше допытываться не стал, а спросил совсем другое, с почти незаметной иронией:

– А мы, выходит, чудовища, вылезающие из горы?

Значит, и с мастером Гилжитом тот успел поговорить... Обиделся ли на сравнение или, напротив, оно ему польстило? И снова тар ответа не потребовал – легко прочёл по глазам: да, чудовища, а главное и самое страшное из них – стоит напротив.

– Ясно, – произнёс князь, словно подводя черту.

Он переменил позу, взгляд сделался жёстче. Тень за его спиной угрожающе колыхнулась и – почудилось – показала зубы, давая понять – светская беседа окончена, дальше пойдут вопросы по делу.

Сухо откашлявшись, тарский вожак продолжил совсем другим тоном:

– В прошлый раз мы остановились на том, что инмерийские разведчики бродят по Диким Пещерам. Хочу знать, насколько далеко они продвинулись.

Лирэй судорожно сглотнул, понимая: отмолчаться не получится. Воли не хватит.

Ирр-Орлессану казалось, что кто-то другой говорит за него, чужим, напряжённым голосом выталкивает через глотку слова, послушно отвечая на чётко поставленные вопросы. Хорошо, что знал он мало: карту ближайших к поверхности ходов, составленную другими разведчиками, ему не показывали, даже не из соображений секретности, а оттого, что Лирэй – слишком незначительная фигура, можно сказать, никто, несмотря на титул, и к военному совету не имеет отношения. Его дело – выполнять порученные задания. Отец, возможно, видел эту карту, но, разумеется, с сыном её не обсуждал. Лирэй знал лишь, сколько разведчиков спустилось в подземный лабиринт и сколько их вернулось. Доклады выживших Лирэй тем более не слушал и не читал, знал только отдельные подробности с чужих слов, и очень боялся, что тарский князь в его неосведомлённость не поверит и начнёт выбивать недостающие сведения, но тот каким-то образом легко догадывался, когда инмериец говорит правду, а когда – что-то умалчивает. Впрочем, врать у Лирэя всегда получалось из рук вон плохо, так что скоро он оставил всякие попытки это делать. Под конец князь потребовал перевести несколько слов с тэриинского на иверинский, и иверин подумал, что тары наверняка при возможности подслушивают разговоры инмерийцев, только не всё понимают. Он послушно перевёл, вяло удивляясь лишь тому, как тар всё запомнит, не записав.

Исчерпав вопросы, князь надолго задумался, уставившись в огонь с отрешённым видом и как будто позабыв про инмерийца, который чувствовал себя выпотрошенным, как рыба на столе у кухарки. Сломанная рука донимала ноющей, противной болью.

И что теперь? Больше инмериец не нужен...

Не выдержав, он задал тот вопрос, который терзал его всё это время:

– Что будет со мной? Меня... убьют? –Ирр-Орлессан постарался произнести это спокойно, сохранив остатки достоинства, но голос на последнем слове всё равно дрогнул.

Князь оторвался от созерцания пляшущих языков пламени, словно удивлённый тем, что инмериец заговорил без его дозволения. Лирэя скрутил панический приступ страха, кровь громко застучала в ушах. Время замерло, и повисшая пауза показалась бесконечно долгой, хотя на самом деле продолжалась лишь несколько мгновений.

Тарский князь уже давно всё решил.

Но совсем не то, чего ожидал Лирэй, не то, чего ожидал бы на его месте любой инмериец.

– Нет. Я собираюсь вернуть тебя сородичам.

Ирр-Орлессану показалось, что он ослышался.

– Я хочу заключить соглашение с инмерийцами, – пояснил князь. – Поэтому верну им твоё оружие и пообещаю вернуть и тебя, если они явятся на встречу, в качестве маленького жеста доброй воли. Надеюсь, твои сородичи захотят увидеть тебя живым, – глянув на висевшую на перевязи руку, он добавил, то ли с разочарованием, то ли с иронией. – Целым, боюсь, уже не получится.

Лирэй покачнулся и едва не осел на пятки из-за накатившей внезапной слабости. Предстать перед отцом и арлом в виде тарского пленника?

Да лучше бы князь его убил...

– К-какое... соглашение? – растерянно спросил Лирэй.

– О мире между нашими народами.

Ирр-Орлессан изумлённо вытаращился на тарского вожака.

– Что?!

Но князь только усмехнулся, призвал своего помощника и приказал увести инмерийца, которому отводилась роль заложника.

3

Обратно Орхайт тащил инмерийца столь же бесцеремонно, но Ирр-Орлессан грубого обращения почти не замечал, всё ещё слишком ошарашенный нежданным помилованием, замыслом тарского князя, который никак не укладывался в голове, и собственным в нём невольным участием. И только увидев перед собой знакомый дубовый стол, понял, что, несмотря на крайнее раздражение, Орхайт требование знахарки выполнил и привёл пленника в лазарет, а не на Площадь.

Самой знахарки в пещере не оказалось, вместо неё девочка лет восьми с короткой толстой косичкой перебирала мешочки со снадобьями на полке, до которой едва дотягивалась, стоя на цыпочках. Девочка обернулась, ойкнула и убежала.

– Позови Руа́нну! – бросил ей вслед Орхайт.

Он встал у входа, скрестив руки на груди и выпятив квадратный подбородок, раздражённо тряхнул головой, откидывая в сторону коснувшийся грязного уха кончик ленты, которой были перевязаны волосы, – когда-то красной, а сейчас серой от пыли.

Но Руанна и сама уже выходила из смежной пещеры. Такие же, как и у всех, разношенные сапоги из грубой кожи и заправленные в них штаны делали её похожей не столько на деревенскую знахарку, сколько на лекаря в походном лагере. Приказы она отдавала не хуже десятника, а держалась с уверенностью полноправной хозяйки-ирлессы, без всякой суетливости или угодливости.

– А, вернулся. Иди в Лёжку, – скомандовала она Лирэю.

Но едва иверин шагнул вперёд, Орхайт как клещами вцепился в его руку.

– А ну стой!

Лирэй послушно замер, с досадой подумав: «Да когда же ты от меня отвяжешься!». И украдкой покосился на вход в смежную пещеру, где ожидало откинутое впопыхах инмерийское одеяло с лиственным орнаментом.

Орхайт хмуро спросил у Руанны:

– Ты что, хочешь его здесь оставить?

– Разумеется, хочу. Он болен.

– Болен? Всего лишь руку сломал!

– Угу, и пещерную лихорадку подхватил. Ты разве не чувствуешь? Я даже отсюда вижу, что у него жар.

«Какую ещё пещерную лихорадку?..» – встревожился Лирэй. Как будто всех уже свалившихся на него бед мало...

Орхайт, хотя и не показывал вида, наверняка больше всего мечтал закончить дела и отдохнуть, а состояние пленника волновало его в последнюю очередь. Он с сомнением оглядел инмерийца в поисках признаков болезни, пожал плечами, проворчал:

– Да кто его разберёт. Всё равно я хорьку не доверяю, нельзя его оставлять без присмотра. Мало ли что ему в башку придёт? Может и на тебя напасть, и на твоих учеников.

Тут Ирр-Орлессан смолчать не смог, развернулся к тару и отчеканил:

– Не знаю, как у вас, а у нас не принято нападать на того, кто тебя лечил.

– Тебя, хорёк, не спрашивают! – рявкнул на него воин.

Но Руанна то ли впрямь доверяла инмерийцу, то ли искренне и непреклонно следовала завету богини Хейлиссы, согласно которому исцеления в равной степени достоин каждый, будь он из народа Иверин, Тэриин или даже Альтаран.

– Брось, Орхайт, – сказала она. – Иди, ничего со мной и моими учениками не случится.

Воин смерил инмерийца полным подозрения взглядом, потом сдался и неохотно кивнул знахарке:

– Ну, как знаешь.

Напоследок Орхайт ухватил Лирэя за горло и припечатал к стене, чуть ли не вплотную приблизив свирепое лицо с резкими складками и яростно раздувающимися ноздрями. Лирэй захрипел и вцепился в чужие пальцы, пытаясь их разжать, но безуспешно.

– Если что выкинешь, шкуру с тебя спущу, – прорычал Орхайт. – Понятно?

– Понятно, – с трудом просипел иверин.

Орхайт разжал руку и вышел. Лирэй согнулся в приступе кашля, держась за помятое горло.

4

Жёсткий тюфяк никакого неудобства Ирр-Орлессану не причинял, напротив, казался едва ли не роскошью. Дома Лирэй тоже никогда не спал на мягких перинах. Согласно древним традициям, настоящий айн должен легко засыпать хоть на досках, хоть на голой земле и не привыкать к излишествам. Не все айны ныне соблюдали эту традицию, но ирр Ирдан соблюдал и сыновей воспитывал в строгости, и по временам выгонял их спать во двор, под открытое небо.

Болеть Ирр-Орлессан привык куда меньше, чем спать на жёсткой постели, и в этом находил очередное свидетельство собственной слабости. Подземный мир был сильнее, и Лирэй проигрывал – по всем фронтам.

По неровному каменному полу прошуршали знакомые шаги – Руанна снова принесла лечебный отвар.

– Вот, выпей, – сказала знахарка. – Это уменьшит жар.

– Благодарю, – Лирэй сел и принял кружку из её рук, покрытых намертво въевшимися пятнами от лекарственных снадобий.

Жидкость выглядела и пахла неаппетитно, и на вкус оказалась столь же отвратительна, но он морщиться не стал, всё выпил до капли. Дома, если ему случалось заболеть, он предпочитал украдкой куда-нибудь вылить ту гадость, которой пичкал его лекарь, а знахарку обижать не хотелось.

Когда она ушла, Лирэй снова погрузился в безрадостные размышления. То, что он узнал, угнетало его гораздо больше, чем болезнь. Похоже, князь задумал очередную пакость, в которой Ирр-Орлессану отведена бесславная роль приманки. Что имел в виду князь, упомянув о «заключении мира», какую ловушку готовит, что скажет инмерийцам?

О ловушке арл и его советники тоже подумают, но откажутся ли от встречи? Не исключено, что они захотят выяснить, действительно ли разведчик попал в плен живым или оружие сняли с уже мёртвого, и на это и рассчитывает тарский князь. Возможно, поэтому иверин до сих пор жив: разведчика приведут к инмерийцам для достоверности.

Ирр-Орлессану княжеская задумка в любом случае ничего хорошего не сулила. Если начнётся стычка с инмерийцами – он погибнет первым. Если же тарский князь и впрямь будет с ними говорить, то кем предстанет Лирэй перед айнами? Жалким неудачником, который не выполнил задание и попал в плен. Его позор ляжет на весь род Орлессанов, и про ирра Ирдана будут говорить, что он воспитал негодного сына. Отец никогда этого не простит.

Думать об этом было невыносимо.

В соседней пещере тем временем разгорелся очередной спор, который привлёк внимание иверина. Правда, отчётливо доносился только по-мальчишечьи звонкий голос ученика знахарки, Каурьена, а Руанна отвечала глухо и негромко.

– Почему мы должны с ним возиться? – горячился Кайн. – Он наш враг!

Выслушав ответ знахарки, рассерженно выкрикнул:

– Я не пойду!

Но тара продолжала настаивать на своём.

– Почему?

– Потому что я так сказала! – на этот раз Руанна повысила голос, поэтому её слова Лирэй тоже расслышал.

Этот аргумент Каурьену крыть было нечем, и спор прекратился. А иверину вдруг очень захотелось узнать, что именно знахарка отвечала ученику. В груди шевельнулась неожиданная обида: что, если Руанна печётся о нём лишь потому, что он нужен тарскому князю? Но потом Лирэй вспомнил, как заботливо она перевязывала ему руку и натирала огромный синяк мазью, снимающей отёк, и устыдился своих подозрений. Руанна – просто хорошая и добрая женщина, и даже если она знает о том, что князь хочет использовать инмерийца в своих целях, разве она может что-то изменить?

Вскоре выяснилось, чего именно требовала знахарка от своего помощника. Надутый и взъерошенный подросток вошёл, неся миску и пару лепёшек, завёрнутых в кусок ткани. Сердито шмякнул принесённое возле инмерийца и вышел, всем своим видом показывая, что этой услуги хорёк недостоин.

Есть Лирэю не хотелось, он вяло сжевал одну лепёшку, макая её в похлёбку, и отодвинул миску в сторону. Но скоро понял, что недооценил Руанну – точнее, её принципиальность в том, что касалось ухода за больными. Она пришла с лекарствами, отругала Лирэя, словно непослушного ребёнка, и стояла над душой до тех пор, пока он не опустошил миску. Сначала он разозлился – кто она такая, чтобы ему указывать, будто он сопливый мальчишка? Но Руанна так на него посмотрела, что он осознал, что ведёт себя в самом деле глупо и, в конце концов, неблагодарно.

Чем он заслужил такое обращение? Уж точно не княжеским приказом.

Думать о том, что делать дальше, у Лирэя уже не было ни сил, ни желания. Он устал сопротивляться и не видел выхода. Побег не удался, князь вернулся, и, по большому счёту, ничего в сложившихся обстоятельствах Лирэй изменить не может.

Ирр-Орлессан в очередной раз с тоской и безнадёжностью прокручивал в памяти тот эпизод, когда он потерялся в Диких Пещерах – не исключено, что в нескольких шагах от цели. Если бы можно было эти события переиграть! Если бы Лирэй был осторожнее, если бы не отстал от тарского отряда, если бы дошёл до ворот посёлка, то, возможно, уже в ближайшие месяцы с гордостью ступал бы рядом с отцом в составе инмерийского войска, идущего на штурм тарского убежища. Но на этот раз на светлом лике утраченной надежды проступило тёмное пятно: в таком случае доброй знахарке тоже предстояло погибнуть, потому что инмерийцы не собирались никого щадить. И Лирэй, ничего о ней не зная, равнодушно прошёл бы мимо её трупа, искренне уверенный, что она не менее прочих таров заслуживает смерти.

Как разрешить это противоречие, иверин не знал.

Спокойный сон к нему долго не шёл. Сначала он мучился в поисках удобной позы, в которой бы меньше болела рука, и старался не обращать внимания на пузатых жуков, которые копошились над ним, а потом метался между сном и явью, с трудом отличая реальность от порождений сна, вызванных лихорадкой. Ему мерещились то гигантские черви, прогрызающие тоннели, то стаи многоногих скриссов, то обвал, то орда таров, которые крались в ночи, в то время как инмерийцы мирно спали. Лирэй был единственным, кто знал, что тары замыслили захватить Инмери, но лежал, связанный и беспомощный, и никого не мог предупредить. Он пытался кричать, но пришёл Орхайт и, коварно скалясь, надел ему на голову мешок. Лишь через несколько часов, измучившись, иверин наконец провалился в глубокий сон без сновидений.

Интермедия 1. Важное поручение

Утро выдалось зябким и пасмурным, роса обильно высыпала на траве, и над рекой всё ещё стелилось белёсое полотно тумана. Тирн мрачно брёл вдоль берега с удочкой, штаны его уже промокли до колена, кожа покрылась пупырышками от холода, и он мечтал только о том, чтобы вернуться домой и поесть чего-нибудь горячего. Но сначала нужно наловить рыбы, чтобы матери было из чего испечь пироги. За рекой, над крутым глинистым берегом, возвышался эбенхемский лес, похожий на сомкнувшееся стеной мрачное воинство. Туда деревенские никогда не совались – опасное место.

Тар спрыгнул с дерева внезапно. Тирн даже завопить не успел, как руки его оказались скручены за спиной, а рот зажат широкой ладонью. Ещё двое таров возникли перед ним словно из ниоткуда, похожие на призраков, в тёмных плащах, из-под которых торчали украшенные чёрными заклёпками доспехи со множеством ремешков, со страшными кнутами, привешенными у пояса вместо мечей. Тирн зажмурился от страха, разом припомнил все свои шалости, за которые его ругала мать, и мысленно пообещал всегда-всегда её впредь слушаться, если выживет.

– Тихо. Не убить, – сказал один из таров на ломаном иверинском. Голос был хриплый, простуженный. – Ясно?

Мальчик отчаянно закивал, глядя круглыми от страха глазами. Неужели случится чудо и его правда не убьют?

Зажимавшая ему рот рука опустилась. Тирн задышал тяжело и часто, гадая, что от него нужно тарам, что за этим они перебрались спозаранку на этот берег. Будь это нападение, его бы уже убили, чтобы не успел никого предупредить, в этом мальчик не сомневался.

– Бери, – ему всучили длинный и тяжёлый сверток. – Отдать арлу. Скажи, князь Аурран хочет говорить. Поворот реки, там, – тар махнул куда-то влево. – Десять воинов мы, десять воинов вы. Не больше. Иначе драка. Арл приходить – мы вернуть ваш воин. Ты – передать ответ. Через десять ночей, Чёрный камень, утро. Мы ждать. Ясно?

Тирн неистово закивал, почти ничего из сказанного не уловив. Ему велели повторить, что он услышал, заставили выучить послание наизусть и только тогда отпустили.

– Не сделать – мы тебя найти и убить, – зловеще добавил напоследок воин.

– Я всё сделаю, – заныл мальчишка, – только не убивайте!

Когда тары растворились в зарослях, Тирн со всех ног припустил назад, в деревню, не веря своему счастью и судорожно прижимая к себе свёрток. Сначала он думал утопить его в реке и забыть, как страшный сон, и никогда на реку не возвращаться, пусть бы даже мать его отходила хворостиной за непослушание. Но потом вспомнил угрозу тара – а ну как и вправду найдут? Перебрались же тары через реку, найдут и деревню, она же совсем рядом. Понурившись, Тирн перешёл на шаг, а в деревне направился сразу к дому старейшины – пусть тот решает, что делать со свёртком и посланием. Самого-то Тирна кто к арлу пустит?

Глава 4. Тайна Полуночной Розы

1

Лирэя разбудило чьё-то негромкое пение – сильный и нежный голос выводил печальную мелодию. Иверин неловко повернулся и охнул от неожиданно пронзившей руку боли. Пение смолкло, словно вспугнутая птица. Всё ещё толком не проснувшись, Лирэй откинул одеяло и сел, коснувшись ступнями мягкого, чуть влажноватого мшистого ковра. Поднялся, пошатываясь от головокружения и слабости, и выглянул в смежную пещеру. Вполоборота к нему, склонившись над столом, перебирала травы женщина – не знахарка, другая. Высокая, статная, с роскошными волосами, собранными в хвост и перевитыми в нескольких местах цветными лентами. Она резко обернулась, так что кончик волос едва не смёл пучок травы со стола, удивлённо вскинула брови, изящные, как силуэт птичьего крыла, но тут же высокомерно скривилась. Похоже, о новом обитателе лазарета она знала, оттого не слишком удивилась его появлению. Какое-то время Лирэй, заворожённый, откровенно на неё пялился, а незнакомка рассматривала его в ответ чёрными звёздами глаз.

– Что, нравлюсь? – с насмешкой спросила она.

Замешательство инмерийца её позабавило. Как и все тарские женщины, она носила штаны, а не юбку, и потрёпанные сапоги, зато покрой короткой кожаной туники отлично подчёркивал фигуру – более чем достойную того, чтобы её подчеркнуть. Туника и сапоги были расшиты круглыми бусинами из красноватого камня, широкий плетёный пояс стягивал гибкую талию.

– Ты прекрасна, как роза из Полуденного сада, одарённая божественным поцелуем Аларэны! – выпалил Ирр-Орлессан, ни на миг не задумавшись, кому и где это говорит. Встреча показалась ему продолжением сна, в котором ничему не следует удивляться, – например, тому, что тягостный кошмар сменился чем-то более приятным.

Изысканный комплимент и полный откровенного восхищения взгляд привёл в замешательство уже Розу. Она закаменела, ровные брови сошлись к переносице, глаза недобро блеснули.

– Осторожно, хорёк. У Аларэны, кроме Полуденного сада, есть и Полуночный. Возможно, я из Полуночного, – холодно проговорила она. – Князь будет недоволен, если узнает, что кто-то заигрывает с его женщиной.

От напоминания о князе Лирэй проснулся вернее, чем от ведра холодной воды.

– Мои извинения, – буркнул иверин и вернулся на своё место, скривившись от боли в предплечье, которая, словно проснувшись вместе с Лирэем, становилась всё сильнее и сильнее. Мысленно одёрнул себя – не хватало ещё ухаживать за местными дикарками! Пусть даже и столь необыкновенно красивыми, как эта Полуночная Роза.

Что она вообще здесь делает? Не отрядили же её присматривать за инмерийцем! И к чему эти угрозы, если первой заигрывать начала она сама?

Лирэй надсадно закашлялся – от пещерной лихорадки страшно першило в горле, словно его начистили песком. Болела налитая тяжестью голова, изнутри обдавал жаром невидимый костёр, от мысли о завтраке становилось тошно. Словно бы подземный мир упорно стремился инмерийца добить – если не оружием или когтями, то пакостной местной болезнью.

Иверин совершенно не представлял, на какое время суток пришлось его пробуждение. Раннее утро, поздний вечер? В тарском убежище ничего не менялось, синьки на потолках светили одинаково тускло и призрачно, словно одна нескончаемая ночь тянулась и тянулась, и Лирэй потерялся в ней, как в чёрном тоннеле. Странная встреча лишь ненадолго отвлекла иверина, и сейчас он снова со всей отчётливостью вспомнил и вчерашний разговор с князем, и всю безвыходность той ситуации, в которую угодил.

Ирр-Орлессан скрючился на своём ложе и устало закрыл глаза.

2

Второй раз подняться с тюфяка его заставило желание сходить по нужде. Полуночная Роза уже ушла, что Лирэя одновременно и обрадовало, и разочаровало.

Со здешним устройством отхожего места он познакомился ещё два дня назад, и оно произвело на него неизгладимое впечатление, в очередной раз доказав, что тарский посёлок отвратителен, как сами тары. Нужник представлял собой яму с перекинутыми через неё мостками, на дне которой росло... нечто. Охранник, который привёл туда инмерийца, любезно объяснил, что растение практически всеядно, причём под всеядностью отчётливо подразумевалось, что и инмерийцем оно тоже с удовольствием закусит. Лирэй видел, как сюда же сбрасывали всякий мусор, вроде объедков и обрезков шкур, и как к ним подползали тяжёлые плети побегов. Ограждениями на мостках тары не озаботились, и мерзкая тварь к каждому тянула хищные усики, – к счастью, недостаточно длинные, – с недвусмысленным желанием заполучить праздничный обед вместо помоев. Как тары ухитрялись безбоязненно над ней ходить – и по нужде, и вообще, – в голове у Лирэя не укладывалось.

Ближайшая из этих ям располагалась недалеко от лазарета. Какое-то время пришлось подождать, пока мостки освободятся – Лирэй не желал проверять, достаточно ли его ненавидят, чтобы скинуть вниз и посмотреть, сумеет ли он добраться до ступенек.

Вернувшись, он обнаружил, что сегодняшние неприятности ещё только начинались: оказалось, что он не единственный обитатель лазарета – точнее, той его части, которую Руанна вчера назвала Лёжкой. Из-за ширмы, сильно хромая, поднялся ещё один больной – худой, прозрачно-бледный, с перевязанной головой и чёрными синяками под глазами. Всклокоченные, неровно обрезанные волосы стояли торчком над повязкой, на которой с одной стороны проступало бурое пятно. Вначале на лице тара отразилось крайнее изумление, а потом он метнул на иверина такой яростный взгляд, что тот шарахнулся назад.

– Ты что тут делаешь?!

«Только соседа мне не хватало...» – с тоской подумал Лирэй. Он лихорадочно огляделся вокруг в поисках чего-нибудь, чем можно отбиваться или что можно швырнуть, потому что тар попёр вперёд, живо напомнив иверину того воина, который когда-то чуть его не убил, но тут вошла Руанна, неся котелок с водой и чистые повязки.

– Доброе утро! – поздоровалась она.

Значит, всё-таки утро.

– Что здесь делает хорёк?! – хриплым, каркающим голосом потребовал объяснения тар.

– Угомонись, он в посёлке по воле князя, а здесь – по моему разрешению. А тебе, Хильва́н, я ещё не разрешала вставать! – срезала его знахарка. – Сядь!

Тот неохотно послушался, но продолжал зло коситься на инмерийца. По всей видимости, Хильван получил ранение в том бою, о котором докладывали князю, очнулся только сегодня, и потому встреча с инмерийцем стала для него полной – и неприятной – неожиданностью. Знахарка подошла к тару, взяла за руку, слушая пульс.

– Как твоя голова? – спросила она.

– На шее, – буркнул тот.

– Ясно. Дай гляну.

– Да что там глядеть-то... – проворчал раненый, но позволил себя осмотреть.

Пока знахарка обрабатывала раны и меняла повязки, Лирэй мрачно думал о том, что будет, когда она уйдёт: у Хильвана, возмущённого соседством инмерийца, явно чесались кулаки. Самой драки иверин не боялся, но для него расклад выходил в любом случае неудачным. Проиграет – будет ходить весь в синяках на потеху тарам, а то и вовсе сляжет на несколько дней, побьёт раненого – знахарка разозлится и прогонит из лазарета, а Орхайт только обрадуется поводу водворить инмерийца обратно на Площадь, куда возвращаться Лирэй не имел никакого желания.

После Хильвана Руанна подошла к иверину.

– А твоя рука как поживает?

– Хорошо, – Лирэй мужественно улыбнулся. – Почти не болит. Спасибо.

На самом деле рука здорово ныла, но выглядела лучше, чем вчера. И рана – там, где кость разорвала кожу, – не гноилась, что свидетельствовало о том, что обработали её со знанием дела. Закончив перевязку, Руанна принесла ещё одну кружку со вчерашним отваром и проследила, чтобы иверин выпил его до дна.

Убедившись, что больные идут на поправку, она ушла. Инмериец и тар остались наедине и как по команде уставились друг на друга.

– Инмерийское отродье! – прошипел воин, поднимаясь вопреки строгому наказу знахарки лежать смирно. – Всё из-за вас!

– Из-за нас?! – вспыхнул Ирр-Орлессан. – Это вы всегда нападали первыми!

Он отступил за ширму и приготовился опрокинуть её на тара, который неумолимо приближался. Он был на голову выше иверина, но худоба тара примерно уравнивала их в весовой категории.

– Первыми?! Вы загнали нас в пещеры, где нечего жрать, и считаете, что мы тут должны смириться и подохнуть с голоду?!

– Что? – от неожиданности Ирр-Орлессан замер. – Подохнуть с голоду?.. А... а месть?

– Сейчас отомщу, – мрачно пообещал воин.

Лирэй опомнился и со всей силы толкнул ширму. Хильван отскочил, но не рассчитал силы: ранение в голову и, вероятно, сотрясение мозга, сказались на его координации. Воин запнулся, не удержал равновесия и растянулся на полу, стукнувшись головой об угол одной из сваленных на полу ширм. Вторая, которую опрокинул иверин, рухнула сверху. Удар вроде бы получился несильный, но тар закатил глаза и тяжело застонал сквозь зубы.

Вставать он не торопился – похоже, драка окончилась, едва начавшись. Лирэй чувствовал себя немногим лучше – у него кружилась голова, по телу разливалась мерзкая горячечная слабость. Он с опаской приблизился, готовый в любой момент отшатнуться, если упавший внезапно очухается.

Но воину, видимо, хватило и слабого удара по голове. Его лицо приобрело совсем нездоровый зеленоватый оттенок, и иверин испугался, как бы тот не отправился к духу своего народа, или куда там отлетают души умерших таров, раньше времени. Как бы тогда самого Лирэя не прикончили за убийство, пусть и невольное. Он оттащил в сторону ширму, гадая, не пора ли бежать на поиски знахарки, которая, как назло, ушла не только из Лёжки, но и из смежной пещеры, иначе бы сама прибежала на шум.

Но тар оказался живучим.

– Встать... помоги, – выдохнул он сквозь сжатые зубы, не открывая глаз.

Лирэй от такой просьбы сначала опешил – по его разумению, тару надлежало до последнего вздоха стараться вцепиться инмерийцу в глотку, не говоря уже о том, что просить врага о помощи – последнее дело. Наверное, тар был не в себе и ему стало совсем худо. Лирэй нерешительно протянул руку, не вполне уверенный, что тар не притворяется и не намерен за неё дёрнуть, увлекая противника вниз. Хильван с кряхтением поднялся, пошатываясь, Лирэю пришлось почти тащить его на себе до тюфяка, на который воин рухнул, тяжело дыша. А потом самому едва не рухнуть следом и пережидать нахлынувшую болезненную слабость вкупе с острым ощущением абсурдности происходящего.

– Я схожу за Руанной, – сказал иверин, когда в глазах перестало темнеть.

– Не надо, – тар скривился, как от зубной боли. – Пройдёт.

Лирэй хмыкнул, сообразив, что Хильван тоже опасается знахарки, которая не постесняется отругать его за нарушение постельного режима и бессмысленную драку.

Некоторое время оба молчали, потом иверин уточнил, не столько из любопытства, сколько из желания убедиться, что тар не испустил дух:

– Значит, вы грабите, чтобы добывать еду?

– А ты как будто не знаешь! – фыркнул тар с закрытыми глазами.

– Нет. Мы думали, вы мстите нам. За поражение.

Тар открыл один глаз, посмотрел на инмерийца недоверчиво.

– Какое поражение?

– В войне.

– А. Ну и за это тоже.

Хильван снова прикрыл глаз и устало замолчал. Лирэй осторожно присел рядом, с беспокойством вглядываясь в худое, заострившееся лицо. Если прежде в призрачном свете голубых жуков-синьков воин походил просто на покойника, то теперь смахивал на покойника несвежего. Звать Руанну или не звать? Объясняться с ней по поводу внезапного недомогания Хильвана Лирэю хотелось не больше, чем самому тару. Но постепенно зеленоватый оттенок с его лица сошёл, и дыхание выровнялось, как у спящего, поэтому иверин решил обойтись без участия знахарки и вернулся на своё место.

Было немного досадно, что победа получилась быстрой и какой-то нечестной, случайной. Неизвестно, как повернулось бы дело, если бы Хильван не ударился головой. Лирэй предпочёл бы победить по-настоящему, собственной ловкостью и силой, а не за счёт чужой слабости, но повторять ради этого драку не желал.

Знать бы ещё, как поведёт себя тарский воин, когда очнётся. Признает ли себя проигравшим и оставит инмерийца в покое, набросится ли снова с оскорблениями и кулаками или затаит злобу и возьмёт реванш позже, когда иверин потеряет бдительность?

Вскоре пришла ученица знахарки – та самая девочка с косичкой, которую иверин уже видел вчера. Внешне она совсем не походила на Руанну – плотная, пухлощёкая, с круглым мягким подбородком – но походку, манеры и выражение лица старалась копировать у наставницы, даже пояс с кармашками носила точно такой же.

По счастью, она всего лишь принесла поесть, а на Хильвана только мельком взглянула, но ничего по его лицу не заподозрила. В отличие от Каурьена, которому как-то удалось увильнуть от неприятной обязанности, девочка не видела ничего зазорного в том, чтобы носить еду инмерийцу. Посуду она поставила аккуратно, а не брякнула оземь, только бусы из цветных камешков глухо стукнули о край кружки. В кожу на руках ученицы въелись пятна того же цвета, что и у наставницы.

– Спасибо, – сказал Лирэй.

Девочка серьёзно кивнула и ушла. Как и наставница, Лирэя она не боялась. Впрочем, откуда бы у неё взяться страху? Ведь инмерийцы не нападали на её посёлок среди ночи, не грабили, не убивали близких на её глазах.

Лирэю не давало покоя сказанное Хильваном – что на поверхность, на инмерийские земли их гонит не злоба, не жажда наживы, а голод. Ирр-Орлессан никогда не задумывался о том, чем питаются тары в подземельях. Собственно, он вообще не думал о том, откуда берётся продовольствие: на стол в Даэн-Орлессане всегда подавали свежие продукты, и во всех деревнях, где его отряду случалось останавливаться, орлессанцев кормили достойно. Вокруг деревень колосились поля, зеленели пастбища, на которых паслись коровы, козы и овцы, а у таров ничего этого не было.

Но откуда-то бралось вяленое мясо, лепёшки, сухари... До Лирэя только сейчас дошло, что «честно отработанная» им еда отчасти являлась краденой, и это открытие хорошего настроения ему не прибавило.

3

Через несколько часов проснулся Хильван – зашевелился, с трудом повернулся на бок, обхватил руками голову, но не застонал. «Гордый как айн», – подумал Ирр-Орлессан и тут же устыдился неуместного сравнения: крыса не может походить на айна.

В бой Хильван больше не рвался, но и оставить инмерийца в покое не пожелал.

– Как ты сюда попал, хорёк?

Значит, Лирэй предположил верно: Хильван ничего не знает о поимке инмерийского разведчика. Но говорить с таром у иверина не было ни малейшего желания. Жар у него к этому времени сменился ознобом, и Лирэй зябко кутался в одеяло.

– Ты язык, что ли, проглотил?

Лирэй снова промолчал.

– Отвечай, когда тебя спрашивают! – на этот раз в голосе прозвучала угроза, Хильван начал подниматься, явно намеренный выбить ответы из инмерийца силой, если понадобится. Сон пошёл воину на пользу: он двигался увереннее и уже не пошатывался.

Лирэй от всей души пожелал тару шарахнуться головой ещё раз, но без участия иверина. Сколько можно нарываться? Нет, Хильван на айна совсем не похож, потому что ни один уважающий себя взрослый айн в вульгарный бой без оружия, в просторечии именуемый мордобитием, не ввязывается. В крайнем случае отвесит затрещину, что уже считается серьёзным оскорблением.

Звать на помощь Руанну иверин тоже считал ниже своего достоинства. Но тут ему пришла в голову другая мысль: если рассказать Хильвану о себе всё то, что тарам уже и так известно, не развяжется ли и у него язык? Вдруг удастся выведать что-нибудь полезное – например, тайный короткий путь наружу? Конечно, вести беседы с врагами айну тоже не следовало, но это правило Лирэй нарушил уже столько раз, что и не сосчитать.

Поэтому он кратко поведал, как последовал в Дикие Пещеры за тарским отрядом, отстал от него, свернул на охотничью тропу, не заметил ловушку и чуть не расстался с жизнью. Хильван выслушал с интересом и без малейшего сочувствия и красочно описал, как именно погиб бы инмериец, если бы та тварь, на которую ставили ловушку, наткнулась бы на него раньше охотников, которые отправились с утра собирать добычу. От этого рассказа ко всем неприятным симптомам пещерной лихорадки прибавилась тошнота.

– А сюда тебя для чего притащили? – спросил Хильван.

– Ваш князь хочет пригласить инмерийцев на переговоры и обещает меня им вернуть, если они придут, – неохотно ответил Лирэй.

– Хорошая идея, – подумав, отозвался Хильван.

Иверин кинул на него неприязненный взгляд – конечно, для него, тара, хорошая, просто отличная.

Зато Хильван, как и ожидалось, подобрел, и Лирэй решил, что настала его очередь задавать вопросы.

– А что случилось с тобой?

Против его ожиданий, воин запираться не стал и поведал о нападении, произошедшем где-то в Диких Пещерах, в месте, которое тары называли Вонючей Пропастью. Противник превосходил его отряд числом и занял выгодную позицию заранее, и если бы не зоркий глаз и острый слух одного из шедших впереди разведчиков, весь отряд там бы и полёг. Но тары успели отступить почти без потерь, серьёзно ранены оказались двое – тот самый востроглазый разведчик и Хильван, который полез его вытаскивать. Вытащить-то вытащил, но до посёлка тащить пришлось уже его самого. Спасённого с перебитой ногой Руанна уже отпустила, в Лёжке задерживались лишь те, за кем требовалось постоянно присматривать.

– Кто на вас напал? – спросил Лирэй.

– Бывшие шанарранцы, как и я. Изгнанники. Но вместо того, чтобы попроситься в другой клан, эти мерзавцы обосновались где-то в нижней части Диких Пещер и грабят своих же.

На лице Хильвана читалось осуждение – мол, как можно до такого опуститься.

Ирр-Орлессан несколько мгновений молчал, переваривая полученные сведения.

– Подожди-подожди, ты хочешь сказать, что здесь живут не все тары? Шанарра́н – это другой клан? И ты пришёл оттуда?

– Ну да. Вы там что, наверху, даже этого не знаете? Не замечали, что доспехи по-разному сделаны?

– Нет.

Честно говоря, инмерийцам никогда не приходило в голову разбираться в тарских доспехах. Всех убитых просто сваливали в кучу и сжигали, а останки закапывали.

Хильван посмотрел на Лирэя как на идиота.

– Да какая разница? – попытался оправдаться тот. – Все одинаково разбоем занимаются.

Как выяснилось из дальнейшей беседы, в Диких Пещерах скрывается не один, а несколько посёлков, в каждом из которых обитает клан под предводительством своего князя. Они давно поделили между собой подземную и наземную территорию, но между соседями порой случаются стычки и даже настоящие маленькие войны. В мирное время кланы живут обособленно, в дела друг друга не вмешиваются, иногда обмениваются товарами и принимают изгнанников из других кланов. Здешний клан, а также посёлок, называется Аурран. Таким образом, тот, кого иверин считал тарским князем, на самом деле всего лишь князь аурранский.

Эти общие сведения шанарранец вывалил, не таясь, но, когда Лирэй попытался выведать, сколько всего кланов и где именно расположены посёлки, доказал, что за языком всё-таки следит.

– Не слишком ли ты любопытен, хорёк? Может, тебе ещё сказать, сколько в каждом из них воинов?

Лирэй постарался скрыть недовольство, но от Хильвана оно не ускользнуло. Что ж, зато шанарранец проговорился о том, что тарских кланов несколько, точно так же, как и ранее иверин про разведчиков: в полной уверенности, что противнику эти сведения хорошо известны.

Прежде, чем иверин снова открыл рот, Хильван предостерегающе произнёс:

– Ты, хорёк, своими вопросами уже достал.

– Меня зовут Лирэй! – огрызнулся иверин, которого обращение «хорёк» тоже изрядно достало. – Лирэй Оруэн Ирр-Орлессан.

Хильван присвистнул.

– На кой тебе такое длинное имя? Пока выговоришь, язык сломаешь.

– У всех инмерийцев есть личное и родовое имя. Это у вас оно одно, как собачья кличка!

– А ты, значит, породистый щенок? – не остался в долгу шанарранец. – А третье имя откуда?

Иверин поморщился, но ответил.

– Оруэн – почётное имя ветви рода. Его удостаиваются лишь немногие. Когда-то мой предок Оруэн Ирр-Орлессан отличился на войне и получил право присоединить своё имя к родовому. С тех пор все потомки ирра Оруэна носят его имя. И ко мне, между прочим, тоже полагается обращаться «ирр Лирэй».

– Ирр? Что это значит?

– «Ирр» значит «меч», – не без гордости пояснил Ирр-Орлессан, на миг преисполнившись прежнего чувства превосходства перед безродными тарами с их разбойничьим, бесчестным оружием.

Но воин тут же его срезал:

– Так меч-то у тебя забрали.

Лирэй досадливо скривился, но отвечать ничего не стал. Тару, лишённому всякого представления о родовой чести, всю жизнь промышляющему грабежами, не понять, что, с мечом или без, Ирр-Орлессан остаётся Ирр-Орлессаном, айном Инмери.

Шанарранец тем временем осторожно пощупал голову, потом с досадой произнёс:

– Проклятье, забыл спросить у Руанны, что там с бескланниками. Из-за тебя, между прочим! – сердито попенял он.

– Я-то здесь при чём?! – опешил Лирэй.

– Ты меня отвлёк! Хорёк недобитый!

– Я?! Не ты ли первый отвлёкся на драку? И если хочешь знать, то после возвращения твоего отряда ваш князь сразу же собрал собственный и ушёл из посёлка. Только вчера вернулся.

Хильван тут же встрепенулся и подался вперёд.

– Вернулся? Нашёл их лагерь?

– Понятия не имею.

– Тьфу, пользы от тебя...

– За что их выгнали из клана? – рискнул продолжить расспросы Лирэй.

– С князем нашим не поладили. Ну, то есть уже не моим...

Хильван умолк, задумавшись.

– А тебя за что?

Это предположение воина покоробило.

– Меня не выгоняли! Я ушёл сам.

– То есть как? Разве можно? Просто взять и уйти? – изумился Лирэй.

– Почему нельзя? – удивился в свою очередь воин. – У нас вон один в прошлом месяце ушёл, потому что в девчонку здешнюю влюбился. Живут теперь вместе, – тар отчего-то вздохнул.

Лирэй недоверчиво покачал головой – ну и порядки! Ирлин уходит только в том случае, если ирлес ему позволит – или выгонит. Изгнанника может взять под покровительство другой род, но такое случается редко, потому что достойных айнов не выгоняют, а недостойный никому не нужен. Также ирлина может призвать себе на службу арл, если ирлес, которому ирлин служит, согласится его отпустить.

Но уйти самовольно ирлин не может. Отступника никакой род не примет, более того, по закону ирлес имеет право такого ирлина казнить, если поймает. А у таров, получается, можно свободно ходить из клана в клан? И как на таких воинов рассчитывать, которые сегодня здесь, а завтра им что-то не понравилось, и они ушли?

Впрочем, что взять с дикого народа...

Разговор на этом увял. Лирэй утомился бороться с лихорадкой и отдыхал, закрыв глаза и ни о чём не думая.

Позже маленькая ученица Руанны заглянула в Лёжку, убедилась, что оба больных не спят, и принесла обед для каждого. Тар к этому времени ожил и к тому же расчесал спутавшиеся волосы и заплёл их в косицу на макушке, сразу приобретя строгий и собранный вид, и в целом перестал походить на покойника.

Лирэй решил наконец выяснить, как тары определяют время, а заодно узнать, умеет ли девочка разговаривать, поскольку до сих пор ни одного слова от неё не слышал.

– Как тебя зовут?

– Марса, – ответила та и немедленно спросила:

– А тебя?

– А меня зовут Лирэй. Скажи, как ты узнаёшь, какое сейчас время суток?

Девочка посмотрела на него испытующе, словно взвешивая, стоит ли он ответа, и объяснила:

– По свечкам. Вон, смотри, на ней отметки, – она указала на горевшую у входа тонкую длинную свечу. Теперь иверин вспомнил, что видел такие свечки уже не раз, но не придавал значения нанесённым на них рискам. – Вот эта означает смену дневной стражи, эта – окончание дневных работ, а эта – пора спать.

– Значит, сейчас снаружи середина дня? – уточнил Лирэй.

– Середина ночи, – поправил Хильван. – Охотники выходят ночью, а не днём.

Значит, у таров всё наоборот – спят днём, а бодрствуют ночью. И сейчас там, наверху, звёздное небо... Лирэй вспомнил, как пахнет свежестью ночной воздух в сосновом лесу, и неслышно вздохнул.

– Глупый хорёк, – добавила Марса, состроив серьёзную мину и важно глядя на инмерийца с высоты всех восьми или около того лет своей жизни. – Не знает, как посмотреть время.

В её устах это прозвучало не обидно, а забавно. Она не вкладывала в прозвище уничижительного смысла, а всего лишь подражала взрослым, поэтому всерьёз принимать её слова Лирэй не стал.

– Мы определяем иначе – по солнцу и звёздам, – пояснил он. Потом сообразил, что девочка никогда не видела неба. – Солнце – это...

– Я знаю, что такое солнце и звёзды, – огорошила его маленькая тара. – Ты думаешь, мы совсем глупые?

Что на это ответить, Лирэй не нашёлся. По его мнению, дети в этом посёлке были не то чтобы глупые, но чересчур самоуверенные и невоспитанные. А взрослые – и того хуже...

Когда Марса ушла, Хильван вполголоса повторил, в точности копируя её интонации:

– Глупый хорёк.

И фыркнул, откровенно потешаясь над инмерийцем.

Вот это уже звучало оскорбительно! Но реагировать на дурацкие тарские подначки Ирр-Орлессан пока не научился. Конечно, если бы он по-прежнему носил оружие, а Хильван был ксаном, то сейчас острие меча упиралось бы в его горло, и ксан извинялся бы, стоя на коленях. Но оружие у иверина отобрали, бросаться в драку из-за насмешки, будто мальчишка, айну не подобало, поэтому Лирэй выбрал гордое молчание. Глупые или умные, а хорьки в противостоянии с крысами пока выигрывали.

Вечером – или утром, если считать по солнечному времени, – навестить Хильвана пришли какие-то его то ли друзья, то ли родственники, то ли боевые товарищи. Мозолить им глаза и нарываться на неприятности Лирэй не хотел, поэтому отгородился ширмой.

Из разговоров он узнал, что найти лагерь изгнанников так и не удалось, поэтому по Диким Пещерам теперь ходят только усиленные отряды, а ворота посёлка будут закрыты до тех пор, пока с бескланниками не разберутся. Иными словами, если бы Лирэй намеревался собрать всё необходимое для побега и прорваться через ворота ночью, то об этом можно было бы забыть. Увы, сейчас из-за болезни иверин был слишком слаб, чтобы уйти куда-то дальше ворот, даже если бы они стояли открытыми и не охранялись.

Ирр-Орлессан страшно жалел о том, что не может доложить обо всём, что удалось выяснить за эти дни. Ирр Гирем был бы рад узнать и про охотничьи ловушки, и про упреждающие знаки, и про кланы и внутреннее устройство тарского посёлка. Быть может, даже замолвил бы словечко за Лирэя перед ирром Ирданом...

4

Поздно вечером – то есть ближе к тому времени, когда догорала свеча, – в опустевшую Лёжку кто-то тихо вошёл – так тихо, что Лирэй не услышал шагов, а о новом госте узнал лишь тогда, когда он, – а точнее, она, – подала голос.

– Здравствуй, Хил! Давно не виделись.

В мягких, вкрадчивых интонациях иверину померещился острый оскал.

– Чего тебе? – грубо спросил шанарранец.

– Пришла узнать, не забыл ли ты о нашем... уговоре.

– Не здесь, – оборвал её воин. – Выйдем.

Иверин осторожно выглянул в просвет между краем рамы и шкурой. Хильван и его странная знакомая покинули Лёжку, но не через смежную пещеру, где большую часть времени находилась либо Руанна, либо кто-то из её учеников, а через «заднюю дверь» – узкий и неудобный лаз с другой стороны, который Лирэй прежде считал тупиком. Женщину он успел увидеть только со спины. Поверх нижней рубашки она носила длинную тунику из волчьего меха, украшенную волчьими же хвостами, а волосы были заплетены во множество косичек. Высокому Хильвану спутница доставала только до плеча.

Следовать за ними и подслушивать разговор Ирр-Орлессан, разумеется, не стал, хотя слабая искра интереса в нём вспыхнула. Хильван скоро вернулся один, и стало ясно, что лаз не оканчивается тупиком, а соединяется с посёлком. Первым делом воин с размаху ударил кулаком по ширме, так что деревянная перекладина хрустнула и надломилась. Похоже, незнакомка его не на шутку разозлила...

Спрашивать, чего она добивалась, и тем самым провоцировать вспыльчивого воина иверин не стал. Какое дело Лирэю до неприятностей какого-то тара? Своих хватает.

5

Вскоре после ухода незнакомки Марса пришла поменять свечку с отметками времени и пожелала всем доброй ночи. Но обоим больным не спалось. Лирэй чувствовал себя разбитым, в груди жгло, предплечье дёргало и крутило так, что сон, несмотря на болезненную усталость, не шёл, а у Хильвана, наверное, раскалывалась голова, и он раздражённо ворочался с боку на бок.

– Давай в кости сыграем, что ли, – проворчал он наконец. – Всё равно не спится. Ты умеешь?

– Умею, но не буду, – отрезал иверин.

Одного раза ему более чем хватило.

Но Хильван обладал вдесятеро большим упрямством, нежели все работники мастера Гилжита вместе взятые, и в конце концов Лирэй со вздохом подсел ближе, убедившись, что тар от него всё равно не отвяжется и как бы опять не начал буянить. Мешочек с костями нашёлся здесь же и, видимо, предназначался для того, чтобы больные не скучали.

Лирэй, как обычно, проигрывал, хотя уже и не с таким разгромным счётом, как прежде, и старательно запоминал новые фигуры. Хильван скидок на неопытность противника не делал и безжалостно заставил проигравшего инмерийца принести ему воды из смежной пещеры, которая, как выяснилось, называлась Травником. Потом иверину пришлось сбегать на кухню и добыть что-нибудь пожевать, благо дорогу он запомнил. Эта вылазка закончилась для Лирэя тем, что его вернул бдительный ночной страж, поставив пару новых синяков и едва не вывихнув вторую руку, но Хильван подтвердил, что инмериец разгуливает ночью по его распоряжению, а не с какими-то недобрыми намерениями. Из этого Лирэй сделал вывод, что гулять ночью по посёлку стоит осторожно, а, может быть, не стоит вовсе.

После второй партии силы у шанарранца закончились и он лёг отдыхать, отгородившись ширмой и предоставив иверину убирать разложенные кости.

Лирэя по-прежнему беспокоила рука, но он лежал тихо и считал жуков на потолке. Синьки переползали с места на место, иверин то и дело сбивался со счёта и начинал заново. В конце концов боль в руке немного поутихла, Лирэя начало клонить в сон, но тут прошуршали чьи-то лёгкие шаги, и он открыл глаза.

– Хил! – прошептал женский голос.

Сначала Ирр-Орлессан решил, что недавняя посетительница вернулась ещё раз напомнить о сделке, но быстро убедился, что ошибся.

– Мира! Зачем ты пришла? – вполголоса откликнулся Хильван.

– Узнать, как ты. Ты столько времени не приходил в себя, я тревожилась.

– Да всё со мной в порядке! – проворчал воин.

– Хил, ты мне лжёшь. Руанна от тебя три дня не отходила. Я боялась, что ты можешь... не очнуться.

Ширма загораживала обзор, но глубокий низкий голос, в котором звучала печаль, иверин узнал – Полуночная Роза, подруга князя. Так вот к кому и зачем она заглядывала утром! Отнюдь не на хорька полюбоваться, а справиться о состоянии раненого. Что же до тайного ночного визита, то на этот раз речь о сговоре совсем иного толка: похоже, красавица изменяет князю с пришлым шанарранцем. Вот уж чего Лирэй точно знать не хотел!

– Но теперь-то я очнулся, – возразил женщине Хильван. – Послушай, Мира. Не приходи сюда. Тебя могут увидеть. И хорёк этот тут спит: Руанна взялась его выхаживать.

Хильван на пылкого влюблённого не походил, но, с другой стороны, был бы равнодушен к женщине – гнал бы совсем другими словами. А Мира уходить не хотела.

– Ну и пусть себе спит, – сказала она.

Лирэй оказался перед сложным выбором. Он услышал уже гораздо больше, нежели хотел бы знать, но если он и дальше будет притворяться спящим, то рискует стать свидетелем ещё более откровенных слов или действий. В конце концов он со вздохом произнёс:

– Прошу прощения, но я, к сожалению, не сплю.

В следующее мгновение в его горло упёрлось острие кинжала.

– Если хоть кому-то проболтаешься, что Мира́йна приходила... – прошипел ему в ухо Хильван, вдобавок сдавив глотку иверина второй рукой.

– Да зачем мне? – прохрипел Лирэй, жалея о своём благородном порыве и чувствуя, как шею щекочет стекающая капля крови. – Какое мне до вас дело?

– Не убивай его! – Мирайна бросилась отбирать у своего возлюбленного кинжал, случайно надавила на закатанное в лубок предплечье, и Лирэй взвыл от боли.

– Тихо!

– Больно же! – сдавленно простонал Лирэй, пытаясь вывернуться и отвести шею от лезвия и одновременно уберечь руку.

– Нельзя его убивать! – втолковывала рычащему шанарранцу тара, сражаясь за кинжал. – Раукхарт же спросит!

Наконец ей удалось завладеть оружием, и Лирэй сел, закусив губу и прижимая к груди руку, в которой пульсировала обжигающая боль. Полуночная Роза возвышалась над ним, похожая на ожившую статую богини Аларэны, даже в голубоватом сумраке лицо её, обрамлённое растрепавшимися волосами, дышало жизнью и огненной красотой – идеальная пара для предводителя клана. Хильван, хотя и подходил ей по росту, рядом с ней смотрелся невзрачно, как сухая коряга рядом с прекрасным цветком, и странным казалось, что она предпочла его куда более представительному и влиятельному князю, однако Лирэй имел уже достаточно опыта, чтобы понимать, что выбор женского сердца непредсказуем.

– Что ты хочешь за своё молчание? – холодно обратилась Мирайна к иверину.

– Я не стану заключать сделку с хорьком! – взъярился Хильван, вновь хватаясь за кинжал.

– Чтобы вы перестали калечить мне руку! – огрызнулся Лирэй. Она болела так, словно её сломали заново. – Мне ничего от вас не нужно! С какой стати мне на вас доносить? Это подло.

– Хорошо. Допустим, мы тебе поверили, – голос Мирайны был по-прежнему полон сомнения. – Но если хоть кому-то расскажешь...

– То я тебе кишки на голову намотаю! – угрожающе закончил Хильван.

– Договорились, – устало согласился Лирэй.

Он хотел добавить, чтобы устраивали свои встречи где-нибудь в другом месте, но тар всё ещё сжимал кинжал, и иверин благоразумно промолчал.

Хильван и Мирайна попрощались сдержанно, не желая показывать свои чувства инмерийцу, и женщина ушла. Воин скоро уснул, утешенный визитом дамы своего сердца. У Лирэя же рука болела совершенно невыносимо, и он так и пролежал до утра, не сомкнув глаз.

В основном мысли его возвращались к Полуночной Розе, образ которой, одновременно огненный и холодный, запомнился ему во всех подробностях, и где-то в глубине души кололо неуместное сожаление о том, что сердце красавицы уже не свободно. Кто она – расчётливая обманщица или жертва обстоятельств? Яркая и опасная Полуночная Роза была достойной парой для сильного и решительного властителя клана. Но стала ли она его спутницей добровольно? Лирэй слишком мало знал о том, как у таров устроены отношения между мужчинами и женщинами, чтобы делать предположения. Заключала ли она с князем какое-то подобие союза, имеет ли возможность его разорвать и хочет ли? Быть может, ей выгоднее считаться княжеской спутницей? Или у неё нет выбора? Князь едва ли обрадуется, что такая красавица предпочла ему другого, и может отомстить – ему, ей или обоим. Но тайна её, скорее всего, рано или поздно вылезет наружу, потому что тары живут кучно, кто-нибудь да заметит, что Мирайна крутится возле лазарета и интересуется здоровьем пришлого воина.

Под утро Лирэю пришло в голову связать два визита разных женщин к Хильвану и предположить, что тайна наружу уже вылезла. Женщина, разговор с которой так взбесил Хильвана, могла угрожать ему оглаской их с Мирайной отношений и что-то с него требовать за молчание.

Следом Ирр-Орлессана осенило, что он и сам мог кое-что потребовать, воспользовавшись предложением Полуночной Розы, – например, заставить Хильвана организовать побег из тарского – точнее, аурранского, – посёлка. Мелькнувший лучик надежды заставил его встрепенуться, но от заманчивой идеи Лирэй, хотя и с огромным сожалением, в итоге отказался. Во-первых, он уже объявил, что ему ничего не нужно взамен, а айну не пристало брать свои слова назад. А во-вторых, пользоваться чужими чувствами и чужой бедой действительно подло.

С утра от Руанны, конечно, не укрылись тёмные круги под глазами иверина, да и заново опухшая рука говорила сама за себя. Лирэй солгал, что неудачно повернулся во сне.

– Что-то ты такой неудачливый, – проворчала знахарка, но укоризненно покосилась при этом в сторону Хильвана. Тот, не желая ни лгать, ни говорить правду, презрительно отвернулся, словно демонстрируя, что не хочет иметь никакого отношения к соседу-хорьку.

Руанна тщательно прощупала иверину предплечье, потом резко нажала, и что-то со щелчком встало на место. Лирэй устыдился своего громкого вопля и едва не прикусил язык. Сейчас бы лекарь Ирр-Орлессанов прочитал ему длинную нотацию о приличествующей айну стойкости и мужественности перед лицом любых испытаний. Руанна же только предложила пожевать ещё корешков, которые обладали бодрящим и притупляющим боль эффектом.

Потом Лирэй снова остался один на один с Хильваном, но тар больше с ним не разговаривал.

Глава 5. Игра всерьёз

1

Изогнутая костяная игла неаккуратно дырявила светлую ткань – то ли дело тонкие иглы искусных инмерийских портних, которые ухитрялись штопать так, что и шва не видно. Но Лирэй, разумеется, был не в том положении, чтобы жаловаться на неудобство.

Ирр-Орлессану стоило огромных усилий переступить через принципы и попросить у Руанны иголку с ниткой, чтобы починить рваную рубаху. Поначалу Лирэй рассчитывал обойтись без штопки, но, развернув скомканную ткань, убедился, что надеть её невозможно: знахарка, не желая протаскивать сломанную руку через рукав, разрезала его до самого ворота. Что избавило иверина от лишних мучений, но зато позже поставило перед сложным выбором.

В Кодексе Айна сказано, что просить врага ни о чём нельзя. И прежде это казалось Ирр-Орлессану правильным, ведь попросить – значит проявить слабость и дать повод себя унизить. Но при этом Лирэй всегда представлял айна, который готов с достоинством принять смерть, не умоляя о пощаде, или молча страдает от тяжёлой раны, ничем не выдавая своих мучений, и это поведение представлялось ему по-прежнему единственно верным, позволяющим не уронить своей чести. Но если речь не о смерти и мучениях, а всего лишь о швейных принадлежностях? Лирэй долго колебался, но в итоге решил, что ходить в драном тряпье или вовсе без оного тоже не очень-то достойно. Руанна, вопреки его опасениям, принесла нужное без лишних вопросов, не увидев в том ни слабости, ни повода для насмешки.

Отчасти Ирр-Орлессана утешало то, что его сомнительный поступок обошёлся без свидетелей: Хильван счёл себя достаточно здоровым, чтобы уйти, несмотря на настойчивые уговоры знахарки отлежаться ещё пару дней, а больше в клане за последние дни никто тяжело не захворал. И Полуночная Роза тоже больше не приходила – ни пока Хильван ещё находился под присмотром знахарки, ни, тем более, после.

Двое суток со времени знакомства с ней и её вспыльчивым кавалером иверин провалялся в горячке, и весь следующий день тоже прошёл впустую – болезнь высосала все силы, иверин лежал пластом, и даже поход до нужника превращался в подвиг. Сегодня Лирэя особенно сильно мучали кашель и жжение в груди, и голос больше походил на хрип – обычные, по словам знахарки, симптомы пещерной лихорадки – но всё же он уже достаточно оправился, чтобы вновь основательно задуматься о своём положении, и теперь на его душе, казалось, лежала вся тяжесть горной гряды, укрывающей подземный лабиринт.

Первые дни походили на кошмарный сон и вспоминались будто подёрнутыми дымкой. Разум не был готов к такому повороту событий и отказывался принять происходящее. Легко поверить, когда что-то непоправимое и страшное случается с каким-нибудь незнакомцем, и очень сложно – когда оно случается с тобой. Такой несправедливости просто не могло произойти с Ирр-Орлессаном! Он должен был избежать всех опасностей и вернуться домой, а не застрять в подземельях на неопределённый срок, став пешкой в чужой игре.

Но постепенно под напором обстоятельств разум сдался и признал очевидное. Сейчас Лирэй уже не испытывал того леденящего, выворачивающего наизнанку ужаса, как в первый день, и всё же в одном кошмар был милосерднее яви – в самой его сути всегда скрывается надежда на пробуждение. Окончательно поверив в то, что всё это происходит с ним на самом деле, Лирэй лишился этой призрачной надежды. Пусть явь, в которую он угодил, хуже иного кошмара, но теперь иверин отчётливо понимал – пробуждения не будет.

Мало что для айна настолько унизительно, как попасть в плен, куда Ирр-Орлессан, к тому же, угодил самым нелепым и обидным образом – в беспамятстве, не имея возможности сопротивляться. Если бы он потерял сознание от полученных в бою ран, поражение не было бы таким позорным, но он даже не вступал с тарами в бой! Уже за одно это все будут считать его трусом.

И как будто этого мало, сегодня Руанна упомянула, что добытчики – так тары называли тех, кто разбойничал в Инмери, – отловили какого-то мальчишку-иверина и передали ему оружие Лирэя вместе с приглашением на переговоры. Знахарка, наверное, рассчитывала приободрить инмерийца, но получилось ровно наоборот – известие стало для него ещё одним ударом, выбившим его из с трудом обретённого хрупкого равновесия. Иверин словно бы падал в пропасть – а она становилась ещё глубже.

Он с болезненной ясностью представил, как меч попадает в руки кому-нибудь из айнов, и тот озадаченно хмурится, не находя эмблемы рода на привычном месте, и понимает...

До сих пор Ирр-Орлессану удавалось скрывать ото всех изъян своего меча, пряча его под плащом или накидкой, или отворачиваясь и уходя – от тех, с кем мог бы завязать дружбу. Словно незримый барьер, эта отсутствующая гравировка стояла между ним и прочими айнами, и как бы Лирэй ни старался держаться с ними на равных, в глубине души никогда себя равным не чувствовал, словно был в нём фатальный, непоправимый изъян – а может, и в самом деле был, ведь не зря же Ирдан Оруэн Ирр-Орлессан всегда оставался недоволен Лирэем.

Отсутствие родовой эмблемы на мече – знак того, что отец не считает сына достойным рода...

Воспоминание о дне совершеннолетия до сих пор отзывалось в душе Лирэя острой болью и обидой. В тот день младший Ирр-Орлессан с замиранием сердца ступил в Зал Славы, готовый, как и полагается, принять айнское оружие из рук отца. Ирр Ирдан находился в зале один, что удивило Лирэя – он ожидал, что отец соберёт всех айнов в Даэне, и лишь позже понял, почему тот предпочёл никого не звать.

Орлессанский ирлес, гордый и непреклонный, стоял посередине зала, в точности на выжженной на паркете эмблеме, заключённой в круг. Свет из распахнутых по летнему времени окон струился сквозь его золотистые волосы, едва тронутые сединой, и вдребезги разбивался о резкие, словно высеченные из мрамора, черты лица. Лирэй приблизился и опустился на колени, от волнения у него пересохло в горле и он боялся, что забудет нужные слова, хотя и затвердил их накрепко.

– Ты достиг совершеннолетия, сын, – холодно сказал ирр Ирдан. – Пришло время вручить тебе меч, которым ты будешь сражаться во славу рода Ирр-Орлессан и Инмери. Ты получишь то оружие, которого достоин.

Лирэй с благоговением, бережно принял меч в простых строгих ножнах из рук главы своего рода, без запинки проговорил освящённые вековыми традициями слова благодарности и принёс клятву верного служения. Но внезапно пальцы его, сомкнувшиеся на рукояти, не нащупали обязательной для айнского меча эмблемы. Выкованный орлессанским кузнецом, он был остёр и прочен, но ничем не отличался от оружия любого тимира, воина-ксана.

Меч-пустышка.

Не поверив пальцам, младший Ирр-Орлессан обшарил рукоять глазами, убедился, что ошибки нет, и вскинул на отца растерянный и полный недоумения взгляд, всё ещё не в силах поверить, что тот мог поступить настолько жестоко, но отец на него уже не смотрел – ушёл не оборачиваясь, оставив сына наедине с подарком и обманутыми надеждами.

Стоя в коленопреклонённой позе, Лирэй застыл, неловко держа в подрагивающих руках оружие, которым нельзя не то что гордиться, но и показать никому без стыда, и не знал, что делать дальше.

Совершеннолетие – самый важный день в жизни каждого юного айна, день, когда он получает настоящее оружие и отныне считается взрослым, полноправным представителем рода, о чём и свидетельствует узор на стали. Младший Ирр-Орлессан не рассчитывал, что отец отдаст ему под командование отряд, как Элайну, но надеялся хотя бы услышать доброе напутствие, получить подтверждение, что отец всё ещё в него верит. Но ирр Ирдан с присущей ему бескомпромиссностью указал Лирэю на то место, которое он заслуживает.

Знаменательный день, которого он ждал с таким нетерпением, был безнадёжно испорчен, и над будущим Лирэя, над всей его радостной и трепетной готовностью хранить и приумножать честь рода и служить своей стране повисла гнетущая и тревожная тень.

Снаружи, во дворе, шелестели на ветру вековые дубы, доносились радостные визги играющей ксанской малышни, и солнечное пятно медленно ползло вдоль отмечающих время черт на полу, а Лирэй потерянно думал о том, что совершеннолетие случается только один раз в жизни, и второго такого дня у него не будет никогда, и в то время, как для каждого айна это одно из самых счастливых событий в жизни, Лирэй будет вспоминать его со стыдом...

В конце концов он тяжело поднялся и поспешил в свою комнату, ссутулившись и стараясь ни с кем не встречаться взглядом. За окном раздалось ржание и стук копыт – ирр Ирдан уезжал из Даэна вместе с ирром Элайном, словно бы подчёркивая, что, как и прежде, ирру Лирэю рядом с отцом и братом не место.

Отправив младшего сына на поиски тарского убежища, отец дал ему возможность проявить себя и заслужить настоящий, айнский меч. Но Лирэй не только не выполнил задание, но и «отличился» так, что хуже не придумаешь... Теперь все, от арла до самого последнего ирлина узнают, что младший сын ирра Ирдана попал в плен и лишился оружия, и о мече без эмблемы узнают тоже. Может быть, отец и не хотел огласки, но Лирэй всё испортил...

А исправить это уже нельзя. Оружие покинуло подземелье, и рано или поздно попадёт к айнам.

Иверин затянул последний узел, с трудом оборвал конец нити, которая оказалась на удивление крепкой, и надел рубаху. В ней он почувствовал себя чуточку увереннее – её сшили дома, в Даэн-Орлессане, и её украшала эмблема, говорившая о том, что Лирэй, несмотря ни на что, всё ещё принадлежит роду Ирр-Орлессанов.

В Травнике кто-то отчаянно ругался и на все корки честил каких-то ползунов – вероятно, подземных тварей, которые его ранили. Поэтому Лирэй воспользовался вторым выходом из Лёжки, которым ушла женщина, требовавшая от Хильвана выполнения уговора. Иверин и сам не знал, что ищет, но не мог больше оставаться наедине с гложущими его мыслями и воспоминаниями.

Он должен найти выход из этой подземной ловушки!

Внутренний голос едва слышно нашёптывал, что всё это бесполезно и что если даже Лирэй вернётся, то уже ничем и никогда вину перед отцом и родом не загладит, но Ирр-Орлессан прилагал все усилия, чтобы этого голоса не слышать.

Иначе просто не имело смысла жить.

2

Как и ожидалось, узкий лаз вывел Лирэя прямиком в освещённый синьками извилистый тоннель, однозначно говоривший о том, что иверин всё ещё находится в пределах аурранского посёлка. Снаружи над лазом был высечен ровный треугольник – такой же, какой Лирэй уже видел не раз, углом вверх. Похоже, тары отмечали им каждый вход и каждую развилку. На полосатых стенах, напоминавших слоёное тесто, некрасивыми, свалявшимися клубками что-то росло, пол имел небольшой уклон вправо. Оба конца тоннеля терялись в неизвестности за поворотами.

Поколебавшись, иверин выбрал левое направление, которое уходило вверх, и тем самым давало хотя бы иллюзию приближения к выходу. Но тоннель становился всё темнее и скоро кончился – дальнейший путь преграждала толстая железная решётка, а за ней проход был плотно завален камнями. Тупик. Такой же основательный, как тот, в который уткнулась жизнь Лирэя.

А ведь до свободы, возможно, всего несколько шагов... По крайней мере, до свободы от унизительного тарского плена. Ирр-Орлессан подошёл ближе, провёл рукой по толстым, покрытым ржавчиной прутьям, очертания которых едва проступали во мраке, подёргал, но тщетно – решётка не сдвинулась ни на волосок. Нет, лёгкого пути ожидать не стоит, тары запечатали свой посёлок на совесть – вручную, без инструмента ничего не сделать, иначе зачем нужны охраняемые ворота?

Мастер Гилжит говорил, что все тоннели ведут изнутри горы наружу, значит, если выбрать верное направление, то рано или поздно выйдешь наверх. Вот только какое направление верное? Лирэй уже достаточно насмотрелся на подземные ходы и знал, что они опускаются и поднимаются самым непредсказуемым образом, а потому уклон на одном из участков ещё ни о чём не говорит. Так что неизвестно, что ждало бы иверина на той стороне – путь наверх или неведомые глубины подземного лабиринта.

Постояв ещё немного возле тупика, Лирэй неохотно повернул назад, но в лазарет не пошёл, а миновал его и отправился дальше, с трудом подавив приступ кашля – не хотелось быть услышанным. Иверин понимал, что рано или поздно на кого-нибудь наткнётся, но, поскольку он нужен тарам, за свою жизнь можно пока не опасаться. Впрочем, кое-кому лучше вовсе не попадаться на глаза – например, тому самоуверенному воину в увешанной металлическими кольцами тунике, который считал, что инмерийца нужно уморить голодом.

На пол шлёпнулся крупный светящийся жук и зашевелил лапками, силясь перевернуться. За прошедшие дни к их копошению над головой Лирэй уже попривык и не вздрагивал всякий раз, когда один из них неожиданно падал. Иверин хотел было пройти мимо, но потом, повинуясь внезапному импульсу, подобрал его и посадил обратно к сородичам, среди которых он тут же затерялся.

Если бы кто-нибудь так же помог самому Лирэю...

Светящиеся жуки, которых тары звали синьками, образовывали на потолке чёткие извилистые линии, говорившие о том, что кто-то совсем недавно их кормил и нарочно фигурно размазал корм. Подобную «живопись» иверин уже наблюдал в Лёжке пару дней назад, когда вооружённые длинными палками подростки, хихикая и толкаясь, рисовали на потолке кошмарную рожу с улыбкой от уха до уха. Руанна потом здорово ругалась, но подростки успели сбежать до её появления. Около суток синьки придерживались контуров рисунка, потом снова расползлись.

Тоннель, подтверждая непредсказуемость подземных дорог, резко устремился вверх, щербатые ступени вывели к крестообразной развилке. То ли мастер Гилжит ошибался, то ли тоннели шли к поверхности окольными путями, петляя и путаясь. Лирэй вновь упрямо выбрал подъём и двинулся к черневшему впереди круглому входу в какую-то пещеру. Но тут его остановили – и совсем не так, как он ожидал.

Из-за поворота на него с визгом налетела ватага детей, совсем мелких, не старше шести лет, чумазых, в длинных рубашках и потрёпанных кожаных сандалиях, некоторые сжимали в кулачках игрушечные деревянные кинжальчики. Десяток тарят, ни один из которых не доставал иверину даже до пояса, окружили Лирэя со всех сторон.

– Стой, белый враг! – выкрикнул мелкий мальчишка с пучком волос на макушке, подкрепляя свои слова тычком деревянным кинжалом иверину в бедро – самую высокую точку, до которой позволял дотянуться его рост.

Иверин замер, словно утёс посреди чёрного озера. Прежде он никогда не видел совсем маленьких «крысят», да и никто из ныне живущих инмерийцев не видел, потому что, понятное дело, в набеги их не брали, отчего казалось, будто тары сразу появляются на свет взрослыми безжалостными разбойниками. Никакой реальной опасности тарята не представляли, но столпились так плотно, что Лирэй опасался, двинувшись с места, кого-нибудь из них случайно опрокинуть.

– Сдавайся! Сейчас мы будем тебя грабить! – другой мальчишка, как две капли воды похожий на первого – даже штаны порваны в тех же местах, – тоже нацелил на иверина острие деревянного кинжала.

Круглолицая девочка, постарше и повыше ростом, возразила с неожиданной рассудительностью:

– Но мы не можем его ограбить – у него ничего нет.

Мальчики посмотрели на неё недовольно и обиженно – надо же было испортить игру! – но аргумент был весомый. Они призадумались, одинаково нахмурившись и сопя от усердия. Совсем мелкий тарёнок – непонятно, то ли девочка, то ли мальчик – принялся сосредоточенно ковырять грязными ногтями прошитую на отвороте правого сапога эмблему Ирр-Орлессанов. Лирэй осторожно отступил на полшага в сторону, думая о том, как бы теперь отвязаться от этого «крысиного выводка». Бегать от них по посёлку не входило в его планы. Впрочем, плана-то у него как раз никакого и не было, и вместо досады проклюнулось любопытство: что они придумают?

Мальчишка, выполнявший роль вожака малолетней шайки заявил:

– Тогда мы возьмём тебя в плен!

– Боюсь, вы опоздали, – ответил Лирэй, невесело усмехнувшись. – Ваши старшие родичи уже меня поймали, и я у них в плену.

На чумазых лицах отразились настолько неподдельные обида и разочарование, что Лирэй сжалился и добавил:

– Но я от них сбежал, потому что за мной плохо следили, а вы проявили похвальную бдительность и перехватили меня прежде, чем я успел добраться до выхода и напасть на стражей.

Эти слова вызвали у малышни бурю восторга, и, глядя на них, Лирэй и сам невольно улыбнулся.

Предводитель шайки вновь наставил на иверина кинжал и спросил, стараясь выглядеть грозно:

– Так ты сдаёшься, белый враг?

Похоже, слово «хорёк» тарёнок то ли не знал, то ли забыл.

– Сдаюсь, сдаюсь! – по-прежнему улыбаясь, Лирэй выставил перед собой здоровую руку ладонью наружу. – Вас много, а я один, мне с вами не справиться.

Вообще-то у Ирр-Орлессана, как и у всех в семье, волосы были не белые, а имели тот особенный оттенок, схожий с цветом солнечного луча в зимний день, который без всяких эмблем и татуировок выдаёт чистокровного потомка древнего айнского рода. Но для черноволосых таров, наверное, всё, что не чёрное, то белое. По-настоящему белой у них даже седина не была: с возрастом они обзаводились серебристо-пепельными прядями – в отличие от айнов, у которых прожитые годы начисто вымывали из волос цвет, оставляя их снежно-белыми.

Пока Лирэй размышлял об этих отличиях, между детьми разгорелся бурный спор о том, куда вести захваченного инмерийца. Прислушавшись к ним, он осознал, что порыв, заставивший его уйти из лазарета, иссяк. В самом деле, что он надеется найти или сделать? Его не сторожат именно потому, что из посёлка ему некуда деваться. От лежащей наверху Инмери его отделяет огромная толща скальной породы, источенная временем, водой и, если верить мастеру Гилжиту, гигантскими «червями». Да и не прорваться туда через ворота в одиночку, без оружия, а здешние стражи едва ли спят на посту даже ночью – не при таких «соседях», которые обитают за пределами посёлка.

Пожалуй, лучше вернуться назад, пока он, в самом деле, не встретил кого-нибудь из тех, кому инмериец в тарском посёлке стоит поперёк горла. Как бы заставить увлёкшуюся малышню проводить пленника в лазарет? Разыграть болезнь? Тут и разыгрывать не нужно – иверин без всякого притворства разразился кашлем, ещё больше обдирая нещадно саднящее горло.

Тем временем тарята решили вести пленника на склад, упоминание о котором Лирэя заинтересовало. Возвращаться сразу в лазарет всё-таки не хотелось – это означало бы признать бесполезность и бессмысленность сегодняшей вылазки. Почему бы не выяснить, что тары хранят на складе? Вдруг всё-таки удастся найти способ сбежать из аурранского посёлка? Тогда понадобится кое-что с собой взять в дорогу.

Поэтому иверин не стал переубеждать тарят и позволил бойкой и самоуверенной ватаге повести себя куда-то наверх, не без интереса за ними наблюдая.

Они не походили на детей-иверинов – ни на пугливых, как дикие зверьки, ксанов, ни на воспитанных и почтительных ко взрослым айнов. Мальчики и девочки были одеты одинаково, и отличить их друг от друга, кроме как по голосам, удавалось не сразу. Они одинаково галдели, пихались, размахивали игрушечным оружием, и девочки ни в чём не уступали мальчикам. У инмерийцев дело обстояло иначе: дети разного пола воспитывались по-разному, по-разному одевались и стригли волосы, особенно сильно разница проявлялась у айнов, где мальчики готовились стать воинами, а девочки – хранительницами домашнего очага. Кроме того, айнским детям прививались хорошие манеры и сдержанность. Тарятам же, похоже, само понятие воспитания было чуждо – настоящая дикая орда, неуправляемая и свободная. Неужели никто из взрослых за ними не следит?

Оказалось – следили, да не уследили. Они не прошли и пары десятков шагов, как их догнала запыхавшаяся женщина, похожая на Руанну, но постарше, в зелёной шерстяной накидке, расшитой серебряными нитями – тоже, надо думать, инмерийской, краденой. Следом показалась ещё одна тара – она прихрамывала на левую ногу и потому отстала, зато при себе имела полный комплект оружия. Наверное, из-за хромоты она больше не могла полноценно сражаться, поэтому теперь присматривала за детьми. Женщины воззрились на процессию с изумлением, а Лирэй почувствовал себя неловко, словно застигнутый за чем-то предосудительным.

– Что здесь происходит? – резко спросила вторая тара, схватившись за кинжалы. – А ну-ка отойдите от него!

Дети наперебой принялись объяснять, что поймали сбежавшего пленника и теперь ведут его на склад и собираются там сторожить, чтобы больше не убегал.

«Что за чушь?» – явственно читалось во взглядах, обращённых на иверина. Лирэй пожал плечами и виновато улыбнулся, стараясь не делать лишних движений, которые могли бы быть истолкованы неверно.

Потом в глазах первой, безоружной тары зажглась искра понимания.

– А, ну хорошо, молодцы, – похвалила она детей. – На склад, значит? Ведите, мы вам поможем.

Женщины переглянулись, пришли к какому-то молчаливому взаимопониманию, которое вызвало у них коварные улыбки, и иверин с резко проснувшейся тревогой понял, что правила новой игры ему не понравятся.

– Возможно, мне стоит вернуться в Лёжку? – осторожно предложил он.

– Зачем? Ты же, наверное, погулять хотел? Вот и погуляешь, – сказала тара, не торопясь убирать оружие в ножны. – Иди впереди, чтобы я тебя видела.

Лирэй медленно кивнул, бочком выбрался из толпы детей, которые по-прежнему липли к его ногам, но вместо того, чтобы подчиниться, рванул назад, благо до лазарета было недалеко. Но не успел пробежать и пары шагов, как гибкий конец кнута захлестнул его сапог. Это произошло так неожиданно, что иверин потерял равновесие и растянулся на полу, едва успев выставить вперёд правую руку.

– Сола! – ахнула женщина в инмерийской накидке. – Что ты делаешь?

– Так я его даже не ударила, – воительница пожала плечами.

Иверин поднялся и бросил на неё полный неприязни взгляд. Ощущение собственной беспомощности, подзабытое за время пребывания в Лёжке, нахлынуло с новой силой. Если бы только у него было оружие! Кодекс Айна запрещает бить женщин, но для таров уже давно сделали исключение, и хоть поднять руку на Руанну Ирр-Орлессан не сумел бы, вот на эту – совсем другое дело.

– Иди вперёд, я сказала! – повторила женщина, которую подруга назвала Солой. – Шагом, а не бегом.

Больше упираться Лирэй не стал, понимая, как это ни унизительно, что победителем в этот раз ему не выйти. Пошёл, как и велели, вперёд, в то время как женщины предусмотрительно держались позади на расстоянии нескольких шагов, а тарята, которым всё представлялось игрой, весело скакали вокруг, словно горные козлики, и то и дело били иверина деревянными кинжалами по ногам. Оставалось надеяться, что тары-наставницы не заставят детей пытать пленника или ещё что-нибудь в этом духе.

Склад, как и все прочие до сих пор виденные иверином части посёлка, за исключением тоннелей, представлял собой естественную полость, промытую когда-то водой в толще горных пород, размером примерно с обеденный зал Даэн-Орлессана. Здесь было так же влажно и холодно, как на Площади, а над входом, высеченный в камне, чернел неизменный треугольник. Вокруг в беспорядке громоздились ящики и корзины, кое-где валялся впопыхах кинутый инструмент – молотки, кирки, зубила, лопаты. По бугристым рыжевато-бурым стенам сновали тонкие многоногие насекомые, а всю дальнюю стену украшала роскошная паутина, хозяин которой с достоинством, сопоставимым с его размерами, удалился в тень при виде гостей.

Лирэю велели сесть на свободном пятачке между корзинами и коробками и никуда не уходить. Хромая Сола, которую дети называли полным именем – Солья́ра, по-прежнему не спускала с него глаз, в то время как вторая женщина, Оста́на, извлекла откуда-то целую бухту верёвки – тонкой, но, как он позже убедился, прочной, сплетённой из волокон какого-то подземного растения.

– Руки! – потребовала она.

Иверин послушно вытащил левую руку из перевязи и протянул вперёд обе.

– Смотрите внимательно, – обратилась женщина уже к детям, которые столпились вокруг. – Сейчас мы будем учиться связывать пленника, чтобы он от нас не убежал...

После короткой демонстрации тарята по очереди принялись повторять показанный приём, старательно пыхтя. Им не хватало силы, чтобы туго затянуть узлы, но они сами, без подсказок взрослых, быстро приноровились действовать в парах: каждый хватался за один из концов верёвки и тянул в свою сторону, наваливаясь всем весом. Сольяра с интересом наблюдала за уроком, удобно устроившись поодаль на большом ящике, и иверин не сомневался, что стоит ему заартачиться, как она тут же вмешается.

Отчасти утешало то, что могло быть и хуже, и иверин удивлялся тому, что Остана действовала без излишней жестокости. Возможно, даже часть кожи на запястьях останется... Хромая Сольяра наверняка проявила бы куда меньше деликатности, но она к иверину не приближалась, поскольку это могло бы уравнять их шансы. Более всего Лирэя мучила нелепость всей ситуации, и он отчаянно жалел, что вообще ушёл из лазарета.

В конце концов он смирился со своей участью и, наблюдая за очередной парой учеников, мрачно заметил:

– Узел получился слабый.

Дети с новым усердием потянули за разные концы верёвки.

– Молодцы, теперь всё правильно, – Лирэй тяжело вздохнул.

Остана весело фыркнула.

– Может, ты и без нас справишься?

– С радостью избавлюсь от вашего общества.

На этот раз фыркнула Сольяра, но, понятное дело, уходить женщины не стали. Лирэй не сомневался, что убедил бы тарят себя освободить, но воспитательницы, к сожалению, разделяли его мнение.

Глядя на эту практически неуправляемую ораву, Лирэй дивился, как из них получаются способные подчиняться приказам члены клана. Но в глубине души им завидовал: у него никогда не было подобной свободы, а начиная с семи лет, он постоянно терпел издевательства старшего брата, который к тому же настроил всех сверстников против него. Так что чаще всего Лирэй играл в одиночестве и с тоской смотрел, как брат и его друзья вместе играют в войну, охотятся на дворовых кур или забираются на крышу. За это им, конечно, влетало, но Лирэя это не радовало: он предпочёл бы разделить наказание с ними, чем скучать одному.

Потихоньку урок беспокойным и подвижным тарятам наскучивал. Они то и дело отвлекались и норовили затеряться среди мешков и ящиков, словно расползающиеся из корзинки котята, но Сольяра следила за ними, и с ловкостью, выдающей долгий опыт, возвращала беглецов или окриком, или за шкирку – не забывая, впрочем, при этом краем глаза следить за инмерийцем. Однако, видя ослабевающее внимание своих подопечных, женщины решили завершить урок.

К его окончанию иверин был не только связан по рукам и ногам, но и туго примотан к высокому сталагмиту – видимо, чтобы не уполз, как гусеница. Только сломанное предплечье Остана пощадила и не стала перетягивать. Но крепко стянутые запястья и лодыжки уже начали опухать.

Женщины одобрительно осмотрели результат стараний своих учеников.

– Молодцы, – подытожила Сольяра. – Теперь ваш пленник никуда не денется, а мы с вами пойдём поиграть во что-нибудь другое.

И ответила на невысказанный вопрос Лирэя:

– А ты тут посидишь, чтобы шлялся поменьше.

Самая мелкая и тихая девочка напоследок вдруг осмелела, вскарабкалась иверину на колени и ловко оттяпала немалую прядь волос извлечённым откуда-то крохотным настоящим и острым ножиком.

Женщины посмотрели на ошарашенного иверина и дружно расхохотались.

Оставшись один, Лирэй криво усмехнулся самому себе. Ну что ж, до склада он добрался, дело за малым – выбраться с него...

3

От попыток освободиться самостоятельно Лирэй быстро отказался: петля из крепкой и скользкой, как шёлк, верёвки от каждого движения всё туже затягивалась на шее. А не двигаться не получалось – жжение в груди то и дело разрасталось и извергалось мучительным приступом кашля, сотрясавшим всё тело. Сначала иверин надеялся, что пара воспитательниц-укротительниц кому-нибудь доложит о неожиданной встрече, но время шло, и он понял, что ждёт напрасно, что самоуправство у таров – обычное дело, и если кто за Лирэем и придёт, то исключительно случайно, и неизвестно, с какими намерениями.

Предположение оказалось пророческим лишь наполовину. Бесшумно возникшая в арке входа тара была Лирэю незнакома, и о её целях оставалось только гадать, но сама она при виде него не выказала ни малейшего удивления – а значит, в точности знала, кого и в каком виде здесь найдёт. Среднего возраста, с коротко остриженными волосами, неприметная и невысокая, с быстрым внимательным взглядом и нечитаемым выражением лица, она направилась прямиком к иверину, и по скупым и точным движениям, по тому, как непринуждённо, будто не заметив препятствия, она перебралась через груду мешков, ничего не задев и не толкнув, Ирр-Орлессан сразу угадал в ней отличного разведчика, умеющего перемещаться ловко и скрытно, возникать из ниоткуда, точным движением перерезать горло часовому и исчезать в никуда. И оттого Лирэй сразу почувствовал к ней неприязнь. В отличие от Руанны, никогда не покидавшей подземелья, или даже воина Хильвана, который, по его словам, возглавлял четвёрку подземных охотников, эта женщина, так же как и Орхайт и сам аурранский князь, не единожды выбиралась на инмерийские земли и охотилась на иверинов, а не на лесную дичь.

Уверенность в собственной неприкосновенности сразу пошатнулась, и Лирэй настороженно следил за тарой, гадая, что она предпримет.

Она молча полюбовалась на пленника, но ни добивать, ни развязывать не спешила, а присела рядом, извлекла из ножен кинжал и подбросила, перевернув и ловко поймав сначала за кончик лезвия, потом за рукоять.

Лирэй наблюдал за ней с возрастающей тревогой.

– Поговорим? – спросила тара.

– О чём? – осторожно уточнил он, не рискуя играть в молчанку.

– Как думаешь, ваш князь придёт на переговоры?

– Арл, – поправил иверин, скривившись: сравнение арла с князем резануло слух. – Нашей страной правит арл.

– Да без разницы, – тара пожала плечами. – Я спрашиваю, придёт или нет?

– Ты мне угрожаешь? – прямо спросил Лирэй.

На бесстрастном лице мелькнуло удивление. Тара перестала подбрасывать кинжал.

– Нет. Думаю, развязать тебя или сам выпутывайся.

Иверин немного расслабился – похоже, он неверно истолковал её манеру вести беседу. Но симпатией к ней не проникся. И не понимал, какого ответа она ждёт.

– Не знаю, – сказал Лирэй, решив не угадывать. – Я не советник арла.

– И не знаешь, что думают твои сородичи?

– Знаю. Они думают, что вы – разбойники, грабители и мерзавцы, и вас всех давно пора перебить, – не сдержался Лирэй.

Он хотел добавить «как обнаглевших крыс», но прикусил язык. Но тара не озлилась, а спокойно уточнила:

– И ты тоже так думаешь?

Ещё несколько дней назад Лирэй, не медля, искренне бы воскликнул «Да!», но сейчас ему вспомнилась Руанна и её ученики, и «да» получилось каким-то неубедительным. «Таких как ты – точно», – мысленно добавил он, но проверять предел терпения обладательницы кинжалов, не имея возможности даже пошевелиться, ему не хотелось.

– Значит, ваш... арл не придёт?

Лирэй забылся, попытался пожать плечами и болезненно поморщился – верёвка немилосердно врезалась в кадык.

– Сказал же, не знаю! – просипел он, вытягивая шею в попытке протолкнуть сквозь неё побольше воздуха. – Может быть, они захотят убедиться в том, что я жив.

На это Ирр-Орлессан отчаянно надеялся и столь же сильно этого боялся – настолько, что представлять эту встречу его воображение отказывалось.

На несколько мгновений тара задумалась, потом всё же подцепила один из узлов кончиком кинжала – со знанием дела подцепила, так что на горле и дыхании это не отразилось. Значит ли это, что она услышала то, что хотела? Или она всего лишь не желала оказаться последней, кто видел инмерийца живым и кому в случае чего придётся докладывать об этом князю?

Тара распустила несколько узлов, освободив иверину опухшие и лишившиеся чувствительности кисти и избавив от угрозы удушения, и ушла, предоставив ему далее развязываться самостоятельно и самостоятельно же гадать, что значил этот разговор и будет ли у него продолжение.

4

Скрыть своё неудачное «приключение» от Руанны Лирэю не удалось. Во-первых, она заметила его отсутствие, во-вторых, следы верёвки от её внимания тоже не ускользнули, а в-третьих, встречу инмерийца с тарятами и всё, что за этим последовало, ей в красках расписала зашедшая поболтать знакомая, и оттого у Лирэя возникло неприятное подозрение, что его обсуждает и над ним потешается весь аурранский клан.

Руанна, хотя и ни в чём его не упрекнула, но решила, не иначе как в отместку, что он уже достаточно здоров, чтобы не нагружать Марсу лишней заботой и самостоятельно ходить в пещеру-кухню, которую именовали попросту Котлами. Иверин запоздало сообразил, что, возможно, подставил добрую знахарку перед Орхайтом, ведь Лирэя оставили в Лёжке без надзора, фактически под честное слово и под её ответственность, и хотя состояние здоровья позволяло ему не только ходить к Котлам, но и сидеть на привязи на Площади на радость всем желающим бросить в него камень, но знахарка его не выгнала – просто закрыла глаза на то, что инмериец по-прежнему обитает в её лазарете. Похоже, в аурранском посёлке попросту не существовало запираемых помещений, пригодных для содержания пленников. Ни одной двери, кроме створок ворот, Лирэю пока не встретилось.

Неудачная вылазка отбила у него желание исследовать посёлок, где всякий, похоже, полагал, что имеет право сделать с иверином что угодно в меру своей фантазии, и на этот раз ему, в общем-то, повезло. Ведь хромая воительница никаких увечий ему не причинила и едва ли собиралась убить – скорее всего, ей, как и самому иверину, не пришло в голову, что из-за кашля он может задушить сам себя, а следы от верёвок сошли довольно быстро. Возможно, ту женщину, которая задавала вопросы про арла, отправила всё-таки одна из воспитательниц, и на складе Лирэй провёл лишь несколько часов. В любом случае, он вернулся в лазарет своими ногами, хотя и пришлось их для этого долго растирать, восстанавливая кровообращение.

Как ни странно, его так никуда и не переселили. Но в тот же вечер явился Орхайт и в своей обычной, крайне грубой манере, как следует приложив об стену, предостерёг иверина от новых прогулок, пообещав лично спустить с него шкуру, если его ещё раз поймают там, где ему быть не положено. Честно говоря, в этот момент Лирэй здорово испугался: угроза княжеского помощника звучала очень убедительно. И это стало второй причиной, по которой блуждать по посёлку ему расхотелось. От нечего делать иверин целыми днями упражнялся в том, чтобы на ощупь доставать из мешочка определённую кость – так, как это умели делать местные игроки, – и даже достиг в этом некоторых успехов. Это было лучше, чем думать о предстоящей встрече с айнами и отцом.

В Котлы иверин приходил позже всех, когда опоздавшие торопливо дожёвывали последние куски. Основное блюдо к тому времени оказывалось уже доеденным, кухонные работники драили пустые котлы, и Лирэй довольствовался какими-нибудь остатками и обрезками, которые, впрочем, заправлявший тарской кухней повар, которого называли мастером Гунна́ром, не жалел и выдавал без ограничений. Их иверин сразу уносил в Лёжку, и только если оставались суп или каша, садился в укромное место подальше от входа, укрывшись за клубами пара, который тут вился постоянно, и быстро съедал свою порцию. Присутствие инмерийца многих раздражало, и он старался не привлекать к себе внимания.

Питаться в Котлах иверину не нравилось. Из расщелины в самой нижней части пещеры, над которой варили и запекали еду, исходила тухлая вонь – не то чтобы сильная, но с непривычки отбивающая аппетит. Тарам она совершенно не мешала, они-то за свою жизнь к ней принюхались, иверин же ел здесь с удовольствием только единожды – когда до этого голодал двое суток.

В этот раз Лирэй пришёл ужинать ближе к полуночи по аурранскому времени, но ему всё равно не повезло: возле самого входа расположилась припозднившаяся компания воинов, немногочисленная, но шумная.

Иверин нерешительно замер на входе, разглядев среди присутствующих того самоуверенного воина, который несколько дней назад спорил с мастером Гилжитом, – тот сидел лицом ко входу. До иверина донёсся обрывок фразы, встреченный дружным хохотом:

– ... вели его до склада, как блеющую от ужаса овцу!

– Он, наверное, с перепугу принял игрушечные кинжалы за настоящие! – хмыкнул воин. Замечание было встречено очередным взрывом смеха.

Лирэй сделал шаг назад, но было поздно – его заметили. Вот, значит, что о нём говорят? Что он испугался детей? «Может быть, мне следовало их избить или передушить?» – зло подумал иверин, но вступать в вульгарную перепалку было ниже его достоинства. Кто они такие, чтобы Ирр-Орлессан перед ними объяснялся?

Но уйти сейчас значило дать им новый повод для насмешек. Ладно, пусть смеются. Сжав зубы, Лирэй упрямо прошёл к оставленному, видимо, для этой компании котлу, стараясь держаться спокойно и независимо.

Шесть пар чёрных глаз неотрывно следили за его перемещением, и под этим настойчивым вниманием Лирэй с трудом удерживался от того, чтобы не ускорять шаг. Он чувствовал себя дичью, которая пришла к водопою и за которой лениво наблюдают хищники, и уже жалел о своём решении вступить с ними в молчаливое противостояние, потому что они явно не собирались молчать, и, к тому же, среди них обнаружилось удивительно много знакомых лиц, и это Лирэю особенно не понравилось. Во-первых, молодой воин в меховой безрукавке и с вплетёнными в волосы косточками, который получил знатный нагоняй от князя из-за упущенного разведчика и поплатился своим командирством. Во-вторых, невзрачная воительница с острым взглядом, которую интересовала реакция арла на предложение о встрече. В-третьих, ещё одна женщина – лица её иверин прежде не видел, но готов был поклясться, что именно она приходила к Хильвану – узнал по причёске из множества косичек и волчьим хвостам на тунике.

И каковы шансы, что вся эта компания собралась здесь случайно?

Первый из говоривших, высокий воин с коротким ёжиком волос, под которым виднелся кривой шрам, и с ожерельем из волчьих клыков, добавил:

– Потому что он трус и до смерти нас всех боится.

Лирэй вздрогнул, как от удара, и чуть не опрокинул чашку себе на штаны. Это уже даже не злая шутка, а расчётливое оскорбление, на которое невозможно не ответить. Иверин аккуратно положил черпак обратно в котёл, поставил миску на пол и только после этого, выпрямившись и стараясь, чтобы голос не дрогнул, произнёс:

– А вам, чтобы не бояться меня, нужно собраться хотя бы вшестером?

– Вот как ты заговорил... – протянул Стриженый. – А мы думали, что, встретив патруль, ты тут же наложил в штаны и сдался.

– Вам прекрасно известно, что именно случилось в Диких Пещерах.

А Стриженый, возможно, и вовсе был непосредственным свидетелем. Самого его иверин точно прежде не видел, но голос казался смутно знакомым... «Брось, Орхайт! Тебе же тоже не нравится эта затея.»

Надежда на мирный исход таяла с каждым мгновением. Лирэй старался говорить спокойно и не провоцировать воинов, но уже понял, что лучше бы было сюда вовсе не соваться. Пусть князь и не велел убивать заложника, но поиздеваться и избить его это им не помешает. Руанна потом его же и обвинит – мол, зачем нарывался.

– И хорошо бы ты там и сдох! – бросил немолодой воин, которого Лирэй про себя поименовал Жадиной – за то, что тогда пожалел для иверина миску похлёбки. – А теперь ты шляешься по нашему посёлку, жрёшь нашу еду, пьёшь нашу воду...

– Гажу в ваши ямы... – не удержавшись, пробормотал Лирэй. Можно подумать, он напросился погостить.

– Слышь ты, хорёк! – уже с неприкрытой угрозой гаркнул Жадина, поднимаясь и хватаясь за кинжалы. – Ты у меня сейчас прямо здесь обгадишься!

– Да он трус и не будет драться, – лениво заметил Стриженый. Он сохранял хладнокровие и наблюдал за происходящим с интересом сытого хищника. Будь у него хвост, кончик его сейчас бы подрагивал. Жадина был старшим из всей компании, но верховодил здесь, без сомнения, Стриженый.

Разжалованный из командиров воин – кажется, его звали Дхай, – усмехнулся:

– Интересно, все иверины такие трусы или нам повезло встретить самого трусливого?

Лирэй снова стиснул зубы. Нашли слабое место и теперь бьют по нему. Подначивают, чтобы напал первым.

– Не буду драться, потому что не хочу, – Лирэй постарался, чтобы голос звучал твёрдо, но он всё равно дрогнул, и хищники это прекрасно расслышали. В одном Стриженый был прав – Лирэй действительно боялся этих шестерых, которые отчего-то инмерийца ненавидели. А поскольку у него, в отличие от них, не было никакого оружия, то, если он на одного из них нападёт, получится не драка, а избиение. Скулить от боли у ног скалящихся мерзавцев – нет, доставлять им такого удовольствия Ирр-Орлессан не желал.

Он двинулся в сторону выхода – плевать на еду, в следующий раз поест, – но так просто убраться ему не позволили.

– А ну стой!

Раздался свист кнута, который хлестнул по камню рядом с сапогом Лирэя. Он замер. Кажется, ответ его не имел значения, и тары собирались, несмотря ни на что, следовать заранее заготовленному сценарию. Бежать бесполезно – Лирэй прекрасно знал, как хорошо тары обращаются с кнутами, и не сомневался, что, попробуй он рвануть к выходу, как кнут обвился бы вокруг его ноги, и его вернули бы уже куда более унизительным способом. Ирр-Орлессан медленно развернулся лицом к противникам.

Ситуация отвратительно напоминала ему то, как в детстве старший брат, бывало, натравливал на него свою ватагу. Сначала они доводили Лирэя насмешками, припоминая ему все его слабости и слёзы, а когда он от обиды на них бросался, валили на землю и избивали – не до переломов и увечий, конечно, брат головы никогда не терял и другим не давал, – до тех пор, пока Лирэй не начинал плакать и просить их прекратить. Только тогда брат уходил, оставляя Лирэя валяться на земле, и потом он подолгу щеголял пёстрыми синяками. Позже он научился не поддаваться на провокации и уходить, пока можно, какие бы гадости про него ни говорили, но следом и брат свою тактику усовершенствовал и ставил своих ребят так, чтобы отрезать пути к отступлению, и рванувшего прочь Лирэя либо ловили за шкирку, либо ставили подножку, и потом всё равно избивали. Сейчас, похоже, с ним собирались проделать нечто подобное.

– Вы хотите, чтобы я дрался с вами без оружия? – уточнил Ирр-Орлессан, со всем презрением, на которое был в этой ситуации способен.

Словно получив сигнал, тары проворно вскочили и рассыпались полукругом, очерчивая невидимую арену и заодно отрезая путь к отступлению. Дхай вышел на середину и приглашающе щёлкнул кнутом, выбив из пола веер каменной крошки и облако пыли. Всё правильно, у него к инмерийцу личные счёты, и весьма серьёзные. Есть за что ненавидеть.

– Ну почему же? – Стриженый издевательски улыбнулся. – Мы тебе и меч дадим. Ксайда́на, дай ему оружие!

Значит, всё-таки поединок. Это Лирэя удивило – он не ожидал от таров даже малого намёка на честные условия.

А Ксайдана – это та, которая приходила к Хильвану. На инмерийца она смотрела, зло прищурив чуть раскосые глаза. Красивая и хищная, она чем-то неуловимо напоминала Стриженого и внешностью, и манерами. В то время как вторая женщина, стоявшая поодаль от всех, сохраняла бесстрастный вид, только в глубине глаз таилась лёгкая усмешка.

Ксайдана швырнула к ногам Лирэя тряпичный свёрток. Осторожно присев и не отводя взгляда от таров, иверин поднял его и развернул. Внутри лежал меч без ножен – старый, затупившийся и наполовину ржавый – вот вам и честные условия! Но всё же Ирр-Орлессан поднял оружие, – лучше такое, чем никакого, – и вышел на середину, встав напротив Дхая, отчётливо понимая, что шансов практически нет. Не потому, что противник сильнее, а потому, что тупым мечом не перерубить кнута, а без этого приблизиться к тару на достаточную для удара дистанцию едва ли получится. А ещё у Дхая два кинжала, а у Лирэя нет доспехов и рука на перевязи, и если удар придётся по больному предплечью, бой можно считать оконченным. Дхай напоказ поигрывал внушительными мускулами, движения были плавные и быстрые, рука уверенно держала кнут, губы растянулись в ухмылке. Молодой воин, не сомневавшийся в исходе боя, снова щёлкнул кнутом у ног своей жертвы, словно приглашая к игре.

Только игра ли это? А что если эти тары на самом деле собираются его убить, вопреки приказу аурранского князя? Лирэй запоздало сообразил, что они готовились к этому бою заранее. Знали, что он приходит поздно, и дождались его, где-то нашли меч, чтобы получился поединок, а не убийство, и расчётливо провоцировали иверина, чтобы он сорвался и сам полез в драку отстаивать свою честь. И мастер Гуннар подозрительно вовремя куда-то исчез. То ли его отослали, то ли он был заодно со Стриженым и его товарищами и сам ушёл, чтобы не стать свидетелем. А потом все дружно подтвердят, что инмериец затеял поединок сам, а его гибель – несчастный случай.

Лирэй поудобнее перехватил меч, оценивая баланс и благодаря богов за то, что сломал левую руку, а не правую. Когда-то это было хорошее оружие, но теперь оно превратилось в ржавую тупую железку, которой даже кожаную одежду не разрубить. Насколько быстро закончится бой, зависит от намерений тара. Если Дхай хочет поиграть с жертвой и развлечь зрителей, то бой затянется. Если просто убить – то иверин, продырявленный кинжалом, будет мёртв через несколько минут. Но сдаться и просить пощады Ирр-Орлессан не мог. К тому же, он прекрасно понимал, что пощады не будет, и никакие просьбы от издевательств не спасут.

Дхай начал бой без предупреждения. Лирэй в последний момент перепрыгнул через метивший по ногам кнут и почти сразу низко пригнулся, пропуская его над собой в обратном движении.

– Хорошо скачешь! – хохотнул Жадина.

Следующие несколько замахов слились в одну сплошную атаку – казалось, вокруг иверина бешено вьётся дикая змея. Лирэй отбил её мечом, перекатился по полу, пересчитав спиной все выступы на нём, вскочил и обнаружил, что змеиная атака оставила кровавую полосу на здоровой руке. Содранную до мяса кожу жгло как огнём. Больную руку он как-то ухитрился уберечь, хотя противник метил в неё.

Следующие две атаки стоили Лирэю ещё одной полоски кожи, но теперь он убедился, что Дхай всё-таки намерен с жертвой поиграть. Кнутом незащищённому противнику можно нанести куда более серьёзные травмы, но тар ограничивался такими, чтобы иверин продолжал держаться на ногах. В очередной раз поднявшись, Лирэй ощутил спиной усилившийся жар и понял, что ударами Дхай заставляет его отступать в одном и том же направлении. Он гнал иверина к расщелине, над которой подвешивали котлы! Лирэя прошиб холодный пот. Насколько там глубоко, иверин не знал, но, судя по исходящему оттуда жару, смерть будет мучительной...

Зрители тоже перемещались вслед за поединщиками, чтобы ничего не упустить, и каждую удачную атаку встречали насмешливыми репликами. Только Стриженый наблюдал молча, со спокойным интересом, довольный тем, что всё идёт по плану.

Следующий выпад был обманным – легко уклонившись, Лирэй тут же со всей силы получил возвратным движением. Кнут хищно облизал бок и спину, содрав очередную полоску кожи, и чуть не свалил иверина с ног. Лирэй вскрикнул, заслужив ещё одну язвительную фразочку от Ксайданы. А в следующий миг кнут обвил ногу, и иверин плюхнулся на спину, неловко взмахнув мечом. Попытался обрубить кнут – бесполезно, клинок слишком затупился! – извернулся и изо всех сил лягнул приблизившегося противника по колену свободной ногой. Дхай выругался и на миг замешкался, Лирэю чудом удалось выпутать ногу и вскочить. Они снова стояли друг напротив друга. Теперь в глазах тара зажглась злость – кажется, он рассчитывал на лёгкую победу и не ожидал встретить отпор.

И всё же Дхай своей цели почти достиг. Лирэю казалось, что он стоит спиной к огненной стене, пышащей жаром. Пот заливал глаза. Иверин не мог отвлечься и оглянуться, но боялся, что, сделав ещё пару шагов назад, запнётся о низкий деревянный бортик и полетит вниз.

И зрители, и поединщики были так увлечены, что не заметили новых действующих лиц.

– Что тут происходит?! – рявкнул князь, столь неожиданно появившийся из паровой завесы, что Лирэй едва не подскочил и не выронил меч. Но гнев клавы клана был обращён не на него, а на Стриженого. Позади князя стояли ещё двое – донельзя изумлённый мастер Гуннар и Орхайт, чьё лицо из просто хмурого стремительно становилось свирепым.

– Наш гость набросился на Дхая, и ему пришлось защищаться, – спокойно ответил Стриженый.

Ирр-Орлессан с шумом выдохнул сквозь сжатые зубы. Чего-то такого он и ожидал. Но понимал, что ему никто не поверит.

Однако князь, похоже, своих аурранцев знал неплохо.

– Сайдана́р! Я велел заложника не трогать! Не рассказывай мне сказки о том, будто вы всей толпой не смогли отобрать у него меч!

В пещере повисла тишина. Двое буравили друг друга взглядами, и Лирэй понял, что угодил в эпицентр давнего противостояния, в котором инмериец был лишь очередным поводом для того, чтобы скрестить невидимые клинки. Обо всех прочих присутствующих князь и Стриженый в эти мгновения забыли.

Лирэй всё ещё не рисковал сдвинуться с места. Дхай, хотя и опустил кнут, но в любой момент мог воспользоваться тем, что противник решил, что угроза миновала, и сбить его с ног. Спину здорово припекало, и иверин не знал, сколько шагов отделяют его от края.

– Я твоего хорька не трогал, – с достоинством ответил Сайданар. – Но я хочу, чтобы ты знал, что далеко не всем по душе то, куда ты ведёшь клан.

– И всё же клан веду я, – в голосе князя прозвенела сталь.

– Ты ведёшь его потому, что убил своего брата! – резко сказал Сайданар. – Если бы прежний князь был жив, он бы не позволил притащить сюда белобрысого ублюдка! И никогда бы не опустился до того, чтобы вести переговоры с хорьками!

Не дожидаясь разрешения, Сайданар стремительно направился к выходу, и за ним последовали его товарищи. Дхай на ходу ловко свернул кнут, прицепив его обратно к поясу, и перед тем, как уйти, одарил иверина хищным оскалом.

Последнее слово осталось за Сайданаром.

– Это уже чересчур, – процедил сквозь зубы Орхайт, глядя ему вслед.

Лирэй утёр рукавом текущий в глаза пот, сделал несколько шагов вперёд и только тогда оглянулся: расщелина была совсем рядом. Опоздай князь на пару минут, и было бы поздно... Несмотря на жар, от осознания того, как близко подобралась смерть, у иверина стучали зубы. Странно только, что князь и Орхайт появились так своевременно. Едва ли они так поздно ужинают. Может, кто-то увидел, что происходит в Котлах, и позвал их? И кто бы это мог быть?

В этот момент на иверина наконец обратили внимание.

– Отдай оружие! – потребовал Орхайт.

Иверин послушно приблизился и медленно протянул меч рукоятью вперёд, всем своим видом показывая, что неприятностей ему уже хватило. Он боялся, что и ему сейчас достанется, хотя он-то на этот раз ни в чём не был виноват и никуда не лез, а оружие был вынужден взять для самозащиты. В детстве, когда он приползал домой, весь в синяках и ссадинах, ему в первую очередь доставалось за порванную одежду, а уж если в таком виде он попадался на глаза отцу, тот говорил лишь что-нибудь вроде «Как мой сын намерен защищать Инмери, если он не способен защитить даже себя?» Поэтому отцу Лирэй старался не попадаться, но это далеко не всегда удавалось. К лекарю он тоже не ходил, сам промывал ссадины и синяки водой и прикладывал листики целебных растений, которые во множестве росли во дворе Даэна.

Орхайт осмотрел лезвие и хмыкнул.

– Откуда взял?

– Мне его дали. Я не хотел драться, – с вызовом сказал Ирр-Орлессан.

Князь тоже подошёл ближе – его заинтересовал меч, – и Лирэй инстинктивно отшатнулся. Тар мельком осмотрел исполосованного кнутом иверина с ног до головы, и на его лице отразились досада и раздражение.

– Ступай к Руанне, – только и сказал он.

С трудом веря в то, что его просто так отпустили, Лирэй не заставил упрашивать себя дважды.

5

Руанна при виде иверина только руками всплеснула.

– Да тебя вообще хоть на ненадолго можно выпустить из Лёжки?!

– По крайней мере, на этот раз рука не пострадала, – Лирэй криво усмехнулся.

– Зато пострадало всё остальное! Снимай одежду! Ты подрался, что ли?

– Меня не спрашивали, хочу ли я драться.

Пока знахарка обрабатывала его раны, иверин рассказал ей о том, что случилось в Котлах. Он так и не понял, поверили ли ему, что в поединок он ввязался не по своей воле.

– И зачем ты повёлся на их насмешки? – ожидаемо проворчала Руанна. – Ясно же было, что у них кулаки чешутся!

– Я не повёлся, – возразил Лирэй. – Я хотел уйти, но они не позволили, потому что собирались меня убить.

– С чего ты взял?

– Они нарочно пришли в то же время, когда и я. Заранее принесли меч. Провоцировали на то, чтобы я напал первым. Они хотели обставить дело так, как будто я погиб в поединке, который сам же и начал.

Руанна ничего не ответила, но и не возразила, и на её лбу залегла хмурая складка.

В Травник заглянул ученик знахарки и вытаращился на иверина, забыв о своём решении подчёркнуто его не замечать.

– Ч-что случилось? – спросил Каурьен.

– Кто-то слишком заигрался, – сказала Руанна с явным неодобрением. – Сходи-ка к Тайлуре и попроси у неё рубашку. Эти лохмотья уже никуда не годятся.

Прежде чем иверин успел запротестовать, она метко швырнула рваную окровавленную ткань в огонь. Лирэй беспомощно уставился на остатки рубашки, которую всего пару дней назад с таким старанием чинил. Вот и ещё один кусочек Инмери у него отняли. Провалиться бы этому Стриженому со всеми своими прихвостнями в огненную расщелину!

Каурьен закусил губу, на лице его отразилась внутренняя борьба, потом он всё-таки кивнул и ушёл.

Снова оставшись наедине со знахаркой, Лирэй спросил:

– Это правда, что князь убил своего предшественника?

– Где ты это слышал? – Руанна помрачнела.

– Так сказал их главарь, Сай... как его там...

– Сайданар?

Лирэй кивнул.

– Я не знаю, – неохотно сказала Руанна. – Сайданар так говорит, но у него нет доказательств, и ни у кого нет. Тебе-то что? Тебя их дела никак не касаются.

Лирэй неопределённо пожал плечами и не стал спорить – Руанна явно не желала обсуждать эту тему. Но мысленно с возмущением возразил – уже коснулись, да ещё как. Впрочем, учитывая личность аурранского князя, кровавому и бесчестному способу получить власть удивляться не стоит. И Сайданар этот ничем не лучше. И из-за того, что эти двое друг друга ненавидят, Лирэй – разменная монета в мелочной грызне за власть – сегодня чуть не погиб. Всё-таки не зря таров хотят уничтожить – если таковы их вожаки, то ничего иного они и не заслуживают.

Ученик знахарки принёс не только рубаху, но и нечто вроде короткого суконного кафтана, который в посёлке носили многие тары. Одёжка была явно ношеная, но без дыр и чистая, ткань рубахи напоминала льняную. Облачившись в неё поверх многочисленных повязок, Лирэй почувствовал себя странно и неуютно – словно ещё одна невидимая ниточка привязала его к этому месту.

Сумеет ли он вырваться?

Интермедия 2. Гонец

Чёрный Камень, который, говорят, был когда-то алтарём одного из Старых Богов, возвышался безмолвной твердыней над заросшим лопухами и чертополохом овражком. Тирн стоял возле чёрного провала, который вёл вглубь горы, и отчаянно трусил. К счастью, тары не требовали от него туда войти – на это он ни за что бы не решился.

Когда десять дней назад старейшина выслушал взбудораженного и перепуганного Тирна, то поначалу не поверил, решив, что мальчишка напридумывал ерунды, но потом открыл свёрток и опешил, увидев на ножнах айнскую эмблему. Дрогнувшими пальцами старейшина коснулся узора, похожего на ветку инея, и тут же отдёрнул руку. Извлечь оружие ксан, разумеется, не решился: никому, кроме владельца-айна, не позволено касаться освящённой духами предков стали. Такое оружие на дороге не валяется. В тот же день Тирн уехал из деревни на телеге в сопровождении самого старейшины, который решил, что столь странное и тревожное послание нужно как можно скорее передать ирлесу, и пусть у него голова болит.

Ирлес долго с пристрастием расспрашивал ошалевшего от такого внимания Тирна и пришёл к выводу, что подобную ерунду глупому деревенскому мальчишке не сочинить, а значит, он говорил правду. И на следующий день Тирн вместе с одним из ирлинов, ирром Ро́исом, но уже без старейшины, отправился к самому арлу! Сказал бы кто мальчику ещё несколько дней назад, что он будет говорить, стоя перед самим арлом, не поверил бы. Тирн никогда не уходил дальше соседней деревни, и от проделанного путешествия у него голова шла кругом, столько всего нового он увидел по дороге, а в особенности его воображение поразил Даэн-Аскариан, где жил сам арл со всей своей свитой, – такой огромный, что туда вошла бы целая деревня! Тирн глазел по сторонам, открыв рот, пока его вели по просторным залам с резными колоннами, бесчисленными гобеленами от пола до потолка и искусно вырезанной из разных пород дерева мебелью, и наконец предстал перед арлом и его изысканно одетыми советниками с гордыми, холодными взорами.

Ирр Роис низко поклонился, заставил то же проделать и Тирна, который от обрушившихся на него впечатлений забыл о правилах приличия, передал арлу меч и кинжал и кратко изложил суть дела. Дальше Тирну велели во всех подробностях описать свою встречу с тарами, что он и сделал, запинаясь и робея перед столь важными слушателями. Увы, подробностей-то он и не запомнил толком, не мог даже сказать, сколько таров его окружило – тогда ему показалось, что не меньше десятка, но сейчас он в том уже не был уверен. Повторить тарское послание его заставили дважды, второй раз писец записал эти слова на мягком жёлтом пергаменте роскошным белым пером, и Тирна наконец отпустили.

Следующие несколько дней он провёл в Даэн-Аскариане. Тирн немного пришёл в себя и бродил по Даэну, глазея на всё подряд и предвкушая, как все мальчишки в деревне умрут от зависти, когда он будет рассказывать о своём путешествии. Его, правда, быстро припрягли к работе во дворе и на кухне, но это Тирна не огорчило – он и не привык бездельничать целыми днями. Он напрочь забыл, что ему ещё предстоит передать ответное послание, и когда ирр Роис ему об этом напомнил, предвкушение всеобщего внимания в деревне тут же померкло. А что если тары, получив ответ, тут же гонца и убьют? Чего им стоит, они же злые и дикие, им кого-нибудь убить только в радость.

Но его судьба никого не волновала, и когда Тирн робко поведал свои страхи ирру Роису, тот даже слушать не стал. Мальчика заставили вызубрить ответное послание, и ирр Роис повёз Тирна назад, в Эбенхем, а потом одного из эбенхемских тимиров послали проводить мальчика до деревни. То есть это сначала Тирн думал, что просто проводить, а потом оказалось, что тимир должен был проследить, чтобы невольный гонец действительно передал послание, а не отсиделся в кустах, трясясь от страха.

Впрочем, до самого Чёрного Камня тимир не пошёл, остался с лодкой на берегу. Тирн пошёл один, поминутно озираясь и дрожа. Он ожидал, что тары появятся из дыры возле Чёрного Камня, и вскрикнул от неожиданности и испуга, заслышав шорох кустов за спиной. Из зарослей вышел тар, то ли один из тех, что и несколько дней назад, то ли другой – этого Тирн со страху не разобрал.

– Сказал? – сурово спросил тар.

– С-сказал, – зубы у Тирна громко клацнули.

– Ответ?

Тирн набрал воздуху в грудь и выпалил то, что его заставили накрепко выучить:

– Арл вас выслушает. Ждите через шесть дней на закате в том месте. Десять воинов. Приведите пленника, – и добавил уже от себя. – Только не убивайте меня, пожалуйста, я всё сделал, как вы велели!

– Молодец! – тар потрепал Тирна по волосам, отчего у того душа ушла в пятки. – Зачем убивать? Ты передать ответ: мы приходить. Ясно?

– Ясно, – пискнул Тирн. – Вы приходить.

Тар скрылся в пещере, а Тирн какое-то время стоял в ступоре – неужели обошлось? – потом очнулся и припустил к реке, пригибаясь и перепрыгивая через ямы и кусты, словно за ним гналась целая орда.

Так и нырнул бы в реку, если бы тимир не сцапал его за плечо.

– Ну что, встретил?

Тирн быстро закивал.

– И что сказали?

– Сказал – мы приходить. Пожалуйста, отведите меня домой! – захныкал Тирн, всё ещё трясясь от страха. Столько событий, сколько он пережил за последние дни, на него не сваливалось за всю жизнь!

– Сначала передашь то, что сейчас сказал, ирру Те́йлину. А там посмотрим, может, что ещё понадобится.

«Да что же это такое! – с отчаянием подумал Тирн. – Теперь и домой не вернуться из-за этих проклятых таров, так и метаться между ними и Даэн-Эбенхемом!» Теперь он был бы счастлив провести всё утро, сколь угодно зябкое и мокрое, на рыбалке, но угораздило же его заделаться особым тарским гонцом!

Глава 6. Горный ручей

1

Сегодня Лирэй ел горячую кашу, а не грыз сухие лепёшки, но это приятное обстоятельство его не радовало. После поединка, который чуть не стоил ему жизни, к нему приставили двоих стражей, чьей задачей являлся, похоже, не столько надзор за инмерийцем, сколько охрана его от аурранцев. Впрочем, никакой благодарности за столь трепетную заботу о своём благополучии Ирр-Орлессан не испытывал.

Стражи оказались знакомцами: та же самая парочка, что по распоряжению мастера Гилжита стерегла Лирэя на Площади во второй день его пребывания в тарском посёлке. Они, разумеется, не представились ни тогда, ни сейчас, но имена их Лирэй быстро узнал из разговоров: молодого охотника звали Келлухи́р, а его спутницу и боевую подругу – Хаура́йса, но чаще всего их имена сокращали до «Кел» и «Хайса». Стражи считали своим долгом сопровождать инмерийца за пределы лазарета, но не следили за ним круглосуточно и часто уходили по своим делам, пока Лирэй оставался в Лёжке. Ночевали они тоже где-то в другом месте. Где именно спят тары, он пока так и не выяснил; впрочем, и не горел желанием выяснять.

Довольно скоро Лирэй заметил то, что прежде от его внимания ускользнуло: оба выглядели неважно – то ли страдали какой-то хронической, затяжной болезнью, то ли оправлялись после тяжёлых ранений. Об этом говорил нездоровый цвет лица, общий истощённый вид и некоторая скованность движений. Даже странно, что столь явные признаки прежде не бросались иверину в глаза. Впрочем, в первые дни он и сам чувствовал себя отвратительно, не разбирался в том, какой вид и цвет лица для таров естественный, а какой не очень, а все его мысли занимали опасения за собственную жизнь. Скорее всего, болезнь объясняла то, почему именно этим двоим поручили охранять инмерийца: заниматься охотой или разбоем им пока не позволяло состояние здоровья.

Более всех довольна была Руанна: теперь она имела возможность следить за тем, чтобы больные принимали лекарства вовремя и в нужном количестве. Насколько инмериец успел уяснить из её ворчаний и сетований, тары, словно дети, не любили лечиться и обычно не задерживались в Лёжке, если могли уйти оттуда своими ногами. Иверин это стремление не вполне понимал и ловил себя на том, что ему немного обидно за Руанну, которая никого из больных не мучила и относилась ко всем с искренней заботой.

В последние дни на попечение знахарки поступили ещё четверо: двое серьёзно пострадавших от подземных тварей, одного из которых Руанна половину вечера зашивала на столе в Травнике, отравившийся чем-то бедолага, зелёный от тошноты, и женщина, которую, как и иверина, то и дело скручивало мучительным кашлем. Несвоевременный уход Лирэя был бы непременно кем-то из них замечен – по крайней мере, в дневное время.

Только идти ему было некуда.

Тары это прекрасно понимали, и оттого, видимо, и не заботились о том, чтобы полностью ограничить ему свободу передвижения. По их разумению, заложнику полагалось радоваться грядущему возвращению на родину и благодарить аурранского князя за проявленное милосердие. Едва ли они были способны понять, что такое айнская честь, а объяснять им Ирр-Орлессан не собирался.

По крайней мере, изматывающая неопределённость перестала его так сильно терзать. Стычка главы клана и Сайданара утвердила Лирэя в том, что его действительно собираются привести к инмерийцам. Стоило только вспомнить, с каким выражением посмотрел на него аурранский князь – словно на попорченный товар, который неловко вручать покупателям. По такому заложнику сразу видно, что все слова про добрые намерения – сплошной обман. Знать бы ещё, что на самом деле задумал князь. Спросить об этом иверин мог только у Руанны, но даже если она знает – ответит ли? Она добра, но не глупа, и не станет Лирэю ни случайно, ни намеренно выдавать то, что ему знать не положено. Она даже не стала при нём обсуждать попытку его убийства, ясно дав понять, что это дела клана, которые инмерийца не касаются. Хотя и сделала какие-то свои выводы.

А неизвестный доброжелатель, который привёл в Котлы князя и Орхайта, так и остался неизвестным. Если бы речь шла об айне, Лирэй бы предположил, что заявить о себе ему мешает скромность, но поскольку тары этим качеством не обладали, то причина была иной.

Расстановку сил внутри клана он пока представлял весьма смутно. Уверившись в своей неприкосновенности, Лирэй здорово ошибся, и эта ошибка едва его не погубила. Неизвестно, сколько сторонников у Сайданара и как далеко они готовы зайти, но ясно, что, поскольку от инмерийца собирались избавиться без лишних свидетелей, открыто противостоять главе клана он не готов. Поэтому в Котлах под присмотром двоих стражей Лирэй чувствовал себя в относительной безопасности от тех, кто мечтает от него избавиться.

Но вместо спокойствия в нём глухо ворочалось раздражение. На своей земле, будучи айном, Ирр-Орлессан не нуждался в защите, никакая охрана не таскалась за ним хвостом, будто он какой-нибудь трусливый сборщик податей, который боится шагу ступить по инмерийским дорогам без сопровождения. У Лирэя был меч, пусть и не настоящий, не айнский, но оттого не менее острый и отлично сбалансированный – которого сейчас не хватало, словно отрубленной конечности. Полагаться же на тарских – вражеских! – воинов было унизительно. Хорошо ещё, что они, как обычно, сидели поодаль и лишь изредка скользили по инмерийцу равнодушными взглядами.

Гораздо большее внимание ему сегодня отчего-то уделяла стайка молодых девиц, которые расположились неподалёку, возле сплошь заросшего жёлтым мхом валуна. Очередной взрыв смеха с визгливыми нотками заставил иверина поморщиться. Он всё ещё остро переживал поражение в схватке с Дхаем и подозревал, что именно над этим девицы и веселятся. Иверин уставился в тарелку, крепче стиснул черенок деревянной ложки и зачерпнул побольше каши. Проглотил, почти не жуя: скорей бы доесть и уйти отсюда.

Тут одна из девушек пружинисто вскочила и решительно направилась прямиком к иверину – лёгкой, свободной походкой, свойственной всем тарским женщинам. Узкоплечая, стройная, с собранными в короткий хвост волосами, из которого выбиваются и падают на лицо короткие пряди, она выглядела ровесницей иверина. На невысокой груди, там, где поверх нижней рубашки сходились края застиранной и выцветшей, как и у многих, верхней суконной одежды, висела на шнурке мастерски отшлифованная капля из светло-голубого камня.

Подружки девушки все как одна умолкли, прилипли к ней взглядами и замерли в предвкушении.

– Привет, – сказала тара, со свойственной тарам бесцеремонностью подсаживаясь рядом и одаряя иверина обезоруживающе искренней улыбкой. – Меня зовут Тьяра. А тебя?

Лицо её, с мягкой округлой линией скул и тонковатыми губами, пожалуй, нельзя было назвать в полной мере красивым, но светившийся в глазах огонёк лукавого любопытства делал его привлекательным. Справа на лбу, теряясь в густых волосах, перевязанных синей лентой, белела полоска давнего шрама.

– Лирэй, – лаконично назвался иверин, памятуя о том, как потешался над его родовыми именами Хильван, и не желая снова вдаваться в объяснения. Несмотря на безобидный вид и приветливость девушки, внезапный интерес к своей персоне Лирэя насторожил – до сих пор этого интереса для него не выходило ничего хорошего.

Она же ритуал знакомства сочла на этом оконченным и выпалила:

– Можно волосы потрогать?

Иверин от такой наглости сначала опешил – может, ещё прядочку на память отстричь, как той малявке?! Но потом на него снизошло правильное понимание ситуации – и Лирэй расслабился.

– На что поспорили? – поинтересовался он, разом восстановив пошатнувшуюся уверенность.

Девушка смутилась – угадал.

– На то, кому чистить самый грязный котёл, – не став отпираться, сразу призналась она.

Лирэй бросил мимолётный взгляд в сторону её подружек, которые ждали, хватит ли девушке решимости, чтобы подойти к чужаку и озвучить свою просьбу, и настойчивости – чтобы добиться её исполнения.

Иверин выразительно помолчал, делая вид, что раздумывает, согласиться или нет, хотя на самом деле уже принял решение. Не в последнюю очередь потому, что Тьяра первая и единственная из всех таров назвала своё имя и не довольствовалась, как прочие, уже набившим оскомину «ты, хорёк» в обращении к инмерийцу. Подобная редкая для таров вежливость заслуживала поощрения.

– Ну пожалуйста!

Лирэй улыбнулся.

– Хорошо. Но тогда, полагаю, будет честным, если и я в обмен попрошу о том же? – не моргнув глазом, предложил он.

Девушка прикусила губу, задумалась на несколько мгновений, глядя на инмерийца изучающе, словно искала подвох. Не нашла.

– Ладно, договорились.

Тьяра с совершенно несвойственной тарам деликатностью коснулась забранных в хвост бледно-золотистых волос, перекинула со спины на плечо, пропустила пряди сквозь пальцы и отняла руку. Лирэй молча порадовался, что удосужился вчера их вымыть и вычесать.

– Мягкие... – задумчиво-удивлённо проговорила она, потирая подушечки пальцев.

Потом торжествующе просияла, обернувшись к подружкам, и вскинула руку в каком-то тарском жесте. Похоже, сегодня самый грязный котёл будет чистить кто-то другой. На лицах девушек отразилась досада пополам с восхищением. Краем глаза Лирэй уловил, что его стражи тоже не без интереса наблюдают за происходящим, но вмешиваться и не думают.

– Моя очередь? – Лирэй улыбнулся, всем своим видом показывая, что ничего плохого не замышляет.

Он не был уверен в том, что девушка не убежит сразу же к своим подружкам, наплевав на данное обещание, но Тьяра не обманула. За хвостом, перевязанным синей лентой, иверин тянуться не стал, мягко и осторожно провёл рукой по голове, отмечая, что волосы у таров жёсткие и гладкие, о чём он до сей поры не имел ни малейшего представления и, более того, никакой нужды в этом знании не испытывал. Девушка не вздрогнула и не испугалась, продолжая разглядывать инмерийца почти безмятежно. Впрочем, пугливых или стеснительных таров Лирэй не встречал ещё ни разу.

Пожалуй, ему нравилась её улыбка.

Теперь ему уже не хотелось поскорее отвязаться от девушки и уйти из Котлов. Интересно, кто она в клане? Оружия при ней нет, но это ничего не значит, тарские воины не всегда его носят, будучи в посёлке, а она, хоть и не мускулиста, но и хрупкой её не назовёшь. Но хорошо бы она не имела его вовсе: мысль о том, что Тьяра могла оказаться одной из тех, кто грабит Инмери, была неприятна.

Вопреки ожиданиям, она не ушла, а придвинулась ближе, словно краткое знакомство перевело инмерийца в категорию «своих», и снова огорошила вопросом:

– А у тебя есть лошадь?

И по жгучему интересу, который зажёгся в чёрных глазах, Лирэй догадался, что светлые волосы инмерийца интересовали не её, а кого-то из её подруг, зато вопрос про лошадь целиком и полностью принадлежал ей. Но если она знает, что такое лошадь, то это может означать только одно...

– Есть. В Даэн-Орлессане большие конюшни, – сухо ответил Лирэй, стараясь скрыть разочарование. А ведь поначалу она казалась такой милой!

– Расскажи, какая она! – немедленно попросила девушка, не замечая или не обращая внимания на холодность последней реплики собеседника.

– Ты их видела наверху? – напрямую спросил Ирр-Орлессан.

К его удивлению, Тьяра погрустнела и покачала головой.

– Я никогда не была на поверхности. Мне о них только братья рассказывали.

Значит, не одна из разбойников! Это Лирэя очень обрадовало.

Но как описать коня тому, кто его никогда не видел? Ничего хотя бы отдалённо похожего среди подземных существ иверин не встречал.

– Они... большие. Выше иверинского роста. У них четыре ноги, длинные грива и хвост и большие красивые глаза. И они очень умные животные.

– А давай я мел принесу, а ты нарисуешь? – предложила Тьяра.

Идея эта иверину совершенно не понравилась.

– Почему бы тебе не попросить своих братьев?

– Я их просила. Но они рисовать не умеют.

– Я тоже, – заметил Лирэй.

Но девушка продолжала так настойчиво его упрашивать, что в конце концов иверин сдался:

– Хорошо, неси мел.

Лицо Тьяры озарилось победной улыбкой.

– Я сейчас!

«Почему я опять согласился на какую-то глупость...» – с тоской подумал Лирэй. В памяти тут же всплыла встреча с тарятами, намерение им подыграть и всё, что за этим последовало. Он криво усмехнулся, вспомнив, чего ожидал, впервые очнувшись в подземелье и разглядев нависших над ним тарских воинов: жестокого обращения и скорой и страшной расправы, или, наоборот, расправы долгой и оттого ещё более страшной. Но рисование лошадей на стенах тарского убежища – нет, это находилось за гранью его воображения.

Любопытно, как отреагируют тары на порчу внешнего вида своего жилища? Защитят ли стражи иверина в случае их недовольства от побоев или так и будут флегматично взирать со стороны?

Девушка быстро вернулась с пригоршней белых кусков мела, Лирэй тем временем выбрал относительно ровный участок стены в десяти шагах от того места, где сидел. Стражи, как ни странно, не только позволили ему это сделать, но и сами переместились поближе. Ещё трое проходивших мимо таров остановились, чтобы поглазеть за компанию. Ирр-Орлессан с неудовольствием отметил, что, пожалуй, одна из самых раздражающих особенностей аурранского посёлка – то, что тебя всюду, куда ни плюнь, окружают зрители, которые слетаются, словно пчёлы на мёд, едва начинаешь делать что-нибудь с их точки зрения занимательное.

Он постарался не обращать на них внимания.

Художником Ирр-Орлессан был посредственным, поскольку никогда не проявлял интереса к рисованию. Но Тьяра заворожённо наблюдала за его неуклюжими стараниями, словно ожидала, что, когда он закончит, из стены выступит и тряхнёт гривой настоящий конь, поэтому иверин упорно выводил и стирал линии, испачкал мелом руки, одежду и, кажется, даже лицо. В конце концов ему удалось изобразить нечто похожее на лошадь в полный размер – без сбруи и седла, чтобы не усложнять себе задачу и не объяснять Тьяре, что это такое. Ноги получились кривые и короткие, морда напоминала волчью, зато длинная грива и хвост удались на славу.

Лирэй отошёл на пару шагов, испытывая даже некоторую гордость за результат своих усилий: для первого раза вышло неплохо, он-то ожидал, что у него вообще не получится. Оглянулся и убедился, что за спиной уже собралась небольшая толпа.

– Здорово! – восхищённо выдохнула Тьяра. Неизвестно, какого зверя она представила по этому наброску, но он ей явно понравился.

– Непохоже! – презрительно заявил Келлухир, неожиданно вынырнувший откуда-то вместе с Хаурайсой. То ли чувство долга, то ли любопытство не позволяли стражам остаться в стороне.

– Непохоже – рисуй сам, – огрызнулся Лирэй и бросил тару «кисть».

Как ни странно, тот поймал огрызок мела и принял вызов, к нему тут же присоединились ещё двое – разумеется, тоже воины, которые бывали наверху и имели дело с конными отрядами. Каждый выбрал участок стены, и белые контуры животных начали стремительно проявляться на чёрной от копоти поверхности. К художникам подтянулись новые зрители, и похоже было на то, что в скором времени стихийное соревнование пожаром охватит все Котлы. Тары обладали удивительной склонностью к глупым, бессмысленным забавам, и предавались им с поистине детской увлечённостью и непосредственностью, ничуть этого не смущаясь.

Непонятно только, почему сам Лирэй раз за разом оказывался втянут во всю эту ерунду.

Глядя на проступающие морды, гривы и хвосты, он испытывал странное чувство: ведь всё это безобразие началось с него, и он совершенно не ожидал, что тары подхватят эту затею, не гнушаясь повторять за инмерийцем. Строго говоря, идея принадлежала Тьяре, но рисовала-то не она.

– Скоро у тебя будет целый табун, – сказал он девушке.

– Табун – это что?

– Это много лошадей.

Тьяра рассмеялась.

– Мне кажется, у нас здорово получилось!

В чёрных глазах блеснуло озорство, и иверин подумал, что она, возможно, с самого начала знала, во что выльется её невинная просьба, и теперь рада, что шалость удалась.

Обещанный табун обретал всё более чёткие очертания, вереница коней исчезала в клубах желтоватого пара, который постоянно наполнял Котлы.

– Давай пройдёмся, посмотрим! – предложила Тьяра.

Они неспешно двинулись вдоль стены за спинами художников и зрителей, разглядывая изображения, которые порой походили на волков, лисиц или вовсе диковинных зверей. Но своё мнение Лирэй не озвучивал: с таров станется в ответ на критику дать кулаком в челюсть.

Тьяра между тем засыпала иверина вопросами о том, как выглядят конюшни, чем питаются лошади (и очень удивилась, узнав, что они не хищники и даже не ядовиты), как иверины на них взбираются и удерживаются на спине. Лирэй, любивший лошадей с детства и много времени проводивший в конюшнях, подробно и с удовольствием отвечал на все вопросы, поражаясь неуёмному любопытству девушки и её страсти к животным, которых она никогда не видела.

Они так увлеклись беседой, что забыли обо всём, и проговорили бы гораздо дольше, если бы не лирэевы стражи и тьярины подруги, которые развели тару и иверина в разные стороны. Стражи хотели, чтобы Лирэй вернулся в лазарет, а Тьяру ждала работа на кухне, которой хватало и помимо отскребания котлов.

С девушкой Лирэй расстался с большим сожалением и только на пороге Лёжки вспомнил, что так и не доел свой завтрак.

2

– О, белобрысый, давно не виделись!

Лирэй, чьи мысли всё ещё занимала Тьяра, встрепенулся и обернулся на звук. Осипший до неузнаваемости голос принадлежал Огешу, который сидел, закутанный в одеяло и с дымящейся кружкой в широких мозолистых ладонях. Кожа на его щеках и на лбу нездорово розовела, глаза лихорадочно блестели, но настроение было отличное, и он щербато улыбался иверину с таким видом, будто встретил старого приятеля.

Лирэй его радости не разделял. Хотя он и не питал ненависти к добродушному и неотёсанному тару, похожему чем-то на большого лохматого пса, но и симпатии тоже не испытывал, а обстоятельства их недолгого знакомства предпочёл бы вычеркнуть из своей памяти. Не ответив на приветствие, иверин прошлёпал в отгороженный ширмой закуток, который уже привык считать своим, скинул сапоги и с ногами забрался на тюфяк.

Забыл, что тары не понимают намёков.

Через несколько мгновений над ширмой показалось щекастое лицо под шапкой встрёпанных волос, на котором отражалось искреннее огорчение.

– Ты обиделся, что ли? Извини, мы же не нарочно. Никто не хотел, чтобы ты расшибся. Мы думали, ты просто не хочешь туда лезть.

«Обиделся»?! Иверин воззрился на тара, не зная, злиться ему или смеяться. После того, как Лирэя, едва не падающего с ног от последствий отравления, с первого же дня заставили таскать камни, не давая ни еды, ни воды, обращались с ним хуже, чем с ксаном, унижали и насмехались, бросали связанного на ночь замерзать на Площади – после этого Огеш всерьёз полагал, что иверин всего лишь обиделся на то, что чуть не свернул шею из-за глупой тарской игры, в которую его против воли втянули?

То ли у тара настолько короткая память, то ли Огеш и впрямь ничего дурного не видел в том, как тары обошлись с представителем древнего айнского рода.

Скорее, второе...

Молчание Лирэя, так и не нашедшего слов, чтобы выразить всю полноту своей «обиды», Огеш посчитал за принятые извинения и плюхнулся рядом, потеснив иверина.

– Ты бы слышал, как ругался мастер Орхайт! – доверительно произнёс тар. – Он тогда бегал искал тебя по всему посёлку, а ему ничего никто толком сказать не мог, куда ты делся. Когда он добрался до нас, он был в ярости!

Тар вынужденно прервался, сотрясаемый сухим, раздирающим горло кашлем, и расплескал часть целебного отвара из кружки, иверин едва успел увернуться от брызнувшего на него кипятка.

Так вот почему Орхайт рвал и метал! Лирэй усмехнулся – без особой, впрочем, весёлости – и почувствовал себя отчасти отмщённым за перенесённые унижения. Вероятно, аурранский князь сразу по возвращении велел своему помощнику привести инмерийца, и Орхайту пришлось сначала, вместо того чтобы отдохнуть и переодеться, разыскивать его, а потом не только отчитываться обо всём, что с ним случилось, но и извиняться за самоуправство тех, кому было поручено приглядывать за пленником. Менее всего виноват был Лирэй – его-то согласия никто не спрашивал, и на него Орхайт рычал совершенно несправедливо, и всё же приятно знать, что гнев княжеского помощника обрушился не только на иверина.

– И на нас он ругался, – сипло пожаловался Огеш, с трудом прокашлявшись и ещё больше раскрасневшись от натуги.

– За то, что я сломал руку?

– За это тоже, – печально подтвердил тар, утирая вспотевший лоб. – Но в основном за то, что мы с Ченом оставили тебя у мастерицы Руанны одного. А как не уйти, если она нас выгнала? Я так и сказал мастеру Орхайту – она сама велела нам убираться, к тому же, он хороший парень, честный, Руанну не обидит, а мастер Орхайт всё равно бушует – мол, вы все рехнулись, это же хорёк!

Характеристика, выданная таром мимоходом, как нечто само собой разумеющееся, повергла Лирэя в изумление – не меньшее, наверное, чем мастера Орхайта. «Хороший парень»? Простодушие Огеша поистине не знало границ. Впрочем, ведь и Руанна иверину доверяла, хотя и непонятно, чем он заслужил такое отношение – разве что тем, что в нём не видели угрозы. Сомнительная честь для айна...

Огеш удивления иверина не заметил и продолжал с увлечением пересказывать, кого и в каких выражениях обругал мастер Орхайт, и как был недоволен мастер Гилжит, узнав о том, что его работники отлынивали от своих обязанностей и играли в кости посреди дня. Причём, похоже, Гилжита возмутило только это обстоятельство, а всё, что касалось инмерийца, не имело для него значения.

Рассказ то и дело прерывался надрывным кашлем. Лирэй предположил, что к Огешу привязалась та же дрянь, которую знахарка назвала пещерной лихорадкой, и не ошибся. Тар охотно поведал, что это частое заболевание, и каждый аурранец перенёс её хотя бы единожды. Лихорадку эту почти всегда приносят из Диких Пещер, отсюда и название. Умирают от неё редко – обычно это случается, если слишком долго пробыть за пределами посёлка или не начать сразу лечиться. А у тех, кто болел много и тяжело, голос становится хриплым на всю жизнь.

Последнее обстоятельство Лирэю особенно не понравилось. После болезни из его голоса никак не желала уходить лёгкая хрипотца, и от этого неприятного сходства с тарами его каждый раз корёжило. Даже думать не хотелось о том, что голос может таким и остаться. Подземелья словно отнимали его жизнь по кусочкам...

Допив в процессе рассказа свой отвар, успевший остыть, Огеш заметил лежавший рядом мешочек с костями, обрадовался ему, как мешку золотых монет, вскочил и обратился ко всем присутствующим:

– Кто со мной в кости?

Один из раненых заинтересованно зашевелился. Маявшийся желудком тар невнятно что-то булькнул и снова со стоном уткнулся лицом в ладони. Вторая больная пещерной лихорадкой неодобрительно проворчала:

– Тебе бы только играть!

Но в итоге присоединилась к Огешу и раненому, которые сдвинули вместе два тюфяка.

– Белобрысый, давай с нами!

На этот раз Лирэй понимал, что может отказаться – никто его заставлять не станет, и вряд ли Огеш сильно расстроится. Но, во-первых, иверину всё равно нечем было заняться, а во-вторых, хотелось проверить, насколько хорошо он за прошедшие дни научился вытягивать из мешка нужную кость. Поэтому он тоже устроился на сдвинутых тюфяках рядом с Огешем.

Лирэевы стражи в забаве участвовать отказались, а потом и вовсе ушли, решив, что инмериец никуда в ближайшее время не денется.

И не ошиблись: незамысловатая на первый взгляд игра оказалась увлекательной.

Хаурайса, одна из стражей, вернулась раньше своего друга. Игра к тому времени уже закончилась, и Лирэй перебирал кости, стараясь вспомнить как можно больше комбинаций. Юная разбойница неожиданно подошла к иверину и спросила:

– Это правда, что ваши сюда придут всех убивать?

Лирэй с удивлением отметил, что она искренне обеспокоена. Неужели она запомнила сказанные тогда её другу слова об инмерийском войске?

Прежде иверин бы мстительно подтвердил её опасения, но, глядя на плохо скрываемую тревогу в ясных глазах, только вздохнул.

– Они пока ещё даже не знают, где находится ваш посёлок.

– Когда меня ранили в живот, – сказала вдруг Хаурайса, – я чуть не умерла, и долго блуждала, как призрак, по каким-то тёмным и страшным местам, но Дух Клана вывел меня и сказал, что теперь я буду долго жить. Но я не хочу выжить одна, без своего клана.

Лирэй с ужасом уставился на девушку, которая так спокойно говорила о страшных вещах. Всё-таки это чудовищно, что тары позволяют своим женщинам вот так рисковать собой и получать серьёзные раны, которые и здорового мужчину могут легко убить.

– Надеюсь, дух твоего клана... этого не допустит, – пробормотал Лирэй. Говорить так было совершенно неправильно, но сказать что-то другое не поворачивался язык.

3

Ближе к ночи, как обычно, навестить больных пришли друзья, знакомые и родственники. Лёжка наполнилась разговорами и смехом, как будто тары принесли с собой кусочек шумной Площади. У Огеша действительно оказалась похожая на него жена, добродушная и смешливая, которая привела с собой пятерых детей разного возраста. Они, впрочем, быстро убежали, и были ли они все её детьми или нет, иверин так и не разобрался. Позже заглянул Ченхилт с каким-то своим приятелем, который долго сетовал на чересчур требовательного мастера Гилжита, а потом все трое, разумеется, сели играть в кости. Отравившийся тар, которому к вечеру полегчало, с позволения знахарки ушёл, заботливо поддерживаемый осанистой и крепкой женщиной – видимо, женой.

Иверин от всей этой суеты отгородился ширмой, не желая мозолить тарам глаза. Его и не замечали, даже Ченхилт, прежде не упускавший случая съязвить в адрес инмерийца, не подошёл – ему и так было на кого нацелить своё сомнительное остроумие.

Но вместо того, чтобы наслаждаться покоем, Лирэй терзался неприятным чувством, больше всего похожим на зависть. Он болел редко, но когда случалось всерьёз слечь в постель, он скучал в одиночестве целыми днями, только лекарь заходил в одно и то же, точно назначенное время, осматривал, заставлял принять какое-нибудь гадостное на вкус лекарство и снова оставлял Ирр-Орлессана одного. Наверное, если бы мать Лирэя была жива, то она бы сидела с сыном, но она умерла, когда он был совсем маленький, так что он её даже не помнил. Лёжа под душным тяжёлым одеялом, с мокрым полотенцем на голове, в окружении пузырьков с лекарствами, Лирэй втайне мечтал о том, чтобы к нему зашёл отец, справился о самочувствии, приободрил или хотя бы молча посидел рядом, когда сгущаются сумерки и на душе от вынужденного безделья и головной боли становится особенно тоскливо. Но понимал, что неправ, что это в нём говорит слабость, с которой следует бороться, потому что с болезнью, как с личным врагом, нужно справляться самостоятельно – так учил отец и так говорил Кодекс Айна. Сам ирр Ирдан никогда не демонстрировал собственных слабостей и терпеть не мог жалости и утешений по отношению к себе, и от сыновей требовал того же. Лирэй даже не знал, болел ли когда-нибудь его отец – если да, то ирр Ирдан отлично умел это скрыть. Никакая болезнь не могла сломить его стальную волю.

Тары придерживались ровно противоположного мнения, поэтому к больным даже днём изредка кто-нибудь заглядывал – узнать о здоровье, поделиться новостями, принести что-нибудь вкусненькое.

Кроме, разумеется, Лирэя.

Навестить его мог разве что ирр Гирем со своим войском, но на это Ирр-Орлессан уже почти перестал надеяться. К тому же, строго говоря, он уже не очень-то и болен. Рука его, чудом заново не искалеченная в поединке с Дхаем, срасталась хорошо, Лирэй уже начал её разрабатывать – хотелось поскорее вернуть себе возможность действовать обеими руками. Шрамы от кнута зудели под повязками и заживали. Пещерная лихорадка благодаря знахарке отступалась от инмерийца, всё ещё огрызаясь кашлем, но и тот сходил на нет, изгоняемый целебными отварами.

И всё же в глубине души ворочалось смутное чувство несправедливости – оттого, что у жалких изгнанников с примитивными традициями, не чтивших никаких кодексов, имелось то, чего Лирэй всегда был лишён.

Но самые тяжёлые и тоскливые мысли приходили к Ирр-Орлессану ночью, после того как Марса меняла отмеряющую время свечу, и Лёжка постепенно погружалась в сон. Лирэй словно выныривал из наваждения и с отчётливой ясностью вспоминал, кто он такой и в каком качестве здесь находится. Самым странным и пугающим было то, что днём он порой ухитрялся об этом забывать. Как, например, сегодня, когда по-дружески болтал с Тьярой и, хуже того, искренне веселился, разглядывая чужие рисунки.

Разве подобает айну так легкомысленно себя вести во вражеском стане? Разве можно забывать, с кем Инмери ведёт необъявленную войну?

Даже страшно представить, что бы сказал отец – да что там, любой айн! – если бы увидел Ирр-Орлессана играющим в кости с тарами...

Как вообще Лирэй мог до такого дойти?..

По ночам с глаз спадала пелена дневной суеты, и в нём просыпалась тревога, которая, словно пружина, всё туже и туже закручивалась с каждым бессмысленно проведённым днём. Ирр-Орлессан обязан был действовать, но не предпринимал ничего. Он словно бы падал в пропасть, дно которой было усеяно острыми камнями, падал мучительно медленно, скованный собственной слабостью, и мог только наблюдать, как это дно, щетинившееся острыми пиками, приближается, и цепенеть от ужаса и полной беспомощности.

Он знал, что ему следует делать. Перед его мысленным взором неумолимо вставали пожелтевшие от времени страницы Кодекса Айна – книги, которую каждый айн с малых лет учит наизусть. Каллиграфически выписанные, строгие буквы складывались в строки, которые Лирэй отчаянно страшился прочесть, хотя и знал в точности, что они говорят. «Я что-нибудь придумаю, – беззвучно шептал он неизвестно кому, словно эти слова могли его защитить от надвигающегося ужаса. – У меня ещё есть время.»

4

Днём мрачные мысли отступали, но ненадолго и недалеко. Безделье изводило Лирэя больше, чем любая, самая тяжёлая работа, и даже игра в кости успела поднадоесть. А Тьяра куда-то запропала, иверин не видел её со вчерашнего утра, и впору было бы решить, что весёлая затейница ему померещилась, но меловый табун в Котлах, мчащийся неведомо куда, доказывал, что это не так. Хуже того, теперь с Лирэем, как с приятелем, здоровался не только Огеш, но и некоторые из тех, кто участвовал в той забаве, отчего у иверина сводило зубы.

Вдобавок у него появился новый недоброжелатель, неожиданный, но, увы, закономерный. Прошлым вечером в тех же Котлах на него без всякого предупреждения набросился рассерженный тар и схватил за грудки.

– Слушай сюда, хорёк! – прошипел он. – Если ты будешь липнуть к моей сестре, я тебе яйца оторву, ясно?

«Она первая подошла!» – мысленно возмутился Ирр-Орлессан, но по опыту знал, что говорить этого не стоит.

– Ясно, – кротко согласился он.

Широкоплечий тар, в котором при желании угадывалось некоторое сходство с Тьярой, ожёг иверина яростным взглядом, от души встряхнул и только тогда ушёл. Лирэевы стражи не без интереса наблюдали эту сцену издалека.

Почему-то у всех девушек, которым он нравился, – девушек-айн, разумеется, – обязательно находились старшие братья, которым Лирэй, наоборот, очень не нравился и которые ставили ему в вину симпатию своих сестёр, как будто он нарочно что-то для этого делал, в то время как Лирэй всего лишь был учтив и любезен, как полагается айну, и проявлял к девушкам искренний интерес.

Ирр-Орлессан был не самой хорошей партией, но и не самой плохой. Как младший сын, он не наследовал ни земель, ни титула, и всё же быть женой брата будущего ирлеса тоже чего-то стоило. Но все знали о том, что ирр Ирдан не жалует младшего сына, и предпочитали, чтобы сёстры выбирали себе в пару более достойных айнов, которым есть чем гордиться.

Только благосклонности юных бойких служанок Лирэй радовался безнаказанно, несмотря на то, что никогда ни на ком из них не обещал жениться. Почему-то это обстоятельство смущало только самого Лирэя, а не их. Впрочем, один раз он всерьёз задумался о свадьбе, потому что красавица Кайтрина ему очень нравилась, хотя он боялся даже представить, в какую ярость придёт отец. Но она сама же его отговорила, а потом счастливо вышла замуж за орлессанского кузнеца, и сейчас у неё уже подрастал годовалый сынишка. А Лирэй позже понял, что она была права: влюблённость испарилась так же быстро, как и появилась, всего лишь одна из многих. И, в любом случае, ксана айну не пара.

Тара, между прочим, тоже, так что тьярин брат беспокоится совершенно напрасно...

Тут Лирэй встрепенулся и отвлёкся от своих мыслей: в просвете между столбами, похожими на застывшие потёки чёрной смолы, мелькнула синяя лента. И сразу же живо вспомнилось юное лицо и звонкий голос, который пещерная лихорадка, к счастью, не успела попортить, и неуёмное любопытство в глубине чёрных глаз. Не особенно раздумывая, иверин вскочил и двинулся следом. О стражах он и не вспомнил, и лишь потом удивился, что его даже не окликнули.

Тьяра опять была не одна, а с двумя подругами того же возраста. Одна – красивая, высокая, немного похожая на Мирайну, только младше, с цветными браслетами на запястьях и замысловато уложенными в косы волосами. Вторая девушка смотрелась более невзрачно, зато уложенная вокруг её головы коса была в руку толщиной.

При виде Лирэя Тьяра просияла, и хотя она не была красавицей, иверину она в этот момент показалась ярче всех – как настоящая драгоценность рядом с поделками из стекла или живой цветок рядом с бумажными.

– Доброе утро, красавицы! – приветствовал иверин всех троих. – Можно? – он вопросительно указал на свободное место рядом с Тьярой.

– Конечно, садись, места хватает! – ответила похожая на Мирайну девушка. Похоже, в этой компании она была главной.

Тьярины подруги оживились и беззастенчиво разглядывали Лирэя. О чём с ними говорить, он заранее не думал, не зная, как они его встретят, но не беспокоился об этом – что-нибудь да придёт в голову.

Непринуждённая беседа действительно завязалась быстро. Лирэй узнал, что девушки в основном трудятся на кухне, а распределением обязанностей в посёлке занимаются мастера и мастерицы – что-то вроде управляющих в Даэнах. Среди таров не существовало деления, подобного делению на айнов и ксанов, воины не чурались той работы, которую в Инмери выполняли только ксаны, а местные мастера, такие, как Гилжит, пользовались не меньшим уважением, чем лучшие воины – впрочем, это иверин уже и так заметил. Работы всегда было много, хватало на всех. Лирэю вспомнилось, что его стражи – Келлухир и Хаурайса – тоже не сидели в Лёжке без дела – что-то обтачивали, штопали, латали доспехи. Жизнь в подземном убежище была тяжёлая, и тарам приходилось много трудиться, чтобы не умереть с голоду и поддерживать порядок в посёлке.

Когда за Лирэем пришли стражи, чтобы отвести его в Лёжку, иверин с неудовольствием понял, что с Тьярой поговорить толком не получилось. Она охотнее слушала, чем рассказывала, зато её подруги трещали без умолку. И хотя Лирэй не без удовольствия с ними перешучивался, их интересовали вещи самые простые и обыкновенные, в то время как в глубине тьяриных глаз, казалось, плавали крошечные искорки, каждая из которых могла в любой миг вспыхнуть и воплотиться в ещё одну безумную затею. Хорошо бы поговорить с Тьярой так, как вчера...

Только как застать её одну? Тары практически всегда собирались отрядами, группами, компаниями или, в крайнем случае, парами, даже Лирэя караулили двое, хотя хватило бы и одного. В одиночку аурранцы попадают только в Лёжку, и не оттого ли стремятся как можно скорее её покинуть?

Вот и Келлухир с Хаурайсой довели инмерийца только до входа в Травник, а сами куда-то ушли. Но заходить Лирэй не спешил – он подумал, что раз уж застать Тьяру одну вряд ли получится, то отчего бы не попросить её напрямую хотя бы ненадолго отойти от подруг. Что он теряет? В худшем случае девушка просто откажется. Поколебавшись, Лирэй двинулся назад.

Но Тьяру он заметил ещё прежде, чем вернулся в Котлы. И, что самое удивительное, она была одна!

Тара с ловкостью ящерицы юркнула в узкую трещину в стене тоннеля, на которую Лирэй прежде не обращал особого внимания, будучи уверен, что она никуда не ведёт. Озадаченный иверин, дождавшись, пока никого из таров поблизости не будет, протиснулся туда следом за девушкой.

Это была даже не пещера, а узкий клиновидный разлом, словно породу разрубили гигантским топором. Каждый шорох порождал эхо, отражавшееся от невидимого в полной темноте и очень высокого потолка, одинокий факел едва освещал пространство, сплошь состоящее из острых сколов и почти отвесных стен. Передвигаться здесь можно было только по узким уступам, карнизам и верхушкам каменных столбов, выраставших из глубины, перепрыгивая с одного на другой.

Тьяра поспешно спрятала за спиной накрытую тряпьём корзину и сердитым шёпотом спросила:

– Ты что тут делаешь?

– Да я просто... случайно увидел... – Лирэй смутился, поняв, что опять ненароком влез в чужую тайну. Ему и в голову не приходило, что Тьяра что-то тут прячет! Знал бы, прошёл бы мимо.

– Не говори никому, что меня здесь видел!

– Не скажу, даю слово. А что, собственно, ты тут делаешь? – осторожно спросил Лирэй.

Ему никак не удавалось представить, что Тьяра затевала что-то нехорошее, кого-то обманывала или имела отношение к внутриклановым дрязгам и борьбе за власть.

– Так ты никому не скажешь?

– Я ведь уже пообещал! – с лёгкой обидой ответил Ирр-Орлессан, не привыкший к тому, что в слове айна можно усомниться.

– Хорошо. Смотри, – Тьяра загадочно улыбнулась и откинула тряпицу с корзинки.

Внутри лежало что-то серовато-белое и воздушное, похожее на одуванчиковый пух.

– Вон там наверху, – она ткнула куда-то под потолок, – есть узкий лаз, такой, что даже ребёнок не пролезет, и там всегда дует ветер. Воздух засасывается внутрь. И где-то выдувается наружу.

Действительно, прислушавшись, иверин уловил тихий монотонный свист.

– И куда он выдувается?

– А я не знаю, – в глазах Тьяры блеснул азарт исследователя. – Вот это я и собираюсь выяснить.

Она подцепила одну пушинку из корзины, и та легко закачалась в воздухе, плавно опускаясь вниз. Лирэй поймал её на ладонь.

– Осторожно, они кусачие! – запоздало предупредила Тьяра.

– Ай! – Лирэй затряс ладонью, в которую невинная с виду пушинка вцепилась маленькими, но цепкими коготками.

– Сейчас сниму! Не бойся, они не ядовитые. Укус быстро пройдёт.

Тьяра умело схватила фальшивый одуванчиковый пух за серёдку и по одной отодрала тоненькие лапки от ладони Лирэя, покрывшейся узором из красных точек. На её руках он заметил несколько старых шрамов – из тех, которые зарабатывают не от оружия или побоев, а по собственной глупости и неосторожности, чаще всего в детстве. Правда, обычно мальчики, а не девочки, но у таров, как иверин успел убедиться, между ними особой разницы нет.

– Тьяра... А если эти штуки полетят в посёлок?

– Они наверняка полетят в посёлок, – как ни в чём не бывало подтвердила девушка. – Вот поэтому я и прошу никому не говорить.

Лирэй изумлённо уставился на неё. Да, Тьяра не замышляла злодейства, никому не хотела специально навредить и никакого отношения не имела к конфликту князя и Сайданара. Ей просто было скучно, и она развлекалась как умела, а умела она, насколько иверин успел убедиться, отлично.

Вот что бывает, когда дети не получают должного воспитания! С другой стороны, именно эта внутренняя свобода в Тьяре и привлекала. Такой удивительной девушки Лирэй не встречал ни среди айн, ни среди ксан.

Она тем временем повесила корзинку за спину и проворно полезла наверх, цепляясь, казалось, за отвесную стену.

– Осторожно! – невольно вскрикнул Лирэй.

– Не бойся, я с детства отлично лазаю! – донёсся сверху её жизнерадостный голос.

Она уверенно забиралась всё выше, и её силуэт уже едва угадывался во тьме наверху. Сначала иверин удивился, как она ухитряется карабкаться на ощупь, потом вспомнил, что тары прекрасно видят в темноте. Возможно, девушке хватало света факела снизу. Сверху послышалась какая-то возня и приглушённое шипение – похоже, Тьяре тоже досталось от «одуванчиков».

Смелая девушка... Если она так развлекается, будучи взрослой, что же она вытворяла в детстве? Наверняка излазила весь посёлок.

«А что если?..»

Лирэй вздрогнул, уставившись перед собой невидящим взглядом, поражённый внезапным предположением. Что если Тьяра, с её-то любознательностью, знает тайный выход из посёлка?

Мысли Лирэя лихорадочно заметались. Если он прав, то это его шанс – шанс, который он не имеет права упустить! Но согласится ли Тьяра помочь инмерийцу – врагу, чужаку, о котором она мало что знает? Участие в организации побега – уже не игра и не безобидная шалость, за которую разве что заставят лишний раз отдраить котлы или, к примеру, вымести мусор со всей Площади. Такая помощь может обернуться для неё серьёзными неприятностями. Да и вряд ли Тьяра поймёт, почему Лирэй хочет сбежать, несмотря на то, что его вроде бы и так собираются выпустить, она потребует объяснений, а объяснять он не хотел. Значит, нужно как-то выведать у неё про выход так, чтобы она не поняла, зачем иверин об этом спрашивает. Но что если она заподозрит, догадается, что если расскажет кому-нибудь?

Он так ничего и не успел толком придумать. Тьяра спустилась, с довольным видом отряхнула ладони и почесала правую, усеянную красными точками. Корзинка была пуста.

– Ну вот, осталось только чуть-чуть подождать.

– Пока не услышим крики? – скептически уточнил Лирэй, стараясь скрыть охватившее его волнение и всё ещё не зная, как подвести разговор к нужному месту.

– Ну, вроде того, – Тьяра рассмеялась. – Идём, не нужно, чтобы кто-то нас тут увидел.

Она развернулась и легко запрыгала по верхушкам каменных столбов, словно по кочкам, направляясь к выходу, ещё немного – и возможность о чём-то её спросить без лишних ушей будет безвозвратно упущена.

Лирэй прыгнул следом и ухватил девушку за руку.

– Подожди… А что если этот ход ведёт не внутрь, а наружу?

– Нет, это вряд ли, – усомнилась она. – Будь это так, мастер Гилжит бы давно распорядился его заткнуть. Иначе в посёлок может пробраться что-нибудь по-настоящему опасное из Диких Пещер.

– То есть... он знает, куда ведёт этот лаз?

– Наверняка. Он всё знает про посёлок и многое – про Дикие Пещеры. Больше него не знает никто!

– Но почему ты просто у него не спросила?!

– Так не интересно, – отмахнулась Тьяра.

Лирэй уставился на неё со смесью неодобрения и восхищения. Взрослая девушка, а балуется ерундой, как ребёнок!

И тут нужный вопрос сам сложился у Лирэя в голове.

– Может, ты ещё и в Дикие Пещеры пыталась тайком выбраться?

Он постарался, чтобы фраза прозвучала непринуждённо, как шутка, но затаил дыхание в ожидании ответа.

– Ну... – девушка смутилась, но ненадолго. И не без гордости призналась. – Не только пыталась, а даже выбралась. Мне тогда было десять.

– Ого! – уже без притворства восхитился Лирэй. – Как?

– Нашла одну дырку внизу, рядом с Кузней. Там есть пустая пещера, в которую обычно никто не заглядывает, она соединяется с одной из внешних пещер. Но проход засыпан. Мы с друзьями как-то ночью его раскопали и выбрались наружу, никто даже не услышал. Там было не слишком-то интересно – узкий карниз, с которого не спуститься без верёвки. Так что мы побродили там, пошвырялись камешками и вернулись.

Значит, рядом с Кузней... Но уточнить, где она находится, Лирэй не рискнул – слишком подробные расспросы насторожат девушку.

– Побоялись спускаться?

– Нет, конечно! На следующую ночь мы собирались взять верёвку и устроить настоящую вылазку, но старый мастер Наурбин – мастер Гилжит у него тогда ходил в помощниках – учуял лишний сквозняк и нашёл наши раскопки. Ух и влетело нам за это! – вопреки последним словам, Тьяра улыбнулась воспоминанию, так что в глазах заискрился отблеск восторга от дерзкой выходки. – Но мы тогда просто не понимали, насколько это опасно, – добавила она на удивление рассудительным тоном. – Не только для нас, а для всего клана. Будь мы старше, нас бы за это выставили за ворота. Ну а сейчас я и так иногда хожу в Дикие Пещеры.

– Одна? – изумился иверин.

– Нет, конечно! Не одна. С охотниками, собираю травы для Руанны. Они часто растут на самой высоте или в таких местах, куда сложно добраться, а я отлично лазаю.

Тут Тьяра спохватилась:

– Ой, мне пора бежать! А то меня потеряют!

Лирэй подумал то же самое, но молча. А вслух сказал:

– До встречи!

Тара улыбнулась, махнула рукой и первой выскользнула в тоннель, убедившись, что снаружи никого нет. Лирэй выждал какое-то время, прежде чем последовать за ней.

Удивительно, как легко всё получилось – Тьяре даже в голову не пришло, что иверин завёл разговор о тайных выходах из посёлка не только из любопытства. Она с такой непосредственностью поделилась с ним историей из своего детства, что теперь Ирр-Орлессана мучила совесть. Кодекс Айна не одобряет лжи... Но ведь Тьяра – не айна, а тара, а с врагами соблюдать Кодекс необязательно, они этого не заслуживают. И всё равно иверину было неловко за обман: он чувствовал, что Тьяра ему доверяла, а он этим воспользовался.

По дороге в лазарет Лирэй был погружён в свои мысли, рассеян и едва не налетел на какого-то тара, который, разумеется, инмерийца тут же злобно обругал, но иверин почти не обратил на это внимания. В Травник он вошёл, тоже ничего вокруг не замечая. Но его окликнула Руанна, которая что-то толкла в глиняной чашке.

– У меня для тебя хорошие новости!

– Что? – встрепенулся иверин, непонимающе глядя на знахарку.

– Твои сородичи согласились прийти на встречу. Через шесть дней. Скоро вернёшься домой!

Она тепло улыбнулась.

Иверин скомканно поблагодарил её за сведения, надеясь, что его волнение примут за радость, а не за смятение и страх, и торопливо прошёл в Лёжку, чтобы там без помех всё обдумать и прийти в себя. Новость, которую он одновременно так ждал и боялся, окончательно выбила его из колеи, и в голове теснились, толкаясь и мешая друг другу, обрывки мыслей.

Согласились... Шесть дней... Неужели из-за него?

Может быть... Может быть, отец всё-таки хочет знать, жив ли Лирэй?

Нет, вряд ли дело в этом. Прежде тары никогда не просили о переговорах, и айны хотят выяснить, что им нужно, а заодно узнать, правда ли, что сгинувший полмесяца назад разведчик всё ещё жив. И оружие – тары же вернули оружие, и пусть ценность имеет лишь кинжал, этого достаточно, чтобы хотя бы выслушать их. И если на этой встрече Ирр-Орлессан будет стоять на стороне таров... У Лирэя холодок пробежал по спине. Что если его ещё и обвинят в предательстве?

Нужно бежать отсюда, бежать, пока ещё есть время и возможность. Если он выполнит свою задачу, если покажет дорогу к аурранскому посёлку, то, может быть, всё остальное ему простят. Может быть, отец смягчится...

Однако, как только Лирэй начал размышлять о том, как на практике осуществить побег, лихорадочное возбуждение схлынуло, сменившись тягостными сомнениями. Допустим, он сумеет незамеченным выбраться ночью из лазарета и повторить то, что удалось малолетним тарским сорванцам во главе с Тьярой. Но от Инмери его по-прежнему отделяют неизведанные пространства подземного лабиринта, полные опасностей. Правда, сейчас Лирэй кое-что о нём знает и уже не попадётся в ловушку, потому что будет избегать отмеченных знаками ходов, а также сумеет подготовиться – раздобудет факелы, кремень и огниво, верёвку, топор, запасы воды и еды, благо склад никак не охраняется. А если повезёт, то в Кузне найдётся кинжал или нож.

Но получится ли пройти там, где даже выросшие в подземелье тары не ходят в одиночку? Лирэй ничего не знал о повадках подземных тварей. Он видел только нападение скриссов недалеко от посёлка, но прежде, идя следом за разбойничьим отрядом, никаких чудовищ не встречал. Может быть, они водятся только в глубине Туманных Гор, а ближе к поверхности их меньше либо нет вовсе? А может быть, опытные воины шли самой безопасной дорогой.

И сумеет ли Лирэй найти путь наверх? Подсказка, ненароком данная мастером Гилжитом, была столь же проста, сколь и коварна: каждый тоннель ведёт наружу, но одновременно он же ведёт и вглубь Туманных Гор. Можно долго идти в неверном направлении, прежде чем ошибка станет очевидной.

Но если Лирэй не попытается, если продолжит бездействовать, то ему даже нечего будет сказать в оправдание отцу...

5

Лирэй пробирался по тоннелю, ведущему к Котлам, поминутно оглядываясь и прислушиваясь. Стояла глубокая ночь – одна черта после полуночи на огненных часах-свечке. Аурранский посёлок спал, и окутанные призрачным голубоватым светом тоннели пустовали.

Выскользнуть незамеченным удалось на удивление легко. Даже не пришлось воспользоваться «тайным» выходом – дождавшись, пока все уснут, Лирэй прошёл через Травник, где в отсутствие тяжелобольных никто не дежурил. На пороге он обернулся, но спящие в Лёжке тары не пошевелились.

О том, где находится Кузня, даже не пришлось спрашивать, рискуя навести на себя подозрения. Лирэй припомнил, что громче всего удары молота о наковальню слышались из Котлов, а значит, она располагалась где-то рядом, на нижнем ярусе.

Лазарет находился на уровень выше, поэтому в нём было заметно теплее, чем на Площади, но не так жарко, как в Котлах, согреваемых огненной жилой. Если мерить по прямой, Котлы находились близко, но спускаться туда приходилось кружным путём, что Лирэй сейчас и делал, стараясь ступать бесшумно. Он знал, что ночами в посёлке бдят обходчики – довелось с ними столкнуться, когда за проигрыш в кости Хильван потребовал принести ему что-нибудь поесть. Длинные участки тоннелей, где негде укрыться, иверин старался миновать как можно скорее.

К полумраку подземелий он уже привык, и пусть и не научился видеть в темноте столь же хорошо, как тары, но глаза уже не напрягались так сильно, как поначалу. Над головой мерцали и беспокойно переползали с места на места синьки («Видимо, давно не кормили», – по привычке отметил Лирэй.), шептались и свистели подземные сквозняки, где-то мерно капала вода. Не хватало только шума, создаваемого обитателями посёлка, и оттого он выглядел непривычно пустынным.

А ведь если Ирр-Орлессан выберется и покажет инмерийцам дорогу сюда, то эта тишина воцарится в посёлке уже навсегда... От этой мысли Лирэя мороз продрал по коже. Прежде он думал об этом отстранённо, как об очередной странице в книге славных деяний рода. Но сейчас впервые представил так зримо, что замер на полдороге, придавленный тяжестью этой картины. Айны никого не пощадят, убьют всех, и детей, и женщин – чтобы «подземные крысы» никогда больше не тревожили Инмери. И Тьяра тоже погибнет – Тьяра, которая с восторгом слушала о конюшнях Даэн-Орлессана и которая так доверчиво рассказала Лирэю о тайном лазе.

И дело было даже не в том, что всё это слишком походило на предательство; предательство или нет, но Лирэй не хотел, чтобы Тьяра погибла. Не потому даже, что она этого не заслуживает и не причинила вреда ни одному инмерийцу, а потому, что от мысли о том, что её живые глаза погаснут и остекленеют, становилось тоскливо и холодно.

Из оцепенения иверина выдернули приближающиеся голоса – кто-то шёл навстречу. Как назло, ни одной развилки поблизости! Лирэю ничего не оставалось, кроме как рвануть вперёд и свернуть в продолбленный ход, каким обычно соединялись два проходящих рядом тоннеля. Но, как выяснилось, короткие ступени вели не в тоннель, а в небольшую пещерку, в которой находился... нужник. То есть деревянный помост и хищные плети всеядного растения в яме под ним.

Лирэй едва не застонал от досады – ну что ему стоило застрять со своими сомнениями ближе к Котлам, где легко спрятаться, а не посреди тоннеля! Сюда-то и тары могут заглянуть по естественной надобности, а укрыться негде, кроме как в зарослях, из которых к иверину уже тянулись почуявшие его плети с лопастеобразными концами, неприятно похожие на длинные бескостные руки, усеянные тонкими иголками.

Иверин отошёл от входа вправо, насколько позволял узкий карниз над ямой, лихорадочно соображая, что будет говорить, если его здесь застанут. Что нужник возле лазарета ему чем-то не приглянулся? Даже тары в такую чушь не поверят...

Двое обходчиков приближались, обсуждая что-то вполголоса. Разговор, как ни странно, шёл серьёзный. Из него Лирэй уяснил, что аурранский князь зачем-то отозвал большинство отрядов с поверхности, и тары этим обстоятельством недовольны. Новость иверина сильно встревожила. Аурранский князь готовит большое нападение, а встреча с инмерийцами и возвращение заложника – отвлекающий манёвр? Или в опасности те, кто придёт на встречу?

Голоса зазвучали совсем близко, и Лирэй непроизвольно затаил дыхание и сильнее вжался в стену, молясь Аэссе, чтобы никому из обходчиков не приспичило сюда свернуть. Иначе эта ночная вылазка станет последней.

Длинная растительная «рука» мягко ткнулась в носок правого сапога. Иверин мысленно её обругал и оттолкнул – ещё не хватало, чтобы эта дрянь попортила его обувь! Ну почему он опять застрял в каком-то дурацком положении? Лучше бы встал на мостках, как полагается, где, по крайней мере, растение его бы не достало и где он бы не выглядел столь явно застигнутым врасплох.

Несколько растянувшихся в часы мгновений Лирэй был уверен, что тары вот-вот сюда свернут и клял себя за неосторожность, но ему повезло – они прошли мимо, и он горячо возблагодарил добрую богиню за помощь.

Подождав немного для верности, Ирр-Орлессан выбрался назад в тоннель и поспешил к Котлам, где укрыться гораздо проще.

Кузню он нашёл довольно быстро, она действительно находилась неподалёку. Там лежали заготовки для кинжалов, но готового оружия, увы, не нашлось. Рядом обнаружился вход в какую-то пещеру, в которой царил непроглядный мрак. Лирэй мысленно чертыхнулся – говорила же Тьяра, что пещера неиспользуемая, можно было догадаться, что синьков там нет.

Придётся идти сюда ещё раз со свечой. Но уже завтра – на сегодня с него достаточно беспокойства, да и не стоит в первую же ночь надолго покидать Лёжку – не хватало ещё, чтобы кто-нибудь проснулся спозаранку и заметил отсутствие инмерийца.

После услышанного у Лирэя не осталось сомнений в том, что он обязан отсюда выбраться и предупредить своих о готовящемся нападении.

6

Хвост, ребро, лопатка, череп... Пальцы Лирэя сами по себе вытаскивали нужную кость почти без задержки; когда кости заканчивались, иверин ссыпал их обратно в мешок и начинал заново. Бессмысленная тренировка помогала обрести спокойствие, которого в последние дни Лирэю очень не хватало – он жил в постоянном напряжении, боясь того, что его план сорвётся.

Скрыть своё состояние от наблюдательных таров оказалось сложнее, чем избежать внимания ночных обходчиков. Даже Марса вчера спросила с детской прямотой и серьёзностью:

– Ты не рад, что вернёшься?

Не ожидавший такого вопроса Лирэй промямлил что-то невразумительное, но девочка, к счастью, не стала докапываться. Но ещё раньше его настроение и дневную сонливость заметила Руанна, и отделаться от её расспросов удалось с большим трудом. Испугавшись, что проницательная знахарка обо всём догадается, Лирэй ответил излишне холодно и грубо, её это задело, и с тех пор она больше ни о чём его не спрашивала. Он чувствовал себя виноватым, но, как бы ему того ни хотелось, извиняться не стал. Во-первых, тогда пришлось бы объясняться, а во-вторых, всё равно он уйдёт из посёлка через несколько дней, тем или иным способом. Лучше, конечно, тем, чем иным...

Марса права – он не рад. Вернувшегося из плена разведчика ждёт неласковая встреча, и единственное, что может смягчить его вину за всё, что он сделал и всё, что из-за него тарам стало известно, – это выполненное задание. Но другого пути у него нет, как нет и другой страны, другого ирлеса и другого народа.

И всё равно в глубине души бродили какие-то смутные, неясные сожаления непонятно о чём, которые Лирэй старался задвинуть как можно глубже.

Вчера, уходя из лазарета, выздоравливающий Огеш жизнерадостно распрощался с Лирэем. «Может, увидимся ещё, белобрысый!» – легкомысленно сказал тар, отчего иверина передёрнуло. Он бы предпочёл с Огешем больше никогда не встречаться, потому что если судьба их всё-таки сведёт, то говорить с тарами он будет на языке меча, и никак иначе.

Ирр-Орлессан раз за разом напоминал себе, что тары – враги Инмери, его враги, даже самые добрые из них. Клан – это одно целое. Как зверь, у которого есть и мягкое брюхо, и острые когти. Чтобы избавиться от когтей, нужно уничтожить всего зверя. Только сердце смиряться с этой истиной отчаянно не желало. Добрая Руанна со своими учениками, легкомысленная Тьяра, простодушный Огеш и его язвительный товарищ Ченхилт – они же не виноваты в том, что уродились тарами! И если прежде Лирэй с гордостью и предвкушением думал о том дне, когда инмерийское войско войдёт в тарское логово, то теперь втайне надеялся, что не разделит с прочими айнами эту славную битву.

Если бы можно было увести Тьяру с собой и спасти её от той судьбы, которая рано или поздно ждёт аурранский посёлок! Но Лирэй понимал, что это невозможно – по многим причинам, и потому старался об этом не думать, иначе на душе становилось совсем уж пакостно.

Упомянутый Тьярой проход в пустой пещере ему удалось, хоть и не сразу, отыскать на вторую ночь, когда он вернулся со свечой. Проход представлял собой узкую вертикальную щель под потолком, заделанную плотной глиной, которую приходилось соскабливать и долбить позаимствованными со склада инструментами. Хорошо ещё, что тары не сочли нужным приделать сюда решётку. Вероятно, во времена тьяриного детства глину заменяло что-то менее прочное, потому что двух ночей иверину не хватило, чтобы расчистить ход. И оттого Лирэя чем дальше, тем больше снедала тревога: успеет ли?

Тьяру он видел мельком пару раз, но больше к ней не подходил. Боялся, что говорить с ней будет неловко и тягостно. И был, пожалуй, даже рад вмешательству её брата – наверняка ей тоже запрещено приближаться к инмерийцу, поэтому она больше не обращает на него внимания. Лирэй был уверен, что их прошлый разговор – последний.

Но он недооценил упрямство Тьяры.

И потому, увидев её прямо в Лёжке, вздрогнул от неожиданности.

– Привет!

Она воспользовалась вторым входом и каким-то образом подгадала момент, когда Лирэй находился в Лёжке один. И теперь стояла напротив, похожая на доверчиво вышедшего из леса игривого оленёнка; чёрные глаза светились лукавством, волосы растрепались, словно от быстрого бега.

– Тьяра! – воскликнул он не то испуганно, не то сердито.

– Ты не рад меня видеть? – она оперлась сложенными руками о верхний край ширмы и положила на них подбородок, с любопытством глядя на иверина.

– Рад. Очень. – Лирэй светло улыбнулся, понял, что говорит чистую правду. Действительно рад, несмотря ни на что, и все эти дни скучал по её улыбке, на которую невозможно не ответить. Неужели когда-то ему казалось, что тары похожи на мертвецов или призраков? Её лицо и вся её фигура дышали жизнью – быстрой, подвижной, изменчивой. Непривычной, но не чуждой. Настоящей.

Лирэй смутился, осознав, что рассматривает девушку слишком откровенно, и отвёл взгляд.

– Разве тебе не запретили со мной разговаривать?

– Ну запретили, и что? – Тьяра пожала плечами, всем своим видом демонстрируя, что запреты глупых братьев для неё мало что значат. – Идём!

– Куда? – поинтересовался Лирэй, уже, впрочем, вскочивший и готовый идти куда угодно. Вся сонливость последних дней улетучилась без следа.

– Увидишь! – загадочно пообещала Тьяра. – Так идёшь или нет?

– Иду.

Тьяра ухватила его за руку и потащила к выходу. Лирэй надеялся, что вернётся раньше, чем его отсутствие будет замечено. Хорошо, что девушке не вздумалось прийти ночью, как Полуночной Розе, с Тьяры бы сталось отправиться на его поиски и даже найти.

Тоннель снаружи, как и в прошлый раз, пустовал. Вероятно, в эту часть посёлка редко кто забредает, поэтому она отлично подходит для тайных визитов. Тара повела иверина куда-то на верхние ярусы, кружным путём, по вырубленным в камне крутым лестницам. Пару раз, заслышав голоса или шаги, приходилось нырять в боковые отвилки и пережидать. Тьяре сопутствовала удача – им удалось проскользнуть незамеченными.

Тёмный проём, к которому они пришли, напоминал формой стрельчатую арку. Тьяра достала откуда-то факел, высекла огнивом искру, и пламя с готовностью вспыхнуло, осветив уходящую вдаль череду ещё более высоких нерукотворных арок. Здесь было холодно, холоднее даже, чем на Площади, так что при дыхании изо рта вырывалось лёгкое облачко пара. Девушка уверенно двинулась вперёд, высоко держа факел в тонкой руке, Лирэй последовал за ней, оглядываясь по сторонам. Справа блеснула длинная россыпь золотистых искр, вросших в стену, – словно след диковинного змея, проползшего сквозь толщу камня в незапамятные времена. Последняя, самая высокая арка открылась в обширную пещеру с высоким сводом, где каждый звук подхватывало звонкое эхо. Тьяра обвела факелом ближайшую стену, и тёмная порода неожиданно вспыхнула многоцветьем – ленты золотистых, тёмно-зелёных, чёрно-красных, зеленовато-голубых вкраплений переплетались, словно горные духи сплели узор из самоцветных жил, который таинственно мерцал и переливался в неровных отсветах пламени.

– Нравится? – гордая собой, спросила тара.

– Потрясающе! – ответил иверин, с восхищением оглядываясь. Он и представить себе не мог, что в подземном посёлке есть что-то подобное.

– Мы не трогаем это место, – пояснила Тьяра, ведя иверина дальше в глубину природной сокровищницы, и её факел высвечивал новые и новые узоры. – Так повелось со времени основания посёлка. Здесь нет синьков, потому что в их свете вся красота тускнеет. Только в огне она по-настоящему видна.

Тьяра воткнула факел в трещину внизу, с непринуждённой грацией запрыгнула на уступ и уселась там на корточках. Лирэй садиться не стал, встал напротив, украдкой любуясь девушкой. Гибкость и сила её тела происходили не от воинских тренировок, а от сочетания ежедневной нелёгкой работы и непоседливого нрава, не позволявшего сидеть на месте в минуты отдыха. Факел освещал её лицо снизу, так что глаза тонули в тени, но никакая тень не могла погасить их живого блеска, и Лирэю вдруг подумалось, что девушка похожа на горный ручей – прозрачный, чистый и стремительный. Ручей, который либо огибает все препятствия, либо сносит их, либо прокладывает себе новое русло там, где ему хочется течь.

Сейчас ручей желал знать, как живут наверху инмерийцы, и об этом Тьяра расспрашивала Лирэя, с огромным интересом внимая рассказу о самых простых подробностях айнского быта и традиций. Он говорил о том, как устроен Даэн – большая деревянная крепость в окружении хозяйственных построек, венчающая холм. О ежедневных тренировках во дворе Даэна айнов и тимиров – воинов-ксанов, о мастерских и кузницах, где варят самую прочную сталь из железа, которое добывают в Звенящих Горах на севере страны, и куют из него самое лучшее в мире оружие. Об усадьбах тимиров в посёлке, окружающем Даэн, двухэтажных, с крытыми тёсом крышами, с белой кипенью яблоневого и вишнёвого цвета по весне за невысокими заборами, открывающими ухоженные огороды. О том, как вечерами загораются огоньки в маленьких раскрашенных глиняных домиках размером с кувшин, которые лепят на все заборы и подвешивают на козырьки крыш над крылечками, – жилищах природных духов, которых подманивают выдумкой и изяществом домика, чтобы они помогали хозяевам. О Доме Предков – отдельной постройке, которая есть в каждом Даэне и где на постаментах стоят сосуды с прахом, а в особом сундуке хранится летопись всех славных дел, совершённых предками рода от самого его основания.

О собственной жизни Лирэй говорил менее охотно, умалчивая обо всём, что касалось его отношений с отцом и братом и своего неудавшегося задания. Впрочем, об этом Тьяра спрашивала мало, и иверин довольно быстро пришёл к неутешительному выводу, что её интересовал не столько он сам, сколько возможность больше узнать о жизни на поверхности, и с тем же успехом на его месте мог бы быть любой другой инмериец. Но общество Тьяры всё равно было ему приятно, а надеяться на что-то иное в любом случае не место и не время.

– Как ты думаешь, я смогу всё это увидеть своими глазами, если мы замиримся? – спросила она вдруг. – Пригласишь меня в свой Даэн?

Лирэй уставился на неё в полном изумлении.

– Что?!

– Что что? – озадаченно переспросила девушка.

– Замиримся? Ты хочешь сказать, что ваш князь на самом деле хочет заключить мир?!

Тьяра непонимающе моргнула.

– Ну да. Разве тебе никто об этом не сказал?

Как ни вглядывался Лирэй, никаких признаков обмана в глубине её чёрных глаз не находил. Тьяра искренне не понимала, что его так удивило. Неужели правда? Ведь своих подданных князь едва ли обманывает – зачем ему это? Но если правда, то совершенно немыслимая.

– Да, но... я думал, что это... уловка.

– Какая уловка?

– Неважно, – Лирэй вздохнул. – Просто дело в том, что это... невозможно.

– Почему? – спросила Тьяра с искренним недоумением. Будто и в самом деле не видела к тому никаких препятствий.

Лирэй видел множество, но все они безмолвно тонули во взгляде Тьяры – прямом, настойчивом, открытом, – проваливались в чёрную бездонную глубину и исчезали бесследно. Как будто бы и в самом деле ничего невозможного не было в том, чтобы два враждующих народа сложили оружие.

– Мы же не нападаем сейчас друг на друга, а мирно разговариваем, – продолжила она. – Почему Иверин и Альтаран этого не могут?

«Горный поток, смывающий на своём пути все преграды», – вспомнилось Лирэю недавнее сравнение. На короткий миг его посетило странное чувство – он словно бы увидел всё глазами Тьяры и понял, что все возражения, приходившие ему на ум, для неё несущественны.

– Не знаю, – проронил он, не став спорить. – Может быть, это просто никому не приходило в голову?

Он, конечно, шутил. Или думал, что шутит.

Тьяра хотела добавить что-то ещё, но тут снаружи послышался шорох. Девушка на миг приложила палец к губам, спрыгнула и ловко погасила факел. Тонкие, но сильные пальцы ухватили его за запястье, потянули куда-то – видимо, девушка знала, где здесь можно спрятаться.

Лирэй запоздало сообразил, что они с Тьярой пробыли в самоцветной пещере непозволительно долго, увлёкшись беседой и совершенно забыв о времени. И теперь его ищут, а, воможно, и Тьяру тоже. Следом пришла ещё более ужасная мысль – если их увидят вместе, потом девушку могут заподозрить в том, что она помогла ему бежать!

Свет факела и чьё-то сердитое сопение неумолимо приближались.

– Прячься! – шепнул иверин еле слышно. – Я выйду первым, а ты – потом, когда никто не увидит.

Тьяра запротестовала, но он решительно высвободился и вышел на свет, где его тут же заметили.

– Вот ты где схоронился, гадёныш! Что тут вынюхиваешь?

Орхайт не просто злился – он был в ярости. Ноздри крупного носа, пересечённого старым шрамом, раздувались, лицо покраснело, глаза полыхали гневом. Кнут взметнулся и опустился, разнеся в крошку известняковый нарост. Хоть с этого расстояния удар никак не мог его достать, Лирэй отшатнулся, разом вспомнив, чем грозил Орхайт за прогулку по посёлку, и пожалел, что не укрылся вместе с Тьярой.

Но мысль о девушке придала иверину решимости, и он шагнул вперёд. Нельзя, чтобы её обнаружили!

– Мне хотелось побыть одному, – ответил он первое, что пришло в голову.

Тар не поверит – ну и пусть, главное, чтобы не догадался, кто привёл сюда инмерийца. Лирэй с опаской подошёл, в любой миг ожидая, что следующим движением страшное оружие обрушится на него, но вместо этого получил кулаком в солнечное сплетение, согнулся пополам и долго ловил ртом воздух, пытаясь вдохнуть.

– Одному, говоришь? – прорычал Орхайт. – Это я тебе устрою!

Он сграбастал иверина за ворот, приподнял над полом и безжалостно встряхнул, так что сломанная рука отозвалась протестующей болью.

– Из-за тебя, белобрысый недоносок, я разругался с Сайданаром!

«О нет...» – только и подумал иверин. Какого же дурака он свалял, поддавшись сиюминутной прихоти! Орхайт, похоже, решил, что Сайданар вознамерился во что бы то ни стало избавиться от инмерийца, и попытался его прищучить, но он оказался ни при чём. И теперь Орхайту придётся признать свою ошибку, да ещё и, наверное, извиниться за ложные подозрения! Лирэю стало страшно.

– Я приношу свои извинения... – пропыхтел он, всё ещё вися в воздухе.

– В задницу свои извинения себе засунь! – прорычал Орхайт, ещё пару раз от всей души врезал иверину и куда-то поволок, заломив ему за спину здоровую руку, так что она рисковала превратиться в ещё одну нездоровую.

Шли недолго – всего лишь до конца тоннеля, который упирался в длинную пещеру, надвое рассечённую широкой расселиной. Увидев впереди обрыв, Лирэй запаниковал и принялся вырваться, но тщетно.

– Уймись, не сброшу я тебя! Хотя руки чешутся, – рыкнул Орхайт и достал из-под камня верёвочную лестницу. – Полезай вниз!

Внизу ничего рассмотреть не удавалось – сплошная чернота, которую свет одинокого факела пробить не мог. У Лирэя закружилась голова, и он отступил на шаг назад.

– К-куда?

– Спустишься – увидишь. Полезай!

Подойти к пропасти иверин никак не мог себя заставить, обнаружив в себе внезапно возникший страх высоты, которым он прежде никогда не страдал, но чувствовал, что ещё несколько мгновений промедления, и взбешённый Орхайт загонит его вниз пинками. С трудом переборов себя, иверин подобрался к краю обрыва на четвереньках, судорожно ухватился вспотевшими ладонями за скользкие верёвочные ступени и полез в неизвестность. Свет факела всё отдалялся, и скоро цепляться за ступени пришлось почти наощупь. Когда они закончились, иверин покрылся холодным потом, явственно представив, что повис над бездонной пропастью, но тут же с облегчением ощутил под ногой твёрдую поверхность – то ли дно, то ли карниз. Осторожно пошарил вокруг, убедившись, что рядом нет резкого обрыва, и встал на ноги, на всякий случай не выпуская из рук лестницу.

– И что теперь? – иверин подёргал за верёвку.

Ответом ему была тишина, и лестница резко выскользнула из рук, ободрав кожу на ладонях.

Глава 7. На дне пропасти

1

– Замечательно... – дрогнувшим голосом пробормотал Лирэй, когда свет факела уплыл и растворился в кромешной тьме.

Сердце всё ещё стучало где-то в ушах, и колени предательски дрожали. Ладонями и лбом Лирэй упирался в отвесную стену, не решаясь сделать и шага в сторону – ему казалось, что он замер на крошечном пятачке ровной поверхности, и стоит ему чуть отойти, как он тут же потеряет равновесие и полетит вниз. В какой-то момент он поверил, что разъярённый Орхайт действительно скинет его в пропасть, наплевав на все приказы, и успел явственно вообразить резкий толчок и долгое падение во тьму. Если Орхайт хотел отомстить, ему это отлично удалось.

Лирэй сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться и прийти в себя. Синьков тут тоже не водилось, поэтому поначалу казалось, что вокруг простирается абсолютный мрак, но через несколько минут, когда глаза привыкли к темноте, иверин различил призрачное мерцание зеленовато-голубых пятен вокруг: стены облепляла какая-то разновидность мха или лишайника. К сожалению, в отличие от синьков, она светилась столь слабо, что почти ничего не освещала и даже не давала верного представления о расстоянии. Казалось, что пятна разных форм и размеров просто висят в пространстве вокруг, словно сонм пугающих безглазых лиц. Лирэй едва-едва мог различить контуры своей ладони, и то не был до конца уверен, что они ему не мерещатся, а действительно видны.

Интересно, это и есть аурранская «темница»? Или тары для каких-то иных целей используют это место? Странно, что Лирэя не засунули сюда с самого начала. Удобное узилище: пленника не нужно ни запирать, ни сторожить, он и так никуда не денется, достаточно лишь время от времени спускать еду и воду. Но отчего-то тары этого не сделали. Оттого, что предпочитали поиздеваться над пленником, заставив его для них работать, или оттого, что одиночное заключение им, привыкшим жить в тесном соседстве с сородичами, представлялось слишком суровым наказанием? Раньше Лирэй, не задумываясь, поставил бы на первое, но сейчас уже не был в этом так уверен, убедившись на собственном опыте, что приписываемая тарам жестокость преувеличена.

«Темница» оказалась больше, чем изначально представлялось: шесть шагов в длину и три в ширину, можно даже лечь, вытянувшись во весь рост, – правда, делать этого совсем не хотелось – холодно и сыро. Лирэй собрал десяток камешков, кинул один вниз и прислушался. Через несколько мгновений раздался дробный стук, закончившийся тихим невнятным бульком. Значит, если иверин сверзится вниз, то сначала переломает все кости, а потом захлебнётся в подземной луже. Просто замечательно...

Он присел на корточки, прислонившись спиной к уходящему вверх обрыву и обхватил себя руками за плечи – здесь тарская одежда от холода уже не спасала. В спину упирались какие-то острые выступы. В пещере царила тишина, нарушаемая лишь унылым гулом подземных сквозняков, шорохами и тихими стуками непонятного происхождения, к которым иверин уже успел привыкнуть, но которые сейчас, в темноте, доносились особенно отчётливо.

Лирэй плотнее подтянул колени к груди и поёрзал, нащупывая ту часть обрыва, которая бы не врезалась ему в позвоночник столь немилосердно. И сколько ему здесь сидеть? До ночи? До завтрашнего утра?

Обидно терять целую ночь! Ведь выход он так и не расчистил, и неизвестно, сколько ещё времени на это уйдёт. Иверин зажмурился и откинул голову назад, с чувством стукнувшись затылком об стену. Ну зачем, зачем он пошёл за Тьярой? Нужно было сидеть тише воды, ниже травы, а не бегать за юбкой! Тьфу, то есть за девушкой... Знал же, что рискует, но решил – обойдётся... А не обошлось. Он и представить не мог, что его отсутствие так всех переполошит, что Орхайт пойдёт вытряхивать его местонахождение из Сайданара.

Интересно, как там Тьяра и удалось ли ей выбраться незамеченной? Посадили бы её сюда же, если бы поймали? От её общества Лирэй бы не отказался. Впрочем, не исключено, что она отсюда попросту выбралась бы без всяких лестниц и верёвок.

Но неужели Тьяра права, и аурранский князь желает заключить перемирие? Поверить в это было сложно, и ещё сложнее представить, что айны на это согласятся. Мир с тарами возможен только в том случае, если они окончательно уберутся в свои пещеры и больше никогда не ступят на инмерийские земли. Но даже если тары пообещают навсегда покинуть Инмери, кто в это поверит? Ничто не мешает им через несколько лет передумать и вернуться, да и с чего бы народу, который не одно поколение промышлял грабежами, вдруг возжелать мирной жизни? Так что непонятно, на что рассчитывает аурранский князь. Скорее всего, он что-то задумал, но рядовые члены клана о его плане пока не знают, и наивная Тьяра мечтает увидеть Солнечную Долину своими глазами.

А Лирэй с радостью показал бы девушке свою землю, которую искренне любил, такую прекрасную и просторную, не то что эти унылые тесные норы... Жаль, что нельзя забрать Тьяру из клана.

Хорошо бы самому для начала выбраться. Когда его отсюда вытащат? Орхайт разозлился не на шутку. Наверное, нескоро остынет, и придётся сидеть до утра.

Желудок громко заурчал, напоминая, что Лирэй пропустил ужин. Как бы на этот звук не пришёл кто-нибудь поужинать им самим. Впрочем, в пределах посёлка опасной живности вроде бы не водилось.

Лирэй вздохнул и приготовился к долгому тоскливому ожиданию.

2

Несмотря на холод, в конце концов иверин провалился в беспокойный сон. Проснулся он от ужаса: ему приснилось, что его бросили одного умирать в подземном лабиринте, и явь показалась продолжением дурного сна. С бешено колотящимся сердцем Лирэй обшарил площадку и только тогда с облегчением вздохнул, убедившись, что находится в аурранском посёлке, а не в Диких Пещерах. Он немного размялся так, как это делал перед утренней тренировкой в Даэн-Орлессане, чтобы согреться, стараясь не приближаться к краю площадки.

От долгого созерцания темноты перед глазами плавали цветные пятна, так что иверин уже перестал различать, что из них светящийся мох, а что обман зрения. Огромная пещера жила своей невидимой жизнью, полной неясных шорохов и вздохов, темнота окутывала плотным коконом, в котором что угодно могло подобраться незамеченным, настойчиво лезла в глаза и уши, словно желая растворить в себе нечаянную добычу. Иверин начал вздрагивать от звуков, которые раздавались поблизости. Он успокаивал себя тем, что, будь это место действительно опасным, Орхайт бы его тут не оставил, ведь для княжеского плана заложник нужен живым. Но чем дальше, тем менее убедительным выглядел этот довод.

К чувству голода прибавилась ещё и жажда, пока терпимая, и куда более сильное беспокойство. Вчера он не сомневался, что Орхайт рано или поздно вернётся, но пребывание в темноте и одиночестве эту уверенность пошатнуло – слишком легко было представить, что об иверине забыли. Что если Орхайт, по-настоящему разозлившись, всё-таки решил его убить таким изощрённым способом? Что если Сайданару удалось его переубедить? Или случится какая-нибудь беда, вроде нападения бескланников, из-за чего князь со своим помощником опять уйдут на несколько дней, и к тому времени, как о Лирэе вспомнят, он успеет умереть от жажды?

Снова заснуть с такими мыслями уже не получалось. Вокруг ничего не менялось, Лирэй совершенно потерял счёт времени, и не мог бы сказать даже примерно, сколько часов миновало, прежде чем его обострившийся слух уловил наверху какой-то шорох. Скоро пещеру озарил свет факела, после почти кромешной тьмы резанувший по глазам.

– Эй, ты там живой? – донёсся сверху ворчливый голос Орхайта. Эхо отозвалось глухим недовольным рокотом. А следом и разбойничья рожа, иссечённая резкими складками, вынырнула наверху вместе с держащей факел рукой. Сегодня Орхайт уже не злился и, в сравнении с его обычным отношением к инмерийцу, казался почти доброжелательным.

– Живой, – поспешно отозвался Лирэй севшим от долгого молчания голосом.

Значит, про него всё-таки не забыли. Он задрал голову, с надеждой вглядываясь в суровое лицо тара. Хотелось поскорее отсюда вылезти.

Но Орхайт, державший в другой руке свёрток, вытаскивать иверина не собирался.

– Лови!

Ирр-Орлессан поспешно отошёл на два шага в сторону, опасаясь поймать свёрток лбом, но тар швырять его не стал, а опустил на верёвке. Содержимое пахло чем-то съедобным, и сердце Лирэя упало. Ещё сутки – и он безнадёжно опоздает...

Но просить о чём-то тара... Ирр-Орлессан стиснул зубы. Нет, это слишком унизительно. Он не станет этого делать.

Но когда тар вытянул освободившуюся верёвку и собрался уходить, иверин всё-таки не выдержал:

– Орхайт!

Разбойничья рожа снова выглянула над краем.

– Чего тебе ещё?

– Ты не мог бы меня отсюда вытащить? – и, пересилив себя, Лирэй добавил. – Пожалуйста.

– Что, страшно? – усмехнулся тар.

Иверин снова стиснул зубы, в висках заломило от напряжения. Конечно, тар не упустит случая поглумиться над врагом! Но нужно сдержаться, не ответить резкостью... Другой возможности выбраться уже не будет.

– Здесь же ни зги не видно! Мне всё время кажется, что на меня охотится какая-то тварь.

– Ничего, эту ночь ещё тут посидишь, а утром пойдёшь с нами наверх.

Лирэй замолчал и обречённо закрыл глаза. Внутри словно что-то оборвалось. По тону Орхайта он понял, что далее упрашивать бесполезно, – ни в лазарет, ни на Площадь иверин больше не вернётся. «Наверх» – это к инмерийцам. Значит, всё было напрасно.

Не успел.

Споткнувшись о свёрток, Лирэй отпихнул его ногой, словно булыжник. Есть больше не хотелось. И даже не сразу заметил, что с уходом тара мрак не сгустился полностью: Орхайт оставил факел, решив, что инмериец боится темноты.

Но Ирр-Орлессан боялся совсем другого.

Перед глазами у него вспыхнули строчки Кодекса Айна, те самые, от которых он так старательно отворачивался, но изгнать из памяти не мог. На этот раз он прочёл их до конца, потому что отведённое ему время вышло – и выбора больше не осталось. Ирр-Орлессан ясно видел, что надлежит сделать, чтобы избежать дальнейшего позора, не посрамить окончательно честь предков и лишить своего врага преимущества – быть может, не ключевого, но и не последнего в списке. Иверин вспомнил отчётливый дробный стук падающего с площадки камешка, оборвавшийся тихим плеском.

Но как бы ясно ни вставало в его воображении видение себя, совершающего это простое действие, он не находил в себе сил сдвинуться с места, тело отказывалось ему повиноваться. Он сидел прямо, тяжело дыша и впившись ногтями в ладони, но изнутри его словно держала какая-то сила. Или, напротив, слабость...

Постепенно взгляд его сфокусировался на краю едва освещённой площадки, за которым простиралась тьма. Собрав всю волю в кулак, Лирэй рванулся вперёд и перегнулся через край, но тут же отшатнулся, на четвереньках отполз подальше от обрыва, охваченный слепым животным ужасом, и забился поглубже в промежуток между отвесной стеной и площадкой.

Он отчётливо понял, что больше ни за что не сможет приблизиться к обрыву. Он скрючился на боку, обхватив голову руками, охваченный какой-то окончательной, тоскливой безысходностью, которая была хуже любой пытки. Тень его отца и призраки предков его рода возвышались над его скорчившимся телом и презрительно кривили строгие красивые лица, глядя на своего потомка, слишком слабого, чтобы идти путём Кодекса Айна. Не справившегося с заданием. Провалившего своё последнее испытание. И потому недостойного более называться айном.

3

Пальцы воина-тара сжимались на плече иверина стальным капканом. Впрочем, вырваться он и не пытался, безучастно позволяя себя вести по извилистому лабиринту подземных тоннелей и пещер. Дороги Лирэй не видел: как только за спинами отряда с грохотом захлопнулись тяжёлые ворота, ему на голову надели плотный мешок, который пах сыростью и плесенью. Аурранцы передвигались бесшумно, но их присутствие вокруг ощущалось почти физически по контрасту с неживым и пустынным пространством тоннелей. Факелы потрескивали едва слышно где-то впереди и позади.

Руки у Ирр-Орлессана снова были связаны за спиной. Кто его ведёт, он не знал, но точно не Орхайт – его хватку иверин успел запомнить. Идя вслепую, Лирэй то и дело запинался, но каждый раз его грубо вздёргивали вверх, не давая упасть. Иногда кто-то отрывистым шёпотом сообщал, что впереди ступени или резкий спуск, иногда его без затей толкали в нужную сторону.

Лирэй брёл как в тумане, даже не пытаясь считать шаги и повороты, не замечая боли в ушибленных пальцах ног. После долгого пребывания в темноте он давно потерял счёт времени и не представлял, день сейчас или ночь. Он словно бы находился в лодке без вёсел, которую стремительно несёт к водопаду, и остаётся только беспомощно ждать, когда лодка перевалит через край и ухнет вниз, и пороги примут на свои острые зубья и перемелют хрупкое тело гребца.

У Ирр-Орлессана было множество возможностей избежать этого бесславного падения, но воспользоваться ими и избавиться от жалкой участи пленника у него так и не хватило духу. Настоящий айн не сдаётся никогда: он либо находит способ вырваться из плена, либо вступает в последний бой и гибнет в нём, прихватив на тот свет как можно больше противников, либо, если никакой надежды нет, лишает себя жизни, чтобы не замарать свою честь и не позволить врагу извлечь никакой выгоды из пленника.

Последний бой Лирэй мог устроить почти в любой момент, благо тары по какой-то причине не опасались его настолько, что позволяли бродить без присмотра. Вот только убить он мог лишь тех, кто слабее – работников мастера Гилжита, тяжело раненного Хильвана, Руанну, тарских детей, Тьяру... Тех, кого он убивать не хотел. Сайданару почти удалось оказать Лирэю услугу и избавить от тяжёлого выбора, но князь со своим помощником успели вмешаться и остановить бой. И, наконец, на площадке над пропастью ничто не мешало иверину броситься вниз и остаться в памяти орлессанцев безвременно погибшим, но не запятнавшим свою честь сыном рода, смерть которого увеличила бы и без того уже немалый счёт к заклятым врагам Инмери.

Но он так и не сумел этого сделать.

Прав был отец: Лирэй недостоин айнского меча.

Подземный путь петлял и вихлял, то и дело приходилось куда-то карабкаться или, наоборот, спускаться, в спешке нащупывая ногой опору. Тары торопились. То ли они специально вели заложника кружным путём, чтобы сбить его с толку, то ли по широкой дуге обходили так и не пойманных бескланников, то ли направлялись к одному из самых дальних выходов. Порой эхо от шагов, шум бегущей воды и дуновение затхлого подземного ветра подсказывали, как велика пещера, по которой проходил отряд. В одном из узких лазов, куда Лирэй протиснулся не без труда, сопровождающий с силой надавил ладонью ему на макушку, вынуждая пригнуться, а через десяток шагов так же молча дёрнул вверх, показывая, что можно снова выпрямиться во весь рост. В другом месте пришлось переходить через быстрый ручей, оскальзываясь на мокрых камнях. На середине нога иверина соскользнула и сапог зачерпнул воду, так что он потерял равновесие и едва не рухнул следом, но сопровождающий был начеку и удержал его, вполголоса выругавшись от того, что ледяная вода плеснула ему на штаны.

Лирэй не мог бы с уверенностью сказать, сколько времени заняла дорога – час, два, больше? Внезапно отряд остановился. Иверин закрутил головой, хотя и не мог ничего увидеть. Непохоже было, что они уже пришли, потому что вокруг по-прежнему потрескивало пламя факелов, а воздух оставался душным, и в нём витали отчётливые запахи подземелья. Слева прозвучали лёгкие шаги, потом раздался голос князя:

– Говори.

Какая-то женщина доложила:

– Всё, как вы предполагали, Эр-Раукхарт. Два десятка лучников на козырьке над обрывом, в зарослях. Они нам не помешают.

– Молодцы, отличная работа! – похвалил князь. – И Руанне передай мою благодарность.

Больше никто ничего не сказал, и после недолгой заминки отряд продолжил путь.

Упоминание о лучниках ненадолго выдернуло Лирэя из оцепенения и заставило вспомнить подслушанный несколько дней назад разговор. Аурранский князь отозвал таров из Эбенхема, чтобы собрать их вместе. Значит, всё-таки ловушка? Но как тарам удалось расправиться с двумя десятками лучников незаметно? И если переговоров не будет, то зачем нужен заложник? И при чём здесь Руанна?

Вдруг ему в лицо пахнул лёгкий ветерок, и иверин непроизвольно глубоко втянул носом воздух. Как давно он не чувствовал этого запаха – восхитительного аромата летнего разнотравья, нагретой солнцем земли, прибрежных зарослей и речной воды! На миг сердце Лирэя наполнилось радостью: он вернулся, вернулся из вечного мрака подземного лабиринта, откуда и не чаял выйти живым! Над его головой снова раскинулось небо, которого он был лишён столько дней. Но радость тут же померкла и осыпалась пеплом, стоило только Лирэю вспомнить обстоятельства своего возвращения. И дальше он уже снова брёл, то и дело запинаясь, с глухо ворочавшимся в груди ожиданием неизбежного, безучастный к птичьим трелям, звонкому пению бегущей воды и шуму ветра в высоких кронах.

Наконец с его головы сдёрнули мешок, и Лирэй сощурился и заморгал, вновь привыкая к дневному свету. Солнце уже зашло, только верхушки сосен по обеим сторонам реки были ярко-рыжими, и облака, похожие на алые перья, скользили в небе. Нестройно квакали невидимые лягушки в прибрежных камышах реки Ойлы, начинавшейся здесь, в верховьях, как стремительный игривый ручей, который легко перешёл бы вброд даже ребёнок. Ручей торопливо бежал через перекаты, рокоча и искрясь брызгами, запертый между крутых глинистых склонов, укрытых длинными предвечерними тенями, один из которых он подмыл так, что под ним можно было укрыться от дождя или от вражеских стрел. С этой стороны непролазный лес, спускавшийся с одетых туманом предгорий на востоке, вплотную подходил к реке, корни могучих деревьев, обнажившиеся из-за смытой почвы, свисали сухими плетьми, подгнившие останки поваленных стволов и сломанных ветвей загромождали русло реки. Над другим, более пологим склоном нависал раскидистый орешник – идеальное место для засады, если бы инмерийцы хотели перестрелять появившихся таров.

Но стрелы в них оттуда так и не полетели. Вскоре над берегом раздался тихий свист, вроде бы птичий, но тары напряжённо заозирались. Князь жестом велел ждать. Впрочем, стоя всего в нескольких шагах от выхода, тары почти не рисковали. Лирэй тоже уставился в ту сторону, откуда донёсся свист, всё ещё пребывая в замешательстве относительно намерений таров – на нападение это пока не походило. Потом послышался плеск, а через пару мгновений из укрытия под нависающим берегом вышел инмерийский отряд. Иверины приближались осторожно, не сводя взгляда со своих злейших врагов, и, хотя мечи покоились в ножнах, воины готовились их извлечь при первых признаках опасности. Но место плохо подходило для сражения и не давало преимущества ни одной из сторон: скользкое, узкое русло, из которого не выбраться наверх, неровное дно, усеянное валунами, поваленные деревья. В случае боя и инмерийские, и аурранские воины рисковали погибнуть или покалечиться не от чужого оружия, а просто поскользнувшись и расшибив голову о камень.

Тары подобрались и встали поближе друг к другу, а князь, с неизменной тенью в виде Орхайта, выступил вперёд. Он держался уверенно и прямо, словно находился не на вражеской территории, а у себя дома, и спокойно ждал, пока инмерийцы подойдут достаточно близко для разговора. Один из воинов по-прежнему цепко держал Лирэя – вероятно, на тот случай, если заложник внезапно ринется к своим.

Но Ирр-Орлессан бежать и не думал, и даже о предполагаемом нападении забыл, едва только разглядел сородичей – четырёх айнов и державшихся позади шестерых тимиров. Взгляд его мельком скользнул по знакомым лицам: Дарриен Огем Ирр-Найлиэн, ирлин Аскариана, давний друг и правая рука арла Инмери; Тейлин Дайнар Ирр-Эбенхем, ирлес Эбенхема, чью голову венчал тонкий серебряный обруч – знак носимого титула; юный Роис Ирр-Келедин, ирлин Эбенхема, ненавидящий таров столь же истово, как и его ирлес. Их присутствие Лирэй едва отметил, а потом внимание его целиком приковал тот, кого он так хотел и так боялся увидеть: Ирдан Оруэн Ирр-Орлессан, его отец. При виде сына его льдисто-голубые глаза опасно сузились, и под маской сдержанности взвилась ледяная буря. Не в силах выдержать её натиск, Лирэй поспешно опустил взгляд. До сего момента в нём, вопреки всему, теплилась надежда, что ирр Ирдан будет рад вновь увидеть сына среди живых, но теперь она окончательно погасла. В глазах отца не было ни капли тепла, только холодная ярость и острый лёд презрения.

Инмерийцы приблизились на расстояние десятка шагов и остановились. Воины ни на миг не теряли бдительности и были готовы по первому знаку броситься в бой, из-под плащей, украшенных тонкими орнаментами и эмблемами родов, виднелась серебристая вязь кольчуг. Аурранцы отвечали тем же, ни на грош не доверяя своим давним врагам.

Первыми молчание нарушили инмерийцы.

– Моё имя Да́рриен Ирр-На́йлиэн, и здесь я говорю от имени Ина́гиса Да́йрена Арр-Аска́риана, арла Инмери. Не буду лгать, будто рад видеть вас на нашей земле, но мы готовы вас выслушать.

Ирр Дарриен, в бледно-зелёном плаще с золотым орнаментом по нижнему краю и у горла, был младше ирра Ирдана, так же высок и прям, с гладко зачёсанными волосами цвета зимнего солнца – его род древностью не уступал орлессанскому. На лбу айна залегла глубокая хмурая складка, а с лица не сходило выражение озабоченности и неприязни пополам с брезгливостью – сама необходимость говорить с тарами оскорбляла его достоинство, и делал он это исключительно потому, что долг обязывал его заниматься в том числе и грязью, каковой являлись «подземные крысы». Говорил он на тэриинском: иверинский тары понимали слишком плохо, в то время как все айны в той или иной мере знали язык своих соседей и давних союзников, с которыми Инмери активно вела торговлю.

– Я – Эр-Раукхарт, князь клана Аурран, – представился в ответ князь. – И прежде всего я желаю знать, почему ваш арл не явился сам, поскольку я собирался говорить именно с ним.

Неслыханная дерзость заставила лица всех айнов потемнеть. Аурранский князь держался так, словно не сомневался в своём праве на равных говорить с самим арлом! Губы ирра Дарриена сжались в тоненькую ниточку.

– У арра Инагиса много иных, более важных дел, – ответил он. – С вас же достаточно того, что вас почтили присутствием те, кого вы видите перед собой.

Словно невидимые клинки звякнули друг о друга, но ещё не в полную силу, а лишь проверяя противника.

– Вам следует быть благодарными уже за то, что вас вообще согласились выслушать! – звонко выкрикнул ирр Роис, гневно сверкнув глазами на того, кто имел наглость в чём-то упрекнуть самого арла. Здесь он единственный из айнов обладал внешностью, выдававшей в нём смешанную кровь – русые волосы и по-ксански округлое лицо, – и оттого, наверное, задиристостью и ревностным служением доказывал, что ничем не хуже чистокровных айнов.

Тейлин Дайнар Ирр-Эбенхем строго одёрнул своего ирлина, однако юноша, несомненно, озвучил общую мысль всех присутствующих инмерийцев – включая самого Лирэя.

Князь нахмурился.

– Мы договаривались о встрече с арлом, а не с его посыльным. Вижу, держать слово инмерийцы не привыкли!

– Как будто вам известно, что значит держать слово! – не выдержал на этот раз ирр Тейлин.

– Я привёл десяток своих воинов, как мы и договаривались, – возразил Эр-Раукхарт. – Вы же привели несколько больше.

Лица инмерийцев закаменели.

– О чём вы говорите? – ледяным тоном потребовал ответа ирр Дарриен.

– О лучниках на том берегу в кустах. Но они нам не помешают.

– Что вы с ними сделали? – резко спросил ирр Дарриен.

Напряжение нависло над ручьём грозовой тучей. Воины с обеих сторон подобрались, готовые ринуться в бой по первому сигналу. Ладонь ирра Тейлина легла на рукоять меча. Лирэй напрягся. Князь, формально держась в рамках вежливости, словно бы нарочно провоцировал инмерийцев на нападение. Только неясно, чего он этим добивается.

– Они живы. Проснутся через несколько часов, – пояснил Эр-Раукхарт, поразительным образом сохраняя спокойствие. – Убедитесь сами, если не верите. Они живы, потому что я хотел избежать очередного кровопролития.

Ирр Дарриен сделал знак одному из тимиров:

– Проверь!

Воин коротко кивнул и поспешил назад, продираясь сквозь бурелом, ловко вскарабкался наверх по стволу поваленного дерева и скрылся из виду. Иверины и тары продолжали мерять друг друга откровенно враждебными взглядами, ещё чуть-чуть – и сойдутся в бою.

Но аурранский князь оставался непоколебимо спокоен, словно бы не сомневался в том, что полностью владеет ситуацией, и эта его уверенность передавалась аурранцам. Даже Лирэй, стоя рядом с ними, чувствовал её отголосок, но легче ему от этого не становилось.

На него всё так же давил тяжёлый взгляд отца, и теперь младший Ирр-Орлессан отчётливо понимал, что прощения ему не будет. До этого момента он словно бы не осознавал до конца последствий своих поступков, и казалось, что всё ещё как-то можно исправить, изменить, совершить что-то такое, что заставит всех забыть о его проступке. Но теперь понял, как иллюзорна и наивна была эта надежда. Его возвращение в качестве тарского пленника ляжет – уже легло! – несмываемым пятном на честь орлессанского рода, честь, которую никто из его предков прежде не посрамил. Ирр Лирэй – первый... Такое не забывается, не стирается, не прощается. Как уродливый шрам на лице, как клеймо – на всю жизнь, сколь бы долго она ни продлилась. Каждый, кто даже спустя много лет посмотрит на Лирэя, будет в первую очередь видеть в нём того, кто сдался врагам, кто нарушил Кодекс Айна – из слабости, из трусости, – того, кто опозорил свой род. И меч – айнский меч – отец никогда ему не вручит, и ни у кого не будет сомнений в том, почему.

Уже сейчас именно так смотрели на него прочие айны – без ненависти, но с лёгкой брезгливостью, как на того, кто потерял право стоять с ними рядом.

Через несколько минут тимир вернулся, на лице его читалась озадаченность. Он что-то очень тихо сказал своему командиру. Ирр Тейлин и его помощник вопросительно уставились на ирра Дарриена, ожидая плохих новостей, но тот лишь нахмурился и обратился к тарам:

– Если мои воины пострадают, вы об этом пожалеете. Однако, если вы столь честны, как хотите показать, то кто усыпил их? И где ваши воины сейчас? Устроили засаду?

– Вы ошибаетесь, – ответил князь. – Моих воинов наверху нет. Сонный порошок мы заранее рассыпали там, где предполагали, что засаду устроите вы. А здесь и сейчас нас десятеро, как мы и договаривались.

На скулах ирра Тейлина выступили желваки.

– Это не засада, – сухо сказал ирр Дарриен, всем своим видом показывая отвращение к необходимости в чём-то объясняться перед тарами. – Это была мера предосторожности на случай обмана с вашей стороны.

– Тогда, полагаю, не стоит обвинять нас в том, что мы приняли ответные меры, – парировал князь.

Ирр Тейлин пробормотал под нос какое-то ругательство, но слишком тихо, чтобы кто-то, кроме рядом стоящих воинов, его услышал. Какое-то время ирр Дарриен сверлил князя испытующим взглядом, словно решая, стоит ли продолжать разговор или нанесённое оскорбление слишком велико.

Воспользовавшись его недоверием, князь перехватил инициативу:

– Хорошо, я скажу вам то, что собирался сказать вашему арлу, Инагису Дайрену Арр-Аскариану, – он без запинки выговорил единожды услышанное имя. – Надеюсь, вы передадите мои слова, как и обещали, в точности. Я полагаю, что наши бесконечные стычки не идут на пользу ни Иверин, ни Альтаран, и в них мы теряем больше, нежели приобретаем. Я хочу заключить мир между моим кланом и Инмери. Мы прекратим нападения на ваши поселения, если вы отдадите нам лес по правому берегу этой реки, от Волчьего кряжа и до холмов на севере. Перед тем, как договариваться с вами о встрече, я отозвал своих альтаран с вашей земли. Пока я не получу ответ от вашего арла, нападений не будет. Дальнейшее зависит от его ответа. Также в качестве маленького подарка я верну вашего лазутчика, который так неудачно заблудился в Диких Пещерах, – князь кивнул в сторону Лирэя.

Ирр-Орлессан втянул голову в плечи, ожидая, что сейчас всеобщее внимание переключится на него, но инмерийцы упоминания о нём как будто и не услышали, слишком ошарашенные и возмущённые предложением аурранского князя.

– Да вы вконец обнаглели! – процедил ирр Тейлин. – Заключить мир с вами? Да ещё в обмен на НАШИ же угодья?!

– Воистину, князь, ваша самоуверенность и нахальство не знают пределов! – Ирр Дарриен скривился, словно услышал безвкусную и дурную шутку. – Подарить вам эбенхемский лес и оставить в покое? Может быть, желаете ещё пару крепостей впридачу?

– Чего ещё ждать от подземных крыс! – бросил ирр Роис.

Державшая Лирэя рука до боли стиснула его плечо. Аурранцам оскорбления явно не пришлись по вкусу, по их толпе прокатилось волнение.

– Зажравшиеся хорьки! – сплюнула одна из воительниц. Князь не обернулся, но подал рукой незаметный для инмерийцев знак, который ясно означал: «здесь говорю я!». Больше никто из аурранцев рта не раскрыл, хотя и видно было, что за словом в карман они бы не полезли. И лишь привычка к жёсткой дисциплине удерживала их от того, чтобы кнутами и кулаками сшибить с айнов спесь.

– Я предлагаю вам мир, – теперь голос князя звучал сухо и резко, – на тех условиях, на которых могу его предложить. Угодья вам дороже иверинских жизней?

– Ваши условия для нас неприемлемы! – отрезал ирр Дарриен. – Неужели вы думаете, что мы позволим вам обосноваться в Эбенхеме и оставим наши деревни без защиты?

– Мы не станем нападать! – князь начал терять терпение.

– А мы должны твоему слову поверить? – издевательски спросил ирр Тейлин. – Слову вероломной подземной крысы?

– А тебе, болтливый хорёк, не помешало бы завязать узлом язык! – хлёстко срезал его князь – словно кнутом ударил. – Я отвечаю за свои слова!

– Мир между нами наступит лишь тогда, когда всё ваше поганое племя уберётся под землю и там и сдохнет! – рявкнул ирр Тейлин, окончательно выйдя из себя.

– Этого вы не дождётесь! – с угрозой ответил князь, тоже повысив голос. – Скорее уж мы уложим под землю вас!

Обе стороны потянулись к оружию. Угли взаимной ненависти, лишь чуть-чуть пригасшие, грозили вот-вот вспыхнуть пожаром жестокой схватки.

– Довольно! – властно вмешался ирр Дарриен, вскинув руку в останавливающем жесте. – Я услышал ваше предложение и передам его арру Инагису. На этом я предлагаю считать наш разговор оконченным.

Князь спорить не стал:

– Я сказал всё, что хотел, – и добавил. – В следующий раз поучите ваших болтунов держать язык за зубами, когда говорит их командир.

– Не вам мне указывать, как распоряжаться своими воинами! И, смею напомнить, одного из них вы обещали нам вернуть.

Сердце Лирэя глухо стукнуло о рёбра, и голова на миг закружилась. Взгляды иверинов обратились на него – осуждающие, презрительные, надменные. Не дожидаясь приказа, удерживавший его тар разжал руку, и иверин покачнулся, словно потерял опору. От инмерийцев его отделял едва ли десяток шагов, но расстояние казалось огромным, словно гладь широкой реки, другой берег которой едва виден в тумане. И там, на другом берегу, совсем иначе представлялось то, что произошло на этом. У Лирэя, который встанет на том, дальнем, своём берегу, нет и не может быть ни Тьяры, ни прочих, с кем у него сложились отношения если не приятельские, то хотя бы нейтральные. Только враги. И единственная причина, по которой Ирр-Орлессан никого из них не убил, – это постыдная, недостойная айна трусость. Только страх перед тарами вынуждал его идти на уступки, покорно сносить насмешки и издевательства, позволять говорить с собой на равных, забыть о том, что он айн. Притворяться, будто тары ему не враги. Только страх, и ничего больше, желание выжить любой ценой – даже ценой собственной чести и чести своего рода. Это было отвратительно, мерзко, недостойно – то, что он сделал и что не сделал, то, как себя вёл там, в посёлке. Теперь Лирэю было мучительно стыдно за каждое сказанное им слово, за каждую улыбку, обращённую к врагам (Да неужели он и вправду кому-то из них улыбался? Немыслимо!), за каждое унижение, которое он стерпел, не попытавшись отомстить. Лучше бы тары убили его ещё тогда, когда нашли лежащим без сознания, или прошли мимо и оставили на съедение подземным тварям, лучше бы всё это закончилось, не начавшись.

Лирэй не представлял, как выдержит дорогу до Даэн-Орлессана, как вообще выдержит каждый последующий день своей жизни.

Но едва он сделал шаг, князь вдруг сказал:

– Пожалуй, я проявлю вероломство, чтобы вас не разочаровать, и оставлю его пока при себе. Вернёмся к этому вопросу в следующий раз, если он будет.

Ирр Дарриен нахмурился, но торговаться за жизнь разведчика, столь бесславно провалившего своё задание, не стал, – она того не стоила.

– Ничуть не удивлён, – проронил айн.

Но тут не выдержал ирр Ирдан, и его ярость прорвалась наружу:

– Ты, трусливый выродок, позор моего рода! Духи предков удушили бы тебя в колыбели, если бы знали, что из тебя вырастет! Жалкое ничтожество! Ты отдал врагам своё оружие! Продал айнскую честь! Небось, на коленях умолял, чтобы тебя пощадили, клялся рассказать, всё, что знаешь? Что ты посулил мерзавцам за то, чтобы тебя не тронули и вернули живым?

Лирэй слушал отца со всё возрастающим ужасом, поняв вдруг, что его возвращение выглядело много хуже, чем он себе представлял – ведь инмерийцы не знают ничего об обстоятельствах его пленения, не знают о том, что аурранский князь сам пожелал сохранить ему жизнь. Для них всё выглядит так, будто Ирр-Орлессан не просто оказался в плену, но и сдался добровольно. Если бы Лирэй сейчас стоял на другой стороне, то пришёл бы точно к такому же выводу: разведчик, забыв про айнскую гордость, каким-то образом выпросил у таров и жизнь, и возможность вернуться к своим. Может быть, и впрямь умолял, стоя на коленях, обещая сделать всё что угодно, лишь бы не убивали.

– Или скажешь, что никогда не просил ни о чём? – язвительно продолжил ирр Ирдан.

Лирэй открыл было рот, но резкое «нет» застряло у него в горле. Ведь в самом деле просил, и совсем недавно: Орхайта – о том, чтобы выпустил из «темницы». И эта короткая заминка так явственно отразилась на его лице, что если до этого у иверинов и оставались какие-то сомнения, то теперь они рассеялись.

– Нет, – прошептал он непослушными губами, глядя растерянно, с ужасом, натыкаясь в каждом ответном взгляде на сплошную стену отвращения. – Я не просил...

Отец не поверил ему, да и остальные тоже. Ирр Роис брезгливо скривился и даже сделал шаг назад, словно боялся испачкаться, хотя и так стоял далеко.

– Лжец, – с отвращением припечатал отец. – Я ожидал, что ты хотя бы умереть сумеешь достойно, но ты даже на это не способен!

Ирр Ирдан наконец отвернулся и что-то сказал ирру Дарриену, но Лирэй потрясённо застыл, ничего более не слыша и не замечая: он понял наконец, в чём по-настоящему заключалось его задание. Никакого шанса не было. С самого начала. Что-то оборвалось в его душе, оборвалось безвозвратно и разлетелось на осколки. Мир погас и оделся траурной тьмой, обернулся мраком стылой поздней осени.

Ирру Ирдану не нужен такой сын.

О чём ещё говорили инмерийцы и аурранцы, Лирэй уже не различал. Все лица тонули как в тумане, и только слова отца горели во тьме, словно выжженные раскалённым кроваво-красным клеймом, – негласный приказ, которого невозможно ослушаться.

4

Язычки пламени взвивались и опадали, завораживая бесконечной сменой формы. Огонь – добрый дух пещер, к которому Альтаран издревле относились с уважением. Он прогоняет сырость, дарит уют и тепло и заставляет прожорливую тьму отступить, пугая её обитателей. За прошедшие несчётные годы, проведённые под землёй, Альтаран так и не научились любить тьму и ещё больше, чем прежде, ценили свет, которого здесь так не хватало. В Доме Огня царила тишина. Это место предназначалось для совета клановых мастеров и для всех важных бесед, имеющих отношение к пути клана, но Раукхарт любил бывать здесь один – рядом с Сердцем Клана хорошо думалось.

А подумать ему было о чём. Переговоры с инмерийцами его обескуражили и ясно показали, что где-то он серьёзно просчитался. Вначале всё шло по плану. Он верно предположил, что те захотят подстраховаться и расставят лучников, и инмерийцы получили щелчок по носу: Аурран соблюдает правила, но и от Инмери нечестной игры не потерпит. Однако Раукхарт ожидал, что за его предложение они ухватятся, потому что прекрасно знал, сколько воинов инмерийцы теряют в ежегодных стычках и сколько простых иверинов гибнет, пытаясь оборонять от альтаранских нападений свои деревни. Вместо этого они с самого начала дали понять, что в переговорах мало заинтересованы, а предложение о заключении мира их, похоже, оскорбило до глубины души. Несмотря на всю внешнюю уверенность, Раукхарт понимал, что был опасно близок к провалу, и чудо, что никто не сорвался и не ринулся в бой, что словесная перепалка не привела к сражению, которое поставило бы крест на всей этой затее, которую бо́льшая часть клана и так считала сомнительной и ненужной, а то и вовсе глупой.

Раукхарт знал, что серьёзно рискует, что неудача пошатнёт его позицию и даст Сайданару ещё один довод против себя, но пошёл на этот риск – и почти проиграл. Сайданар его провалом обязательно воспользуется, и не когда-нибудь потом, а в ближайшее время. Но ещё не всё потеряно. Если получится понять, что разозлило инмерийцев, если они согласятся на вторую встречу, если удастся найти верные слова и предложить подходящую сделку, то первую неудачу ещё можно переиграть. Слишком много «если» – но ничего принципиально невозможного.

Поэтому Раукхарт велел, чтобы никто его не беспокоил, и сейчас, скрестив ноги, сидел на войлочной подушке, вглядывался в огонь, который всегда помогал ему успокоить свой разум, и медленно, фраза за фразой, прокручивал в голове всё то, что было произнесено наверху. Он думал, будто говорить с инмерийцами будет столь же просто, как и сражаться с ними. Но ошибся. Впрочем, неудача никогда не заставляла его опускать руки и предаваться отчаянию. Раукхарт привык идти до конца, если считал, что оно того стоит.

Но свеча не прогорела и на половину черты, как ему помешали.

Уединение его нарушил не кто иной как Орхайт, и это означало, что произошло нечто из ряда вон выходящее, потому что беспокоить князя из-за ерунды он бы не стал.

– Прошу прощения, Эр-Раукхарт.

Дежурное извинение – всего лишь дань вежливости и уважения тому, кто ведёт клан. Никакой настоящей вины за собой Орхайт, конечно, не чувствовал и не сомневался, что повод, по которому он нарушил прямое распоряжение князя, того достоин – иначе бы разобрался с проблемой сам. Раукхарт, знавший Орхайта многие годы, в этом тоже не сомневался. Тот служил ещё прежнему князю и был ему самым верным другом и соратником, и новому служил с той же безупречностью и верностью – иначе не умел и не хотел. Но другом – нет, другом он Раукхарту не был и никогда не станет, и оба они знали, почему. Впрочем, во всём остальном на него можно было положиться как на себя самого, и это Раукхарт ценил высоко. Вместо того, чтобы предложить Орхайту присесть, он поднялся сам, зная, что у немолодого альтарана частенько ноют суставы ног и старые переломы, поэтому садиться, а потом снова вставать ему тяжело.

– С заложником нашим случилось что-то неладное, – сообщил Орхайт.

Раукхарт мысленно отметил, что ещё недавно это был целиком и полностью «его», князев, заложник, но с тех пор по какой-то причине превратился в общего, «нашего».

– Что именно?

– Он... Похоже на то, что он рехнулся.

Раукхарт нахмурился.

– Что произошло?

– Он смурной какой-то был всю дорогу, запинался на ровном месте. А когда ты ушёл, а мы с него сняли мешок, он ни с того ни с сего набросился на Руна́ра, вцепился в его кинжал, пытался отнять. Мы ему, конечно, пинков поначалу отвесили, но он не угомонился, а стал вырываться как укушенный и нести какой-то бред о том, что должен умереть, кричал и бился в припадке. Пришлось его скрутить, чтобы он ни сам не убился, ни других не покалечил, ведь видно же, что парень не в себе. Я думаю, тот хорёк с перекошенной рожей его сглазил. Который ещё в конце разорался. Пялился на него так, словно хотел прожечь в нём дыру. Рунар жаловался, что ему тоже было не по себе, хотя он всего лишь рядом стоял.

По ходу рассказа Раукхарт всё больше мрачнел. Вот и с иверином этим не всё ладно. Мало того, что инмерийцы появлению своего сородича не обрадовались и вылили на него ушат обвинений – на взгляд Раукхарта, несколько преждевременных, – так ещё и с ним самим случилось что-то непонятное. Если бы речь шла о Тэриин, он бы предположил какое-нибудь тёмное колдовство. Но Иверин магию не жаловали, а значит, дело не в ней. Между тем Раукхарт оставил заложника при себе отнюдь не со злости и желания досадить инмерийцам: он рассчитывал расспросить иверина о том, почему его сородичи так окрысились на взаимовыгодное предложение, благо тот оказался разговорчив и настроен не столь непримиримо, как надутый представитель инмерийского арла и его чересчур вспыльчивые и не умеющие вовремя заткнуться подчинённые.

– Где он сейчас? – спросил князь, когда Орхайт закончил говорить.

– В Травнике. Когда я уходил, Руанна его чем-то отпаивала.

Раукхарт коротко кивнул.

– Благодарю, что сообщил. Схожу посмотрю, а ты можешь идти.

Он устало потёр лоб и вышел почти следом за Орхайтом, быстрым шагом направившись к Травнику. Пара подростков-посыльных привычными тенями следовала за ним, готовые по первому слову вихрем умчаться выполнять распоряжение. Новость о внезапном сумасшествии заложника князя встревожила, и не только из-за помехи своим планам: иверин провёл один в темноте достаточно долго, и пусть он находился в посёлке, а не за его пределами, но коварство Диких Пещер никогда нельзя недооценивать.

Раукхарт вошёл в Травник, привычно склонив голову, чтобы не стукнуться макушкой. Некоторые особенно рослые аурранцы жаловались на неудобный низкий вход и уговаривали мастера Гилжита продолбить его повыше, но князь считал, что таким образом входящий отдаёт дань уважения знахарке, которая спасла немало жизней, и без раздражения отвешивал привычный поклон.

Иверина он увидел сразу: его крепко примотали к сталагмиту в альтаранский рост – единственному, что он точно не смог бы опрокинуть или своротить, даже если бы очень постарался. Возле него с озабоченным видом хлопотала Руанна, а рядом дежурил Рунар, готовый в случае чего ей помочь. Но сейчас иверин уже никуда не рвался – сидел, запрокинув голову и закрыв глаза, обмякнув, как безвольная кукла. На скуле у него наливался чернотой свежий синяк, и точно такой же красовался у Рунара, который нападения явно не ожидал и теперь кривился, то и дело ощупывая опухшую щёку. У входа в Лёжку переминалась с ноги на ногу Марса – видимо, она только что вошла и не понимала, нужно ли помогать или лучше не мешать. Раукхарт не сомневался, что поначалу здесь столпился весь отряд, но мудрая мастерица Руанна быстро выгнала лишних.

Появление князя не прошло незамеченным: все трое немедленно обернулись к нему, и по взгляду знахарки он понял, что она так же, как и все, озадачена и не менее князя встревожена непонятной хворью, одолевшей заложника.

– Выйдите все, – велел Раукхарт.

Его послушались беспрекословно. Даже Руанна не стала настаивать на том, чтобы остаться в Травнике, где она была полноправной хозяйкой, не оспаривала княжеское право и обязанность браться за то, с чем прочие не справились и отступили. Тот, кто ведёт клан, с неизвестностью встречается первым – это не закон, но нечто само собой разумеющееся.

Первым делом Раукхарт обернулся к статуе Хейлиссы и мысленно попросил у неё благословения. Замер на несколько мгновений, вглядываясь в лицо, от которого веяло нездешним покоем и какой-то непоколебимой уверенностью в торжестве жизни над смертью. Ему почудилось лёгкое касание, почти незаметное, как прикосновение тонкой паутинки или чьего-то мимолётного взгляда. Князь счёл это хорошим знаком и склонил голову, благодаря богиню.

Затем он присел рядом с инмерийцем, до странности осунувшимся и бледным, будто последние дни изрядно его измотали. На развязывание узлов пришлось бы потратить не меньше черты – их затянули на славу, и верёвка врезалась в тело до синяков, а местами стёрла кожу до крови. Торопились. Или инмериец сопротивлялся слишком яростно. Раукхарт достал кинжал. Жаль хорошую верёвку, но распутывать намертво затянутые узлы у него не было ни времени, не желания.

Освобождённый иверин буянить не стал – видимо, Руанне удалось влить в него успокаивающий отвар, – так и сидел, подтянув колени к груди и уставившись куда-то в пустоту невидящим взглядом, и взгляд этот Раукхарту очень не нравился – что-то подобное он видел у тех, кто резко терял своих близких и замыкался в себе – вот только не похоже на то, чтобы у иверина кто-то умер. На присутствие князя он никак не отзывался и как будто бы вообще не замечал, что рядом кто-то есть.

Что делать в этом случае с альтаранами, Раукхарт примерно представлял, но, уже обжёгшись на их несхожести с иверинами и не зная истинной причины того, что случилось с инмерийцем, предпочёл действовать осторожнее.

– Лирэй! – тихо позвал он.

Тот не откликнулся, даже не услышал. Впрочем, дозваться до него Руанна наверняка уже пробовала, и, по всей видимости, столь же безрезультатно.

– Лирэй Оруэн Ирр-Орлессан! – князь повысил голос.

Иверин дёрнулся, как от пощёчины, и выпрямился, заметно напрягшись. Уже что-то. Этого Руанна точно не пробовала, потому что Раукхарт был единственным, кто потрудился запомнить полное имя инмерийца. Как князь сегодня убедился, именовать себя подобным зубодробительным набором звуков было свойственно всем его сородичам.

– Что с тобой случилось? – спросил Раукхарт, безуспешно стараясь поймать чужой взгляд.

– Я должен умереть, – прошелестел иверин каким-то неживым голосом, от которого Раукхарту стало не по себе.

– Почему?

– Я айн, и я должен умереть, как полагается айну.

– Что значит айн?

– Айн – воин. Защитник Инмери.

Понятнее не стало.

– Защитники Инмери должны умирать? – переспросил Раукхарт. Всё это походило на какой-то бред.

– Я должен умереть, – повторил Лирэй с пугающе-спокойной обречённостью.

Голос его звучал всё так же тускло и монотонно – как шорох увядшей, прихваченной морозом травы. Лирэй явно не отдавал себе отчёта ни в том, где находится, ни с кем говорит. Всё его внимание было устремлено в одну невидимую точку, где он видел нечто, только ему одному доступное. И это нечто, чем бы оно ни являлось, походило на смертный приговор. Но за что? Сородичи его ни в чём открыто не обвинили, хотя и смотрели волками, если не считать того злющего спесивца, который безо всяких на то оснований оговорил Лирэя, – и, что странно, никто ему даже не возразил, включая самого оговорённого. Всё-таки, похоже, что дело именно в том иверине, который пришёл в бешенство от одного вида Лирэя. Возможно, они давние недруги?

– Тот иверин, который на тебя злился, – кто он? – спросил Раукхарт.

Лирэй весь сжался, в глазах мелькнул испуг.

– Ирдан Оруэн Ирр-Орлессан. Мой отец, – прошептал он.

«Отец?» – опешил Раукхарт. Что нужно совершить, чтобы заслужить ненависть собственного родителя?

– За что он тебя ненавидит?

– Я всегда был слабым. Слабым и никчёмным. Недостойным рода Ирр-Орлессанов.

Лирэй закусил губу, словно произнесённые слова причинили ему жгучую боль. Однако, по крайней мере, последние вопросы его расшевелили, и теперь он отвечал более развёрнуто, хотя Раукхарт по-прежнему чувствовал себя невидимкой.

– Что недостойного ты совершил?

– Я попал в плен.

Раукхарт озадаченно моргнул.

– И?

– Попавшему в плен айну надлежит либо освободиться и бежать, либо вступить в последний бой, убив как можно больше врагов, либо, если нет иного выхода, лишить себя жизни, – всё тем же бесцветным голосом продекламировал иверин, словно читая по книге.

– Что? – ошарашенно переспросил Раукхарт. – Таков ваш закон?

– Таков Кодекс Айна.

– Что такое этот Кодекс?

– Кодекс Айна. Каждый айн должен соблюдать Кодекс, – бессмысленно повторил Лирэй, по-прежнему глядя в одну точку.

Раукхарт понял, что подробных объяснений не добьётся.

– Кодекс Айна – это не закон, но негласная традиция? Которую все айны чтут? – предположил он.

Чуть помедлив, иверин кивнул.

Итак, кое-что прояснилось: Лирэй нарушил традицию – совершенно, на взгляд Раукхарта, безумную, – и за это его осуждают все инмерийцы, а в особенности – отец.

Негласные традиции были и у альтаран – вроде той, что предписывает князю разбираться с самыми сложными и непонятными проблемами. Но таких странных и жестоких, как та, о которой поведал Лирэй, у альтаран не водилось. За нарушение традиций клан тоже мог осуждать, но Раукхарт не представлял, что нужно сделать, чтобы получить ту порцию гнева и негодования, которая досталась Лирэю. По меньшей мере, кого-нибудь убить – что, впрочем, каралось бы уже по закону.

– Что грозит айну за нарушение Кодекса?

– Айн, нарушивший Кодекс, навлекает позор на себя и на весь свой род.

Раукхарт помолчал, осмысливая услышанное.

– То есть из-за того, что ты выжил, тебя и твою семью перестанут уважать? – сформулировал он, нащупав наконец чуждую ему логику.

Иверин кивнул, на лице его появилось выражение отчаяния, крепко переплетённые пальцы побелели от напряжения.

– У меня не получилось, – заговорил он жалобно, словно оправдываясь. – Я пытался, но не смог. Я честно пытался... Мне было страшно... Я не хотел... Отец... Он прав. Я не способен даже на это... Ни на что не способен...

Тут князь вдруг сообразил, что всё это время, когда все были уверены, что заложник спокойно ждёт возвращения домой, в нём кипела внутренняя борьба, и если бы он её выиграл – или проиграл? – то не только погиб бы сам, но и прихватил бы кого-нибудь из тех, кто находился с ним рядом. Например, Руанну. Убеждённую в том, что инмериец не причинит ей вреда, и убедившую в этом даже до крайности недоверчивого и предусмотрительного Орхайта. Каково это – всё время думать о необходимости убить того, кто тебе помог? Пожалуй, от такого и впрямь недолго рехнуться. Получается, Орхайт был прав, не доверяя инмерийцу? Или права оказалась в итоге Руанна – потому что никто не погиб? Даже попытка отнять у Рунара кинжал – на глазах у всего отряда! – мало походила на попытку убийства.

Прав ли был сам Раукхарт, позволяя клану так легкомысленно обращаться с инмерийцем, в полной уверенности, что тот будет себя вести так же, как альтаран? Пожалуй, что это была ещё одна его ошибка. Впрочем, идея держать заложника всё время на привязи, как зверя, князю тоже совсем не нравилась.

А ещё в последних словах иверина имелась некоторая нестыковка.

– Но тебя послали на разведку в Дикие Пещеры, – озвучил её Раукхарт. – Значит, считали, что ты достаточно опытен, чтобы справиться?

Лирэй едва заметно качнул головой.

– Нет.

Раукхарт изумлённо на него уставился.

– Что значит – нет? Тебя нарочно послали на смерть?

Иверин судорожно сглотнул, а потом медленно кивнул. Тоска в его взгляде сделалась совершенно невыносимой. Из прокушенной губы капала кровь.

Вот, значит, как... Это всё равно, что изгнать из клана и выставить за ворота – наказание, принятое у альтаран за тяжёлые проступки. Правда, таким образом карают не за нарушение традиций, а за нарушение законов. За убийство, например.

– Кто послал? Арл? Или... твой отец?

Снова медленный, через силу, кивок.

– Ты в чём-то перед ним виноват? Чем-то его обидел? – спросил князь.

И получил совершенно обескураживающий ответ:

– Нет. Не знаю... Наверное... – на лице иверина проступило совсем детское, бесконечно огорчённое и несчастное выражение ребёнка, который не понимает, в чём провинился, но верит, что взрослому виднее.

Теперь он говорил срывающимся полушёпотом и начал тихонько раскачиваться взад-вперёд, словно не мог удержать в себе той боли, которая его переполняла.

– Он всегда говорил, что я недостоин его и своих предков. Я думал, что у меня когда-нибудь получится заслужить его уважение. Я думал, что он... когда-нибудь... меня примет... – голос его окончательно сорвался и затих.

Сейчас Раукхарт уже жалел, что затеял этот разговор, ибо не собирался и не хотел заглядывать так глубоко в чужую душу, но уйти просто так уже не мог. Памятуя о том, как Лирэй во всякой ситуации старался вести себя сдержанно и сколь успешно скрывал от всех свои душевные метания, Раукхарт подозревал, что если бы иверин владел собой, то ни за что бы не стал всего этого рассказывать не только альтарану, но и кому бы то ни было вообще. И оставить его в таком состоянии... милосерднее, действительно, убить.

Пока Раукхарт думал, что на это сказать, иверин продолжил – едва слышным шёпотом и словно бы обвиняя сам себя:

– Я должен был понять сразу. Должен был догадаться...

И тут последний кусочек головоломки со щелчком встал на место. Ведь прежде, в тот день, когда его, едва живого, притащили в Дом Огня в первый раз, он говорил иное – и не лгал. Значит, до сего дня иверин не подозревал о том, что отец уже вынес ему приговор, и искренне надеялся выполнить своё задание и успешно вернуться, обретя тем самым доверие и уважение отца. Или хотя бы вообще вернуться. И только сегодня понял, что возвращаться – не нужно. Что его задача – погибнуть в Диких Пещерах. И это понимание его сломало, вернее сказать, практически убило. Вот почему Лирэй выглядел так, будто потерял кого-то из близких: он, кажется, потерял самого себя. По какой-то странной и до конца по-прежнему неясной прихоти его отца. Знали ли об этом остальные? И если знали, то почему не вмешались? Но терзать и дальше Лирэя вопросами в поисках смысла нелепых инмерийских традиций было бы, пожалуй, излишней жестокостью. Главное Раукхарт уже и так уяснил, а в подробностях можно разобраться и позже.

– Я должен умереть! Пожалуйста, позвольте мне умереть или убейте... – в полном отчаянии зашептал иверин. На его глазах выступили слёзы. – Я должен умереть... Пожалуйста... Я должен...

Прежде чем неизбежное «умереть» прозвучало в очередной раз, Раукхарт залепил иверину короткую звучную оплеуху. Голова его мотнулась, он резко покачнулся и едва не упал, но удержался, только задетая неловким взмахом руки пустая кружка, стоявшая рядом, покатилась по полу. Шум вкупе с неожиданным ударом выдернул Лирэя из невидимого и непрозрачного кокона: он уставился на князя ошарашенно, в глазах промелькнул испуг – похоже, собеседника он наконец признал.

– Ты совершил какое-то преступление по закону своей страны, за которое карают смертью? – резко спросил Раукхарт, поймав наконец взгляд иверина.

– Нет...

– Ты кого-то убил или предал? Кто-то погиб из-за тебя?

– Нет...

– Твой отец имеет право выносить тебе смертный приговор?

– Нет...

– Тогда с какой стати ты слушаешь этого злобного самодура?

Глаза Лирэя широко распахнулись. Он уставился на князя в крайнем смятении и изумлении, и Раукхарт подумал, что едва ли кто-то прежде осмелился столь непочтительно отозваться об Ирдане Оруэне Ирр-Орлессане, которому Лирэй верил настолько, что был готов умереть по одному его слову.

– И если уж он вычеркнул тебя из своей жизни, то не сделать ли тебе то же самое? – продолжил Раукхарт. – И жить дальше без него?

– Жить... дальше? – с запинкой выговорил Лирэй. – Разве... мне можно?

Во взгляде его зажглась такая отчаянная, безумная надежда, что Раукхарт не мог не испытать сочувствия. Враг или нет – сейчас не имело значения. Перед ним как на ладони лежала открытая душа, раненная в самую сердцевину, поставленная перед жестокой необходимостью уничтожить саму себя – из бесконечной преданности тому, кто её явно не заслуживал. И это было неправильно и страшно. Живое существо не должно умирать таким противоестественным способом, отказываясь от самого себя.

– Я считаю, что право на жизнь есть у каждого от рождения и до смерти! – отчеканил Раукхарт. – Отнять можно жизнь, но не право на неё!

Словно испугавшись этих слов, Лирэй отвёл взгляд и какое-то время молчал, кажется, даже забыв дышать, замер в полной неподвижности, в шатком равновесии существа, качающегося на краю пропасти, которое в следующее мгновение может или отшатнуться назад, или низвергнуться на дно. Раукхарт тоже замер, опасаясь лишним движением или словом нарушить это равновесие и подтолкнуть иверина ещё ближе к краю.

Наконец Лирэй пошевелился, еле слышно вздохнул, его закаменевшие плечи едва заметно расслабились.

– Что же мне делать? – спросил он наконец, растерянно взглянув Раукхарту в лицо. С таким искренним, абсолютным доверием, что князю на какой-то миг стало страшно. Потому что доверие подразумевает ответственность. Потому что власть искушает. Потому что ответить он мог что угодно – и это станет приказом. Очень кстати: ведь ему и в самом деле кое-что от иверина нужно.

– На этот вопрос я тебе ответить не могу, – сказал Раукхарт после долгой паузы. – Мы поговорим позже, когда ты придёшь в себя. Сейчас тебе лучше отдохнуть. Я позову Руанну.

– Хорошо... – неуверенно согласился Лирэй.

Он всё ещё выглядел донельзя растерянным и сбитым с толку, как выглядит тот, кого внезапно растолкали среди ночи, но, по крайней мере, однозначно пребывал в мире живых и не стремился его покинуть. Дальнейшее Раукхарт решил препоручить знахарке.

Стоило ему выйти, как альтараны вопросительно на него уставились, по традиции молча ожидая указаний. Которые Раукхарт не замедлил выдать.

– Руанна, позаботься о нём. Он пришёл в себя и уже не опасен.

Всех, кроме знахарки и её ученицы, он отослал. Охотники так же молча кивнули и ушли. Посыльные ушли куда менее охотно – их распирало любопытство, но спрашивать они не осмелились, только обернулись пару раз, пока не скрылись за поворотом. Однако, сам факт того, что Раукхарту как-то удалось привести безумца в чувство, произвёл на альтаран сильное впечатление и вновь подтвердил, что князь занимает своё место по праву.

А Руанна в Травник заходить не спешила – она ждала более подробных объяснений. Стояла, скрестив на груди худые руки, и требовательно смотрела на князя. Марса просто ждала – со своим обычным сосредоточенно-серьёзным видом, ничего ни от кого не требуя, но готовая выполнить любое поручение.

– Что с ним было? – напрямую спросила Руанна.

Раукхарт едва заметно усмехнулся – без всякого намёка на веселье. Что с ним было, в двух словах не расскажешь. И нужно ли? Клан, как водится, хочет знать всё, и это понятно, но не всегда на пользу.

– Ничего хорошего. Но это не болезнь и не Дикие Пещеры. Не нужно его сейчас трогать. Захочет – сам расскажет.

Руанна недовольно поджала губы – тайны она не любила, и оттого не очень-то жаловала самого Раукхарта. Впрочем, Сайданара она тоже не одобряла.

– Руанна, я бы хотел поручить кое-что Марсе. Ты не возражаешь?

Он, конечно, мог и не спрашивать разрешения, но распоряжаться чужими учениками не вполне вежливо, а портить отношения с Руанной на ровном месте он не хотел.

– Надеюсь, об этом поручении мне будет известно? – саркастически уточнила она.

– Будет. Марса, проследи, пожалуйста, чтобы Лирэя не беспокоили и не расспрашивали о том, что сегодня случилось, – обратился Раукхарт к девочке. – Посиди возле него, отвлеки чем-нибудь. Не нужно, чтобы он оставался один.

По-хорошему, после того, что Раукхарт узнал, инмерийца следовало связать и не спускать с него глаз, но князь был уверен, что если Лирэй ничего плохого не сделал тогда, то и сейчас не сделает. И что-то подсказывало, что Марса в качестве сиделки подойдёт лучше, чем кто-то из охотников. Пожалуй, стоит попросить Мирайну поискать Лирэю какое-нибудь занятие в посёлке: сидя на одном месте целый день, до чего угодно можно додуматься.

– И ночью тоже? – уточнила Марса, не выказав ни малейшего удивления столь странным распоряжением. В этом она походила на Орхайта, доводившегося ей дядей по отцу: та же серьёзная готовность сделать всё как надо, та же исполнительность и невозмутимость.

– Этой ночью лучше подежурить, – подумав, ответил Раукхарт. – А дальше по состоянию.

Марса серьёзно кивнула – приняла к сведению. Выполнит.

Она юркнула в Травник, а Руанна задержалась.

– Почему ты его не отпустил? – спросила она. В тоне её слышалась нотка осуждения. – Ему плохо здесь.

– Там ему тоже не слишком хорошо, – заметил Раукхарт. – К тому же, мне ещё кое-что нужно у него узнать. Вечером соберём Круг, и я расскажу о том, что намерен делать дальше.

– Значит, не отказываешься от своей затеи?

– Нет. Не отказываюсь.

Знахарка кивнула и ушла в Травник следом за Марсой. Она была одной из немногих, кто идею о заключении мира по-настоящему поддерживал. Что неудивительно – зашивать дырки от инмерийских мечей и стрел приходилось именно ей.

Раукхарт вернулся в Дом Огня. Вся эта странная и дикая история, вытянутая из Лирэя по кусочкам, лишь подтверждала то, что вести с инмерийцами какие-то переговоры, не разбираясь в их традициях, было опрометчиво. Что ужасного в том, чтобы попасть в плен? Что за непонятный Кодекс, который требует смерти от молодого и сильного воина? Будь он неизлечимо болен или искалечен – это ещё можно было бы понять. Альтараны, не способные больше принести пользу клану, сами обычно выбирают вернуться к духу Альтаран, чтобы не отягощать других заботой о себе. Но Лирэй-то здоров и способен, вернувшись из плена, и дальше служить своей стране.

То, что с ним сделал собственный отец, в голове у князя не укладывалось. Жестоким было не само убийство, а выбранный способ. Если бы Раукхарту довелось сойтись с Лирэем в бою наверху, на инмерийских землях, то он убил бы инмерийца не раздумывая и без всякой жалости. Враг есть враг – врагов убивают в бою. Но подстроить чью-то смерть в Диких Пещерах, где душа рискует не найти путь к духу своего народа, да ещё обставить её столь изощрённым образом – через преданность, надежды, обязательства и чужие клинки – это было где-то за гранью подлости, как её понимал Раукхарт.

Глава 8. Там, где нет дороги

1

Лирэй снова преклонял колени в Зале Славы, просторном и светлом, украшенном гобеленами со сценами великих битв прошлого, напротив своего отца, готовый принять из его рук священное оружие. На границе сознания маячила смутная тревожная тень – воспоминание? предчувствие? – что скоро должно случиться нечто плохое, нечто такое, что не во власти Лирэя изменить, нечто, способное омрачить радостный день.

Но она, эта тень, была подобна лёгкой тучке на горизонте, и гроза так и не разразилась – ушла, растаяла в безоблачном небе, не открыв своей тайны, и короткое торжественное действо шло своим чередом. Ирр Ирдан в церемониальной одежде, белой с золотой каймой, стройный и величественный, сегодня смотрел на сына благосклонно, за строгостью пряталась одобрительная улыбка, и Лирэй с трудом сдерживался, чтобы сохранять подобающее случаю выражение лица и не улыбнуться в ответ. Смущало лишь то, что они с отцом в Зале Славы находились одни: разве не следовало здесь собраться всем айнам Даэн-Орлессана? Впрочем, никакой беды в том нет, да и видеть никого, кроме отца, Лирэю не хотелось, и, может быть, отец пошёл навстречу его желанию. А остальным он покажет новый меч позже.

Ладоней юного айна коснулись новенькие ножны из прочной светлой кожи, мягкие, украшенные остролистным растительным орнаментом. Клинок, выкованный в орлессанской кузнице, сиял отполированной до зеркального блеска сталью, а на посеребрённой рукояти чернела затейливая ветка инея – эмблема рода Ирр-Орлессан. Лирэй сжал рукоять и порадовался тому, как идеально она ложится в ладонь, – кузнец постарался на славу! И ничего плохого случиться попросту не могло – что за странная фантазия? В жизни Лирэя всё наконец-то сложилось правильно – так, как и должно быть.

Младший Ирр-Орлессан звонко произнёс традиционные слова благодарности и клятву верной службы своему ирлесу, а в мыслях уже вихрем нёсся во двор, прыгая по лестницам через три ступеньки, чтобы выхватить меч из ножен, увидеть, как ослепительно блеснёт солнце на острие клинка, услышать, как остро заточенная сталь со свистом рассечёт жаркий полуденный воздух, круша воображаемых врагов.

Его переполняла горячая благодарность и любовь к отцу, и будущее расстилалось светлой и ясной дорогой до самого горизонта. В следующей военной кампании – вероятно, кампании против «подземных крыс», – Лирэй будет участвовать наравне с отцом и в грядущей славной битве наверняка отличится – иначе и быть не может, с таким-то мечом! Отец будет гордиться достойным сыном, даст ему под командование отряд, и даже брат будет вынужден признать его заслуги.

И в этот миг наивысшего счастья, когда все мечты обещали сбыться, сон начал расползаться, как клочья тумана поутру рассеиваются под лучами солнца. Только солнца не было – под сомкнутыми веками растекался мрак, а на уши давила тишина – каменная, тяжёлая, сырая, какой никогда не бывает в деревянной крепости. Вытянутая ладонь задевала что-то холодное и шершавое, упиравшееся в жёсткое ложе плечо занемело, зябкий ветерок вкрадчиво касался щеки.

Лирэй нехотя приоткрыл глаза и увидел над собой бугристый каменный свод, усеянный мерцающими голубоватыми шариками. Затуманенный разум тщился связать сон и явь, объяснить, какая дорога привела из Зала Славы, из мира сбывшейся надежды в это странное место, и не желал отпускать счастливое видение, не желал признавать его сном.

Один из светящихся шариков шлёпнулся прямо на одеяло, которым иверин был заботливо укрыт, и оказался жуком, пузатым, усатым и излишне многоногим. Лирэй подскочил, с отвращением отшвырнул мерзкое насекомое вместе с одеялом и окончательно пробудился. Неловкое движение отозвалось резкой болью в левой руке, закатанной в лубок и плотную повязку.

Рядом, прямо на покрывавшем пол изумрудном мху, скрестив ноги, сидела черноволосая и круглолицая тарская девочка лет десяти, которую, как услужливо подсказала память, звали Марса. У её ног лежала кучка кожаных лоскутов, из которых она что-то вырезала острым ножиком. А странное место, в котором Лирэй очнулся, – это лазарет, по-тарски именуемый Лёжкой, куда он надеялся никогда больше не вернуться.

– Не бойся, они не кусаются, – сказала маленькая тара и бесстрашно посадила упавшего жука – синька – на потолок, в который тот сразу же вцепился всеми лапками.

Лирэй ничего не ответил, упал обратно на тюфяк, словно все силы разом его покинули. Сон, всего лишь сон. На самом деле всё было иначе. Вместо светлой радости и воодушевления – горечь, боль и жестокая обида, и ненастоящий меч, который приходилось ото всех скрывать. И отчаянная надежда когда-нибудь заслужить благосклонность отца и добиться отмены наказания. Сделать так, чтобы отец наконец смог гордиться и младшим сыном.

А сегодня – или уже вчера? – все надежды обратились пеплом.

Того единственного будущего и единственного счастья, о котором Лирэй грезил, у него уже не будет.

Никогда.

И потому где бы сейчас ни находился Лирэй и что бы с ним ни случилось – это уже не имело значения.

Время замерло оборванной нитью. Марса занималась своим делом, кто-то проходил мимо, кто-то с кем-то разговаривал. Лирэй не прислушивался ни к шагам, ни к голосам, ни к унылому пению сквозняков, лежал неподвижно, бездумно смотрел на потолок, где на извращённом подобии настоящего неба светились фальшивые звёзды, и всякая мысль разбивалась, точно волна о крутой берег, о беспощадное понимание того, что жизнь окончательно и бесповоротно рухнула, утратив всякий смысл.

Он отстранённо отметил, что кто-то подошёл совсем близко – кто-то, чьи руки и одежда пропахли горьковатой смесью неизвестных трав.

– Он всё ещё спит?

Даже не видя лица, Лирэй явственно представил вертикальную чёрточку над переносицей и чуть сдвинутые брови.

Руанна.

– Проснулся. Полторы черты назад.

А это говорит девочка, которая так никуда и не ушла. Что такое черта? Ах да, отметка на свечке. Около двух часов.

Но всё это неважно. Иверин не пошевелился, надеясь, что его примут за спящего. Он не хотел ни с кем разговаривать.

Но Руанна не обманулась и, склонившись над ним, тронула за плечо.

– Как ты себя чувствуешь?

Волной поднялось раздражение – детское, беспомощное. Почему его опять теребят? Почему не оставят в покое?

Но нужно что-нибудь ответить – иначе не отстанут.

– Хорошо, – буркнул он, даже не пытаясь скрыть раздражения.

– Что-нибудь болит?

По правде говоря, у него опять болела рука, и в животе что-то неприятно тянуло – там, куда пришёлся чей-то удар. Слегка ныло запястье – его вывихнули, а потом вправили на место.

– Нет, – соврал Лирэй.

– Есть будешь?

– Оставьте меня в покое! – не выдержал он и отвернулся к стене.

Знахарка наконец ушла. Девочка вроде бы осталась, но она хотя бы не изводила иверина вопросами, сидела молча.

В пещере снова воцарилась желанная тишина, но цепь обрывочных воспоминаний, потревоженная приходом знахарки, неохотно начала разматываться дальше. Вот захлопываются за спиной ворота посёлка, отрезая от опасностей Диких Пещер... Лирэй знает, что делать: он ждал подходящего момента всю дорогу... Едва с него сняли верёвки, иверин выхватывает кинжал у одного из своих конвоиров... Кто-то тут же выкручивает ему руку, так что кинжал со звоном падает на пол, вывихнутое запястье пронзает резкая боль... Сапог с жёстким мыском с размаху врезается в рёбра, и Лирэй натужно хрипит, лёжа на полу и пытаясь вдохнуть, в то время как кто-то пинает его снова... Чей-то басовитый голос раздражённо интересуется, а не рехнулся ли он часом... Потом его куда-то волокут, заломив руки... Гладкие верёвки больно врезаются в тело, над ним склоняется Руанна... Она встревоженно спрашивает, что произошло, но он не отвечает... Кто-то рассказывает за него, и Лирэй понимает, что ничего не получилось – опять... Вместо готовности к бою наваливается душная, тяжёлая апатия – он слышит то, что происходит вокруг, но приглушённо, как будто издалека... Только слова отца звучат в памяти громко и отчётливо, повторяясь раз за разом, назойливо, неотвязно...

Потом кто-то начинает задавать вопросы – словно меч поворачивается в открытой ране, причиняя почти невыносимую боль... И далеко не сразу Лирэй понимает, кому принадлежит этот спокойный и властный голос...

Резко зажмурившись и испустив сдавленный стон, Лирэй подтянул одеяло и укрылся им с головой. Разговор он помнил смутно, обрывками, но лучше бы не помнил вовсе. Как он мог до такой степени потерять контроль над собой? Неужели он действительно рассказал о себе и об отце всё то, что никогда не доверял никому, на что даже богам жаловаться не смел? А самое главное – кому! А князь зачем-то терпеливо слушал его бессвязный лепет и, что самое ужасное, похоже, всё понял. Как же невероятно, чудовищно жалко выглядел в тот момент Лирэй!

Почему каждый раз, когда он думает, что хуже уже быть не может, с ним случается что-то ещё более ужасное?

Зачем князь оставил его в живых? Чтобы и дальше издеваться над ним и над инмерийцами, снова привести его наверх и показать отцу?

И почему его не убили ещё тогда, когда он напал на одного из таров, почему вырвали из рук кинжал, вместо того, чтобы перерезать горло? Иверин почувствовал, как внутри разгорается бессильная злость. Зачем ему помешали именно тогда, когда он наконец нашёл в себе силы исполнить свой долг и избавить Инмери от столь никчёмного айна? Он победил свою слабость, ему почти удалось... А сейчас решимость ушла, и он снова был слаб и ни на что не способен.

Погрузившись в какое-то подобие оцепенения, иверин не заметил, как кто-то вошёл, и очнулся только тогда, когда с него бесцеремонно сдёрнули одеяло.

– Подъём! – рявкнул Орхайт над самым ухом. Видимо, звал уже не в первый раз.

– Что?.. – растерянно переспросил иверин, с трудом возвращаясь в явь. Кажется, он снова успел задремать.

– Эр-Раукхарт, говорю, желает тебя видеть!

В сознании волной поднялась паника. Только не князь! Кто угодно, только не он! После вчерашней беседы – лучше умереть, чем снова с ним встретиться!

Но решительный вид Орхайта ясно говорил о том, что выбора нет. Точнее, есть, но лишь между тем, чтобы идти своими ногами, и тем, чтобы иверина притащили за шиворот. Княжеский помощник исполнителен, велено привести – он приведёт, в любом виде.

Тяжело вздохнув, Лирэй принялся натягивать сапоги на далеко уже не свежие портянки, стараясь на Орхайта не смотреть. Вывихнутое и вправленное вчера запястье отзывалось тянущей болью. Кто-то – вероятно, Руанна – заботливо снял с иверина обувь. Вчера или сегодня? Судя по отметкам на свечке, уже вчера, то есть остаток того дня из памяти куда-то выпал. То ли Лирэй уснул, то ли просто забыл. Ну и пусть. Ничего помнить он не хотел.

Орхайт нетерпеливо покачивался с пятки на носок, уперев кулаки в бока и заложив большие пальцы рук за ремень, но ждал, не поторапливал. Случайно коснувшись вышитой на отвороте сапога орлессанской эмблемы, Лирэй тут же отдёрнул пальцы, словно обжёгшись.

– Иди вперёд! – велел Орхайт, когда иверин наконец справился с сапогами, и Лирэй послушно поплёлся на выход.

С идущими навстречу тарами он старался не пересекаться взглядом и шёл, низко опустив голову. В нём зародилось одно ещё более ужасное подозрение: что если князь пересказал содержание их разговора остальным, и теперь весь клан – знает?..

Если так, то ему остаётся только удавиться.

Ну почему, почему ему не дали умереть?..

2

Ступив в очерченный огненными чашами круг, Лирэй поспешно уставился на собственные сапоги – давно не чищенные, покрытые пылью, грязью и царапинами, с клочками прилипшего мха и паутины. Встречаться взглядом с князем было выше его сил. На этот раз Орхайт почему-то не заставил инмерийца опуститься на колени, а лишь подтолкнул его в спину, когда тот замешкался на пороге. Коротко кивнув князю и получив ответный лёгкий кивок, Орхайт вышел. Плотный полог за ним опустился, шаги быстро стихли, и только потрескивание огня нарушало тишину. Лирэй замер в полной растерянности, не зная, как себя вести.

– Садись, – князь, стоявший возле центральной чаши с огнём, указал на одну из войлочных подушек, разбросанных вокруг.

Иверин подчинился – приблизился, сел на пятки, положив ладонь на колени (вторая рука опять висела на перевязи) и снова замер, опустив голову. Растрепавшиеся пряди волос падали на лицо и заслоняли обзор, чему Лирэй был только рад. Князь расположился напротив – в более свободной позе, скрестив ноги. Жившее в чаше пламя вздымалось выше голов сидящих, и казалось, будто кто-то третий безмолвно присутствует рядом, дышит теплом, одновременно согревающим и несущим угрозу, и присматривается к чужаку.

Чего ожидать от князя после немыслимого вчерашнего разговора, Лирэй не представлял, и, хотя на этот раз руки его были свободны, чувствовал себя ещё более беззащитным, чем в первый день на допросе. Наверное, так чувствует себя воин, который залез в озеро искупаться, а, вынырнув, обнаружил отряд вражеских лучников, бесцеремонно перебирающих его оружие и доспехи и способных в любой момент его подстрелить. То, что глава клана про Лирэя узнал, то, что видел его в миг наивысшей слабости, ломало в иверине всякую волю к сопротивлению. И самое страшное было то, что теперь князь, кажется, обладал властью не только над его жизнью, но и над его душой, – властью, которую сам же Лирэй и отдал столь неосторожно. Теперь князю не нужно оружие, чтобы ударить: слова будет достаточно.

Но прозвучавший вопрос стал для иверина полной неожиданностью.

– Скажи, Лирэй Оруэн Ирр-Орлессан, в чём я ошибся?

Лирэю показалось, что он ослышался. От изумления он на миг позабыл о своих страхах и встретился взглядом с князем. Чёрные глаза смотрели пытливо и вдумчиво, без снисходительности и насмешки. Кажется, князя больше занимали собственные проблемы, нежели чужие. Но о какой ошибке речь?

– Вчера в верхнем мире, когда я говорил с твоими сородичами, – терпеливо пояснил князь, когда пауза затянулась, а непонимание явственно отразилось на лице иверина. – Что их разозлило?

Воспоминание о вчерашней встрече с инмерийцами больно хлестнуло отголоском пережитого стыда, заставив внутренне сжаться. Но удивление было сильнее. Неужели князь открыто, вслух признаёт свою ошибку перед Лирэем – инмерийцем! – и просит объяснить, в чём она заключалась? Да ни один ирлес на его месте так бы не поступил!

Вспомнив о том, как князь говорил с айнами, Лирэй непроизвольно закаменел лицом. Разумеется, айны разозлились. Только... как объяснить князю, что причиной тому – проявленные главой клана Аурран исключительные самоуверенность и наглость?

– Говори как есть, – велел тот, верно истолковав заминку.

Если переговоры и впрямь задумывались как мирные, то не слишком-то на таковые походили. В какой-то момент Лирэй решил, что князь нарочно провоцирует инмерийцев, и только благодаря ирру Дарриену стороны разошлись без потерь.

– Вы вели себя... очень вызывающе, – осторожно ответил Лирэй, не сумев, впрочем, изгнать из голоса нотки осуждения.

– Первыми на ругань сорвались твои сородичи, – заметил тар. – До того момента я был с ними вежлив.

– Вы их оскорбили, – возразил иверин, немного осмелев оттого, что князя его ответ не возмутил.

– Тем, что уличил в несоблюдении условий? Или тем, что не позволил перестрелять моих воинов?

– Ирр Дарриен не отдал бы приказ о нападении без явной угрозы с вашей стороны.

– Я должен был надеяться, что инмерийцы не сочтут наши действия явной угрозой и стоять под нацеленными на нас стрелами? – саркастически уточнил князь.

– Нет, но...

Лирэй замялся. Он не сомневался, что инмерийцы поступили правильно и предусмотрительно, не став полагаться на честность аурранцев, и всё же, если взглянуть с позиции таров, их опасения не были полностью необоснованными. Положа руку на сердце, Ирр-Орлессан не поручился бы, что ирр Дарриен не подал бы лучникам команду, когда дело дошло до словесной перепалки. Но признавать правоту князя не хотелось, поэтому Лирэй указал на другое:

– Но вы действовали подло! Яды и зелья – оружие тайных убийц, а не честных воинов!

Лирэй осёкся и испуганно смолк, сообразив, что повысил голос.

– Я должен был их перебить, чтобы это считалось честным? – уточнил князь, словно бы не заметив выпада в свой адрес.

– Нет! Нужно было... действовать иначе.

– И как же? – поинтересовался Эр-Раукхарт.

Вопрос поставил Лирэя в тупик. В самом деле, как выйти из этого положения, не оскорбив другую сторону? Лучники в засаде – двойная ловушка: не обнаруженные, они стали бы тузом в рукаве, который инмерийцы могли в любой момент ввести в игру, а найденные – позволили бы обвинить таров в несоблюдении условий. А князь, получается, ловко выкрутился, одновременно обезопасив своих аурранцев от угрозы и не нарушив договорённости о количестве воинов.

Зато потом бросил инмерийцам обвинение в обмане с таким видом, будто сам – честнейший и достойнейший из ирлесов!

Подумав немного, иверин неуверенно предложил:

– Наверное... разместить собственный дополнительный отряд, способный, в случае чего, обезвредить лучников.

– Спасибо, в следующий раз так и сделаю, – невозмутимо ответил князь.

Иверин с трудом удержался от того, чтобы стукнуть себя по лбу кулаком. А лучше – раз и навсегда откусить свой длинный язык. Это что же, он сейчас советует тару, как лучше обмануть своих? Наверное, поэтому Кодекс Айна запрещает разговаривать с врагами!

В глазах князя мелькнули весёлые искорки, уголки губ чуть дрогнули. Лирэй сообразил, что тот над ним попросту смеётся, и обиженно поджал губы, твёрдо решив, что больше ничего полезного тару не скажет.

– И в чём же ещё я вёл себя вызывающе? – спросил князь, решив, видимо, что тема с лучниками исчерпана.

Лирэй, которым всё ещё владело возмущение, выпалил:

– Вы – разбойники! Вы приходите на инмерийские земли ночью, как воры, нападаете подло, исподтишка, грабите, разоряете, убиваете, разрушаете! Живёте в грязных норах, словно крысы! Не знаете ни достоинства, ни чести! И смеете вести себя с айнами так, как если бы равнялись по своим заслугам и положению ирлесу или даже арлу! И после этого удивляетесь, что разозлили их?

На этот раз Лирэй посмотрел на собеседника с вызовом: чистую правду сказал, уж какая есть, злись сколько угодно. Но тара эта гневная тирада не привела в ярость, более того, он как будто не принял всерьёз брошенные ему в лицо оскорбления.

– Я всего лишь хочу накормить свой клан, – он пожал плечами. – Мне кажется, я предложил честную сделку, от которой выиграли бы обе стороны. Но, похоже, инмерийцы так не считают?

От такого ответа Лирэй опешил. Сделку? Какая может быть сделка с разбойниками?! Да ещё честная?

– Честная?! Вы потребовали себе часть Эбенхема! Так, словно это было щедрое предложение с вашей стороны!

– В самом деле, я так полагал, но теперь вижу, что ошибался, и совершенно этого не понимаю. Мы берём в ваших деревнях всё, что нам нужно, и не похоже, чтобы вы могли этому помешать.

Лирэй посмотрел на князя с недоверчивым изумлением, осмысливая услышанное, и на него снизошло внезапное озарение. «Всего лишь накормить свой клан»! Да ведь и Хильван говорил то же самое. А айны убеждены, что тары мечтают о том, чтобы отомстить ненавистным победителям, переиграть войну и пройтись огнём и мечом – точнее, кнутом, – по инмерийским землям. В этом же и сам Лирэй был уверен до недавнего времени. Но для масштабного завоевания у таров пока недостаточно сил, и потому айны считают, что их позиция сильнее. В то время как амбиции таров куда как скромнее – всего лишь запастись продовольствием, и им это отлично удаётся. И продовольствием, и стройматериалами... И таким образом каждая сторона считает, что успешно справляется с противником и что у неё есть право выставлять условия!

Открытие настолько ошеломило иверина, что он разом забыл о намерении держать язык за зубами и торопливо изложил свои мысли, удивляясь тому, что заблуждение продержалось так много лет. Впрочем, не так уж и странно, если учитывать, что прежде инмерийцы и тары никогда не вели переговоров и не делились своими намерениями.

– Вот, значит, как... – задумчиво произнёс князь.

А Лирэй уже в который раз задался вопросом, насколько честен Эр-Раукхарт в своих намерениях.

– Вы действительно рассчитывали заключить мир?

– Я уже говорил, что да. Тебе это кажется странным?

– Я сомневаюсь, что это... возможно, – тщательно подбирая слова, ответил Лирэй.

– Почему? – спросил князь.

Спросил с той же прямотой и искренним непониманием, что и Тьяра несколькими днями ранее, так что Лирэй как наяву услышал её звонкое «почему?» и вспомнил, как и сам на какой-то миг вслед за ней поверил, что это возможно, вопреки всей убеждённости инмерийцев в обратном, которую до недавнего времени полностью разделял.

Но Эр-Раукхарт, в отличие от Тьяры, желал разобраться в причинах. Лирэй тяжело вздохнул: как объяснить очевидное?

Он потёр переносицу – у него начинала болеть голова. Пожалуй, если бы сейчас в огненную пещеру ворвался Орхайт и по уже сложившейся традиции выволок отсюда Лирэя и таким образом избавил его от необходимости что-либо объяснять, он был бы княжескому помощнику благодарен.

– Так. Давай по порядку, – велел князь, уловив его растерянность. – Вы не желаете заключать с нами мир или думаете, будто его не можем хотеть мы?

– И то, и другое, – чётко ответил Лирэй.

– Почему мы не можем хотеть мира?

– Потому что... – иверин запнулся, поняв, что на языке вновь вертятся оскорбления. – Потому что разбойник никогда не станет честным, – сумел сформулировать он. – Потому что вы – альтараны. Вы – те, кто развязали войну. И те, кто потерпели в ней сокрушительное поражение. Неужели вы готовы об этом забыть? Смириться?

– Война закончилась более ста лет назад, если я не ошибаюсь. Ни я, ни ныне живущие аурранцы в ней не сражались. Я не вижу смысла её продолжать.

Лирэй бросил на князя испытующий взгляд. Неужели он в самом деле так думает? Неужели готов отодвинуть в сторону прошлое поражение, забыть о том, что во многом благодаря инмерийцам его народ ныне влачит жалкое существование в сырых и тёмных пещерах?

– А чего хотите вы? – задал новый вопрос князь – Продолжать войну?

– Нет. Мы тоже хотим её завершить, – произнёс иверин, на слове «мы» ощутив неприятный укол. Как будто он уже не вполне имел право так говорить.

– Уничтожив нас?

Лирэй промолчал, отчего-то не решаясь озвучить очевидный ответ, но Эр-Раукхарт понял его молчание верно.

Он снова задумался, на этот раз надолго. Пылавшее в каменной чаше пламя тоже как будто притихло и задумалось вместе с ним.

А Лирэй ждал с некоторой опаской: что сделает князь, убедившись в невозможности исполнения своего плана?

– Пока что уничтожить нас у вас не получается, – усмехнулся тар, вынырнув из раздумий и гордо вскинув голову. Он явно не собирался сдаваться. – И выслушать меня они пришли, пусть мы и не айны. На каких условиях они могли бы согласиться заключить мир?

– Ни на каких, – не задумываясь ответил Лирэй.

– Потому что мы – разбойники и подземные крысы? – уточнил князь с лёгкой усмешкой, как будто оскорбления его не задевали, а лишь забавляли.

Ирр-Орлессану вдруг сделалось неловко: собеседник ни разу не назвал инмерийцев хорьками, ни разу не нагрубил самому Лирэю и, следовало признать, владел собой куда лучше него.

– Ну... да, – он отвёл взгляд.

– А ты, значит, не хочешь мира между твоим и моим народом? – полюбопытствовал князь.

– Разве моё мнение имеет значение?

– В данный момент – имеет.

Иверин ошарашенно уставился на тара. До него вдруг начало доходить, что князь отнюдь не из праздного любопытства выспрашивал про допущенные ошибки и выслушивал обвинения в свой адрес.

– Вы собираетесь попытаться снова?!

– Да, собираюсь.

– Но... разве переговоры не завершились... неудачей? – иверин запнулся: окончание встречи в его памяти не отложилось.

– Пожалуй, стоит считать удачей уже то, что они не завершились дракой. Как думаешь, какую сделку твои сородичи сочли бы честной?

Так вот что князю от него нужно! Вот почему он так терпеливо расспрашивал и позволял иверину говорить всё, что вздумается!

– Я не стану вам помогать! – Лирэй непроизвольно отшатнулся.

– Почему? Ведь так и твоему народу станет спокойнее жить. Мы могли бы наладить торговлю вместо того, чтобы убивать друг друга.

Ирр-Орлессан продолжал смотреть на тара с возмущением и ужасом. Помогать врагу – это предательство! Как можно такое предлагать?

– Или ты всё ещё не веришь?

– Верю... – неохотно признал Лирэй. И дело было не только в словах князя, но и во всём том, что иверин успел увидеть и услышать в посёлке. Аурранцы слишком очевидно не походили на жаждущих мести завоевателей, чтобы продолжать в это слепо верить.

– Тогда подумай об этом, – не стал настаивать Эр-Раукхарт. – Времени ещё достаточно.

Времени?.. Лирэй вдруг сообразил, что ему придётся снова через это пройти – подняться наверх, предстать перед отцом и айнами и почувствовать себя полным ничтожеством под их исполненными отвращения взглядами...

– Следующая встреча уже назначена? – спросил иверин разом севшим голосом.

– Ещё нет. Но я хочу добиться повторных переговоров, когда придёт ответ от арла.

– Что будет... со мной? – выдавил Лирэй. Ему вдруг стало трудно дышать, воздух сделался душным. – Я... вернусь в Инмери?

Князь окинул его долгим изучающим взглядом.

– Нет, – ответил он после паузы. – Думаю, это не обязательно.

Удушье отступило. Лирэй почувствовал, что дрожит, на коже выступил липкий пот, а кончики пальцев онемели от холода.

– Что с тобой сделают, если ты вернёшься домой? – поинтересовался вдруг князь.

Ирр-Орлессан ссутулился и снова уткнулся взглядом в пол, до боли впившись ногтями в ладони. Если он вернётся домой... Зачем? Лучше ему не возвращаться...

– Отец не простит мне никогда...

– Ты говорил, что законов своей страны не нарушал.

– Да, но отец...

– Он тебя убьёт? – со свойственной тарам прямотой спросил князь.

Горло снова сжало судорогой, и Лирэй с трудом произнёс:

– Он захочет, чтобы я сам... это сделал.

– Он может тебе приказать? – продолжал допытываться князь.

– Нет, но... – голос Лирэя стал совсем тихим.

– Но ты это сделаешь?

– Да, – едва слышно прошептал иверин. – Я должен...

– Стоп! – князь резко хлопнул в ладоши.

Лирэй вздрогнул, выпрямился и растерянно заморгал, словно проснувшись.

– И не произноси этого слова, иначе я снова тебя ударю, – спокойно добавил князь так, что и сомнений не возникало – ударит.

Иллюзия, перенёсшая Лирэя в Даэн-Орлессан, была настолько достоверной, что потребовалось несколько ударов сердца, чтобы оглядеться и убедиться, что он по-прежнему находится глубоко под землёй, окружённый кольцом огненных чаш, надёжно отрезанный от верхнего мира. Иверин судорожно выдохнул, взгляд его невольно зацепился за каменного идола с безумным лицом в глубине пещеры. Даже он уже не казался таким страшным, как поначалу.

И таким уж незнакомым...

Тха́йну, бога Пути и главу пантеона Старых Богов, традиционно изображали в виде чудовища с ужасным ликом и телом змея. Нянюшка, которая рассказывала о нём Лирэю, говорила, что это не оттого, что Тхайну жесток, а оттого, что иверины часто страшатся указанного им пути. Но если пройти его до конца, то он обязательно приведёт к свету...

Удивительно, что Лирэй не узнал его ранее, как Хейлиссу в лазарете у знахарки. Изваяние глядело в ответ по-прежнему кровожадно и дико, но теперь в этом Лирэю явственно чудилась игра и насмешка – как у того, кто состроил страшную рожу и наслаждается полученным эффектом. Даже странно, как прежде он принимал всерьёз эту маску.

– Можешь идти, – сказал князь, отрывая иверина от созерцания. – И подумай о моей просьбе.

Лирэй поднялся и вышел молча – обещать он не хотел, а отказываться ещё раз опасался. Тхайну насмешливо смотрел ему вслед – будто знал что-то, что от самого Лирэя пока было сокрыто.

Снаружи его дожидался Орхайт – он за что-то отчитывал одного из подростков, которые то ли постоянное дежурили возле входа, то ли были при князе для выполнения мелких поручений. На них Лирэй едва обратил внимание. Он всё ещё пребывал в крайнем смятении от обилия обрушившихся на него открытий, в голове крутились обрывки разговора, мысли хаотично скакали с одного на другое.

Орхайт, как обычно, держался позади, чтобы не выпускать иверина из поля зрения. Тусклый ровный свет успокаивал, и после всего пережитого тоннели вражеского посёлка, однообразные и сумрачные, представлялись почти безопасными.

Вернувшись в тихую Лёжку, где по-прежнему сидела и рукодельничала Марса, иверин плюхнулся на тюфяк и уставился в потолок, отчаянно пытаясь собрать разбегающиеся мысли и прийти в себя. Разговор одновременно и внёс некоторую ясность, и вызвал множество противоречивых чувств, в которых иверин совершенно запутался.

По крайней мере, понятно, для чего Лирэя оставили в живых. Князь не собирался сдаваться, хотя обстоятельства были не на его стороне. Роль, отводимая в этом плане Лирэю, тоже стала ясна: обжёгшись на взаимном непонимании с инмерийцами, аурранский князь решил оставить разведчика при себе, чтобы не повторять прежних ошибок и не совершить новых.

Больше всего Лирэя тревожила и пугала неопределённость своего положения. Раньше всё было просто: он подчиняется отцу как ирлесу Орлессана и должен исполнять его приказы. Но, оставшись в живых вопреки воле отца... Даже думать об этом было страшно. И теперь рядом с фигурой отца маячила ещё одна тень, и у тени этой были чёрные волосы и два кинжала на поясе вместо меча. И своя, совсем другая правда. И свои интересы...

Ирр-Орлессану вспомнились слова «у каждого есть право на жизнь», сказанные с такой непоколебимой убеждённостью, что в какой-то момент Лирэй – поверил. Но теперь чувствовал себя обманутым. Зачем нужна такая жизнь? Что с нею делать?

Князь недвусмысленно высказал, чего именно от иверина ожидает, но почему-то не стал ни угрожать (хотя мог бы!), ни обещать чего-либо взамен. Как будто надеялся, что иверин пожелает поучаствовать в этом деле добровольно! С одной стороны, если аурранцы оставят в покое Эбенхем, это вроде бы совсем неплохо. Даже, пожалуй, очень хорошо, особенно для обитателей приграничья, которые всё время живут в страхе перед очередным нападением. Но ведь не Ирр-Орлессану решать, что лучше для Инмери! Его служение заключается в том, чтобы подчиняться приказам и сражаться там, куда отправит ирлес. А не в том, чтобы самостоятельно принимать решения, и уж тем более не в том, чтобы помогать тарам!

Так что же делать?

3

– Подержи, пожалуйста, узелок, – попросила Марса.

Лирэй вздохнул и послушно прижал пальцами указанное место. Из тонких обрезков кожи девочка делала сложный узорчатый пояс, вплетая туда клочки бурого и тёмно-серого меха. Она то и дело просила иверина что-нибудь прижать и подержать, мешая сосредоточиться на своих мыслях. А Лирэю отказывать было неловко. Девочка немного дичилась инмерийца лишь в первые дни, а потом привыкла к нему, принимала его присутствие в лазарете как должное и не стеснялась с ним заговаривать первой.

Он приглядывался к ней украдкой, пытаясь уловить её настроение. Ему казалось, что после произошедшего отношение таров к нему должно резко и бесповоротно измениться, точно так же, как изменилось отношение айнов. Но Марса держалась как обычно невозмутимо и слегка покровительственно, явно подражая в этом своей наставнице. Так же и Орхайт проявлял недовольство не большее и не меньшее, нежели днём ранее, когда вытаскивал иверина из «темницы». Руанна же занималась новыми больными и особого внимания инмерийцу не уделяла.

– Для кого делаешь? – поинтересовался Лирэй у Марсы.

– Для моего дяди, – ответила Марса. – Ты его знаешь.

– Кого?

– Дядю Орхайта.

Лирэй выронил кусочек меха, который придерживал пальцами. «Отлично. Дядя Орхайт скажет мне спасибо...» Словно и впрямь ничего не поменялось: опять Лирэй занимается какой-то ерундой, потому что его об этом попросили, а он не нашёл причины отказать. Там, наверху, его жизнь закончилась, а здесь – продолжалась как ни в чём не бывало.

Клан, пещеры... За что ему это всё? Ну за что? Почему хорошей и правильной, как у всех айнов, жизни ему не досталось?

Свеча не прогорела и на половину черты, когда к Лирэю снова пришли. Полуночная Роза, огненная красавица с роскошными волосами до пояса, вошла через Травник, не таясь, и направилась прямиком к нему стремительно-плавной походкой. Склонившийся над рукоделием Марсы иверин выпрямился и уставился на женщину в удивлении: ей-то что от него нужно? Коричневая кожаная безрукавка плотно охватывала высокую грудь, которая заманчиво колыхалась в такт шагам. Он понял, что опять самым неприличным образом пялится на Мирайну, и отвёл взгляд.

– Доброго дня! – она поздоровалась первой, и Лирэю ничего не оставалось, кроме как ответить на её приветствие следом за Марсой. Девочка держалась с Мирайной уважительно, как со старшей, но близкой дружбы или родства между ними явно не водилось.

Мирайна окинула его таким взглядом, что Лирэй сразу вспомнил, что сидит нечёсан, неумыт и в запачкавшейся, помятой одежде, которую тоже не помешало бы привести в порядок.

– Иди за мной! – велела Мирайна, глядя на иверина свысока – в прямом и переносном смысле.

– Куда? – насторожился иверин. Не то чтобы он её боялся, но всё же знал о ней кое-что, её компрометирующее, и потому не поручился бы за её добрые намерения.

Мирайна фыркнула, но карты раскрывать не пожелала.

– Придёшь – увидишь.

Лирэй пожал плечами и поднялся. По крайней мере, на похищение это не похоже, да и Марса не обеспокоилась.

Утешаясь этими мыслями, иверин последовал за Мирайной. Ему упорно казалось, что за её старательно демонстрируемым высокомерием прячется неловкость – потому что иверин знал маленькую некрасивую тайну красавицы. Она делала вид, что ей всё равно, что никакого вреда иверин причинить ей не может, но притворялась не слишком умело.

А ещё он не мог не сравнивать её с Тьярой. Внешне та, пусть юная и симпатичная, уступала Мирайне так же, как скромный лесной ландыш уступает пышной садовой лилии. Но было в легкомысленной девчонке что-то такое особенное, завораживающее и необычное, чему Лирэй не мог подобрать названия. И оттого Мирайна забывалась сразу же, как только пропадала из поля зрения, а о Тьяре он то и дело вспоминал, даже когда её не было рядом – как сейчас.

Что она теперь о нём думает? Захочет ли его видеть? От мысли, что и её расположение он потерял, сделалось совсем тоскливо.

– Это правда, что тебя прокляли? – спросила вдруг Мирайна, не повернув головы, словно без особой заинтересованности.

– Что? – переспросил Лирэй в недоумении.

– Кто-то из твоих сородичей тебя проклял?

За маской отстранённости легко угадывалось любопытство. Глянув на иверина искоса, Мирайна добавила:

– Говорят, что из-за этого ты был не в себе.

Лирэй наконец сообразил, о чём речь, и чуть не споткнулся на ровном месте. Значит, вот как тары истолковали увиденное? Дикость какая-то... Кому это вообще пришло в голову? Но развеивать их заблуждения иверин не хотел. И, получается... князь никому не рассказал обо всём, что тогда Лирэй, не помня себя, наговорил? Даже Мирайне, которая вроде как жена Эр-Раукхарта? Уж чего иверин не ожидал от него, так это подобной... тактичности.

– Они могут так кого угодно проклясть? – задала Мирайна новый вопрос, сочтя молчание собеседника подтверждением. Кажется, её это происшествие обеспокоило. А, может быть, и не только её.

– Вас – точно не могут. И я не хочу это обсуждать, – отрезал Лирэй, старательно скрывая накатившее облегчение. По крайней мере один небольшой камень с его измученной души свалился: его не считают ответственным за произошедшее, не презирают, не обвиняют. И Тьяра знает не больше, чем все.

Мирайна столь же старательно скрывала разочарование: отвернулась, задрав нос, тряхнула волосами.

– Не больно-то надо. Мне твои тайны не интересны.

– Мне твои тоже, – отозвался иверин. Можно подумать, что он нарочно подслушивал и подглядывал!

Даже подозрение в этом его возмущало до глубины души.

Они поднялись куда-то наверх, примерно до уровня Площади или даже выше. Мимо то и дело сновали тары, на иверина в компании Мирайны они смотрели с любопытством, и Лирэю от этого было неуютно: слишком живо представлялся хватающий его за горло в припадке ревности Хильван.

Через несколько десятков шагов Мирайна неохотно произнесла, понизив голос до полушёпота:

– Спасибо, что никому не сказал.

Лирэй поморщился: приятно ли, когда тебя благодарят за то, что ты не поступил подло с тем, кто, к тому же, ничем тебя не обидел?

– И не скажу.

Поколебавшись, иверин спросил, тоже очень тихо:

– Он тебя не отпустит, да?

Мирайна резко остановилась и развернулась к Лирэю. Глаза её вспыхнули.

– Мы давали клятву в Доме Огня! Нарушить, отменить её... это все осудят. И Райк... Что он скажет? И что я ему скажу? И что я скажу всем? – лицо её исказила неподдельная мука.

«Райк»? Эр-Раукхарт, надо полагать. Который, как Лирэй уже сообразил, на самом деле просто Раукхарт, а «Эр» обозначает княжеский титул, так же как «Ирр» – титул ирлеса. А Мирайна, значит, его жена, а не просто подруга. В Инмери традиции на этот счёт были строги: неверную супругу-айну муж имел полное право отослать обратно к родителям или попросту выгнать из дома.

– Что тебе грозит?

– Не знаю... Мне, может, и ничего. Но я боюсь, они поругаются, и он его выгонит из клана. Он и так им недоволен.

Она не называла имён, но Лирэй и так понял, кто кого выгонит и кто кем недоволен.

– То есть ему придётся уходить в другой клан или вернуться в Шанарран?

– Ну да, – Мирайна невесело усмехнулась. – Ты думаешь, везде так же хорошо, как у нас, и везде его с его характером примут? А в Шанарран он и сам не пойдёт.

Значит, не всё так просто с переходами из клана в клан, как выходило со слов Хильвана?..

– Тогда куда он пойдёт?

В ответ Мирайна посмотрела на Лирэя с таким выражением отчаяния, что тот пожалел о заданном вопросе. Похоже, что если всё откроется, Хильвану в худшем случае грозит ни много ни мало – смерть в Диких Пещерах.

– Извини.

Лирэй хотел было добавить, что по аурранскому посёлку любая сплетня разносится за полдня, не говоря уже о том, что о симпатии между женой князя и Хильваном уже стало известно, но в последний момент прикусил язык. А толку-то говорить? Наверное, Мирайна и сама понимает, что про Хильвана ей лучше забыть. Только не получается.

– Ладно, идём! – примирительно произнесла тара и вздохнула. – Почти пришли уже.

«И что это на неё нашло?» – запоздало подивился Лирэй, не ожидавший подобной откровенности. Но потом сообразил: тары привыкли друг другу всё рассказывать, а ей поделиться не с кем. Наверное, даже ближайшей подруге, даже матери нельзя о таком рассказать. А инмерийцу – можно, потому что он чужак и вообще здесь никто, и мнение его никому не важно. И до местных страстей ему дела нет.

Но вообще-то Лирэю было её жаль, особенно теперь, когда стало ясно, что она не из корысти обманывает Эр-Раукхарта, а из страха за любимого. Она тоже в тупике, и рано или поздно всё вскроется, ведь кое-кто из таров уже знает про её тайную любовь, да и взгляды не спрячешь, и эта история так или иначе плохо закончится. Но помочь иверин ничем не мог.

Мирайна привела его в пещеру, так загромождённую столбами и колоннами самых причудливых форм и разных размеров, что даже не получалось определить, насколько далеко она простирается. И, словно бы природного хаоса тарам показалось мало, повсюду на разной высоте были натянуты сложные верёвочные конструкции – словно гигантский паук развесил свою паутину в чаще леса. Справа вдоль стены, на возвышении, на клочке относительно свободного пространства, словно на обзорной площадке, толпилось десятка два таров. Внизу отдельной группой стояла дюжина подростков. Все дружно смотрели наверх, указывали на что-то вытянутыми руками, отпускали замечания, но того, за чем они наблюдали, Лирэй отсюда не видел.

– Что тут происходит? – спросил он у своей спутницы.

– Тренировки, – ответила Мирайна. – Тебе, наверное, будет интересно посмотреть.

Иверин одарил её очередным озадаченным взглядом. Просто посмотреть? Это что-то новенькое!

– Надеюсь, не поучаствовать?

– У тебя же рука ещё не срослась, – удивилась Мирайна, не уловив иронии.

– Ну да, в самом деле... – пробормотал иверин.

Они поднялись на площадку, встав за спинами остальных зрителей, и стало видно, как один из подростков с невероятной ловкостью прыгает под потолком, цепляясь руками и ногами, перелетая с одной верёвочной конструкции на другую, нигде не задерживаясь. С крайнего столба он ловко сиганул вниз, и головы всех наблюдателей одновременно повернулись в другую сторону, где вверх взлетел второй подросток, повинуясь взмаху руки одной из женщин, которая, похоже, вела тренировку. Лица её иверин не видел, но короткая, с прядками серебряной седины коса показалась смутно знакомой. Вроде бы её обладательница стояла рядом с Орхайтом тогда, когда Лирэй впервые очнулся в аурранском посёлке, и присутствовала на допросе. Иверин поёжился от неприятного воспоминания.

– Дорогу запомнил? Сам вернёшься? – Мирайна снова перешла на покровительственно-насмешливый тон.

Оторвавшись от созерцания кульбитов, которые проделывал наверху крепкий длиннорукий мальчишка, Лирэй перевёл взгляд на тару.

– Ты не будешь смотреть?

– Делать мне нечего, – фыркнула Мирайна. – У меня и так забот хватает.

– У меня хорошая память.

Мирайна кивнула и ушла.

А Лирэй невесело подумал, что до сих пор помнит ту, самую первую дорогу через подземелье, которая завела его в ловушку, всю последовательность поворотов и развилок, хоть с закрытыми глазами по ней иди. Если бы он только знал тогда... А, впрочем, если бы и знал? Ничего бы не изменилось, ровным счётом ничего. Глухая тоска вновь скрутила душу так, что стало больно дышать, и чёрная пелена встала перед глазами.

Тут раздался чей-то короткий вскрик, и Лирэй очнулся, неосознанно подался вперёд, на звук. Но к упавшему мальчишке, который с трудом поднимался, морщась болезненно и досадливо – надо же так перед всеми опозориться! – уже спешила какая-то женщина. Помогла встать, осмотрела, куда-то повела – наверное, к Руанне.

Тем временем руководившая тренировкой воительница – имени её иверин не запомнил – дала отмашку следующему подростку, худой и голенастой девчонке. Получается, они учатся этому чуть ли не с детства... А потом по деревьям скачут, как белки, и по столбам лазают – как Тьяра. В ежедневный комплекс упражнений Ирр-Орлессана такая тренировка не входила. Следя за девочкой, Лирэй невольно прикидывал, смог бы он сам повторить тот путь, который мелкая тара одолевала, казалось, играючи. Не сейчас, конечно, а потом, когда рука полностью срастётся и не подведёт в самый неподходящий момент. И мысленно осёкся: какое потом, о чём он думает? Не будет никакого «потом».

Зачем Мирайна его сюда привела, Лирэй так и не понял. Хотела ли она таким образом выразить благодарность или принести извинения? Или всё это было затеяно лишь ради того, чтобы расспросить его по дороге?

Он наблюдал за тренировкой около часа – с не самой удобной позиции, но зато ухитрившись не привлечь ничьего внимания. И так же незаметно ушёл, даже не нарвавшись на очередные неприятности.

В Лёжке его по-прежнему ждала Марса, которую, похоже, назначили его личной сиделкой. Как будто бы иверин был чем-то болен...

Если и так, то лекарств от этой болезни не существовало.

4

После ужина, который Марса принесла в Лёжку, – иверину и ещё двоим больным – в Травнике раздался шум. Сначала оттуда донеслись красочная ругань и громкая возня, словно тащили что-то тяжёлое – или кого-то тяжёлого и вдобавок упирающегося, потом что-то звякнуло, грохнуло, покатилось по полу. Общий шум перекрыла сердитая тирада знахарки, которая призывала вошедших к порядку и обещала всех выгнать, если не угомонятся. Потом что-то в последний раз грохнуло, и всё стихло.

Вскоре в Лёжку ввалились двое. Невысокий и худощавый тар волок на себе громоздкого товарища раза в полтора крупнее себя, который, судя по его виду, крепко с кем-то подрался и всё ещё жаждал отомстить обидчику. Драчуна слегка пошатывало, но всё же он не был жестоко избит, так что, похоже, в Лёжку его отправили не отлежаться, а остыть. О том, что случилась именно драка, а не настоящий бой, иверин догадался по тому, что ран от кнута или порезов от кинжала на таре не имелось. Он уже понял, что оружие тары не пускают в ход в качестве аргументов в спорах, иначе половина клана ходила бы калеками, да и характерных шрамов на их телах он ни разу не видел.

– Да как он мог?! – кипятился побитый воин, гнусавя из-за разбитого носа.

– Да успокойся ты, – увещевал его товарищ с усталым раздражением.

– Ведь князь его принял, во главе четвёрки поставил! А он снюхался с этими неблагодарными ублюдками! Теперь и его четвёрка, и четвёрка Мархи будут за Сая!

– Это не повод кидаться на них с кулаками, – снова попытался урезонить говорившего его более рассудительный товарищ. – К тому же, именно этого они и добиваются. Когда Эр-Раукхарт узнает, какое побоище вы там устроили, он за это не похвалит.

– А что, нужно было стоять в сторонке и молча слушать?!

– О да, попытаться засветить Хильвану в глаз было куда разумнее!

Лирэй прислушался повнимательнее. При чём тут Хильван?

– Я уверен, это Ксайдана его подговорила. Змеюка! Она наверняка что-то ему пообещала. Я видел, как они однажды шептались!

Собеседник тяжело вздохнул и закатил глаза к потолку. Похоже, этот спор ему изрядно надоел.

А Лирэй снова зацепился за знакомое имя. Ксайдана... Имя, которое кто-то при нём произносил вслух и с которым связано что-то нехорошее и неприятное... Точно! Поединок с Дхаем. Тара с яркими, хищными чертами лица, невысокая, похожая на Сайданара, которая стояла рядом с ним и хладнокровно смотрела, как Дхай теснил иверина всё ближе к огненной жиле. И она же приходила к Хильвану и требовала с него выполнения какого-то уговора. Может быть, драчун не так уж и неправ в своём подозрении?

Позже в Лёжку подтянулись ещё несколько таров, как побитых, так и целых. Они были взбудоражены, возмущались и спорили, но недолго: пришла Руанна и велела всем буянам убираться, доходчиво объяснив, что Лёжка предназначена для отдыха, а не для сходок. Её послушались неохотно, но всё же ссориться не посмели. Лирэй в очередной раз подивился, как этой невысокой худой женщине удаётся ставить на место даже самых своевольных и упрямых таров.

Из обрывков разговоров он успел составить картину произошедшего. Похоже, что Сайданар воспользовался неудачей на переговорах, чтобы пошатнуть княжеский авторитет и укрепить собственный. Непонятно только, насколько далеко простираются его амбиции: хочет ли он всего лишь заставить князя выкинуть из головы идею о мире с Инмери или сам метит на княжеское место. Лирэй поставил бы на второе: уж очень нагло вёл себя с князем Сайданар, слишком явно бросал ему вызов, притом открыто, при всех. Вряд ли эти двое долго уживутся в одном клане.

А Хильван, на которого так злился давешний драчун, выступил на стороне Сайданара. То ли оттого, что на самом деле его поддерживал, то ли из-за Ксайданы, которая, если Лирэй верно угадал, угрожала оглаской его отношений с женой князя.

Ситуация ухудшалась тем, что из-за обосновавшихся в Диких Пещерах бескланников ворота по-прежнему держат закрытыми, выходить на промысел на поверхность запрещено из-за переговоров с инмерийцами, поэтому охотники и воины сидят без дела. Что такое изнывающие от безделья воины, иверин прекрасно знал, и удивлялся лишь тому, что в посёлке ещё не разразилась настоящая междоусобица. Участвовать в ней у Лирэя не было ни малейшего желания – это, в конце концов, не его война.

Впрочем, будущее его выглядело мрачно при любом раскладе. Если Сайданар займёт княжеское место, то от иверина быстро избавится – скинет куда-нибудь в пропасть, например, или устроит ещё один показательный поединок. Если же Эр-Раукхарт удержит власть, то какое-то время Лирэй ещё поживёт – до тех пор, пока не станет ясно, что затея с заключением мира окончательно провалилась. Потом же... Здравый смысл подсказывал, что рассчитывать стоит лишь на то, что смерть будет быстрой и лёгкой, но Лирэю отчего-то казалось, что князь может и вовсе отпустить ненужного заложника на все четыре стороны и предоставить ему самому решать свою судьбу.

Иверин вдруг подумал, что в этом случае мог бы и не возвращаться в Даэн-Орлессан, но тут же с отвращением отбросил эту непонятно как закравшуюся к нему мысль. Стать никем, отказаться от своего рода... Нет. Он не отступник и никогда им не станет!

Но дома его ничего хорошего не ждёт: даже если Лирэя не обвинят в пособничестве тарам, а отец позволит ему остаться в живых, то рядом с собой не потерпит, и либо сошлёт куда-нибудь в дальнюю крепость простым воином, либо вовсе опозорит, лишив меча. И тогда, в самом деле, только в петлю, потому что жизни без воинской службы Ирр-Орлессан не представлял.

На самом деле в петлю можно хоть сейчас, только вешаться в Лёжке не на чем, да и тары не позволят...

Чтоб им всем провалиться ещё глубже под землю, а в особенности – князю с его «мирными намерениями» и даром убеждения! Что хорошего в том, что Лирэй остался в живых, если это всего лишь небольшая отсрочка, и все пути так или иначе ведут к смерти ещё более бесславной? Сколько бы нор ни вело на поверхность, но лабиринт, в который попал Ирр-Орлессан, не имел выхода...

5

Гроза в посёлке так и не разразилась – видимо, Эр-Раукхарту удалось восстановить порядок. В полночь Марса, как обычно, поменяла свечу. Она проделывала это каждый раз с таким серьёзным и почти торжественным видом, будто от её действий зависело, наступит ли новый день. Лирэй поначалу немного посмеивался про себя над этой её манерой, а потом узнал, что важно поменять свечу точно в срок, чтобы все свечи в посёлке показывали одно и то же время и чтобы подземные сутки совпадали по длительности с сутками на поверхности. Так что дело выходило и впрямь ответственное, и Марса не напрасно гордилась, что его поручили именно ей.

Вид целой свечки, предвещавшей новый день, вновь пробудил в памяти сказанные князем слова, острые и яркие, как блеск меча на солнце: право на жизнь есть у каждого от рождения и до смерти. Слова, которые врезались Лирэю в память, но которые он никак не мог приложить к собственной жизни. Но в устах князя они были наполнены силой – непонятной силой когда-то проигравшего войну народа, который вот уже не одно поколение отчаянно стремится выжить. А может быть, собственной силой этого странного тара, который поставил себе целью вопреки всему изменить судьбу своего клана, не очень-то спрашивая его согласия... Размышляя об этом и стараясь нащупать ускользающий смысл, иверин незаметно погрузился в сон…

…Который снова перенёс его в Даэн-Орлессан, в главный зал, предназначенный для высоких гостей и важных бесед. Стены, сложенные из гигантских вековых сосен, обиты доской, по которой тянутся вверх искусные резные узоры; перекрытия и стройные колонны, поддерживающие высокий свод, тоже украшены резьбой, ставни на окнах-бойницах по летнему времени открыты, и в них врываются копья света, золотя светлые пряди волос, которые обрамляют строгое лицо отца, будто рамка. Тонкие ноздри трепещут от гнева, узкая бровь презрительно заломлена, в голубых, как зимнее небо, глазах мечутся ледяные молнии.

Ирр Ирдан отчитывал сына, припоминая ему все неудачи и провалы, все недостатки характера и недостойные поступки, негромкий властный голос отчётливо разносился по пустому залу, словно обрушивая на Лирэя невидимую и идеально исполненную связку атак, уклониться или блокировать которые он не имел ни единого шанса. Лирэй молчал, опустив голову, с пылающими щеками и ушами, но страшила его отнюдь не грозная речь отца, которую он слушал вполуха. Он отчаянно боялся, что отец заметит невесть откуда взявшуюся высокую тень, полупризрачный силуэт в дальнем углу, которому в светлом Даэне было не место. Как эта тень очутилась здесь, Лирэй не понимал, но знал откуда-то, что это его вина, что он совершил ужасную ошибку и каким-то образом допустил, чтобы подземный князь пробрался в священные чертоги древнего рода, и если отец это увидит, то гнев его будет ещё более ужасен, и он выгонит своего отпрыска из дома с позором – навсегда. Лирэй бросал умоляющие взгляды на тара, мысленно упрашивая, чтобы тот сгинул отсюда, но князь, конечно, исчезать и не думал. Вовсе не обращая внимания на двоих иверинов, он с интересом оглядывал просторный зал, будто присматривался, годится ли это место для того, чтобы присоединить его к владениям своего клана. Потом, к пущему ужасу Лирэя, в другом углу он приметил ещё один призрак – Тьяры, и с обречённостью осознал, что уж она-то спокойно стоять не будет, и сейчас радостно выскочит на середину зала или обозначит своё присутствие какой-нибудь выходкой...

Но прежде чем разразилась неизбежная катастрофа, из сна Лирэя выдернул пронзительный и отчаянный детский визг.

Глава 9. Борьба за выживание

1

Подскочив как ужаленный, Лирэй отшвырнул одеяло, сон разом вылетел у него из головы. Из Травника выскочила взъерошенная Марса с круглыми от ужаса глазами. Следом за ней, оглядываясь через плечо, выбежал Каурьен, тоже перепуганный и растерянный. Вначале иверин решил, что произошла стычка между сторонниками князя и последователями Сайданара, но в следующий миг понял, что случилось нечто куда более странное и страшное: следом за подростком, приподняв разделяющий пещеры полог, показалась головная часть гигантского белёсого червя, вся поверхность которого отвратительно шевелилась множеством тонких отростков. Голова двигалась из стороны в сторону, сжимая и разжимая круглый рот, в глубине которого скалился ряд загнутых внутрь зубов.

Преодолев мгновенный ступор и не задавая вопросов, Лирэй, как был босиком, схватил девочку за руку, толкнул замешкавшегося Кайна и рванул в глубину пещеры – туда, где находился второй выход. Узкий и неудобный, он располагался высоко над полом, но сейчас все трое взлетели туда единым духом и, не замечая оцарапанных ладоней и коленок, помчались по тоннелю. На развилке, где Кайн свернул вправо, увлекая всех за собой, Лирэй, державшийся позади, оглянулся и убедился, что белёсое тело скользит по полу с удивительной для его размеров скоростью.

– Что случилось? – на бегу крикнул иверин.

– Не знаю! – пискнула девочка.

Лирэй мысленно выругался. Неосведомлённость Марсы его здорово встревожила. Двое таров и иверин неслись по тоннелям со всех ног, буквально кожей чувствуя, что гигантская тварь от них не отстаёт. Куда они бегут, Лирэй не представлял, и надеялся лишь, что Кайн не настолько потерял голову, чтобы завести их в тупик. Взлетев по крутым ступенькам, подросток вырвался вперёд, но на следующем повороте резко затормозил, так что иверин едва не сшиб его с ног. Марса ахнула и непроизвольно вцепилась в его руку: впереди скользил ещё один такой же червь. Вроде бы тары их называли ползунами. К счастью, второй ползун двигался в другую сторону, но обгонять его было бы самоубийством.

Каурьен сдавленно вскрикнул и, таща за собой Марсу, свернул вбок, в небольшой продолбленный проход. Ничего не оставалось, кроме как последовать за ними. Перевязь, на которой висела рука, зацепилась за острый выступ, Лирэй тихо выругался и сдёрнул её. Он вдруг сообразил, что до сих пор они не встретили ни одного тара, и у него закралось кошмарное подозрение, от которого его прошиб холодный пот: что если невесть как ворвавшихся ползунов оказалось слишком много, аурранцы не сумели от них отбиться, и по посёлку сейчас ползают полчища этих тварей, добивая немногих выживших? И Лирэй остался один с двумя тарскими детьми против всех этих чудовищ, помощи ждать неоткуда, а у него даже нет оружия!

Но волноваться за судьбу посёлка было некогда. Выбранный Каурьеном проход вывел беглецов в небольшую и плохо освещённую пещеру. Редкие синьки ползали по потолку активнее обычного и светились вполсилы. «Голодные», – промелькнула ненужная мысль. В темноте проступали очертания массивных бесформенных столбов, подпиравших свод, на один из них иверин едва не налетел, неверно оценив расстояние из-за скудного освещения.

– Кайн, это же тупик! – в отчаянии выкрикнула Марса.

Подросток ничего не ответил, только сжал зубы, повернулся ко входу и выудил из-за голенища сапога нож. По тому, как судорожно Кайн сжимал оружие, и по слишком напряжённой худой спине Лирэй сразу понял, что будущий знахарь никогда не дрался с серьёзным противником. Оглянувшись вокруг, иверин приметил столб, не доросший до потолка и похожий на безобразно оплывший свечной огарок, и крикнул:

– Наверх, быстро!

Каурьен метнул на иверина возмущённый взгляд – ишь, раскомандовался! Но Лирэй решительно ухватил подростка за плечо и толкнул к сталагмиту.

– Лезь быстрее!

Более послушная и разумная Марса уже карабкалась наверх с ловкостью маленького паучка. И только забравшись, сообщила:

– Они и по стенам ползают!

Лирэй чертыхнулся сквозь зубы, но менять план было поздно: круглый зубастый рот уже торчал в проходе, словно примериваясь, с кого начать трапезу. Иверин невольно шагнул назад, рассечённые во время стремительного бега ступни отозвались острой болью. Рука по давней привычке метнулась к поясу, но айнский кинжал, увы, давно покинул своего владельца.

– Держи! – крикнул сверху Каурьен, и иверин поймал за рукоять брошенный нож. Клинок его, хотя и остро заточенный, был раза в два короче обычного тарского кинжала. Такие ножики, которыми знахарка и её ученики измельчали растения и резали тряпки на бинты, мало годились для боя, но выбирать не приходилось. Лирэй крепко обхватил потёртую кожаную рукоять – по крайней мере, она не выскользнет из вспотевшей ладони.

В этот же миг ползун бросился вперёд, Лирэй едва успел отскочить и передёрнулся от мерзкого прикосновения тонких отростков пролетевшей мимо твари. Похоже, именно эти отростки, слаженно цепляясь за поверхность, позволяли ей так быстро передвигаться.

– Меть в ямку на голове, там, где зубы! – выкрикнула Марса, свесившись с края.

Ползун развернулся в сторону девочки, круглый рот сжался и разжался, примериваясь. Каурьен оттащил Марсу подальше, себе за спину. Лирэй успел укрыться за одним из столбов, но сообразил, что безглазая тварь обладала прекрасным слухом, и, опасаясь, что она переключится на детей, громко крикнул:

– Сидите тихо!

Это сработало. Ползун молниеносно развернулся и вновь бросился на иверина, ловко обогнув сталагмит, зубы щёлкнули совсем рядом с вёрткой добычей. В последний момент Лирэй нырнул за другой сталагмит, лихорадочно соображая, как подобраться к чудовищу поближе, разминувшись с его зубами.

Но ползун полагался не только на них: из вороха коротких отростков выпростались два отростка подлиннее, каждый толщиной с лесную гадюку, один обвился вокруг плеч, второй жгутом стянул лодыжки. Мощным рывком иверина сбило с ног и протащило по полу следом за тварью. По счастью, при падении он не выронил своё оружие. Торопливо орудуя ножом, Лирэй перерезал один из отростков, но на второй, который опутал ноги, времени не хватало: на него стремительно надвигалась страшная пасть. Иверин перекатом уклонился от зубов и обеими руками обхватил ползуна как можно ближе к головному концу, брезгливо зажмурившись – мерзкие отростки шевелились и тыкались в лицо. Где там эта ямка, о которой кричала Марса?! Левая рука отозвалась болью, но беречь её сейчас не имело смысла. Иверина тут же спеленало ещё два или три длинных отростка, но ползун тем самым невольно помог ему надёжнее прицепиться. Через несколько мгновений тварь сообразила, что охотник и жертва могут поменяться ролями, и попыталась отцепить от себя иверина, но тут он наконец нащупал нечто похожее на ямку, где под тонкой кожей что-то пульсировало, и с размаху воткнул туда нож.

Ползун издал отвратительный скрежет, резко шарахнулся в сторону и разом втянул все свои длинные отростки, отчего Лирэй с него свалился, больно ударившись спиной и разодрав одежду. Нож, который он успел выдернуть, отлетел в сторону. Челюсти промелькнули на расстоянии ладони от лица, Лирэй зажмурился от ужаса, почти уверенный, что это лицо ему сейчас откусят, но тварь всего лишь билась в агонии, металась из стороны в сторону, из раны текла мутная белёсая жидкость. Поняв, что каким-то чудом всё ещё жив, Лирэй отполз подальше, с трудом веря, что ему удалось убить чудовище. Но ему действительно удалось: ползун вскоре затих, и его массивная туша обмякла на полу, похожая на гигантский студень.

Но едва Лирэй, пошатываясь, поднялся, как Марса истошно завопила:

– Берегись!

Ошеломлённый своей победой, Лирэй пропустил момент, когда в пещеру скользнул ещё один ползун, и потому успел лишь шарахнуться в сторону, запнуться и рухнуть между двумя каменными колоннами, потеряв тварь из виду. Ползун меж тем развернулся, иверин увидел несущуюся на него белёсую массу с раззявленной пастью, и понял, что ни откатиться, ни встать в узком пространстве уже не успеет. Зубы твари вывернулись наружу, словно она собиралась заглотить добычу целиком. Но, когда Лирэй уже мысленно попрощался с жизнью, раздались свист кнута и отвратительный хлюпающий звук, с которым этот кнут полоснул тварь. Полуоглушённый ударом, ползун сложился практически пополам, издал яростный скрежет и развернулся к более серьёзному противнику. Цепляясь за колонну, Лирэй поднялся. Внезапное и такое своевременное вмешательство таров его обрадовало, и не только тем, что спасло ему жизнь. Их появление означало, что в посёлке остались выжившие и будет кому позаботиться о детях.

Не прошло и минуты, как рассечённый на несколько частей ползун недвижно лежал, истекая мутной жижей, а над ним, держа кнуты одинаковым хватом, стояло трое таров – мужчина, женщина и девочка-подросток. Но, несмотря на чудесное спасение, подходить к ним Лирэй не спешил: что-то в них было неуловимо неправильное, хотя в чём эта неправильность заключалась, он никак не мог сообразить. Все трое были облачены в кожаные доспехи со множеством ремешков и обуты в высокие сапоги с квадратными мысками. Белевшие во мраке лица казались пыльными и усталыми, волосы у женщины были забраны в хвост на макушке, у мужчины – острижены до плеч, и только слева заплетены в длинную тонкую косицу. Девочка-подросток, худая как щепка, тяжело дышала и выглядела очень уставшей. Все трое были грязны и неопрятны, с сальными волосами, в заляпанной пятнами, кое-где порванной и наспех заштопанной одежде.

Лирэй отступил на шаг назад, в более глубокую тень, но это движение его и выдало. Явление иверина, которого даже в такой тьме с таром не перепутаешь, повергло троицу воинов в полное изумление.

– Ты что здесь делаешь, хорёк? – угрожающе спросил тар, шевельнув кнутом.

Острое чувство тревоги вновь подсказало Лирэю, что с этими тарами что-то не так. Выкрик Марсы расставил всё на свои места:

– Бескланники!

Бескланники – те самые, шанарранцы? Получается, это нападение?! Попытка захвата посёлка?

Тары разом посмотрели наверх, где укрывались дети.

– Так это из-за вас! – гневно вскричал Каурьен. – Вы их натравили? Чтоб вас ползуны сожрали!

Марса ойкнула и дёрнула Каурьена за рукав, но подросток, не думая о том, что безоружен, сиганул вниз, едва не подвернув ногу.

– Стой! – молчавшая до этого тара выставила вперёд открытые ладони. – Мы не хотим вас убивать, мы хотим сдаться вашему клану.

Каурьен на миг замер, словно налетев на невидимый барьер, но руки его тут же вновь сжались в кулаки, а желваки чётко обозначились на скулах.

– Сдаться?! После того, как из-за вас тут появились ползуны? Как вам вообще удалось их сюда заманить?

Лирэй поморщился – Кайн задавал совершенно не те вопросы.

Трое таров переглянулись, встали поближе друг к другу, при этом взрослые как будто невзначай заслонили собою девочку. И хотя Лирэй по-прежнему плохо различал таров и ему порой казалось, что все они друг на друга похожи, но этих троих объединяло нечто большее, – неуловимое ощущение общности, родства, – и он отчего-то уверился – это семья, муж с женой и их дочь. Ему вдруг стало их жаль, особенно девочку: они выглядели оборванцами, бродягами, которые держатся из последних сил.

– Мы с самого начала были против этого нападения, – устало сказала тара. – Мы думали, что после ухода из нашего клана попросимся в Аурран, но Орцах, наш лидер, решил иначе. Он сказал: попробуете сбежать – убью. Поэтому мы сбежали сейчас, когда Орцаху стало не до нас.

Пока она говорила, иверин попытался незаметно подобрать нож, но вокруг его ног тут же обвился кнут. Что самое обидное – той самой девчонки, которую он пожалел и которая из всех троих оказалась наиболее бдительной. Она резко дёрнула кнут, и Лирэй едва успел, падая, выставить вперёд правую руку, а то бы пробороздил носом пол. Или, что вернее, полом – нос.

– Что здесь делает этот хорёк? – резко спросил отец девочки, которую снова скрутил приступ сухого кашля.

– Он с нами, – первой ответила Марса. – Не трогайте его!

– Это заложник, – неохотно пояснил Каурьен.

– Отпустите, иначе мы не станем вам помогать! – потребовала Марса.

Неуловимое движение – и кнут послушно вернулся к недовольной хозяйке, а Лирэй осторожно поднялся на ноги, стараясь не делать резких движений.

– Что вообще происходит? – спросил он.

Однако ответом его не удостоили. Каурьен обратился к бескланникам:

– Если вы хотите сдаться, то отдайте мне всё ваше оружие!

Те переглянулись – идея им явно не понравилась, и не без причин.

– Кайн, это глупо, – Лирэй решительно подошёл ближе. – Посёлок, похоже, кишит ползунами. Кто будет с ними сражаться? Я, ты или Марса?

Бескланники уставились на него в изумлении, словно заново оценивая. Вероятно, иверин, упрекающий тара в глупости, был по их меркам чем-то совершенно немыслимым.

– Если хотите заслужить доверие клана, проводите детей в безопасное место, – обратился к ним Лирэй.

Каурьен дёрнулся.

– Я не ребёнок!

Но на его возглас никто не обратил внимания.

– Ты не много ли на себя берёшь, хорёк? – бескланник недобро прищурился.

– Подожди, он прав, – сказала женщина. – Если мы пойдём с ними, то больше шансов, что нам поверят.

Её спутник, подумав, кивнул.

– Хорошо. Мы вас проводим.

Похоже, его наконец признали достойным разговора на равных! Иверин поспешил закрепить успех.

– Сколько ползунов и бескланников в посёлке? Где они сейчас?

На этот раз бывшие шанарранцы не стали игнорировать его вопросы, и теперь отвечали ему, а не Каурьену, к вящему неудовольствию последнего. Выяснилось, что бескланников – три десятка, ползунов они нагнали больше полусотни, а цель вероломного нападения до невозможности проста: запасы продовольствия, которые хранились в более холодной верхней части посёлка. Предполагалось, что ползуны, любившие тепло, устремятся вниз и отвлекут аурранцев, в то время как бескланники проберутся наверх и ограбят хранилище. Тары утверждали, что с таким количеством ползунов клану справиться по силам – если не запаникуют, конечно. Каурьена и Марсу это явно обнадёжило, да и Лирэя тоже. Дети были уверены, что в случае опасности аурранцы станут собираться на Площади, но после недолгого совещания было решено идти вниз: обе стороны предпочли бы иметь дело с ползунами, нежели с бескланниками.

Когда все вышли в хорошо освещённый – по сравнению с пещерой – тоннель, то обнаружилось, что девочка-шанарранка не только худа, но и до синевы бледна, а щёки её пышут нездоровым румянцем. Насупившийся Каурьен вдруг разглядел её состояние и невпопад сказал, округлив глаза:

– Тебе нужно лечиться, и срочно!

– Мы знаем, – сухо ответил за неё отец.

Словно подтверждая его слова, юная тара закашлялась, согнувшись пополам. Очень узнаваемым кашлем, который не так давно скручивал самого Лирэя.

Переждав этот приступ, маленький отряд выдвинулся в путь. Впереди шла вооружённая троица, за ними Каурьен и Марса, а замыкал шествие Лирэй. Болезнь девушки-подростка каким-то образом примирила Кайна с происходящим, он перестал неприязненно коситься на нежданных союзников и то и дело поглядывал на неё с тревогой. Привычка не доверять тарам подсказывала, что они могли обмануть, но отчего-то иверин им всё-таки верил.

Решение оставить тарам оружие оказалось верным: им попалось ещё два ползуна, которых воины иссекли кнутами довольно быстро. Иверин в который раз поразился тому, как чётко и слаженно умеют действовать тары, словно бы читая мысли друг друга, ухитряясь в узком пространстве поразить врага, не задев своих. Без их помощи Лирэй долго бы не продержался – убитый простым ножом ползун был чистым везением. Следующий, скорее всего, прикончил бы сначала иверина, а потом детей. Но других таров им пока не встретилось, и иверин начал всерьёз тревожиться за судьбу клана. Куда все пропали? Хорошо бы ползуны загрызли Сайданара со всеми его прихвостнями! Но что, если твари вот так же врасплох застали Тьяру? Или Руанну? Или ещё кого-нибудь из беззащитных мирных жителей? Лирэй одёрнул себя и напомнил, что это его враги и ему не должно быть до них никакого дела, но... Ему ведь и в голову не пришло бросить Каурьена и Марсу одних. Но обдумать эту мысль как следует он не успел, потому что навстречу по лестнице поднимались местные, аурранские тары. Они ступали абсолютно бесшумно, поэтому заметили их только тогда, когда столкнулись с ними практически нос к носу.

Четвёрку воинов вела молодая женщина, мускулистая и крепкая, с решительным прищуром чуть раскосых глаз и старым шрамом, пересекавшим щёку и подбородок. Волосы её растрепались, на плече краснела неглубокая рана, которую тара не удосужилась перевязать. Трое других таров тоже выглядели лишь слегка потрёпанными. Их глаза при виде бескланников кровожадно вспыхнули, и аурранцы с воинственными воплями ринулись в атаку. Бескланникам ничего не оставалось, кроме как защищаться. Кнуты взвились в воздух почти одновременно. В узкой кишке тоннеля сражаться, не толкаясь плечами, могли только двое, поэтому девочка-шанарранка и двое таров из аурранского отряда слаженно отступили за спины передним с кинжалами наизготовку. Лирэй тут же вспомнил, что кинжалы не только оружие ближнего боя, но и метательное. Каурьен и Марса резво отскочили назад, чтобы не попасть под удар. А Лирэй отчётливо понял, что бескланников сейчас просто поубивают, и, наоборот, метнулся вперёд, поднырнув под просвистевший над головой кнут одного из аурранцев.

– Стойте! – крикнул он. – Они хотят сдаться!

Неожиданная помеха вызвала у обеих сторон короткую заминку. Чей-то кнут чувствительно толкнул иверина в спину, заставив покачнуться, но раны не нанёс: замахнувшийся не на него, а на противника тар успел погасить силу удара, сделать его неопасным.

– Это правда! – торопливо выкрикнул бескланник. – Мы не хотим сражаться с вами! Мы были против этого нападения и сбежали сразу, как только смогли.

– С чего бы мне вам верить? – холодно спросила предводительница отряда. Её товарищи не торопились опускать оружие, готовые в любой миг возобновить бой.

Тар промолчал, его спутница собралась что-то сказать, но вдруг подал голос Каурьен.

– Они нам помогли!

Он выступил вперёд и встал рядом с бескланниками. Марса после недолгого колебания сделала то же самое.

Аурранцы переглянулись. Пальцы главы отряда задумчиво огладили рукоять кнута, лоб нахмурился.

– По мне так за то, что вы, мерзавцы, натворили, вас нужно заживо скормить ползунам! – зло сказала она.

Тут Марса не выдержала и перебила говорившую:

– Ты видела мою маму? А дедушку? А дядю? А...

Тара с сожалением покачала головой:

– Нет, я их не видела. Пока мы знаем, что погибли двое – те, кто стоял на воротах. Эти скриссовы отродья, – она снова метнула гневный взгляд на бескланников, – в Пещеры их без огня, придумали какую-то хитрость, чтобы их впустили. Сейчас все собираются на Площади. Мы отведём вас туда, сами всё узнаете.

– А Руанна? – встревоженно спросил Каурьен.

– Она цела, занимается ранеными.

– Слава Аэссе, – выдохнул он.

Лирэй тоже мысленно поблагодарил добрую богиню, к которой обращались с просьбами о благополучном исходе любого дела. Хорошо, что Руанна не пострадала – она никак не заслуживала столь ужасной смерти. Выходит, бескланники не солгали: нашествие ползунов не обернулось гибелью всего клана, и аурранцы уже наводят порядок в своих владениях. Наверное, прочёсывают посёлок.

Четвёрка аурранцев снова обратила внимание на бескланников, которые сбились в кучку. Женщина обнимала и поддерживала дочь, и сейчас стало особенно хорошо видно, что девочка с трудом держится на ногах. От них резко пахло потом, давно не стиранной одеждой и болезнью. На мрачных и измождённых лицах сквозь отчаяние и недоверие проступал призрак робкой надежды.

Глава отряда неохотно произнесла:

– Отведём их на Площадь, пусть князь, как вернётся, решает, что с ними делать.

– Мы будем у вас в долгу, – тар склонил голову.

На этот раз бескланники без возражений позволили забрать у них оружие. Три кнута и три пары кинжалов перекочевали к одному из аурранцев. Руки каждому из пленных таров безжалостно скрутили их же ремнями, но пленники даже не пикнули. Лучше так, чем лежать с перерезанным горлом.

2

Увеличившийся в размерах отряд развернулся, теперь они шагали к Площади, расположенной в верхней части посёлка. Четвёрка поделилась на пары, двое впереди и двое позади, остальные шли между ними – сначала дети, потом иверин, потом пленные. Каурьен немного прихрамывал ещё с того момента, как спрыгнул с высоты в несколько метров, но не жаловался. Лирэй прекрасно понимал, что, как наименее ценный из охраняемых, прикрывает детей своей спиной на случай, если бескланникам придёт в голову взбрыкнуть. И всё же его не поставили замыкающим, а значит, в случае чего скормить ползунам для отвлечения их внимания его не собираются. К тому же у него так и не отобрали нож, и этому обстоятельству иверин втайне радовался.

Тары настороженно прислушивались, но шагали размашисто, из чего Лирэй заключил, что они идут по уже зачищенному участку. Теперь, когда непосредственная опасность миновала, он с трудом держал заданный темп, то и дело кривясь от боли в ступнях и жалея о брошенных в Лёжке сапогах. И что ему стоило проснуться чуть раньше? Хорошо хоть, что поленился перед сном раздеться, а то пришлось бы удирать от ползуна в одних портках, вот было бы зрелище... Интересно, сколько сейчас времени? Когда в Лёжке появился ползун, о свече с отметками Лирэй и не вспомнил. Видимо, нападение пришлось на раннее утро (или ранний вечер, если считать по солнцу), потому что ученики знахарки уже возились в Травнике, а сам он обычно просыпался позже. Наверное, Руанна тоже к тому времени не спала, но куда-нибудь отлучилась.

В одном из тоннелей пришлось обходить неубранные трупы. На некоторых кнуты прочертили длинные кровавые полосы, но погибли тары явно не от них, а от глубоких кинжальных ран. Шедшая впереди Марса ахнула, но, как и остальные, быстро сообразила, что убитые – бескланники. На пленников иверин не обернулся, но по тому, как они сбились с шага, стало ясно, что зрелище не оставило их равнодушными. Обрадовала ли их смерть бывших товарищей или нет, но вслух они ничего не сказали.

Навстречу прошла ещё одна четвёрка таров. Глава отряда сжато объяснила им, что произошло, оспаривать её решение отвести бескланников на Площадь никто не стал, попытку расспросить о подробностях глава встречного отряда оборвал на корню и повёл своих аурранцев дальше. Лирэй в очередной раз подивился, как тары при необходимости умеют поддерживать железную дисциплину в своих рядах.

Наконец широкая арка вывела их в огромную пещеру, в которой Лирэй в первые дни с ужасом ожидал своей участи. Но прежнего ошеломления и страха она уже не вызывала. Сейчас в ней собрались в основном безоружные аурранцы, они сидели группами, мужчины и женщины, дети и немногочисленные старики, а вооружённые четвёрки дежурили у выходов. Площадь бурлила встревоженными разговорами, но никакой паники не было и в помине. Неподалёку Лирэй заприметил Мирайну, которая отдавала распоряжения нескольким женщинам.

Глава вернувшегося отряда поспешила доложиться уже знакомой Лирэю воительнице – той самой, которая вчера распоряжалась на тренировке. Её звали Фарунна, и она руководила обороной посёлка в отсутствие князя – он принадлежал к тому типу командиров, которые не отсиживаются в лагере во время битвы, а идут на неё в первых рядах. Почти сразу к ним подошла и Мирайна – то ли поделиться новостями, то ли заинтересовавшись странной компанией. Возвращение Каурьена и Марсы всех невероятно обрадовало: их уже почти считали погибшими и не чаяли увидеть вновь. Связанным тарам указали на открытую площадку справа и велели сидеть там, пообещав в случае чего прикончить на месте. Каурьен и Марса сначала выспросили у Мирайны о своих родичах, а узнав, что с ними всё хорошо, углядели в отдалении знахарку и помчались обрадовать и её своим возвращением. И, разумеется, помогать ей лечить раненых. Перед тем, как уйти, Мирайна бросила Лирэю:

– Если нужна помощь, иди к Руанне.

Справа, под большим мостом, соединявшим поверху две стороны пещеры, было организовано что-то вроде походного лазарета. Тары развели костёр, над ним в большом котле грелась вода, на мешковине лежала груда чистых повязок. Руанна и несколько добровольных помощников и помощниц хлопотали вокруг раненых, которых набралось больше двух десятков.

Мимо пронесли истекавшую кровью женщину, которая явно нарвалась на ползуна. Оружия при ней не было – значит, отбивалась одна, дожидаясь помощи. Или тот, кто её защищал, погиб...

Лирэй сначала направился к знахарке, но на полпути передумал – у неё и так хватало работы. Ползун его здорово потрепал, но, как ни странно, обошлось без серьёзных ранений, а царапины подождут.

Напряжение прошедшего боя медленно отпускало Лирэя. Больше всего ему хотелось узнать, что происходит за пределами Площади и удалось ли аурранцам выгнать бескланников. К тому же теперь, когда непосредственная опасность миновала, а ученики знахарки в безопасности, его с новой силой охватила тревога за Тьяру. Он огляделся, надеясь разыскать её среди таров, и вдруг с удивлением услышал, что его окликнули.

Наверху, под самым потолком, разместилась большая группа таров, среди которых обнаружились Огеш и Ченхилт – они улыбались и оживлённо махали иверину, явно предлагая к ним присоединиться. После недолгих колебаний Лирэй поковылял к ближайшей лестнице. Большой симпатии он к ним по-прежнему не испытывал, но после того, как он мысленно почти распрощался со всем кланом, было приятно видеть их живыми и невредимыми – как свидетельство того, что ничего ужасного и непоправимого не случилось. К тому же, они наверняка не откажутся поделиться новостями.

– Мы уж думали, тебя сожрали! – жизнерадостно воскликнул Огеш, едва иверин, хромая на обе ноги, одолел последнюю лестницу.

Рядом с таром сидела его жена, которую Лирэй уже видел прежде, и ещё пара десятков друзей и родичей, вокруг копошились дети разного возраста, самых мелких из которых взрослые привычно придерживали за одежду, чтобы не расползались. Никто не выглядел перепуганным до смерти, никто не рыдал и не причитал – похоже, в благополучном исходе дела у аурранцев не было сомнений.

Лирэй плюхнулся прямо на пол и осторожно вытянул исцарапанные и грязные ноги. Заметил склизкое пятно на штанине, с неудовольствием подумал, что теперь ещё и штаны придётся отстирывать от ползуновых внутренностей. Остальные тары особого внимания на его появление не обратили – похоже, инмериец в посёлке уже примелькался.

– Что, так быстро удирал, что сапоги слетели? – хохотнул Ченхилт, перебираясь поближе.

– Надеть не успел, – объяснил Лирэй, решив не обижаться на насмешку. Тем более что Ченхилт, как иверин уже убедился, направлял своё сомнительного качества остроумие на всех подряд, не делая различий между представителями разных народов. – Ты бы тоже не успел, если бы увидел эту тварь, едва разлепив глаза.

– Ого! – Ченхилт выразительно поднял брови. – Рассказывай!

– Расскажу, но сначала ответь, что творится в посёлке. Кто-нибудь погиб? – спросил Лирэй.

– Погибли двое, что ворота сторожили, – погрустнев, сообщил Огеш. – Но это ты, наверное, уже знаешь. И ещё, говорят, двух женщин нашли, которые спозаранку ушли в мастерскую, а там бежать некуда. Ползуны их почти целиком сожрали.

От незамысловатого рассказа Лирэю стало не по себе. Одно дело, когда воин гибнет в бою, с мечом в руках, как и полагается мужчине, а другое – когда мерзкое порождение подземелий сжирает двух беззащитных женщин, загнанных в угол. Может, и они держали по ножу за голенищами сапог, но много ли толку от ножей, если на тебя набросится сразу несколько тварей? Самого Лирэя чуть не прикончила одна-единственная.

Но в целом рассказ Огеша и Ченхилта обнадёживал. Нападение пришлось на раннее утро, когда многие ещё спали – в том месте, которое тары называли Шатрами. Чен предположил, что бескланники хотели напасть ночью, но сбились по времени из-за того, что слишком долго жили в изоляции. Основная масса ползунов устремилась на нижние уровни, как и задумывалось, и поначалу застала таров врасплох, потому что ползуны ворвались сразу же следом за ночными обходчиками, мчавшимися предупредить спящих. Но разбуженные аурранцы не растерялись, быстро организовали оборону и принялись отбиваться. Пока на нижнем уровне кипела бойня, Эр-Раукхарт собрал лучших воинов и охотников, пробился через окружение и ушёл выяснять, что происходит наверху, попутно собирая ранних пташек, оказавшихся один на один с опасностью, и отправляя их на Площадь, куда в то же время подтянулись те, кто сражался с ползунами внизу, в Шатрах. Отряд Эр-Раукхарта закрыл ворота, нашёл бескланников прежде, чем те успели уйти с награбленным, и безжалостно всех перебил. Отчасти ползуны этому даже поспособствовали, потому что те из них, которые вопреки плану двинулись наверх, задержали самих грабителей. Сейчас основные сражения окончены, отряды прочёсывают посёлок в поисках выживших, а раненых и безоружных собрали на Площади, покидать которую запрещено.

Потом Лирэй, как и обещал, рассказал историю своего знакомства с ползуном, более драматичную, нежели у большинства слушателей, которые, в сущности, отделались лёгким испугом: разбуженные спозаранку, они вскоре под охраной сородичей-воинов перебрались на Площадь без особых сложностей и без потерь. Поединок с ползуном аурранцев впечатлил, и на Лирэя теперь смотрели иначе, чем когда он только начал свой рассказ, – с уважением. Впрочем, Ченхилт не преминул отметить, что никто в здравом уме не попрёт на ползуна с одним ножом, но с этим иверин был полностью согласен. Просто в тот момент у него не было выбора.

Быть в центре всеобщего внимания оказалось неожиданно приятно. Произошедшее как будто поставило Лирэя на ступеньку выше тех, кто сейчас находился рядом, – на полагающееся ему, с рождения привычное место. Он сражался, защищая свою и чужие жизни, а они – только ждали исхода сражения. И оттого сами собой расправлялись плечи, и когда перебившего его рассказ тара он попросил обождать с вопросами – тот замолчал, словно почуяв за иверином право командовать.

Когда речь зашла о бескланниках, слушатели в основном разделились на два лагеря: одни говорили, что пленных нужно выкинуть за ворота, другие – что стоит сначала их расспросить, а потом уже выкидывать. Только Огеш и его жена за них вступились, но никого переубедить им не удалось. Казнить бескланников на месте никто не предлагал, но иверин подозревал, что изгнание из посёлка в данной ситуации равнялось смерти, особенно для заболевшей девочки. Он кинул быстрый взгляд в сторону выхода и убедился, что шанарранская семья по-прежнему на месте. Как ни злились аурранцы на бескланников, но раз уж их судьбу предстояло решить князю, то их пока никто не трогал, и они, наверное, это понимали. Лирэй вспомнил, как сам сидел на Площади связанный и боялся, что эта орда его растерзает. Теперь он догадывался, что этого бы не случилось, и удивлялся, как же всё изменилось за последние полмесяца. Его охватило странное, беспокойное чувство: кто он теперь – тот, кто знает своих врагов по именам, спасает их детей и беспокоится за судьбу их посёлка, в то время как должен их ненавидеть и желать им смерти от зубов подземных тварей?

Отряды воинов постепенно возвращались, но не разбредались по Площади. К ним спускались родственники, создавая внизу страшную толкотню; следившие за порядком Мирайна с помощницами безуспешно пытались их разогнать. Вдруг одна из бежавших вниз девушек показалась Лирэю похожей на Тьяру. Торопливо извинившись, он поспешил за ней, надеясь, что ему не померещилось, и боясь обмануться.

В толпе он её чуть не потерял – его толкали, иногда случайно, иногда намеренно, сопровождая тычки бранью, но он не обращал на них внимания. Наконец Лирэй снова её увидел и с облегчением понял – она! Кажется, только после этого он окончательно успокоился и уверился, что всё встало на свои места. Все, за кого он тревожился, живы и здоровы.

В этот момент девушка бросилась на шею высокому и мускулистому воину в заляпанных грязью и ошмётками ползуна доспехах, и иверин испытал неожиданно сильный укол ревности. Но в следующий миг узнал парня и поспешил исчезнуть из его поля зрения: это был её брат.

Иверина он, к счастью, не заметил. Лирэй наблюдал за короткой семейной сценой из-за каменного столба, служившего опорой одному из мостов. Тьярин брат долго с сестрой разговаривать не стал и поспешил к своим товарищам – по счастью, в сторону, противоположную от лирэева укрытия. Теперь, убедившись, что с девушкой всё хорошо, можно было возвращаться. Но иверин не удержался и вышел ей навстречу.

– Тьяра!

Она обернулась и просияла.

– Лирэй! Ты живой!

На шею ему она, правда, не бросилась, но уже и той радости, которая вспыхнула в её глазах и которую она не скрывала, иверину хватило, чтобы почувствовать себя счастливым.

– Как ты выбрался? – спросила она, оглядывая его изодранную в схватке одежду. – Я слышала, что, когда пришли в Травник и Лёжку, там никого не было.

– Нас оттуда выгнал ползун, – объяснил Лирэй.

Тьяра округлила глаза.

– Ползун! Ты был там не один?

Иверин кратко рассказал ей о своём поспешном бегстве вместе с учениками Руанны и о бое с ползуном. На девушку эта история тоже произвела впечатление. Тьяра посмотрела на него так, что он почувствовал в себе готовность немедленно сразиться ещё с десятком подземных тварей и выйти победителем. А бескланникам, о которых он рассказал следом, она от всей души посочувствовала.

– Как думаешь, позволит им князь остаться в клане? – спросил Лирэй.

Тьяра задумалась.

– Не знаю. По-всякому может быть. Наверное, смотря в каком настроении он вернётся.

Самой Тьяре рассказывать было особенно нечего. Она, вопреки опасениям Лирэя, не геройствовала и не лезла в бой с одним ножом, а вместе со всеми перебралась из Шатров на Площадь, когда основную массу ползунов перебили, и вблизи видела только их останки.

Потом Тьяра ушла, сославшись на то, что её ждут родители и прочие родичи; познакомиться с ними она благоразумно не предложила. Лирэю возвращаться не хотелось – у него болели босые ноги, а раздобыть обувь в ближайшее время не представлялось возможным. Он решил хотя бы промыть раны в ручье, льющемся с потолка. По пути один из проходивших мимо таров сумрачно оглядел иверина и проворчал:

– Жаль, что тебя не сожрали, хорёк!

Лирэй обернулся и бросил ему вслед:

– Обойдёшься.

Тот услышал и тоже обернулся.

– Чего?!

– Я сказал – обойдёшься! – отрезал иверин и, более не оглядываясь, пошёл к ручью. Там он напился и с удовольствием окунул горящие ступни в продолбленное водой углубление. Тонкие красные струйки вплелись в быстрый поток.

Неужели он и вправду спас сегодня двоих альтаранских детей, рискуя при этом своей жизнью? И, что самое странное, совершенно об этом не жалел.

3

Внезапно Лирэй заметил, что общее настроение на Площади разительно изменилось. Тары передавали друг другу какое-то известие, принесённое, очевидно, одним из вернувшихся отрядов. Оно не вызвало бурных обсуждений, но по мере того, как оно распространялось по Площади, на все лица ложилась одинаковая мрачная угрюмость. Тары примолкли и теперь как будто чего-то ждали. Что именно произошло, Лирэй не разобрал, понял только, что ползуны то ли что-то сломали, то ли испортили, и теперь его тоже обуревали смутные недобрые предчувствия.

Вскоре вернулся Эр-Раукхарт со своей четвёркой и ещё два отряда, один из которых вёл Орхайт. Эти тары выглядели гораздо более потрёпанными, нежели вернувшиеся раньше. Видимо, те самые лучшие воины и охотники, с которыми князь пробивался наверх и которые дрались с бескланниками. У всех новоприбывших одежда была заляпана кровью, слизью убитых ползунов и просто грязью, каждый не избежал хотя бы лёгкого ранения. У князя была наскоро перевязана правая рука, у Орхайта на лбу и в волосах запеклась кровь. Но они стояли прямо, ничем не показывая, что устали. К ним тут же подошла Фарунна, несколько минут они говорили, потом она указала на пленников. Выслушав её, князь повелительно махнул им рукой, призывая подойти.

Увидев, что Эр-Раукхарт намерен решить их судьбу прямо сейчас, Лирэй торопливо протолкался поближе. После того, как он невесть зачем бросился разнимать дерущихся таров, он чувствовал, что на нём отчасти лежит ответственность за судьбу сдавшихся бескланников, и теперь вопреки всему надеялся, что их не убьют, и таким образом его действия окажутся не напрасными. К тому же, глядя на их измученные лица и вспоминая их рассказ, Лирэй не мог им не сочувствовать.

Трое таров, похожих на побитых жизнью бродяг, послушно спустились и почтительно замерли перед князем на расстоянии нескольких шагов, руки их по-прежнему были стянуты ремнями. Их движения сковывали неуверенность и страх: аурранский князь мог как угодно распорядиться их жизнями, и они не знали, чего ожидать. Лирэй тоже не знал. Стоявший во главе отряда воин с жёстким взглядом мало чем напоминал того тара, с которым иверин говорил сутки назад и сквозь спокойную сосредоточенность которого то и дело проглядывали любопытство и едва заметная ирония. Тот князь, наверное, пощадил бы несчастных изгнанников, а пощадит ли этот?

Вокруг начали стягиваться кольцом заинтересованные тары, и иверин поспешил занять место сбоку, так чтобы видеть происходящее, но самому не бросаться в глаза. Он надеялся, что тарам сейчас не до него, и они не начнут возмущаться его присутствием.

– Говорите, – велел князь. Голос его звучал жёстко и холодно, и Лирэй вдруг подумал, что у князя нет особых причин жалеть бескланников. Ведь при нападении погибли члены его клана, жизнями которых он дорожил и за которые нёс ответственность.

– Меня зовут Ша́нних, а это моя жена Ила́нта и наша дочь Райна́ра, – начал бывший шанарранец. – Мы пришли просить милости и защиты у клана Аурран, хотя понимаем, что после случившегося вы вправе нам отказать. Прошу выслушать нашу историю, прежде чем судить.

Шанних умолк, ожидая дозволения князя. Тот кивнул, и бескланник продолжил:

– Мы ушли из Шанаррана больше месяца назад вместе с Орцахом, который повздорил с нашим князем. Орцах сказал, что мы сможем прожить самостоятельно и основать новый клан, поэтому за ним пошло немало альтаран. Мы не знали о том, что Орцах собирается грабить другие кланы. Узнав об этом, мы решили уйти, но он нас не отпустил. – Шанних ненадолго умолк, глубоко вдохнул, будто перед прыжком в воду. – Мы участвовали в нападениях, это правда, – воин опустил взгляд, это признание далось ему нелегко, – потому что Орцах никогда не отпускал Райнару из лагеря. Угрожал убить её, если мы не станем делать, как он велит. А пятнадцать дней назад погиб Танур, наш сын. – Произнёс он это таким тоном, что Лирэю сразу стало ясно – о гибели Орцаха эта семья не скорбит. – Мы искали удобный случай, чтобы уйти вместе, но только сегодня смогли это сделать. Мы сбежали от остальных сразу же, как вошли в посёлок, и стали спускаться вниз, рассчитывая встретить кого-нибудь, и если не предупредить, то хотя бы помочь. Мы убивали только ползунов... Мы просим у вас дозволения остаться и присоединиться к клану Аурран. Если не нам с Илантой, то хотя бы нашей дочери. Она ни в чём не виновата и ни разу не поднимала оружие ни на кого из вас.

Шанних замолчал и склонил голову, ожидая решения своей участи и участи своей семьи. Столпившиеся вокруг тары вполголоса загомонили, обсуждая услышанное. Князь молчал, обдумывая решение, рука его покоилась на рукояти кинжала, а по выражению лица ничего нельзя было прочесть.

Лирэй не выдержал и громко напомнил о том, о чём все, кажется, забыли:

– Они спасли от ползуна Марсу и Кайна!

И тут же оказался в центре внимания целой толпы, ощетинившейся копьями неодобрительных взглядов. Он запоздало сообразил, что нарушил какой-то негласный, но строго соблюдаемый закон. Видимо, прерывать размышления главы клана считалось проявлением неуважения. В глазах князя тоже мелькнуло раздражение. Не удостоив иверина ни ответом, ни даже намёком, что его неуместное замечание было услышано, он едва заметно кивнул Орхайту, который мгновенно понял приказ, грубо схватил Лирэя за плечо и оттащил подальше.

– Ещё раз вякнешь, когда тебя не спрашивают, – прошипел он, больно ухватив иверина за подбородок и вперившись ему в лицо злым взглядом, – и я засуну тебя в выгребную яму, чтоб тебя там обглодали! Ясно?

– Ясно. Прошу прощения, – кротко произнёс иверин, даже не пытаясь оправдаться тем, что в свод местных законов его никто не посвящал, и досадуя на самого себя. Как бы не получилось так, что его непрошеное вмешательство только ухудшило дело. Он вспомнил, как однажды в детстве попытался выгородить перед отцом мальчишку-ксана, а отец в ответ только удвоил наказание, да и самому Лирэю досталось. А эти бескланники ему вообще никто, и одна из них, между прочим, сбила его с ног кнутом. Только злиться всё равно не получалось, потому что иверин видел в них не врагов, а истощённую, измученную девчонку, которая держится из последних сил и уже ни на что не надеется, и её родителей, которые надеются спасти если не себя, то хотя бы её. Это можно было понять. Более того, это было пугающе легко понять, хотя не так давно иверин считал таров диким и жестоким народом, единственный способ примириться с которым – уничтожить их всех.

Чем закончился княжеский суд, Лирэй так и не увидел. Через полчаса князь поднялся на центральный, самый большой мост, и тары затихли сами собой. Иверин вновь огляделся и неприятно поразился тому, как плотно они заполнили огромную пещеру – море чёрных голов, не меньше тысячи – и, наверное, добрая половина носит оружие. Прежде, когда тары были рассредоточены по всему посёлку, казалось, что их не так уж и много, но сейчас на Площади собралось целое войско. Конечно, их не хватит, чтобы завоевать Инмери, но если вся эта орда выйдет на поверхность, сторожевые башни она сметёт и не заметит. И это только один клан. А сколько их всего? Военный совет Инмери не напрасно опасался таров – он их, скорее, недооценивал.

Князь обвёл пристальным взглядом свою буйную и своевольную орду, подождал, пока стихнут последние шепотки, и все будут готовы слушать.

– Аурран! Сегодня нам удалось успешно отбиться от нападения, и я благодарен каждому из вас за храбрость и слаженные действия! Десятеро из нас погибли, защищая себя и своих близких. Их погребальные лодьи отправятся к Солнцу завтра на рассвете, – князь помолчал, выдерживая паузу, потом продолжил. – Бескланников, обосновавшихся в Диких Пещерах, больше не нужно опасаться: все они мертвы, кроме троих, которые добровольно сдались, не желая участвовать в нападении. Они пожелали присоединиться к нашему клану и остаются здесь. Я рассчитываю, что вы примете их сообразно их делам.

Лирэй чуть не подпрыгнул на месте. Он уже почти смирился, что бескланников приговорят к изгнанию или даже к немедленной казни, потому что, вольно или невольно, они нападали на аурранцев и признались в этом. Но всё же им позволили остаться в клане, и отчего-то Лирэю было приятно, что князь принял именно такое решение – такое же, какое казалось верным ему самому.

Эр-Раукхарт между тем продолжал:

– До вас уже дошли слухи, что ползуны уничтожили нашу Делянку. Это правда, – на этих словах по Площади прокатился разочарованный ропот, словно тары надеялись, что князь опровергнет этот слух. – Но я обещаю, что мы найдём способ пополнить наши запасы. Сейчас Северные Ворота снова заперты, посёлок прочёсан, все встреченные ползуны убиты.

Далее князь перешёл к насущным делам: нападение отбито, пора приводить в порядок своё жилище. Во-первых, следовало убрать все трупы и грязь, а также убедиться, что при зачистке не пропустили ни одного ползуна, и ни один из бескланников не затаился где-нибудь в укромном уголке. А во-вторых – перенести раненых в Лёжку и выставить там охрану.

– Мы пережили этот день, и этот год тоже переживём, – так завершил князь свою речь.

И произнёс он это с такой глубокой уверенностью, что даже Лирэй на миг поверил, что переживёт этот год, хотя уж ему-то вряд ли стоило на это надеяться.

4

Когда, ободрённые словами своего предводителя, тары пришли в движение, иверин на правах раненого прибился к той группе, которая направлялась в Лёжку, и там наконец-то вновь обрёл свои сапоги. Пожёваные и разодранные страшными челюстями, годные разве что на заплатки или топливо для очага. Утешало лишь то, что он сам не был в той же мере пожёван и разодран. Но, увы, выбора нет – придётся просить таров о замене. Лирэй понимал, что не виноват в случившемся, и что тары не настолько жестоки, чтобы заставить его отныне ходить по острым камням без обуви, но всё равно – просить он не любил. Но сначала следовало всё-таки что-то сделать с рассечёнными ступнями, покрытыми корочками запёкшейся крови и капельками свежей из заново растревоженных последним переходом ранок.

Уставшая и расстроенная Руанна, на попечении которой оказалось сразу несколько тяжелораненых, разумеется, тут же накинулась на него за то, что он не обратился к ней ещё на Площади, и отчитала гораздо жёстче обычного. Она отрядила Марсу промыть и перевязать ему царапины, и иверин побоялся даже заикнуться об испорченных сапогах.

Ему было неловко, что девочка, ребёнок, которая и так сегодня натерпелась страха, сидит перед ним на полу и отмывает от крови и заново налипшей грязи его ноги, хотя он и сам прекрасно мог это сделать, но Марса воспринимала свою роль очень серьёзно и даже не стала слушать его возражений. В конце концов, нужно же ей было на ком-то тренироваться. Надо признать, она обработала и забинтовала ступни быстро и умело, не хуже Руанны.

Убитых сюда не перенесли, оставили на Площади, где родственникам и друзьям было удобнее с ними прощаться. Лирэй вспомнил, что в своей речи князь говорил что-то про погребальные лодьи, и спросил:

– Скажи, как у вас принято хоронить мёртвых?

– Для каждого мастерят лодочку и отправляют по подземной реке, – ответила Марса. – По ней их души уплывают наверх, чтобы встретиться с духом Альтаран.

– Наверх? – удивился иверин.

– Река выходит в верхний мир.

– Вот как... Прежде я думал, что вы хороните своих погибших в пещерах.

– Нет. Дух Альтаран живёт наверху, рядом с Солнцем. В Диких Пещерах душа может заблудиться и не найти дорогу к нему, – объяснила девочка.

«Как странно, – подумал Лирэй. – Даже души тех, кто ни разу не был на поверхности, перед смертью видят солнечный свет...» Совсем не вязался этот обычай с образом подземного народа. Впрочем, ведь не всегда они жили под землёй – об этом в Инмери, кажется, все давно и прочно забыли. А альтараны – помнят.

– Убитых бескланников тоже похоронят?

– Их – вряд ли, – в голосе Марсы послышались непривычно жёсткие нотки. – Они плохие, они хотели забрать у нас всю еду, чтобы мы все умерли от голода. Их бросят в Диких Пещерах. Может быть, они смогут вернуться к духу Альтаран. А может быть, нет.

Жестоко, но, пожалуй, справедливо. Ведь изгнанники могли присоединиться к клану – Хильван об этом упоминал. Но предпочли взять то, что им нужно, силой.

Когда Марса аккуратно затянула последнюю повязку, Лирэй показал ей живописные ошмётки, в которые превратилась его надёжная инмерийская обувка.

– Ого, – только и сказала девочка, разглядывая и ощупывая мятые кожаные лоскуты. Кажется, в её голову пришла та же мысль, что и самому Лирэю: хорошо, что в тот момент в сапогах не находились ноги.

– Кайн! – кликнула она товарища.

– Чего?

Она помахала у него перед носом дырявой подошвой с остатком задника.

– Принеси что-нибудь из кладовой для Лирэя! Меня, наверное, не отпустят, а ты можешь попросить двоюродного брата с тобой сходить.

Иверин ожидал, что подросток по обыкновению откажется, не желая оказывать услугу какому-то хорьку, но за этот день его отношение явно изменилось, потому что он без возражений кивнул и вскоре принёс две пары сапог примерно подходящего размера, из которых Лирэй выбрал одну. Это были обычные тарские сапоги, раза в два тяжелее инмерийских, из толстой кожи, к тому же поношенные и, конечно, не столь плотно и удобно облегающие ногу, как сшитые на заказ орлессанским сапожником, но жаловаться иверин не стал и поблагодарил Кайна. И, вспомнив о том, что кое-что ему не вернул, протянул кое-как оттёртый нож:

– Спасибо. Хорошая вещь.

Кайн на миг смутился, потом буркнул:

– Оставь себе.

Предложение было заманчивым, но Кайн, похоже, кое о чём забыл.

– Спасибо, но... мне вроде как оружие не полагается. Увидят – отберут.

«Особенно если я им начну размахивать.»

– А... Ну да, – Кайн замялся, но нож забрал и сунул в свой сапог.

Лирэй тут же подумал, что, может быть, отказался напрасно, но было поздно.

Непривычно плотно набитая Лёжка словно бы уменьшилась в размерах, почти все тюфяки оказались заняты, кто-то из раненых стонал, кто-то метался в начавшейся лихорадке, кто-то плакал, вспоминая погибших. Лирэй остро чувствовал себя лишним, но идти было некуда, поэтому он сидел тихо, вспоминая княжескую речь на Площади. Странная это была речь, лишённая всякой торжественности, почти будничная и вместе с тем удивительно весомая. Но больше всего его беспокоило упоминание об уничтоженной Делянке, которое произвело на аурранцев такое гнетущее впечатление.

Он улучил момент и спросил опять-таки у Марсы:

– Марса, что такое эта ваша Делянка?

– Там мы выращиваем иффу, – объяснила девочка. – Она почти вся съедобная, кроме плодов. И теперь её у нас больше нет.

– И... что теперь будет?

Марса ответила тихо и просто:

– Молодая иффа ядовита, нужно ждать год, прежде чем её можно собирать и есть. Это означает, что еды на всех не хватит, и не все доживут до следующего лета. Если только князь что-нибудь не придумает.

Лирэй с ужасом уставился на неё, осознавая масштабы разразившейся катастрофы.

Марса подхватила и понесла в нужник очередное ведро с вонючим содержимым, которым вытошнило одного из раненых. Она не могла помочь клану ничем иным, кроме как продолжать добросовестно исполнять свой долг, какие бы беды ни ждали впереди.

А Ирр-Орлессан... Ирр-Орлессан не мог даже этого.

Глава 10. Защитник

1

Выстроившись в колонну и освещая себе путь факелами, тары углублялись всё дальше в подземный лабиринт, который называли Дикими Пещерами. Воины и работники – в общей сложности три или четыре десятка – шли вперемешку, с собой несли набитые инструментами мешки и держали оружие наготове на случай нападения подземных тварей. Факелы горели ярко и бездымно, в их свете тускло поблёскивали металлические бляшки, шипы, браслеты, цепочки и кольца, которыми тары любили украшать свои доспехи, по стенам плыли, кривляясь, гротескные тени. Первобытная тьма жадно смотрела из боковых отвилков и следовала за тарами по пятам. Но они не боялись: их было много, и они привыкли бросать ей вызов.

Куда они шли – а главное, почему шёл с ними он сам, – Лирэй пока ещё не вполне понимал. После успешно отбитого нападения на Аурран как-то так получилось, что в последующие дни он помогал тарам наводить порядок в посёлке и разделывать туши ползунов. Почему он этим занимался, Лирэй и сам бы не смог объяснить; впрочем, он и не пытался. Двое юных стражей по-прежнему за ним приглядывали, но отношение их изменилось: хотя Келлухир старательно задирал нос, а Хаурайса смотрела обвиняюще, к этому добавилась толика уважения. Парень больше не цеплялся к Лирэю, и если приходилось что-то спрашивать или отвечать, то говорил ровно и сдержанно.

Угроза, нависшая над кланом, аурранцев не сломила: никто не опускал рук и не впадал в уныние, и жизнь быстро вошла в привычное русло. Уже на второй день двое подростков, завернувшись в шкуру ползуна, развлекались тем, что внезапно выпрыгивали из-за поворота на тех, кому не посчастливилось проходить мимо. Из этой шкуры их довольно быстро вытряхнули, отлупили ремнём прямо на месте и отправили работать. Лирэй, ставший одной из жертв розыгрыша и испытавший массу разнообразных чувств при виде зубастого круглого рта, с которым едва не свёл недавно тесное знакомство, сочувствием к сорванцам не проникся – скорее, с удовольствием бы добавил от себя за неуместную шутку.

Ворота посёлка снова стояли открытыми. Местоположение лагеря бескланников по первому же требованию указали принятые в клан изгнанники, и Эр-Раукхарт вместе с ними отправился туда вечером того же дня, когда произошло нападение. Как он поступил с теми, кто охранял лагерь, Лирэй не выяснял, но подозревал, что их постигла та же участь, что и прочих. По крайней мере, в клан никто из них не пришёл.

Теперь, когда аурранцы больше не опасались засад в Диких Пещерах, все подземные охотники отправились на промысел. Вернутся ли аурранцы к грабежам или продолжат соблюдать условное перемирие и ограничатся охотой в пещерах, Лирэй не знал. Судя по всему, немедленный голод клану не грозил, поскольку в кладовых имелись запасы, но без собираемой с Делянки иффы они постепенно будут истощаться. Поэтому Лирэй поначалу предположил, что отряд, в составе которого он шёл, затевал большую охоту в Диких Пещерах. Прежде он бы заподозрил, что ему в ней отводится роль живой приманки, но сейчас подобной подлости от таров уже не ждал и предполагал, что ему, скорее всего, вручат лопату, хотя и непонятно, как он будет ею орудовать, если знахарка строго запретила в ближайшее время тревожить левую руку.

Тары шли памятной Лирэю дорогой – той, которой его, перепуганного и едва живого после отравления, водили в первый день его плена. И в последующие два, пока не починили осточертевший всем тоннель, чтоб ему рух... простоять как можно дольше. Вот и огромная пещера, в которой, словно бездушные зрачки чудовищ, чернели отверстия тоннелей, полускрытые лохмами белёсого мха, из которых зябкий подземный ветер доносил запах какой-то тухлятины. Именно здесь иверин когда-то рассчитывал сбежать. И по этой же дороге брёл назад следом за мастером Гилжитом, потерпев неудачу, глупо упустив свой шанс, в полной уверенности, что жизнь его скоро оборвётся. Через несколько сотен шагов впереди показались ровные ряды опор и перекрытий, гладко обтёсанных и всё ещё пахнущих свежей древесиной, вид которых пробудил у иверина ещё больше неприятных воспоминаний.

Сегодня ситуация как будто бы повторялась и в то же время отличалась разительно – хотя бы уже тем, что относился к ней Лирэй совершенно иначе. Утром за ним послала Мирайна – во всяком случае, так сказал парень, передавший иверину вместе с её словами кожаную кирасу длиной почти до колен. Без возражений, хотя и с некоторым неудовольствием, Лирэй оторвался от игры в кости и пошёл за провожатым. Вздумай Лирэй сопротивляться, мелкий, болезненного вида посыльный, в отличие от Орхайта, при всём желании не смог бы уволочь его за шкирку – скорее уж наоборот, сам иверин без труда поднял бы этого тара одной рукой. Но Лирэй сопротивляться не стал. Отчасти им, пожалуй, двигало любопытство.

У ворот, куда его привели, собирался большой отряд. Воины были при оружии и в полном боевом облачении, а значит, они направлялись за пределы посёлка. Мирайна обнаружилась сразу – она распекала какого-то бедолагу.

– Ты считать не умеешь, что ли? – возмущалась она.

Совсем ещё юный парень, затылок которого едва доставал ей до носа, виновато втянул голову в плечи. В костлявом кулаке он сжимал горловину мешка, из которого торчали черенки лопат.

– Так ты же сказала двенадцать, я столько и принёс.

– Двенадцать альтаран! А лопат нужно больше.

– Почему?

– Потому что обязательно найдётся дуболом, который её сломает! Живо на склад и неси ещё пару! Не успеешь – будешь догонять нас в одиночку!

Угроза произвела на тара впечатление: он умчался со всех ног, как ошпаренный, даже не обратив внимания, что число дуболомов и испорченных лопат в словах тары не совпало. Впрочем, ведь не исключено, что кто-то сломает две?

Появление иверина большого оживления не вызвало. Кто-то покосился на него неприязненно, кто-то, наоборот, мимоходом поздоровался. Он хотел подойти к Мирайне и узнать, что тут происходит, но не успел: перекрывая общий гомон, прозвучал приказ:

– Строимся и выходим!

От этого голоса Лирэю немедленно захотелось сбежать, но было поздно. Беспорядочная толпа пришла в движение: выстраиваясь в колонну, она втягивалась в открытые ворота, словно разворачивающаяся змея. Один за другим вспыхивали факелы. Улучив момент, Лирэй спросил у оказавшейся рядом Мирайны:

– Куда мы идём?

– В Гадючник, – лаконично отозвалась она.

Иверин пожалел, что вернул нож Кайну: название ничего хорошего не предвещало.

– Зачем?

– За лекарственными растениями. Иди уже! – Мирайна подтолкнула замешкавшегося иверина. – На месте всё увидишь.

Вдаваться в подробные объяснения она явно не собиралась, взгляд её обеспокоенно метался туда-сюда по уходящей колонне – она проверяла, всё ли и все ли на месте. Худая фигура знахарки, вместо привычной шерстяной кофты затянутая в плотную кожу, неожиданно мелькнула впереди меж широких спин, но присутствие Руанны скорее тревожило, чем успокаивало. Возможно, она всего лишь намеревалась лично проследить за сборщиками, чтобы ничего не напутали и не набрали отравы вместо лекарственных растений. Но многочисленный и хорошо вооружённый отряд возглавлял Эр-Раукхарт, имевший обыкновение участвовать в самых опасных вылазках, а это наводило на мысль, что лекарственные растения будут отбиваться.

Более того, и Полуночная Роза шла вместе со всеми, чего от неё Лирэй совершенно не ожидал, уверенный, что спутница князя будет ждать его дома, а не отправится в опасный путь вместе с ним. Она и оделась сегодня иначе: кожаный доспех с чёрными заклёпками не столько подчёркивал фигуру, сколько защищал её, а густые волосы были туго стянуты в узел на макушке, отчего женщина казалась ещё выше ростом и стройнее.

Когда хвост колонны уже проходил через ворота, из бокового тоннеля вынырнул мелкий тар с двумя запасными лопатами и, не удержавшись, с разбегу влетел в одного из замыкающих, поддав ему черенками по спине. Как обычно, между тарами едва не завязалась потасовка, и разнять их Мирайне удалось не без труда.

Иверину хотелось получить от неё более подробные ответы, но за пределами посёлка разговоры не приветствовались, – особенно, когда аурранцев вёл сам князь. Привлекать его внимание Лирэй не хотел, а потому решил с расспросами подождать. К тому же Мирайна права: скоро он сам всё увидит.

2

Чем глубже спускались тары, тем более хищной и колючей становилась тьма подземного мира. До этого дня Лирэй с уверенностью полагал, что воплощением всего самого чуждого и противоестественного для жителя поверхности является тарский посёлок с его гнетущим полумраком, замкнутостью пространства и дикими порядками. Но теперь понял, что ошибался. Там, на верхних ярусах лабиринта, несмотря ни на что, мог поселиться пришелец с поверхности – так же, как когда-то поселились сами тары. Да и к жизни в их посёлке Лирэй худо-бедно приспособился. Чуждость же этих глубин поражала воображение и заставляла волоски на коже вставать дыбом от присутствия чего-то безымянного, незримого и недоброго, рассредоточенного по самому пространству, словно тысячи слепых глаз; чего-то древнего, что пребывало во тьме, не считая лет и не ведая солнечного и звёздного света, и не принадлежало обитаемому миру поверхности. Это место не предназначалось ни для Иверин, ни для Альтаран, и если и существовали те, кто мог бы назвать его домом, с ними Лирэй не хотел бы повстречаться.

Нутро пещер, через которые пролегал путь аурранского отряда, густо оплетала странная подземная растительность – белёсая, полупрозрачная, с неопределённо-тёмными прожилками внутри. Одинаковые цветом, по форме растения разнились: одни – толстые, с сочными мясистыми стеблями, другие – тоненькие, похожие на цепкие клочья паутины, третьи – ажурные и жёсткие, как кованая железная решётка. Некоторые щетинились иглами длиной с ладонь, на кончиках которых поблёскивали прозрачные капли, другие тянулись в разные стороны пучками тонких усиков, на иных висели гроздья колючих или, наоборот, полностью гладких шариков, внутри которых что-то пульсировало или копошилось. Мимо одних растений тары шли без опаски, а другие обходили по дуге, держа дистанцию в несколько шагов – например, те, где на концах игл висели капли. Возможно, они были ядовиты. Проверять на собственном опыте Лирэй не хотел, и потому шёл след в след за тарами, наблюдал и запоминал.

В зарослях непрерывно что-то шуршало: их населяли многочисленные ползающие и летающие насекомые, странные колышущиеся сгустки, похожие на студень, прыгучие иголки и прочие непонятные твари. Животные подземелья так же, как и растения, не имели окраски, и сквозь их покровы просвечивали внутренности. Некоторые существа тускло светились, пару раз иверин заметил проворно шныряющих у корней синьков – мелких, неярких и вынужденных добывать себе пищу самостоятельно, в отличие от раскормленных и ленивых поселковых.

Растения и животные питались друг другом, причём хищников среди растений было едва ли не больше. Одни насекомые методично обгрызали стебли и усики, другие сами попадались в цепкие пасти-«цветки», которые раскрывались и снова схлопывались, заглотив добычу. В основном размерами обитатели зарослей не превосходили крыс и сами шарахались от идущего мимо отряда, прячась среди плотного сплетения стеблей или взмывая под потолок. Но встречались и более крупные твари, которые рассматривали таров как возможную добычу.

В одном месте на них спикировали стремительные существа, похожие на помесь пауков и летучих мышей, но размером с лисицу. Они, словно перекрикиваясь друг с другом, широко разевали пасти с рядами иголочек-зубов и тёмными, как слизни, языками, но никаких звуков иверин не слышал. Безоружные работники, не дожидаясь команды, тут же опустились на корточки и закрыли головы руками, и воины, распределённые по колонне через равные промежутки с обеих сторон, принялись сбивать паукомышей меткими ударами. Замешкавшегося Лирэя тоже заставили присесть. Присесть – но не смотреть в пол. Запрокинув голову, иверин наблюдал за развернувшимся наверху боем: кнуты так и мелькали, ловко сшибая нападающих, но не сталкиваясь и не мешая друг другу. Бой продолжался от силы несколько минут, после чего поредевшая стая паукомышей признала своё поражение и отступила с беззвучными воплями, а отряд как ни в чём не бывало продолжил путь. Никто, кажется, не был ранен; иверин приметил только одного воина, который сокрушался о попорченном новеньком доспехе.

К жуткому присутствию хищной тьмы Лирэй немного привык, но всё равно ему было здорово не по себе, и он старался держаться в центре колонны и не смотреть в темноту, где ему постоянно мерещились чьи-то глаза.

Дорога в общей сложности заняла около двух часов. За это время на отряд нападали ещё дважды, оба раза аурранцы успешно отбились без потерь, если не считать немногочисленных царапин и укусов – не настолько серьёзных, чтобы из-за них задерживаться. Этим маршрутом тары явно ходили не единожды и прекрасно знали, чего ожидать от этой части Диких Пещер. При появлении подземных тварей никто не начинал бестолково метаться, паниковать и кричать. Безоружные работники полагались на воинов, а воины – друг на друга, и об эту сплочённость Пещеры раз за разом обламывали многочисленные зубы.

Пройдя сквозь очередную вереницу пещер, щерившихся несчётными каменными оскалами и полных бесцветной и хищной жизни, тары наконец добрались до цели. Впереди, насколько позволял разглядеть свет факелов, простирались однообразные заросли, похожие на спутанные клубки змей, усеянных короткими по здешним меркам колючками – всего-то в полпальца длиной. Высотой растения доходили иверину примерно до пояса, а кое-где и до груди. Дальний край пещеры терялся в непроглядной тьме. Видимо, это и был Гадючник.

Аурранцы принялись деловито втыкать факелы в ржавые кольца, вбитые в камень, наверное, ещё их предыдущим поколением, и тьма неохотно расступалась под натиском живого огня и деловитой суеты тарского отряда. Потревоженные чужим присутствием крайние ряды «змей», до того лежавшие смирно, дрогнули и принялись медленно, с тихим угрожающим шорохом разворачиваться в сторону таров.

Воины под руководством князя выстроились в боевой порядок – цепью на всю ширину пещеры. За ними Мирайна точно так же, только в две линии, построила безоружных аурранцев, которым раздали стёганые рукавицы из множества слоёв ткани, длиною почти до локтя, и инструмент – лопату либо палку с крючьями. Углядев среди прочих приметную копну нечёсаных волос, Лирэй воспользовался перестроением, чтобы встать рядом с Огешем. Разговорчивый тар точно не откажется объяснить, что происходит.

– О, и ты здесь! – восхитился Огеш, только сейчас заметивший иверина.

– Гадючка – это и есть лекарственное растение, которое вы собираете? – спросил Лирэй.

Огеш аж поперхнулся.

– Нет, ты чего! Эта дрянь насквозь ядовита. То, что нужно мастерице Руанне, растёт дальше, за гадючкой. Просто туда иначе не подобраться.

– Ясно. А с этим что делать? – Лирэй перевернул палку, рассматривая кривые и местами заржавевшие крючья.

– Смотри, всё просто: сейчас охотники будут бить гадючку, те, что с лопатами – корчевать её, а мы, – Огеш помахал своей палкой, – оттаскивать её в сторону. Главное, без рукавиц за неё не хватайся. И вообще лучше сразу их надевай, мало ли что.

Прозвучала резкая команда, и первая линия двинулась вперёд, воздух наполнили свист кнутов, отвратительное влажное хлюпанье полосуемой ими гадючки и воинственные выкрики, которыми тары подбадривали друг друга. Сам князь, разумеется, командовать предпочитал из середины цепочки, а рядом с ним виднелась могучая фигура Орхайта.

Через несколько минут вторая линия взялась за лопаты. Третья всё ещё ждала своей очереди.

– Получается, вы каждый раз выпалываете гадючку, чтобы добраться до нужных растений? – спросил Лирэй. – Почему не избавитесь от неё раз и навсегда?

– Да мы бы рады, – Огеш страдальчески поморщился. – Но она разрастается быстро, как плесень, а лезет из боковых проходов. Там другие пещеры, и в них такие дебри, что нам не справиться. Рассказывают, что как-то раз, ещё при одном из прежних князей, сунулись, так за минуту чуть не весь отряд потеряли. Поэтому мы вычищаем гадючку только здесь, дважды в год. Жаль, огонь её не берёт, воды в ней много.

Под ноги Огешу упала первая выкорчеванная гадючина, похожая на дохлую змею. Но корень у неё оказался тёмным и ветвистым. Тар ловко подцепил её крюком и потащил назад, ко входу в пещеру.

– Ты осторожнее, – предупредил Огеш, вернувшись. – Они не сразу помирают. – Будно в подтверждение его слов, следующий выкорчеванный побег шевельнулся. – А шипы у них ядовитые, поцарапаешься – придётся раны обрабатывать, чтобы не загноились.

Иверин кивнул.

– Спасибо за предупреждение.

Возможно, присутствие Руанны этим и объясняется. Она, конечно, в «прополке» не участвовала, ждала в безопасном месте под защитой резервной четвёрки.

Свежевыкопанная гадючина попыталась схватить иверина за лодыжку, но он был начеку и придавил побег сапогом, а потом отволок ядовитую тварь в общую кучу, которая постепенно росла.

Тройная цепь чистильщиков медленно, но верно продвигалась вперёд, туда, где заросли становились гуще и выше. Следом перемещалась и линия факелов – их втыкали на длинных шестах за спинами воинов и передвигали по мере необходимости. Под ногами то и дело похрустывали обломки хитиновых панцирей и суставчатых лапок, попадались высохшие шкурки и ещё какие-то непереваренные останки, к которым иверин старался не приглядываться. Изредка кто-нибудь шипел и вскрикивал, ужаленный колючками, и принимался рубить или копать ещё яростнее.

Окидывая взглядом поле то ли прополки, то ли битвы, иверин невольно восхищался тем, как слаженно двигаются аурранцы: никто не забегает вперёд и не отстаёт, боковую дистанцию выдерживают строго, Эр-Раукхарту и Мирайне почти не приходится их поправлять. Сколько же они тренировались, чтобы достичь такой слаженности? Айны и тимиры тоже, конечно, умеют сражаться в строю, но всё же в их обучении основное внимание уделяется бою с одним или несколькими противниками. Айны – воины-одиночки, хотя иные стоят целого десятка. Но десяток таров, вставших плечом к плечу – это больше, чем десять таров по отдельности.

Иверин довольно быстро приноровился к непривычному занятию и изо всех сил старался не отставать от соседей – было бы обидно получить от Мирайны замечание за то, что он всех задерживает. Впрочем, ему помогали: если ему случалось замешкаться с особо строптивой гадючиной, то либо Огеш, либо сосед с другой стороны – точнее, соседка, – брали на себя часть работы. В медлительности его никто не упрекал. Наоборот, Огеш с уважением отметил:

– Ого, быстро учишься!

Лирэй скромно промолчал, но в глубине души был доволен.

Вдруг раздался предупреждающий крик, иверин вскинул голову и так и застыл на месте. Из гущи относительно безобидных коротких побегов выпростался настоящий гигант и принялся разворачиваться, кольцо за кольцом, словно огромная змея, угрожающе нависая над тарами. Он был так велик, что без труда коснулся потолка высотой в четыре иверинских роста, а толщину у основания имел в два обхвата. Едва только первая петля вздыбилась над зарослями, князь скомандовал отступление, и тары рванули назад – впрочем, рванули собранно, без паники, не побросав инструмента. И всё же троих эта тварь успела сбить с ног мощным взмахом, а одного обхватила поперёк туловища, стиснула так, что бедняга заорал, и поволокла в самую чащу. Убежать Лирэй не успел, но успел пригнуться, и пролетевшая над ним туша чудовища лишь взъерошила ему волосы. Потом он опомнился и помчался следом за тарами.

Бросив свою добычу меньшим собратьям, гигантская гадючина вновь взвилась вверх, выбирая следующую жертву. Но аурранцы, к которым присоединилась и резервная четвёрка, уже подготовились к новой атаке: в ход пошли арканы с железными шариками на концах, которые взлетели навстречу твари. Силы в ней было немеряно – она, пожалуй, без труда утащила бы даже ползуна. Но арканы один за другим захлёстывали гибкий побег, и хотя первых, наиболее умелых и удачливых ловцов она проволокла по полу, поднять полтора десятка воинов уже не могла, и только ожесточённо дёргалась из стороны в сторону. Тары упирались изо всех сил, практически повисая на арканах. Когда чудовищу удавалось сбить кого-нибудь с ног, звучали крики и проклятия, но верёвки никто из рук не выпустил.

Едва только гадючину спеленали, свободная четвёрка под командованием самого князя выстроилась атакующим клином и врубилась в заросли, нацелившись на основание гиганта. Следом за ними бесстрашно двинулась четвёрка корчевателей, сменившая лопаты на топоры. Впрочем, выигрыш в скорости получался не слишком большой: сталь плохо рубила вязкую и упругую массу, требовалось несколько ударов, чтобы отсечь побег. Мирайна тем временем собирала добровольцев, которые пойдут оттаскивать срубленную гадючку, расчищая путь для отступления.

Прочим оставалось лишь наблюдать. Храбростью аурранцев в этот миг Лирэй не мог не восхищаться: хоть бы один дрогнул, испугался, отступил – но нет! Стоявший рядом с ним Огеш обеспокоенно произнёс:

– Эх, сожрёт же беднягу!..

– Как? У неё же нет рта.

– Ей и не нужно, она выделяет сок и заживо переваривает.

Лирэй невольно отступил на шаг назад. Что за мерзкие создания водятся в Диких Пещерах? Как тары вообще ухитряются здесь выживать?

– Не бойся, досюда она не дотянется, – утешил его Огеш в своей обычной манере.

Иверин глянул на него со злостью и, не особо раздумывая, решительно двинулся за Мирайной.

– Эй, ты куда? – донеслось следом. – Что я такого сказал?

Лирэй не обернулся. Неужели они в самом деле думают, что он шарахается от какой-то травы-переростка? То есть, конечно, она внушала уважение своими размерами, но если уж тары её не боятся, то айн тем более не станет!

Гигантская гадючина извивалась чуть ли не над головой, так что иверину всё время хотелось пригнуться, но позволить себе этой слабости он не мог. Державшие её тары кричали, хрипели от натуги и всячески желали ей сдохнуть, но позиций не сдавали. Не только успех, но и жизни передового отряда зависели от них: если не удержат эту тварь, то под ударом окажутся все.

Князева четвёрка лихо продиралась сквозь ещё не тронутые заросли, кнуты так и мелькали в воздухе, вгрызаясь в колючие побеги. Рубщикам и уборщикам, шедшим по зачищенному коридору, приходилось теперь соблюдать осторожность: растревоженная гадючка извивалась и норовила дотянуться до тех, кто подходил слишком близко. Уборщики передавали отрубленные побеги по цепочке от одного к другому, чтобы не бегать туда-сюда, мешая друг другу. Мирайна тоже находилась в их числе – то ли в силу характера, то ли из-за того, что спутнице князя полагается быть в равной степени отважной. Один раз иверин заметил полный беспокойства взгляд, брошенный в сторону атакующей четвёрки: похоже, несмотря ни на что, Мирайна переживала за Эр-Раукхарта.

Сам Лирэй находился в начале цепочки, прямо за спинами рубщиков, которых то и дело прикрывал, отбиваясь палкой, словно учебным мечом. Получалось у него настолько хорошо, что Мирайна, которая успевала следить за обстановкой и отдавать распоряжения, велела ему сосредоточиться на обороне, а оттаскивать отсечённые побеги предоставить другим. О нависшем над всеми чудовище Лирэй не то чтобы забыл, но опасаться перестал: им владела уверенность в том, что аурранцы справятся, удержат тварь столько, сколько нужно, и жалел он лишь о том, что в его руках палка, а не меч. Уж мечом-то он быстро порубил бы эту пакость! А палка её лишь отгоняла на время. Одна из гадючин извернулась и хлестнула иверина по руке. Стёганая рукавица защитила кисть и предплечье, но на незащищённом плече колючки легко пропороли ткань и располосовали кожу, словно раскалёнными лезвиями. Лирэй вскрикнул, но в общем шуме его вряд ли кто услышал. Раны жгло, но заниматься ими было некогда.

Воины добрались наконец до основания гигантского побега, но, вместо того, чтобы его атаковать, с тем же упорством принялись прорываться дальше, и иверин понял, что их основной целью с самого начала было не чудовище, а тар, ставший его жертвой. Несчастный всё ещё барахтался и вопил, стараясь ползти навстречу воинам. Вероятно, его ещё можно было спасти, и аурранцы не собирались его бросать.

К счастью, он находился не так уж далеко. Через несколько минут воины до него добрались, и крики стихли, перейдя в слабые стоны. Мирайна тут же скомандовала своему отряду возвращаться – помогать воинам больше не было необходимости. Мимо Лирэя пронесли спасённого тара. Его одежда превратилась в лохмотья, он был изранен, и вся кожа покраснела, будто его окунули в кипяток.

А князева четвёрка взялась за чудовище. Как ни странно, именно кнуты лучше всего подходили для того, чтобы с ним бороться. Топорами тут, пожалуй, пришлось бы долго рубить, меч мог увязнуть, а кнуты оставляли широкие раны, из которых тёк белёсый сок, и сминали находящиеся внутри жилы. Гадючка забилась с удвоенной силой, но арканы держали её крепко. Вскоре кнуты повредили её сердцевину, и чудовище, не выдержав, надломилось и рухнуло, извиваясь и перекатываясь. На несколько мгновений Лирэй, наблюдавший уже из безопасного места, забыл дышать: показалось, что гадючина вот-вот придавит и князя, и Орхайта, и ещё двоих. Но тары оказались быстрее.

Только после этого аурранцы огласили пещеру ликующими воплями, ничуть не смущённые тем, что воины удирали с поля боя излишне резво для победителей. Уйти медленно и с подобающим случаю достоинством не позволяла продолжавшая агонизировать гадючина. Кому именно принадлежала честь нанести решающий удар – князю или кому другому – иверин так и не сумел понять. Тары же выяснять этого не стали: судя по их виду, победителем себя чувствовал в равной степени каждый из присутствующих. Лирэю толика этого ощущения тоже досталась. Пусть он играл не главную роль, но теперь никто не скажет, что он испугался подземных чудовищ!

Почуяв гибель своей предводительницы, вся гадючка пришла в неистовство, едва не выдираясь с корнями из почвы. Пещеру целиком заполнило грозное, яростное шуршание, словно шелест тысячи крыльев или шипение тысячи змей. Иверин сообразил, почему тары в первую очередь озаботились спасением своего товарища: после уничтожения гигантской гадючины его бы растерзали в считанные минуты.

И ещё Лирэй понял, почему всем видам оружия тары предпочитают кнут. Прежде иверин привык, как и все айны, видеть в нём очередное неоспоримое доказательство тарской дикости и жестокости. Но, похоже, их главным врагом были не инмерийцы, а Дикие Пещеры. Не слишком сподручный против меча, щита и копий конницы, кнут в самый раз подходил для тварей, населяющих подземный лабиринт. Кнут позволял держаться от них подальше, не застревал в вязкой плоти, был достаточно гибок для того, чтобы сражаться в тоннелях, где для полноценного замаха мечом не хватало места, а также не мешал протискиваться в узкие лазы, которые порой попадались в пещерах. К тому же, сталь тары плавили не лучшего качества, зато волокна для плетения кнута – видимо, из местных растений, – делали очень прочные, их и мечом-то перерубить получалось не всегда с первого раза. Именно эти обстоятельства и диктовали выбор оружия, а вовсе не тарский характер.

Даже странно, сколь многого в Инмери не знали о тарах. Лирэй привык верить, не задумываясь, в то, что говорил отец и прочие старшие айны – ведь они не могли ошибаться. А теперь получалось, что кое в чём – ошибались.

3

Пока уцелевшая гадючка продолжала беситься, аурранцы отступили, чтобы перегруппироваться и перевязать раны. От гадючки досталось в той или иной степени чуть ли не каждому, но из строя никто не выбыл. Только тот несчастный, которого гадючка попыталась сожрать, лежал, перевязанный с ног до головы. Даже представить было страшно, каково ему пришлось – столько времени провести в путах ядовитого растения, которое собиралось переварить свою жертву, и не знать, успеет ли подмога.

Руанна занималась только серьёзными ранами, прочие же обрабатывали сами аурранцы – промывали какой-то жидкостью из маленьких бурдюков, переходивших из рук в руки, и перевязывали клоками чистой ткани. При этом тары на все лады проклинали пакостное растение: нанесённые шипами гадючки царапины быстро воспалялись и опухали, и вдобавок жглись так, словно внутрь насыпали соли.

Лирэй, следуя примеру окружающих, снял рукавицы и привесил их на пояс за специальные петли. После чего, предоставленный самому себе, замер в некоторой растерянности: с одной стороны, просить он не любил (тем более – таров!), с другой – Руанна строго-настрого запретила напрягать левую руку, грозя тем, что иначе кость никогда нормально не срастётся и будет болеть всю оставшуюся жизнь.

Впрочем, много ли этой жизни у иверина осталось?

Это соображение разрешило его сомнения, но едва только Лирэй взял повязку, как неслышно подошедший со спины тар сказал:

– Садись, помогу.

Лирэй вздрогнул и резко обернулся.

– Я сам справлюсь.

– И поговорим, – добавил князь со значением, отметая все возражения.

Мысленно вздохнув, Лирэй присел на ближайший камень. Ну что ещё князю от него нужно? Надеется переубедить?

Эр-Раукхарт помог иверину вытащить из рваного рукава опухшую, оплетённую неприятно багровеющими полосами руку и смочил тряпочку в резко пахнущей жидкости из бурдюка. Сам князь во время сражения, даром что плясал под носом у чудовища и рисковал чуть ли не больше всех, ухитрился не получить ни царапины, словно заговорённый. А может быть, дело было в том, что Орхайт грамотно его прикрывал. Такая верность и айну не зазорна...

Лирэй поспешно отогнал крамольную мысль.

– Объясни мне всё-таки, за что тебя так не любит отец? – поинтересовался князь.

Иверин вздрогнул. Снова вопрос – как удар под дых. Почему князь каждый раз спрашивает то, чего Лирэй не ожидает?..

– За то, что я своего рода не достоин, – ответил он, чувствуя, как к горлу подкатывает горький комок. – За слабость.

Говорить об этом ему совсем не хотелось, и кому другому он бы не ответил. Но Эр-Раукхарт всё равно уже всё знал. Знал и своими глазами видел, чего стоит младший Ирр-Орлессан... И Лирэй всё никак не мог поверить, что князь не презирает его за то, что он тогда, не помня себя, наговорил.

– Что-то я сегодня не заметил твоей слабости, – произнёс тар.

Он промокнул тряпочкой одну из царапин, и Лирэй не удержался от вскрика. Лекарство оказалось ещё более колючим, нежели гадючка. Или, может быть, боль причинял оставшийся на коже яд.

– Ай!.. Вы же видите!

– Вижу что?

Сначала Лирэй бросил на князя недоверчивый взгляд: издевается? А потом сообразил, что тот его действительно не понял, ведь тары без стеснения морщатся, дёргаются, шипят и вскрикивают, костеря гадючку и Дикие Пещеры. И ничего плохого не видят в том, чтобы показать свою боль.

– Вы просто другие, – пробурчал иверин.

– Не айны? – уточнил князь. И снова – лёгкая, почти доброжелательная ирония.

Этого Лирэй не понимал. Они же враги! При других обстоятельствах могли бы сойтись в бою. Правда, вряд ли иверин из этого боя вышел бы победителем...

– Не... ай!.. Не айны.

– И какие они, айны?

– Гордые, решительные, бесстрашные! – выпалил Лирэй. И сник: про себя ли говорил?

– Положим, гордости в тебе достаточно, – заметил князь, уловив его сомнения. Или на лице Лирэя они читались слишком ясно? – Что же до прочего, то в бой ты сегодня кинулся весьма решительно, хотя никто тебя рисковать не просил.

То ли упрёк, то ли похвала. Иверин почувствовал, как теплеют кончики ушей. Но в самом главном согласиться с князем не мог.

– А ещё айны ничего не боятся, никогда не сдаются, никогда не просят пощады и стоически переносят все выпавшие на их долю испытания. И лишения, и боль, и смерть, – отчеканил Лирэй, стараясь не выдать того, что собственные слова его ранят, как острым стеклом.

– Зачем?

– Что зачем?

– Зачем вот это всё, что ты перечислил?

Что на это ответить, Лирэй не нашёлся. Князь просто отмахивался от айнской доблести, как будто от чего-то незначимого! Когда он коснулся особенно глубокой царапины на плече, иверин вцепился зубами в левую кисть, чтобы не вскрикнуть.

– Оставь руку в покое, тебя же Руанна просила.

Лирэй со вздохом подчинился.

– Что же до бесстрашия... – продолжил свою мысль князь. – Скажи, в каких сражениях ты прежде участвовал?

Лирэй передёрнулся, вспомнив свой первый бой, за который ему было отчаянно стыдно до сих пор. Его первое настоящее поражение и, увы, не последнее.

– Мы выслеживали вас... То есть таров... Альтаран. И я... показал себя не самым достойным образом.

Князь наконец отложил в сторону бурдюк и принялся за перевязку, и Лирэй с облегчением перевёл дух.

– Я думаю, твой отец ошибался, отправляя тебя преследовать альтаран, – произнёс Эр-Раукхарт. – На его месте я бы поставил тебя на оборону одного из ваших посёлков. Ты лучше всего сражаешься, когда у тебя за спиной стоит тот, кого ты решил защищать.

Лирэй ошарашенно заморгал. Ему никогда не приходило в голову, что в одних обстоятельствах он может сражаться лучше, чем в иных. Что обстоятельства играли какую-то роль. Ирр Ирдан никогда ничего подобного не говорил!

– Настоящий айн должен храбро сражаться в любом бою! – озвучил Лирэй прописную истину.

– А настоящий командир должен знать сильные и слабые места своих воинов и ставить их так, чтобы каждый из них наилучшим образом соответствовал своей задаче, – парировал князь с той самой спокойной убеждённостью, которая каждый раз сбивала Лирэя с толку, заставляя видеть вещи по-новому.

– Вы хотите сказать, что мой отец – плохой командир? – иверин нахмурился. Как может какой-то тар судить ирра Ирдана, одного из лучших айнов?!

– Не лучший. И вдобавок – плохой отец.

Пока потерявший дар речи иверин соображал, что на это дерзкое утверждение возразить, Эр-Раукхарт затянул последний узел и резко перевёл тему:

– Как ты думаешь, твои сородичи согласятся продать нам зерно, если мир будет заключён?

Лирэй напрягся.

– Не знаю. Излишки мы обычно продаём кшииресцам.

Да и денег у таров нет – ни своих, ни инмерийских.

– Ты же понимаешь, что продовольствие я всё равно получу. Тем или иным способом, – произнёс князь, и Лирэю на миг стало не по себе: перед ним снова был враг, решительный, опасный и безжалостный. Чёрные глаза смотрели прямо, и в них клубились тени грядущих битв.

– Я бы предпочёл мирный путь, – добавил Эр-Раукхарт, и пугающее ощущение рассеялось. – Ты подумал о том, о чём я тебя просил?

– Нет.

– Жаль.

4

Отдохнув и подлечившись, тары взялись разрубать тушу чудовища и выкапывать его корень. Тут-то и произошло то, что предрекала Мирайна: одну из лопат сломали об корневище. Возились с ним, наверное, не менее получаса – оно было тяжёло, ветвисто и крепко сплеталось с корнями меньших гадючин. После этого зачистка Гадючника продолжилась в обычном порядке, единым широким фронтом. Часть таров обменялась лопатами и палками. Лирэй не возражал бы против того, чтобы сменить кого-нибудь из корчевателей, но рука не позволяла, так что он остался на прежней позиции. Только вместо Огеша, взявшегося за лопату, рядом стоял другой, незнакомый тар.

Прошло ещё около двух часов, прежде чем вся гадючка была выкорчевана и уложена огромной кучей, и путь в следующую пещеру таким образом оказался полностью расчищен и безопасен. Также теперь можно было без помех рассмотреть, что творится в боковых проходах: там стеной стояли мощные заросли, состоявшие сплошь из таких же чудовищ, как то, которое сегодня с таким трудом удалось уничтожить. Кроме того, там что-то хрустело и чавкало – то ли питалась сама гадючка, то ли что-то питалось ею. Пожалуй, соваться к ней и вправду не стоило.

Заглядевшись туда, Лирэй вновь почувствовал, как по коже побежали мурашки от ощущения непонятной жути, от присутствия чего-то чужого и неведомого, враждебного всему, что имеет отношение к лежащему на поверхности миру. В Гадючнике эта жуть ненадолго отступила: многочисленность таров и их шумная несдержанность служили против сил подземелья живым щитом: огонь против тьмы. Это незримое противостояние было тарам привычно настолько, что они едва ли обращали на него внимание. А вот Лирэй обратил, и подумал о том, что ни за что на свете не хотел бы оказаться здесь в одиночестве.

Закончив самую сложную часть работы, тары устроили ещё один перерыв. Они сидели и стояли группами, отдыхая и обсуждая прошедший бой, из разговоров Лирэй уяснил, что гадючина-переросток была для них не в новинку: они вспоминали похожие случаи из прошлого и считали везением, что она выросла только одна. Как бы они стали справляться с двумя, воображение Лирэя представлять отказывалось.

Иверин, устроившись подальше от всех, терзался сомнениями, которые всколыхнул в нём разговор с князем. Эр-Раукхарт не столько угрожал, сколько предупреждал о своих намерениях. И можно ли было его в этом обвинить, назвать подлостью или воинственностью желание накормить свой клан и не допустить голода, стремление выжить – и продолжать жить?

Прежде Лирэй тоже думал, что тары – это досадный пережиток прошлого, от которого инмерийцы когда-нибудь избавятся, вот только этот пережиток существует уже сотню лет и не собирается исчезать, а напротив, намерен жить дальше, кем бы таров ни называли и что бы ни совершили когда-то их предки. И с ними придётся считаться. Вот только Лирэю-то что теперь делать? Либо он помогает князю провести переговоры – и становится предателем в глазах уже не только отца, но и всех айнов, либо остаётся в стороне – и смотрит, как тары возвращаются с добычей из инмерийских деревень. Это никто не назовёт предательством, за это никто не обвинит и, вероятно, даже не узнает.

Никто, кроме него самого.

Иверин вцепился рукой в волосы, чувствуя, как разрастается в висках тупая боль. Ну почему этот выбор встал именно перед ним? Если бы только он мог поговорить с ирром Дарриеном или с ирром Кайра́ном, попросить у них совета! Может быть, они бы пришли к выводу, что мирный договор – это в сложившейся ситуации наилучший выход, отдали бы Лирэю приказ, и тогда его действия не считались бы предательством... Впрочем, будь здесь ирр Кайран, он обошёлся бы без Ирр-Орлессана, ведь Кайран Ирр-Айери умён и вдобавок – хороший оратор, к нему прислушивается сам арл, и все переговоры с йеранцами поручают именно ему. А Лирэй – никто, просто неудачный сын великого воина, опозоривший своё имя айн, чьё мнение ни для кого ничего не значит. Кроме разве что аурранского князя, которому больше не к кому прислушиваться в том, что касается Инмери и инмерийцев, потому что здесь нет ни ирра Дарриена, ни ирра Кайрана, только ирр Лирэй...

– Ты хорошо себя чувствуешь? – раздалось вдруг над головой.

Иверин так глубоко ушёл в раздумья, что не заметил, как подошла Руанна. Рукава и подол её одежды были испачканы в крови, на лице лежала тень беспокойства.

– Хорошо, – ответил Лирэй, – просто задумался.

Чувствовал он себя, конечно, отвратительно, но знахарка тут ничем не могла помочь. Она вручила ему мешок для сбора растений.

– Идём, покажу, что нужно собирать.

Почти все тары уже ушли, огоньки факелов мелькали далеко впереди. Иверин послушно поплёлся за знахаркой, на ходу пытаясь извернуться и всунуть перевязанную руку в рукав, и вдруг ощутил какую-то нелепость происходящего. Ему ведь никто сейчас не угрожает расправой, но он всё равно берёт мешок и будет делать то, что ему скажут, вместе с тарами. Он живёт среди них уже полмесяца, даже больше, беспокоится за их жизни и готов им помогать совершенно добровольно. Его вдруг накрыло страхом: что произошло с его жизнью и кто он теперь? Может быть, он уже незаметно стал предателем?

– Лирэй, не спи! Вот это рузянка, у неё нужно отрывать кисточки, аккуратно, не стряхивая пыльцу.

Голос Руанны вернул его в реальность. Лирэй тряхнул головой и постарался сосредоточиться на её словах. Пятачок пола порос чем-то, похожим на траву, увенчанную длинными кисточками. Лирэй вцепился в одну, пальцы дрогнули и смяли её. Руанна неодобрительно цокнула языком. Иверин постарался сосредоточиться и выкинуть из головы лишние мысли, хотя и знал – всё равно они скоро вернутся.

За Гадючником располагалась даже не одна пещера, а целая анфилада с колоннами, арками и каскадами уступов. Совсем рядом с иверином из трещины в скале бил источник с прозрачной водой. Во влажном воздухе висела смесь непривычных и резких запахов. Растительность покрывала пол и стены почти сплошным ковром, не очень пышным, высотой едва ли по колено, но довольно разнообразным. Часть растений – кто бы сомневался! – была ядовита, и Руанна советовала к ним не прикасаться, но хотя бы здесь не водилось хищных видов, способных сожрать иверина. Лирэй постарался думать только о кисточках, и на какое-то время это ему удалось.

В середине дня сделали перерыв на обед. Тары расселись на выступах на разной высоте, которых здесь было множество, разделили между собой еду, не обойдя и иверина. Словно крестьяне на поле после жатвы – идиллическая картина, если не вспоминать, что за сено они косили с утра. И не думать о том, что эта мирная на первый взгляд компания может вскоре напасть на настоящих крестьян. Зашуршали мешочки с костями – похоже, заядлые игроки носили их с собой всегда и везде. Пещера скоро огласилась азартными криками.

Право иверина отдыхать и есть вместе со всеми никто не оспаривал. Он выпил ледяной воды из ручья, оказавшейся неожиданно вкусной, и удобно расположился на плоском камне, привалившись спиной к мягкой растительной подушке. Он больше не чувствовал себя беспомощным пленником, которого каждый может ударить, а то и убить. Но если не пленником, то кем тогда? И что он будет делать, если узнает, что тары снова отправились грабить инмерийские деревни? Кого и как он сможет защитить? Ему остро захотелось стукнуться лбом об стену: тот выбор, о котором он пытался не думать, настойчиво лез в голову. «Но я не могу ему помогать! – в сотый раз объяснял он самому себе. – Айн Инмери не должен помогать врагу! Если я это сделаю, все узнают, и я буду в их глазах не просто трусом, но и предателем!» Но согласиться или возразить было некому.

На сбор растений ушёл остаток дня. Это была кропотливая и довольно нудная работа, и, судя по тяжким вздохам и бурчанию, время от времени раздававшимся вокруг, она быстро осточертела не только иверину. Тары сейчас чем-то напоминали колонию трудолюбивых пчёл, с недовольным жужжанием собирающих мёд с цветов. От этого сравнения Лирэй чуть не рассмеялся вслух, уж больно это не соответствовало образу воинственного и коварного народа, но вовремя вспомнил, что и сам сейчас изображает такую же пчёлку. Одна золотистая пчёлка среди роя чёрных. Ну что за ерунда лезет ему в голову!

Каждый из таров собирал только определённый вид растений, чтобы не пришлось потом сортировать содержимое каждого мешка. Руанна срывала какие-то чёрные шипы, ухитряясь ими не пораниться, время от времени проверяла состояние недопереваренного гадючкой тара и мимоходом ворчала на тех, кто собирал растения неправильно, не скупясь на замечания в адрес даже самых суровых воинов, которые кривились, но не спорили. Из этих растений, как иверин позже узнал, знахарка делала лекарства, которые помогали остановить воспаление при глубоких ранениях, от которого без лечения больной быстро сгорает в лихорадке.

К концу дня у Лирэя окончательно разболелась голова, но ни к какому решению он так и не пришёл. Вряд ли князь понимал, чего на самом деле требует от Ирр-Орлессана. И вряд ли изменил бы своё намерение, если бы понимал.

5

Когда тары покинули нижние ярусы Диких Пещер и растительность вокруг начала обретать пусть бледные, но хоть какие-то цвета, иверин невольно почувствовал облегчение: хотя здесь и сохранялись отголоски живущей внизу жути, но она была уже не так сильна и всеобъемлюща. А ворота посёлка и вовсе казались дверями родного дома. По крайней мере, там не растёт никакой ядовитой дряни, и нечто невидимое и чуждое не окружает тебя со всех сторон, нагоняя невыразимый ужас, от которого волосы шевелятся на голове.

Как и все, Лирэй зверски устал и надеялся по возвращении как следует поесть и лечь спать, но надеждам его суждено было сбыться далеко не сразу. За воротами к Орхайту подошли двое охотников. Выслушав их, он велел Лирэю следовать за ними. Иверин слегка встревожился, когда они вновь покинули пределы посёлка, и всё же вообразить Орхайта, затевающего убийство, у него уже не получалось. Да и вроде бы не за что на этот раз.

Дорога заняла около получаса, один раз на них напали какие-то твари, которых иверин раньше не видел и предпочёл бы не видеть и впредь, но Орхайт и охотники легко отбились.

Наконец они вошли в длинную пещеру, которую делила пополам глубокая расселина. Дна её было не разглядеть из-за клубящегося желтоватого дыма, который, к тому же, вонял тухлыми яйцами. Возле её края стояли ещё двое таров-охотников, а у их ног кто-то лежал.

Подойдя ближе, Лирэй понял, почему его сюда привели. Лежащий был мёртв и, судя по виду и запаху, уже довольно давно. Труп был сильно обезображен хищниками, но одежда и остатки светло-золотистых волос, заляпанных бурой кровью, не оставляли сомнений в том, к какому духу должна была отправиться его душа.

– Его нашли охотники, – пояснил Орхайт. – Мёртв уже дней десять. Что скажешь – разведчик? Из ваших, этих, айнов?

Опознать погибшего по лицу было невозможно, его покрывали глубокие раны. Задержав дыхание и превозмогая тошноту, Лирэй присел рядом с трупом и отогнул край одежды на левом плече. Татуировка уцелела. Погибший принадлежал к роду Ирр-Асталиан, а значит, судя по возрасту, это был ирр Тайлин, один из лучших разведчиков, герой последней военной кампании против Йерана, пробравшийся в одиночку во вражескую крепость, открывший ворота и тем самым сумевший принести Инмери победу. На его шее висел плетёный амулет – несомненно, подарок жены. Её Лирэй не знал лично, но говорили, что она очень сильно любит мужа. Точнее, любила... Иверин вполголоса произнёс напутствие, хотя и запоздавшее, для отлетевшей души, и поспешно поднялся. Его мутило.

Отдышавшись немного, Лирэй ответил на вопрос Орхайта:

– Да, это айн. Он тоже попал в ловушку?

Один из охотников кивнул, и Лирэй содрогнулся, явственно вообразив, какая страшная это была смерть, – потому что сам чуть не погиб подобным же образом. И ещё вспомнились слова Марсы. Удастся ли душе ирра Тайлина найти путь к духу Иверин?.. Или так и будет его душа вечно скитаться неупокоенной по бесконечным тоннелям?

Такая нелепая и злая смерть... Была какая-то чудовищная несправедливость в том, что Ирр-Орлессану, никчёмному и ненужному, удалось спастись, а во всех отношениях достойному айну, которому было ради чего жить, – нет...

– Понятно, – деловито сказал Орхайт. – Значит, так князю и доложим. Скиньте его, и мы пойдём.

– Его нужно похоронить! – запротестовал иверин.

– Мы и так собираемся его похоронить, – пожал плечами охотник. – Вон там на дне.

– Айнов сжигают на погребальном костре!

– И что теперь, дрова на него переводить?

Один охотник принялся отстёгивать ножны с кинжалом, второй заинтересовался амулетом и снял его с шеи погибшего разведчика. Нет, ничего делать для умершего они не собирались. Только ограбить.

– Не трогай амулет! – не выдержал Лирэй.

– С чего это вдруг? – вскинулся тар.

– Это подарок его жены.

– И что? – тар пожал плечами. – Сейчас-то он ему уже не нужен.

Лирэй скрипнул зубами и промолчал. Амулет был очень красивый, сплетённый из стеклянного бисера, тонкой проволоки и цветных ниток, здесь таких не делают, у таров украшения грубее и проще. Охотник, наверное, хочет подарить его своей женщине. Но жена ирра Тайлина не для того его плела, чтобы он красовался на шее какой-нибудь черноглазой девчонки!

Со стиснутыми кулаками иверин наблюдал, как тары скинули труп в дурно пахнущую расселину, словно какой-то мешок. Ирр Тайлин заслуживал совсем иного погребения, и Лирэй отчаянно жалел, что не в силах ничего сделать. Разве что самую малость...

Он подошёл поближе к тару, как будто желая разглядеть, что находится на дне пропасти, резко выхватил амулет из чужой руки и зашвырнул его следом за телом – пусть хотя бы память о жене останется вместе с ирром Тайлином, который всю жизнь верно служил своей стране и не заслуживал того, чтобы упокоиться на дне вонючей ямы! Этого никто из таров не ожидал, и потому помешать они не успели.

– Ты очумел, хорёк?! Я тебя сейчас самого туда скину! – заорал лишённый добычи охотник и набросился на Лирэя с кулаками. Отбиваться одной рукой от разъярённого тара было сложно, поэтому иверин тут же оказался на земле, и ему оставалось только закрываться от ударов, которые сыпались на него градом.

– Хватит! – Орхайт оттащил вошедшего в раж охотника от недобитого иверина.

– Да что этот хорёк себе позволяет?! – кипятился тар.

Орхайт поднял Лирэя за шкирку и с угрозой произнёс:

– Вижу, тебе всё-таки хочется посидеть ещё пару дней в темноте?

Утерев кровь с рассечённой губы, иверин неожиданно спокойно сказал:

– Почему бы и нет? Мне как раз нужно кое-что обдумать.

– Ишь какой смелый стал!

Но всё же, встряхнув разок напоследок, Орхайт его отпустил.

Лирэй и раньше видел погибших соратников, но это было в порядке вещей, ведь для воина естественно рисковать жизнью и гибнуть в бою. Но когда один из лучших айнов Инмери бесславно упокоился на дне какой-то ямы, иверина словно молнией пронзило осознание того, что этой смерти могло бы не быть, если бы он, Лирэй, не отправился геройствовать, а вернулся и предупредил о ловушках. Тогда бы ирр Тайлин знал, чего опасаться, и не погиб бы так страшно. Или, возможно, ирр Дарриен больше не стал бы отправлять разведчиков. Но Лирэй тогда назад не повернул, потому что всё время думал только о себе: о том, что с ним будет, о том, достоин он или недостоин зваться Ирр-Орлессаном, похож или непохож на настоящего айна. Он называл себя защитником Инмери, но всё время только и делал, что спасался сам.

И если ничего не изменится, то скоро в Эбенхеме вновь будут гибнуть ксаны, пытаясь защитить своё имущество, а инмерийцы будут штурмовать – нет, не посёлок, а Дикие Пещеры, и немало айнов и тимиров сгинут в дебрях лабиринта, прежде чем удастся добраться до тарских поселений – если, конечно, удастся. И если Лирэй в силах этому помешать, то пусть он лучше будет зваться предателем, чем знать о том, что вокруг умирают иверины и тары, которые могли бы жить, а он не сделал ничего, чтобы это предотвратить.

Назад Лирэй шёл, не особенно задумываясь, исполнит ли Орхайт свою угрозу. Иверин уверенно шагал по тёмным тоннелям следом за своими врагами и думал о том, что потом его, наверное, всё равно убьют, но сейчас это отчего-то не вызывало привычного отчаяния.

Глава 11. Острый дар

1

Орхайт злился недолго и угрозу свою не выполнил, отпустил Лирэя с миром. Но решимость иверина скоро уступила место сомнениям, и чем больше он думал, тем больше ему казалось, что он взялся за неразрешимую задачу. Зерно и другие продукты у инмерийцев, пожалуй, и можно выторговать в обмен на камушки из самоцветной пещеры, которую показала Лирэю Тьяра. Но отдать тарам кусок земли, принадлежащий народу Иверин, – нет, арл ни за что на такое не согласится! А ирлес Тейлин Дайнар Ирр-Эбенхем – тем более, пусть даже спорный кусок леса невелик, а многие охотники туда идти отказываются, потому что опасаются таров, которые порой в этот лес наведываются безо всякого разрешения. Не отдаст ирлес землю за блестящие камушки, потому что в том и состоит честь и доблесть айна, чтобы защищать её, а не разбазаривать.

Разговоры постепенно стихали, и Лёжка погружалась в сон. Молчаливой тенью в пещеру проскользнула Марса, пунктуально поменяла догоревшую до нижней отметки свечу и бесшумно вышла. Лирэй продолжал ворочаться с боку на бок, в который раз жалея, что он не ирр Кайран – тот умён и наверняка бы что-нибудь придумал. А Лирэй в этих делах не разбирается, какой из него советник?

Правда, аурранский князь в инмерийских порядках разбирается ещё меньше. У него всё просто: ему нужно прокормить свой многочисленный клан, то есть чтобы охотники беспрепятственно били в лесу птицу и зверя. Может быть, они и грибы собирают, и ягоды, и орехи, и какие-нибудь съедобные корешки. И князь не видит причин, мешающих обменять эту малость на безопасность для ксанов, которым голод не грозит.

Тут Лирэй замер, ловя за хвост промелькнувшую мысль. Опять получается так, что инмерийцы – об одном, а князь – о другом. Тары практичны и мыслят приземлённо, наверняка Эр-Раукхарту плевать на то, кому принадлежит земля, если на ней можно охотиться. Ведь не селиться же он там собрался, при тарской-то непереносимости солнечного света! А договор на пользование землёй – это совсем другое. Такое предложение эбенхемского ирлеса тоже, конечно, не обрадует, но договор можно как заключить, так и расторгнуть, и землю Инмери при этом не теряет.

Осталось понять, что могут предложить в обмен тары. Ксаны за защиту платят дань ирлесу частью урожая или изделий. А тарам что, добычей делиться?

Лирэй вспомнил, как тары относятся к еде и с каким выражением косились на одного-единственного объедающего их инмерийца, и понял: нет, не годится. Взбесятся. Да и инмерийцам это ни к чему. Если уж расплачиваться, то самоцветами. Вот только что-то подсказывало иверину, что и на такое предложение инмерийцы не согласятся, ведь опять получится, что продают землю за излишество и богатство, которое айну и не пристало иметь.

Ну почему, почему ирр Кайран не пришёл на переговоры?

В очередной раз мысленно на это посетовав, Лирэй вдруг подумал, что вопрос-то не риторический. Прежде он отсутствию ирра Кайрана не удивлялся, потому что беспокоило Ирр-Орлессана совсем иное, а вот сейчас, задумавшись, он находил это обстоятельство странным. Кому как не Кайрану Ирр-Айери вести переговоры с противником, чьё коварство и беспринципность вошли в легенды? Но вместо него пришёл ирр Дарриен, который вникать в суть тарских притязаний не имел желания.

Последнее, что Лирэю было известно об ирре Кайране, – его отъезд в Йеран. Ходили слухи, что йеранцы хотят отбить у Инмери железные рудники в Звенящих горах. Наверное, арл поручил ирру Кайрану разузнать, насколько серьёзно настроены йеранцы и ведут ли приготовления к войне.

Но если они нападут, то наверняка зимой, то есть именно тогда, когда с далёких ледников приходят зиарги, ледяные призраки, на пути которых встают пограничные крепости. И целых двенадцать дней, пока колесо года вновь не повернёт к лету, айны сдерживают их натиск, не позволяя миновать ущелье и добраться до деревень. Лирэй, конечно, не полководец, но даже он понимает, что зима, несмотря на непогоду, для северных соседей – время для нападения самое удачное.

Если соберут большую армию, арлу придётся решать, что важнее – защищаться от зиаргов или отбиваться от йеранцев. Да и тары зимой отнюдь не уходят в спячку. Это у них каждый второй оружием владеет с детства, а в Инмери мирных жителей больше... Стоп! Лирэй, уже начавший засыпать, встрепенулся. Что есть у клана Аурран? Воины! Умелые, храбрые, опытные воины, которые, к слову сказать, прекрасно видят в темноте! Зиарги всегда приходят ночью, в самой её середине, ведь им ещё нужно успеть вернуться назад до рассвета, иначе солнечный свет их уничтожит. Аурранцы могли бы помочь с ними справиться. Зиарги хоть и призраки, но тела их сотканы из ледяной крошки и рассыпаются под ударами крепкой стали. Тарскими же кнутами их, пожалуй, будет рассеивать ещё сподручнее, чем мечами и копьями!

Неизвестно, позволят ли айны заклятым врагам пройти по своей земле до самого севера, но предложение, несомненно, достойное: военные союзы айны издавна ценили. А сейчас подобный союз был бы весьма своевременным, так что необходимость укрепить границы может и перевесить нежелание иметь дела с тарами.

Лирэй ещё раз тщательно обдумал свою идею, но никаких фатальных изъянов в ней не нашёл. Да, обе стороны могут заупрямиться, и всё же нет в ней ни смертельного оскорбления для айнов, ни нечестности по отношению к аурранцам, а значит – могут и договориться.

Лирэй и сам себе не вполне верил, уж больно хрупкий и странный план он выдумал, словно верёвочный мостик над пропастью... Получится ли, нет – неизвестно. И всё же это шанс предотвратить кровопролитие, а значит завтра, как бы ни восставала против этого гордость, Лирэй пойдёт и расскажет свою идею князю.

Может и выйдет от никому не нужной жизни какая-то польза?

2

Утром в Котлах кормили лепёшками, свёрнутыми в трубочки с самой разной начинкой. Вообще в еду аурранцы клали всё подряд, иногда в причудливых сочетаниях – видимо, брали всё, что подворачивалось под руку. Лирэю на этот раз попались разваренные стебли непонятно какого растения – может быть, даже подземного – пряные и с горчинкой. Он предпочёл бы мясо, только бывает оно разве что в похлёбке, и то если повезёт.

Каких-либо ограничений на размер порций аурранцы пока не вводили. Хороший это знак или недобрый, Лирэй определить затруднялся. С одной стороны – это означает, что пока дела не так уж плохи, с другой – не исключено, что Эр-Раукхарт вместе с мастерами-воинами уже разрабатывает масштабный план нападения на Эбенхем. Из обрывков разговоров иверин уяснил, что многие в клане ждут, что после случившегося князь откажется от своей затеи или хотя бы отложит её до лучших времён.

Что если уже отказался? А Лирэй со своей идеей – опоздал...

Но поговорить с князем до вечера не получится: иверин уже выяснил у Руанны, что Эр-Раукхарт ушёл с охотниками в Дикие Пещеры. Хорошо ещё, что не наверх.

Впрочем, с утра у Лирэя появилась ещё одна мысль, которую следовало обдумать. Если переговоры всё-таки состоятся, то уместно было бы в качестве извинения за невольно нанесённые оскорбления присовокупить к новому предложению какой-нибудь дар, демонстрирующий уважение к арлу и Инмери. Собственно, до идеи подарка Эр-Раукхарт и сам додумался, хотя и из несколько иных соображений, только вместо того, чтобы задобрить айнов, ещё больше их разозлил. Ему, ценившему жизнь каждого члена своего клана, не приходило в голову, что проваливший задание пленённый разведчик – это не дружеский жест, а плевок в лицо, замаскированный под щедрость. Требовалось нечто иное, и опять же не цветные камешки или ещё какие ценности – впрочем, других богатств у аурранцев и не водилось.

Задумчиво жуя лепёшку, Лирэй ломал голову над этой задачей. Он так погрузился в себя, что утратил всякую бдительность и не обратил внимания, как совсем рядом мелькнула знакомая безрукавка из волчьего меха. Очнулся он только тогда, когда кончик кнута, пролетев перед самым лицом, с издевательской аккуратностью смахнул на пол вторую лепёшку, лежавшую у иверина на коленях. Разбрасывая крошки, она покатилась по наклонному полу и плюхнулась в какую-то щель. Лирэй поднял голову и тихо выругался. Широкая спина Дхая, казалось, излучала насмешку. Шедший впереди могучий воин с сединой на висках и множеством нашитых на кожаную тунику железных колец – тоже из тех, кто смотрел на нечестный поединок, в котором Лирэя заставили участвовать и чуть не убили, – похоже, не заметил маленькой шалости своего товарища.

Плохой из Лирэя всё-таки разведчик! Как задумается, так хоть войско может мимо промаршировать... Он выковырял лепёшку из щели, но она оказалась безнадёжно испорченной: промокла и воняла гнильём. Лирэй сначала с сожалением отложил её в сторону, но потом передумал и спрятал за пазухой: как бы тары не обиделись на небрежное обращение с едой, лучше выкинуть потом незаметно. Какой же подлец этот Дхай, да к тому же мелочный! Впрочем, от того, кто согласился драться с противником на заведомо выигрышных условиях, любой гадости можно ожидать. Где он только раздобыл тот ржавый меч? Лирэй до сих пор испытывал возмущение от того, что тары довели хорошее оружие до такого ужасного состояния.

И тут иверину пришла в голову мысль, от которой он ощутил охотничий азарт, как взявшая след гончая: а что если меч тот был не единственный? Что если найдутся и айнские мечи? Не один род проклинает таров за утерянное в многолетних стычках священное оружие. Что если оно не утеряно, а благополучно где-нибудь хранится? Если да, то лучшего подарка для айнов и не придумать! Вернуть айнский меч – это не то же самое, что вернуть жалкого пленника, опозорившего свой род. Напротив, это вернуть роду утраченную силу.

Осталось только узнать у Дхая, где он и его дружки взяли меч. Лирэй посмотрел в сторону с аппетитом жующего тара, испортившего ему завтрак, и криво усмехнулся. И как, интересно, это выяснить? Подойти и спросить? А Дхай, надо думать, сразу вежливо расскажет...

Возможно, местонахождение инмерийского оружия знает кто-то ещё – кто-нибудь из мастеров, которые заправляют в посёлке. Только Лирэй с ними не знаком, а если станет расспрашивать всех подряд, то они тоже, в свою очередь, поинтересуются, зачем инмерийцу оружие. Если же Лирэй скажет правду, то как бы сторонники Сайданара не избавились от этого оружия, чтобы подгадить князю.

По всему получалось, что лучше подождать до вечера, но иверину ужасно хотелось проверить своё предположение немедленно. Здорово было бы самому найти айнское оружие, а потом небрежно заявить князю, что достойный подарок всё это время лежал у него под носом!

Если, конечно, это оружие действительно есть. Иначе и говорить не о чем.

Лирэй снова бросил оценивающий взгляд в сторону своих недругов. В общем-то, что он теряет? Не пырнут же они его кинжалом на виду у всех только лишь за вопрос? Ни Дхай, ни даже Сайданар сами нипочём не догадаются о ценности айнских мечей, а иверин им и не скажет. Да и его бессменные стражи как раз удачно сидят, повернувшись спинами, и оживлённо разговаривают с друзьями.

Ухватив за хвост внезапную решимость, Лирэй поднялся и быстро зашагал в сторону двоих таров, чем, судя по выражению их лиц, немало их озадачил.

Не позволив кому-либо из них перехватить инициативу, он выпалил:

– Слушай, Дхай, давно хотел спросить, где ты взял меч?

Молодое скуластое лицо с жёстким подбородком расплылось в ухмылке.

– А что, хочешь ещё подраться?

Дхай сам придумал объяснение – вот и отлично!

– Почему бы и нет? Только хорошим мечом, а не той ржавой железкой, которую вы мне всучили. У вас ведь есть хорошие?

Старший воин хлопнул себя по бедру и бросил:

– А ты наглеешь с каждым днём, хорёк!

– Ну, может быть, и есть, – неопределённо проговорил Дхай, растягивая слова и глядя на иверина как на добычу, которая пришла к охотнику сама. – Давай так: я говорю тебе, где взял меч, а ты будешь со мной драться. Только никому ни слова, и придёшь один туда, куда я скажу. Идёт?

А Дхай-то не такой глупец, как поначалу Лирэй решил... Предусмотрительный. Но отступать было поздно.

– Идёт, – с вызовом сказал Лирэй, хотя уже понимал, что пожалеет. – Если я найду меч, то выйду с тобой на поединок.

– Если не придёшь, значит, ты и вправду такой трус, как о тебе говорят. Кангу́р свидетель, – тар кивнул в сторону старшего товарища.

Лирэй сжал кулаки и ледяным тоном сказал:

– Я приду. Я умею держать слово.

Кангур хмыкнул. Его крупное лицо с мясистым носом и маленькими глазками выражало брезгливый интерес. На иверина он смотрел как на щенка, которого легко отшвырнуть сапогом, только лень шевелиться.

– Договорились! – подытожил Дхай и хищно прищурился.

– Так где ты нашёл меч?

– На заброшенном складе в южной части посёлка.

– Это где? – озадаченно переспросил иверин.

– Сам ищи! – тар скрестил руки на груди. – Я сказал, где.

Лирэй понял, что больше ничего не добьётся.

– Найду.

Развернулся и быстро ушёл, надеясь, что успеет отойти достаточно далеко, прежде чем эти двое заметят подкинутую им во время разговора испорченную лепёшку.

3

Как и раньше, уйти из Лёжки не представляло проблемы – его никто и не остановил. Заключённая с Дхаем сделка казалась ему теперь верхом глупости: честного боя всё равно не будет, в этом можно не сомневаться. Но что сделано, то сделано. Мечи ещё сначала найти нужно. Не будет мечей, не будет и драки. Но уж лучше бы нашлись...

Хорошо бы для начала найти сам склад. Или хотя бы южную часть посёлка. Лирэй не представлял, как тары без солнца ориентируются по сторонам света среди хаотично изгибающихся туннелей. У кого бы спросить так, чтобы это не вызвало встречных вопросов? Лирэю хотелось поскорее выяснить, за что он заложил свою шкуру. Много времени это не займёт, зато не придётся мучиться неопределённостью до вечера.

Он вспомнил, что вроде бы ворота, через которые днём ранее тары ходили к Гадючнику, назывались Западными. Ориентируясь на них, Лирэй вышел в незнакомый тоннель. Первая попавшаяся на пути пещера оказалась крошечной и заросшей паутиной, во второй угадывались очертания сваленных в кучу больших предметов. Каких именно, мешала различить почти полная темнота. Может, это и есть тот самый склад? Лирэй заглянул внутрь, с неудовольствием сообразил, что без факела тут делать нечего – и вдруг увидел две метнувшиеся вглубь пещеры тени. От неожиданности он отпрянул от входа, вспомнив о ползунах, но тут же обругал себя за глупость – фигуры были человеческие. Он осторожно заглянул снова:

– Эй, кто здесь?

Из мрака соткалась стройная женская фигура, в которой Лирэй с удивлением признал Полуночную Розу. Чёрные глаза сердито сверкнули. В этот миг она походила на сказочную Хозяйку Ночи, которая разгневалась на смертного, рискнувшего сунуться в её владения.

– Ты что тут забыл? – накинулась она на иверина.

На щеках у неё горел лёгкий румянец, прядь волос выбиралась из причёски, и Лирэй тут же сложил два и два.

– Вы с ума сошли? А если кто зайдёт?

Губы женщины сжались в тонкую линию, точёные брови сошлись к переносице, но тут из глубины склада раздался ворчливый голос:

– Пока такой придурок нашёлся только один!

Хильван тоже выступил из тьмы и встал чуть впереди Мирайны, сложив руки на груди.

– Что ты тут делаешь, хорёк?

– Меня зовут Лирэй! – отчеканил иверин. – Хватит называть меня хорьком!

Но Хильван только хмыкнул.

– Так что ты здесь делаешь? – потребовала ответа Мирайна.

Говорить правду совсем не хотелось, и Лирэй сказал первое, что пришло на ум:

– Я... немного заблудился.

Мирайна обидно рассмеялась.

– Я же говорю, придурок, – бросил Хильван.

– Иди прямо до второй развилки, там спустишься по лестнице и попадёшь в тоннель, который ведёт в Травник, – сжалилась над ним Мирайна и насмешливо уточнила: – Сам дойдёшь или тебя проводить?

– Дойду. Спасибо.

Лирэй поспешил уйти, довольный тем, что тары не догадались, что он отнюдь не заблудился.

А Мирайна, выходит, так и не призналась Эр-Раукхарту. И устраивает тайные свидания с Хильваном! Нехорошо это, совсем нехорошо, и прав будет князь, если, узнав, на неё разозлится.

До Травника Лирэй не дошёл. Теперь придётся ещё факел раздобыть! Хорошо, что иверин уже знает, где находится другой склад, только как бы хождение по посёлку не привлекло ненужного внимания.

И тут впервые за этот день Лирэю улыбнулась удача. И не только удача! Навстречу ему, неся большую корзину, шла...

– Тьяра!

– Лирэй! – глаза девушки распахнулись, лицо озарилось знакомой лукавой улыбкой, такой ясной, что всякая тьма перед нею отступала. – А я как раз тебя вспоминала! Что ты здесь делаешь?

– Я тоже очень рад тебя видеть! Послушай, мне нужна твоя помощь! – торопливо проговорил иверин.

Тьяра подошла и остановилась, поудобнее перехватив корзину, доверху наполненную чистым бельём. Лирэю очень захотелось коснуться её руки, крепко державшей край корзины, но он сдержался.

– Помощь? Какая? – переспросила девушка, склонив голову набок.

– Мне нужно попасть на заброшенный склад в южной части посёлка. Но я понятия не имею, где он находится.

– Зачем? – немедленно поинтересовалась Тьяра. Искорка любопытства разгоралась в её взгляде.

– Мне нужно там кое-что отыскать. Я тебе потом всё расскажу, но не здесь, хорошо? И ещё мне нужен факел.

– А давай я пойду с тобой, и ты мне всё сразу расскажешь? – не отставала девушка. Но иверина её предложение только обрадовало.

– Конечно! Если твои братья не будут против, – на всякий случай уточнил Лирэй.

– Ай, я не буду их спрашивать! – беспечно отмахнулась девушка. – Жди здесь, я унесу корзину, добуду факел и вернусь!

С этими словами она умчалась. Лирэй глядел ей вслед и мечтательно улыбался. Авантюристка! Нет, не будет он больше её никогда и ни в чём обманывать. Ведь она-то ему доверяет. И ей точно можно рассказать правду.

Тьяра вернулась довольно скоро, избавившись от корзины и где-то позаимствовав парочку факелов. Подождала, пока проходившая мимо группа из трёх женщин скроется за поворотом, и только тогда подошла к иверину и заговорщицки подмигнула.

Они договорились разделиться, чтобы их не увидели вместе и не донесли тьяриной семье. Девушка объяснила иверину дорогу и ушла первой. Выждав несколько минут, Лирэй отправился следом. Но на этот раз ему не повезло: его окликнули.

– Ты что здесь шастаешь?

Как не вовремя! Немолодой тар с суровым морщинистым лицом буравил иверина острым взглядом. Лирэй лихорадочно соображал, как от него отвязаться, потом брякнул:

– Выполняю распоряжение князя.

– Хм, вот как? – тар недоверчиво пошевелил кустистыми бровями и подошёл на шаг ближе, нависнув над иверином. Лирэй взгляда не отвёл. В конце концов, он действительно выполняет княжеское распоряжение, только в слегка... вольной форме.

– Ну смотри у меня! – погрозил тар и ушёл.

Лирэй облегчённо выдохнул: сработало. Он поспешил дальше, надеясь больше ни на кого не наткнуться.

Придя на место, он чуть не рассмеялся: тот самый склад, где встречались Мирайна и Хильван! Вот почему они выбрали его: на заброшенный склад вряд ли кто зайдёт. К тому же, скорее всего, эта пещера, как и многие другие, имела не один выход: стоя в проёме, иверин чувствовал на лице лёгкое дуновение.

Но девушки почему-то внутри не оказалось.

– Тьяра? – вполголоса позвал иверин, немного встревожившись. Не мог же он её опередить? Или её тоже кто-нибудь задержал?

Он сделал несколько шагов, и вдруг за спиной раздалось громкое «БУ!», от которого Лирэй отскочил на два метра в сторону, ударившись об какой-то острый угол.

– Тьяра! – сердито воскликнул он.

Девушка, выскочившая из своего укрытия, заливалась смехом.

– Извини! – выдавила она. – Ты так смешно прыгнул!

Лирэй уставился на неё ещё более неодобрительно, чем лишь спровоцировал новый приступ смеха. В конце концов он сдался и улыбнулся сам: смеющаяся Тьяра выглядела очаровательно – словно горный ручей звенел и искрился на ярком солнце.

Наконец ручей успокоился и вернулся в русло.

– А теперь рассказывай! – потребовала Тьяра, сгорая от любопытства. – Что ты ищешь?

– Айнские мечи, – объяснил Лирэй. – Ты же знаешь, что ваш князь хочет заключить мир с Инмери. Если удастся отыскать старинное родовое оружие, то оно станет прекрасным подарком, который бы говорил о наших... в смысле, ваших хороших намерениях.

– То есть мы будем искать сокровище! – воскликнула Тьяра. Идея явно привела её в восторг.

– Вроде того, – Лирэй улыбнулся.

– А почему ты ищешь его тайно? Разве не князь тебе поручил?

– Ну, не совсем... Он хотел, чтобы я что-нибудь придумал, и я придумал. Но я хочу сначала проверить свою идею, тем более что князя сейчас нет в посёлке. Если мы не найдём оружие, то придётся изобретать что-нибудь другое. Но я не хочу, чтобы все об этом знали. Я подозреваю, что тогда кое-кто постарается найти айнское оружие раньше меня и избавиться от него.

– Мне кажется, не хотеть мира – глупо, – серьёзно сказала Тьяра. – И я думаю, что князь это здорово придумал. Мы все могли бы выходить в верхний мир, гулять по лесу, смотреть на звёзды... И все, кто уходит наверх, обязательно бы возвращались домой... Так что давай искать твои мечи!

Она зажгла факелы припасёнными кремнем и огнивом и высоко подняла их, освещая пещеру. Изумление Лирэя плавно перешло в ужас, по мере того как он осознавал истинные масштабы стоящей перед ними задачи.

– Сколько ВЕКОВ вы собирали этот хлам?

– Не знаю, – Тьяра легкомысленно пожала плечами. – Наверное, с тех времён, как Альтаран пришли в пещеры.

– Оно и видно... – пробормотал донельзя впечатлённый иверин.

Целые холмы разнообразной рухляди плавными рядами уходили вглубь большой пещеры, теряясь во мраке. Мешки, обломки каких-то каменных фигур, дырявые чугунные котлы, гнутые железные пруты, сломанные ткацкие станки, горы прогнивших шкур, проржавевшие половинки ворот и прочие отжившие свой век вещи громоздились причудливыми бастионами ушедших эпох.

– Зачем вы это храните?

Тьяра снова пожала плечами.

– Не знаю. Может быть, на случай, если пригодится. В детстве мы любили здесь играть. Знаешь, сколько интересного тут можно откопать?

– Сейчас узнаем, – с обречённым вздохом иверин подошёл к ближайшей куче и попинал её носком сапога.

Тьяра решительно принялась за дело и углубилась в один из холмов, засучив рукава. Она с таким азартом осматривала и ворошила завалы, что Лирэй скоро подхватил её настрой и тоже почувствовал себя искателем сокровищ, которые они непременно должны отыскать – а как же иначе? Порой среди ненужного хлама попадались совсем странные вещи. Лирэй долго гадал, зачем тарам понадобились насквозь ржавый амбарный замок и ажурная каминная заслонка. Особенно интересные находки они с Тьярой показывали друг другу и со смехом придумывали им применение. Время летело незаметно.

4

Мечи нашла Тьяра. Она издала ликующий вопль, вскочила на большой камень, извлекла оружие из ножен и торжественно воздела к потолку. Лезвие ярко засияло, отражая пламя факелов, словно ликуя, что после долгих лет тьмы вновь увидело свет.

– Годится? – с гордостью спросила девушка.

Эмблема рода Ирр-Ниерин была вытравлена на клинке и на рукояти, по которой вдобавок вился едва заметный узор из плавных линий. Среди инмерийских мастеров не было принято отягощать оружие богатой отделкой. Как и всякий айн, Лирэй знал наизусть эмблемы всех айнских родов и легко мог отличить или нарисовать любую из них.

– Да! – Лирэй с трудом подавил желание заключить Тьяру в объятия. Получилось! Старинное оружие действительно хранилось у таров! Он подошёл посмотреть поближе и присвистнул:

– Ого! Тебе повезло найти целую коллекцию!

Небрежно сваленные в кучу, на полуистлевшей шкуре лежали ещё три меча, два с эмблемами и один обычный. Судя по их виду, лежали очень давно – не десять лет и даже не двадцать.

– Не совсем повезло, – Тьяра хитро сощурилась. – Я нашла в пыли свежие следы и подумала, что тут стоит поискать получше.

– Ты молодец! – воскликнул иверин и, не удержавшись, добавил. – Только меч держишь неправильно...

– А как правильно? – тут же спросила девушка, озадаченно перехватывая рукоять выше – и тоже неправильно.

– Вот смотри, четыре пальца так, а большой палец сюда... – принялся объяснять Лирэй, найдя наконец отличный повод сжать руку Тьяры в своей.

Дело кончилось шутливым поединком на священном оружии. Иверин понимал, что тем самым они наносят оскорбление сразу двум знатным айнским родам, потому что меч с эмблемой – это не игрушка, но веселье Тьяры было столь искренним, чистым и заразительным, что Лирэй лишь мысленно попросил прощения у древнего оружия и пообещал, что оно скоро вернётся домой и больше никто из таров его не коснётся.

Наконец Тьяра объявила, что устала, села на пол, скрестив ноги и положив меч себе на колени, и принялась заново перевязывать лентой растрепавшиеся волосы. На плече у неё висели клочья паутины, одежду пятнали ржавчина и грязь, но даже в таком виде, запыхавшаяся и раскрасневшаяся, она выглядела очаровательно.

Лирэй нашёл более-менее чистый и целый мешок и стал складывать туда оружие. Тьяра ласково и с какой-то грустью погладила рукоять меча, прежде чем его отдать.

– Наверное, хозяин этого меча совершил что-нибудь великое, – она вздохнула.

– Это меч из рода Ирр-Ниеринов, – ответил Лирэй, укладывая оружие в мешок. – Не знаю, кто им владел, но в этом роду было много достойных храбрецов. Ты хочешь научиться драться на мечах?

– Нет, я не об этом... – лукавый огонёк в глазах девушки погас, сменившись отстранённой задумчивостью, словно она пыталась разглядеть что-то вдалеке. – Понимаешь, жизнь в клане... Она мне нравится. Здесь мой дом, мой народ, моя семья. Мне нравится петь и танцевать на праздниках, ходить с охотниками в Дикие Пещеры и карабкаться на самые высокие обрывы, делать бусы и браслеты из всего подряд, шить одежду и готовить еду. Я знаю, что могу прожить счастливую жизнь, и когда-нибудь у меня, как и у всех, будут дети, и я буду их любить и играть с ними. Но я чувствую, что могла бы сделать нечто большее, чем просто прожить свою жизнь как все. Как будто у меня больше сил, чем у других. И я могла бы сделать что-то ещё. Что-то важное для клана. Я приходила в Дом Огня и просила Тхайну указать мне путь... не раз просила. Но ничего так и не случилось.

Тьяра замолчала и печально уставилась на свои измазанные ржавчиной пальцы с каймой грязи под ногтями.

Лирэй долго молчал, не зная, что на это ответить. Он словно увидел совсем другую Тьяру, о которой до этой минуты не имел ни малейшего представления и которую, честно признаться, не понимал. О каком пути она говорит? Он осторожно накрыл её руку своей, желая приободрить.

– Кое-что важное ты уже сделала. Благодаря тебе у твоего клана появился шанс заключить мир с нами.

Девушка руку отнимать не стала.

– Надеюсь, моя находка действительно поможет – тебе и нам, – сказала она и вдруг спросила:

– А жить у нас тебе нравится?

– О да! – отшутился Лирэй. – У вас тут весело – бескланники, ползуны, гадючка.

Тьяра, уже сбросившая с себя несвойственную ей задумчивость, рассмеялась.

– А ты почему стал воином? – спросила она.

Вопрос Лирэя здорово озадачил.

– Я айн, воин по праву рождения. Я не мог стать кем-то другим.

– Кто такие айны? – немедленно полюбопытствовала Тьяра. – И почему ты не мог стать кем-то другим?

– Айны – защитники Инмери. Айн – это и есть воин, – попытался объяснить Лирэй.

– То есть у тебя не было выбора?

– Конечно.

– А что если айн не хочет быть воином?

Вопрос совершенно поставил Лирэя в тупик.

– Что значит не захочет? У вас разве воинами становятся по желанию?

– Ну да.

Иверин и тара уставились друг на друга одинаково недоумённо. Тьяра справилась с удивлением первой.

– Ну а если бы у тебя был выбор, ты бы стал воином?

– Я… не знаю, – Лирэй совсем растерялся. Сама мысль об этом казалась ему кощунственной. Он же не тар, а инмериец, айн, и он должен служить своему ирлесу и защищать свою страну, и иной судьбы для себя он представить не мог. – Я айн. Это не выбирают.

– Как странно у вас всё устроено, – задумчиво проговорила Тьяра.

По-хорошему, пора было возвращаться, но расставаться с ней не хотелось. Девушка тоже явно не спешила уходить, и они, уйдя с неуютной темы о выборе своей стези, принялись болтать о всякой ерунде. Лирэй украдкой любовался её гибкой фигурой и ждал удобного момента, чтобы сказать Тьяре, что она ему очень нравится.

Увлёкшись беседой, они услышали шаги только тогда, когда прятаться было уже поздно.

– Та-а-а-а-к, – с угрозой протянул широкоплечий молодой тар, сжимая кулаки. – И что же за княжеское распоряжение вы тут выполняете?

– Какое распоряжение? – удивилась девушка, озадаченно переводя взгляд с него на иверина.

Рядом с первым таром стоял второй – почти точная копия первого, только на пару лет моложе, и с ним иверин уже имел несчастье познакомиться. Раньше он думал, что ничего хуже Орхайта быть не может, но теперь понял, что ошибался: может. Братья Тьяры.

Лирэй понял, что влип по самую макушку. Мешок с мечами лежал на видном месте, торчавшие из него рукояти тускло поблёскивали отполированной временем сталью. Увы, воспользоваться ими для самозащиты иверин никак не мог.

5

Спустя несколько минут Лирэй предстал перед Эр-Раукхартом в ещё более неприглядном, нежели по окончании поисков, виде, поскольку по дороге имел короткую, но содержательную беседу с тьяриными братьями о том, что следует и что не следует делать хорькам, если они желают сохранить в целости все свои конечности, включая ту, которая находится между двумя нижними. К счастью для иверина, тары решили выдать его князю, а не вершить самосуд.

Княжеские посыльные, дежурившие у входа в огненную пещеру – точнее, Дом Огня, – попытались их задержать, наперебой крича, что князь занят, но братья даже слушать ребят не стали, слишком торопились донести князю на инмерийца, который вздумал раздобыть себе оружие и каким-то образом втянул в это дело их сестру.

В Доме Огня князь и несколько мастеров, в числе которых были Орхайт и Фарунна, сидели кругом у центральной чаши. Появление посторонних заставило их резко прервать оживлённую беседу и с откровенным неудовольствием обернуться к вошедшим. Старший из тьяриных братьев со всей силы толкнул иверина в спину, отчего тот упал на четвереньки, и небрежно швырнул на пол жалобно звякнувшие мечи.

– Эр-Раукхарт! – бодро доложил тар, явно очень собою довольный. – Мы нашли пропавшего хорька! Он собирал на заброшенном складе оружие и утверждал, что делает это по вашему распоряжению!

Брови князя взлетели вверх. Орхайт скорчил такую зверскую гримасу, что Лирэю захотелось куда-нибудь уползти. Совсем не так он планировал сообщить князю о своей находке! Иверин обречённо поднялся и выпрямился, напомнив себе, что ничего предосудительного он на самом деле не совершил.

Князь лишь скользнул по нему взглядом, а внимание своё остановил на помешавшем совету мастеров таре и холодно осведомился:

– Таори́н, тебе разве не сказали, что мы заняты?

– Да, но...

– Тогда что ты здесь делаешь? – осадил его Эр-Раукхарт.

И так посмотрел, что тар живо вспомнил, что разговаривает с властителем, с главой клана, растерял весь свой запал и смиренно произнёс:

– Простите, Эр-Раукхарт. Мы подождём снаружи.

Вышли братья с куда большей поспешностью, нежели вошли.

– Я же говорила, – с укоризной сказала девочка, одна из двух дежурных. – Заняты они, просили не мешать.

– Теперь и нам влетит – за то, что не остановили, – хмуро предрёк мальчик и принялся ожесточённо ковырять в носу грязным пальцем.

Младший брат Таорина только зарычал и вцепился в иверина.

– Говори, зачем тебе оружие!

– Я скажу, но князю, а не вам, – с достоинством ответил Лирэй.

Неизвестно, на чьей стороне эти двое, а лишиться с таким трудом добытого оружия в последний момент он не хотел, не говоря уже о нежелании вообще перед ними объясняться хоть в чём-то.

– Ах ты гадёныш!

Лирэй утёр кровь с разбитой губы и добавил:

– А расскажет он вам или нет, это уже не моё дело.

К счастью, допрос с пристрастием ему устраивать не стали. Тьяриным братьям было важнее очернить инмерийца перед князем, нежели что-то выведать, и они скоро отстали, лишь время от времени бросая на Лирэя свирепые взгляды, а на закрывающий вход в Дом Огня полог – взгляды нетерпеливые.

Прошло около получаса, прежде чем мастера вышли, а доносчики наконец были приглашены внутрь. Как и предполагал Лирэй, князь, едва выслушав их, повелел им уйти – к их огромному неудовольствию.

– Итак, – произнёс князь, когда они вышли. – Что же именно ты делал по моему распоряжению?

Он стоял, скрестив на груди руки, и садиться на этот раз не предлагал. Говорил он так же холодно и требовательно, как ранее с Таорином, и едва заметная ирония в голосе теперь сделалась острой, как кромка льда. Лирэю стало не по себе – он уже сообразил, что допустил какой-то серьёзный промах, но пока не понимал, какой. И, глядя в суровое лицо князя, уже не был уверен, что этот промах ему простится.

– Но я действительно выполнял вашу просьбу! – попытался оправдаться Лирэй. – Я придумал, что вы можете предложить арлу на переговорах.

Но князя это не смягчило.

– Я просил подумать, а не действовать.

– Я не был уверен, что в посёлке найдётся нужное... Хотел проверить, прежде чем... идти к вам, – сбивчиво проговорил Лирэй.

Он и сам видел теперь, что его объяснение звучит сомнительно, и, строго говоря, никаких разумных причин бросаться искать оружие самостоятельно у него не имелось.

Князь заложил руки за пояс, прошёлся туда-сюда.

– Скажи мне, Лирэй, как в твоей стране покарали бы того, кто действует якобы от имени арла, но арл об этом не знает?

– Смотря какое действие... За что-то серьёзное – если, например, кто-то даст сигнал к атаке без приказа, – могут и меча лишить... Но я же ничего такого...

– У нас за это выставляют за ворота. Особо наглых – без факела.

Иверин в ужасе уставился на Эр-Раукхарта.

– Вы... вы не шутите?

Эр-Раукхарт возвёл глаза к потолку.

– Я не шучу. И сейчас совершенно серьёзно говорю о том, чтобы ты перестал меня подставлять перед Сайданаром.

Какое-то время Лирэй молчал, потом подавленно произнёс:

– Я не подумал, как это будет выглядеть со стороны.

– Думай в следующий раз, – посоветовал Эр-Раукхарт и уже спокойным, обыденным тоном спросил. – Так зачем ты искал оружие?

– Его можно подарить айнам. На переговорах, – Лирэй вздохнул. После устроенной князем выволочки никакой радости и гордости за свою находку не осталось – только стыд за собственное глупое поведение. – Если вы ещё не передумали их проводить...

– Старые мечи? – с сомнением уточнил Эр-Раукхарт.

Лирэй аж задохнулся от такого пренебрежительного отношения.

– Не просто старые мечи! Это оружие, которое передаётся в роду из поколения в поколение!

Тут князь, видимо, понял, что разговор предстоит долгий, и наконец предложил собеседнику присесть у огня. Лирэй немного расслабился: кажется, гроза миновала, и князь снова выглядел... просто Раукхартом, а не суровым главой клана.

– Какая в них ценность? – спросил он.

Иверину пришлось напомнить себе, что для таров оружие – всего лишь оружие и никакого священного смысла не несёт.

– В мече, отмеченном эмблемой, заключена часть силы рода, – объяснил он. – Чем старше меч и чем больше сражений им выиграно, тем больше его сила.

– Это... что-то вроде магии?

– Нет! – возмутился Лирэй, уязвлённый этим сравнением. – Это у кшииресцев магия! А сила рода – это сила рода.

– Хорошо, пусть так, – не стал спорить князь. – Значит, инмерийцы будут довольны этим подарком?

– Конечно! Вернув трём родам утраченную силу, вы таким образом проявите уважение ко всем айнам.

– Неужели оружие вам дороже жизни его обладателя? – спросил князь, словно эта мысль в его голове никак не укладывалась.

– Смотря какой... обладатель, – Лирэй криво усмехнулся. – Меня вам точно приводить не стоило. Я же... что-то вроде грязного пятна на репутации своего рода.

Произнеся это, Лирэй почувствовал, как грудь и горло словно сдавило стальными тисками. В нём снова проснулось осознание того, насколько ужасно с точки зрения айна он сейчас поступает, давая советы своему врагу. Как Ирр-Орлессан мог до такого докатиться?

Эр-Раукхарт на этот раз переубеждать его не стал, но посмотрел так, что стало ясно, что никакого грязного пятна он перед собой не видит, а видит пятно глупое и бестолковое.

– Что ж, значит, мечи. Хорошо, – сказал он. – Тогда что ты предлагаешь обменять на лес?

– Военную помощь, – ответил Лирэй и подробно изложил всё то, что обдумывал накануне: разницу между владением и договором на пользование землёй, приходящих зимой зиаргов и то, как альтараны могут помочь с ними справиться. Иверин с тревогой наблюдал за реакцией князя, но тот, вопреки опасениям, выслушал вполне благосклонно, а потом задумчиво произнёс:

– Не уверен, что клану это понравится, но я вижу, чем хороша эта идея: когда воины сражаются на одной стороне, они перестают относиться друг к другу как к врагам.

Такая мысль Лирэю в голову не приходила. Он сомневался, что что-то может заставить инмерийцев перестать видеть в альтаранах врагов, но высказывать свои сомнения вслух не стал, а вместо этого сказал:

– Что же касается покупки зерна, то здесь, в посёлке, есть пещера с самоцветами. Мы не слишком любим украшения из камня, но наши соседи, кшииресцы, их ценят и, если я не ошибаюсь, даже как-то используют для своей магии.

– Да, я думал об этом, – Эр-Раукхарт кивнул. – В Диких Пещерах есть и другие места, где можно добывать цветные камешки. Я распоряжусь, чтобы собрали образцы.

Помолчав немного, он подытожил:

– Что ж, условия неплохие. Надеюсь, твои сородичи окажутся на этот раз более сговорчивы, и мы решим наши проблемы мирным путём.

Лирэй неслышно вздохнул. Он совсем не был в этом уверен. Но продолжить вражду инмерийцы и аурранцы сумеют и без его помощи.

– Только оружие нужно почистить, – спохватился он. – Нельзя отдавать его в таком виде – айны сочтут это неуважением.

– Вот и займись.

Лирэй тут же вцепился в мешок с оружием – он и так никому из таров не доверил бы чистку и был рад, что не пришлось упрашивать князя поручить это дело тому, кто с мечом обращаться умеет. Ах, если бы ещё ножны нашлись! Таскать мечи вот так, в старом мешке, казалось кощунством не меньшим, нежели отдать их в руки таров.

Лирэй полагал, что на этом разговор завершён, но Эр-Раукхарт неожиданно вытащил откуда-то мешочек с костями.

– Сыграем? Слышал, ты неплохо научился.

Лирэй бросил на князя удивлённый и обеспокоенный взгляд и потёр больную руку, которая вроде бы срасталась правильно и больше не опухала. Но отказаться не решился.

– Обойдёмся без увечий, – сказал князь, заметив его жест.

Иверин с некоторой опаской начал партию, гадая, чем обернётся для него проигрыш. Хотя Лирэй и вправду много играл в последнее время – эта тарская забава пришлась ему по душе гораздо больше, чем он готов был признать, – но мастерства пока не достиг. Князь играл с невозмутимым видом, по выражению его лица невозможно было догадаться, что он задумал, и это сбивало с толку.

После неизбежного проигрыша Лирэя Эр-Раукхарт продемонстрировал, что в изобретательности своим соклановцам ничуть не уступает.

– Давай представим, – сказал он, – что ты, допустим, Дарриен Огем Ирр-Найлиэн.

От такого начала Лирэй опешил.

– И ты, – продолжил князь, – ведёшь переговоры со мной. Посмотрим, насколько нам удастся прийти к взаимопониманию.

Тут Лирэй наконец сообразил, что задумал Эр-Раукхарт. И оставалось только в очередной раз подивиться альтаранскому умению всякое серьёзное дело превратить в забаву.

Иверин, поначалу принявший эту идею в штыки и после настойчивых уговоров согласившийся озвучивать то, что мог бы ответить ирр Дарриен, только от третьего лица, через некоторое время со стыдом осознал, что увлёкся и от словесной пикировки получает удовольствие.

Игра в кости тем временем продолжалась, но оба игрока от неё здорово отвлеклись, и как-то так получилось, что удачно вытащенная кость позволила иверину сложить редкую комбинацию, которую князь упустил из виду и которая решила исход игры.

– Неплохо, – одобрил Эр-Раукхарт выложенный на полу расклад. – Твоя очередь. Чего ты хочешь?

Проигрышу он ничуть не смутился и теперь с интересом ждал, что скажет иверин. Тот на победу не рассчитывал, поэтому растерялся. Чего ему просить у князя? Всякую ерунду загадывать, как это любят тары, – нет, так он не умеет.

Но тут он кое-что вспомнил и, тщательно подбирая выражения, произнёс:

– Я хочу, чтобы вы дали слово, что если вы узнаете о двоих... аурранцах, которые... не имея злого умысла, обманывали вас, потому что боялись, то не будете им мстить.

Кажется, Лирэю удалось по-настоящему удивить князя своей просьбой. Эр-Раукхарт какое-то время осмысливал эту загадку, но иверин недооценил княжескую проницательность. Тому хватило минуты, чтобы догадаться. А может быть, он и сам чувствовал, что в их отношениях с Мирайной что-то неладно, и теперь лишь получил тому подтверждение...

– Вот как... – проговорил он. Лицо его окаменело, а руки сжались в кулаки. – Откуда ты узнал?

– Случайно, – признался Лирэй. – Совсем не хотел бы этого знать, но так вышло. Простите. Так вы даёте слово?

– Я бы и так не причинил ей вреда, – произнёс Эр-Раукхарт после долгой паузы. – Но раз уж таковы условия – даю слово, что ничего им не сделаю.

В голосе его на этот раз прозвучала плохо скрываемая горечь. Князь отвернулся к огню, плечи его поникли, и Лирэй каким-то образом почувствовал, что неверность жены ранила Эр-Раукхарта очень сильно. Похоже, он её и вправду любил… К тому же Лирэй успел заметить, что аурранцы хотя и уважают князя, но держатся на расстоянии, и Мирайна была, наверное, одной из немногих, если не единственной, кто Эр-Раукхарту был по-настоящему близок.

– Она ведь не просила тебя ни о чём, я прав? – спросил князь.

– Да. Не просила.

И как бы не убила за непрошенное вмешательство...

Лирэй ожидал, что князь станет выспрашивать, кто тот второй аурранец, но Эр-Раукхарт молчал, неспешно перебирая кости и складывая их по одной в мешочек. Лирэй тоже молчал, и его грызла неприятная мысль о том, что таким образом он как будто отомстил князю, и это было подло и недостойно айна. Но на самом деле ничего такого Лирэй не замышлял и не предполагал, что витиеватая формулировка будет князем немедленно разгадана. И уж точно не хотел причинить боль.

– Можешь идти, – сказал Эр-Раукхарт, затянув завязки мешочка. И добавил вдогонку, когда иверин уже был на полпути к выходу, – оружие своё не забудь.

Досадуя на себя – как ухитрился забыть самое главное? – Лирэй вернулся и подхватил мешок, вновь поморщившись от того, как небрежно лежали в нём айнские мечи. Надо будет хотя бы тряпицами их аккуратно обернуть, раз уж ножны где-то потерялись...

Как-то всё вроде и удачно вышло, а в то же время совсем не радостно. А ещё предстоит поединок с Дхаем, на который Лирэй так некстати напросился... Что ж, по крайней мере, оружие у него, назло тару, будет хорошее и остро заточенное. Если уж не самого Дхая, то его кнут перерубить Лирэй постарается.

Интермедия 3. Убить большую крысу

Множество ажурных светильников ярко освещали большой зал с витыми колоннами, в плотно закрытые ставни молотил дождь, какой завсегда случается в начале месяца Гроз. На высоком резном кресле с таким затейливым и тонким узором, что аж в глазах рябило, восседал арл Инмери, седовласый и величественный, но совсем не похожий на старика, хотя лет ему было, говорят, немало – не меньше, чем нынешнему старосте. Его окружали знатные айны, все ужасно важные, в дорогом и красивом платье, при оружии, строгие и прямые, будто статуи.

Тирн страшно робел перед таким количеством айнов и переминался с ноги на ногу в непривычных новеньких сапожках. Сапожки – тёплые, с круглым носочком, выстланные изнутри тонким мехом, а снаружи украшенные красной строчкой, – подарил ему ирр Тейлин взамен дырявых лаптей, сказав, что гонцу полагается хорошая обувь, иначе какой же он гонец, если сотрёт ноги и захромает? Правда, именно новые сапоги, ещё не разношенные, натирали пальцы и тонкие косточки над пятками, но Тирн признаваться в этом не стал – вдруг отберут? Зато теперь все деревенские ребята ему завидовали, у них ни у кого не было таких красивых сапожек! Но в глубине души он думал, что лучше, пожалуй, бегать босиком, чем каждый раз замирать от ужаса, когда эти страшные тары внезапно и бесшумно, как призраки, выныривают из кустов.

Как он ни упрашивал заменить его кем-то другим, от него лишь отмахивались. Ирр Роис только смилостивился объяснить, что тары Тирна запомнили и потому не трогают, а кого другого могут убить без расспросов.

Можно подумать, самого Тирна они убить не могут! Кто знает, что им в голову взбредёт? И даже то, что следующее послание будет последним, его не утешало. А ну как тары решат, что раз гонец больше не нужен, то можно его убить? Или разозлятся на послание и отыграются на Тирне. Закопают где-нибудь под кустом, и больше он домой не вернётся, и косточек его никто не найдёт...

– ... Никогда подземные крысы не станут хозяйничать на инмерийской земле, – послушно зубрил мальчик текст послания, уныло глядя в пол, причудливо выложенный деревянными дощечками разных оттенков. Прибьют бедного Тирна, как пить дать! Вот как только он это скажет, так сразу и прибьют. Но ведь от поручения арла не отвертишься...

Вдруг высокие створки дверей с лиственным орнаментом по краю распахнулись, и в залу вошёл ещё один айн. Такой же строгий и прямой, как остальные, только помоложе. Обежал взглядом всё помещение, на миг задержал внимание на Тирне, отчего тот смутился и сбился с речи, пересёк зал быстрым шагом и склонился перед арлом в глубоком поклоне.

– Приношу извинения за опоздание, арр Инагис! – сказал он. – Меня задержала непогода.

При этом выглядел он так, будто перелетел сюда по воздуху – ни пятнышка грязи на одежде, руках и лице. Только волосы влажно поблёскивали, словно их не до конца просушили. Наверное, в закрытой повозке ехал. Поэтому этот айн Тирну сразу не понравился – сам-то он трясся в седле с ирром Роисом и промок до нитки.

– Не стоит извиняться. Вы почти не опоздали, – арл благосклонно кивнул и знаком пригласил новоприбывшего приблизиться. – Дар, будь любезен, повтори для ирра Кайрана составленный нами ответ. Дикари не знают письма, приходится передавать послания устно.

Ирр Дарриен кивнул и произнёс:

– Наше послание звучит так: «На вашу немыслимую наглость мы можем ответить только сталью. Более нам разговаривать не о чем. Никогда подземные крысы не станут хозяйничать на инмерийской земле!» Они потребовали отдать им кусок Эбенхема, – пояснил он. – Наглеют с каждым годом.

– Хм, вот как? Не могу с вами не согласиться, – сказал ирр Кайран. – Вижу, вы уже приняли решение, но, быть может, вы позволите мне изложить своё мнение?

– Излагайте, – разрешил арл.

– Благодарю за доверие, – айн отвесил лёгкий поклон. – Я, признаться, огорчён тем, что не имел возможности присутствовать на переговорах. Не в обиду вам, ирр Дарриен, и вам, ирр Гирем, но вы воины, а не послы. Все тарские военные хитрости вы знаете превосходно, но переговоры – это поле боя иного рода, где требуется умение видеть в словах скрытый смысл и распознавать ложь и недоговорённость по взгляду и жестам. Меня настораживает настойчивость таров, и я боюсь, что их истинные планы так и остались нам неизвестны.

– Что вы предлагаете? – спросил арл.

– Если вы позволите провести мне ещё одну встречу, то, быть может, мне удастся вытащить на свет их скрытые замыслы.

– Полагаю, их скрытый замысел довольно очевиден – проверить нас на прочность. Жалкая попытка, – презрительно скривившись, сказал один из айнов, тот, кого ирр Кайран назвал ирром Гиремом. Из всех присутствующих он выглядел самым суровым и решительным – и чертами лица, и резкими фразами. Кажется, что в любую минуту готов сорваться с места и снести парочку тарских голов, а то и целый десяток.

– Возможно, – не стал возражать ирр Кайран. – Но не исключено также и то, что за этой жалкой попыткой скрывается нечто большее. Мы уже, к сожалению, имели возможность убедиться в том, что их вожак хитёр и изобретателен.

– Я бы хотел напомнить, что хитрость его может заключаться всего лишь в намерении устроить засаду, – заметил ирр Дарриен. – Я склоняюсь к мысли, что в прошлый раз им что-то помешало. В их честность я не верю ни на грош и вам не советую, и к тому же они вели себя столь нахально и выставили столь издевательские условия, что рассматривать их всерьёз невозможно.

– Рассматривать их всерьёз нам совершенно не обязательно, достаточно лишь сделать вид, что мы готовы подумать, – возразил ирр Кайран. – Но переговоры – прекрасная возможность узнать больше об их планах, которую они сами нам любезно предоставили. И кстати, тот юноша, которого они привели на встречу – Лирэй Оруэн Ирр-Орлессан, если я не ошибаюсь? – я думаю, нам следует проявить настойчивость и постараться его вытащить, если он ещё жив. Он вполне может что-то знать.

– Ах да, мальчишка... – проговорил ирр Гирем. – Если вам удастся убедить таров его отдать, то ирр Ирдан будет вам весьма признателен. Но, честно говоря, я думаю, что ирра Лирэя уже убили за ненадобностью.

– Он был слишком молод и неопытен для такого задания, – заметил ирр Дарриен. – И я говорил об этом его отцу.

– Теперь это уже неважно, – ирр Гирем пожал плечами. – Почему бы нам не рассмотреть любезно, как выразился ирр Кайран, предоставленную нам возможность с другой стороны? Я полагаю, что достаточно убить одну большую и не в меру наглую крысу, и в ближайшее время остальные устроят грызню за власть и забудут обо всех своих планах. Благо эта большая крыса настолько самоуверенна, что вылезает из своей норы без всякой опаски, и я не сомневаюсь, что все пакости замышляет именно она.

– Это будет ударом в спину, – ирр Дарриен нахмурился. – Я тоже с радостью избавил бы Инмери от упомянутой вами крысы, но не во время переговоров.

– Много чести! – ирр Гирем презрительно фыркнул. – Когда крысы лезут в дом, их истребляют любыми способами, а не церемонятся с ними.

– Я всё же настаиваю на том, чтобы сначала их выслушать, – быстро вмешался ирр Кайран. – Не исключено, что их следующий вожак решит продолжить дело своего предшественника, и мы окажемся не готовы.

Айны спорили довольно долго, Тирн уже устал стоять на одном месте и мечтал, чтобы его скорее отпустили. Наконец, арл, который всё это время молча слушал, объявил о своём решении, которое заключалось в том, чтобы сначала послушать большую крысу, а потом убить. Тирна это обрадовало: во-первых, он тоже хотел, чтобы тары стали драться между собой и перестали нападать на его деревню, а во-вторых, новое послание звучало вежливо, а значит, тары не разозлятся на гонца и не станут его убивать.

Вот только ирр Кайран не иначе как захотел над ним поиздеваться и сказал, чтобы послание было на тэриинском. Вроде как тары его лучше поймут. Можно подумать, Тирн его понимает! Но никому не было дела до бедного Тирна, и пришлось ему зубрить какие-то дурацкие непонятные звуки, похожие на шипящих змей, от которых голова звенела и пухла. И оттого ирр Кайран ему ещё больше не понравился, но высказывать своё недовольство вслух Тирн, разумеется, не посмел. Лишь бы тары не заставили его делать то же самое! Этого бедная тирнова голова точно не выдержит...

Глава 12. Другая жизнь

1

Округлый шлифовальный камень удобно лежал в ладони, стальной клинок упруго прогибался, а рука постепенно обретала уверенность движений. Лирэй кропотливо счищал ржавчину с кромки лезвия обычного, без эмблемы, меча. Айнские мечи гораздо упорнее сопротивлялись подземной сырости, на них ржавчина проступала лишь отдельными пятнами, но иверин не хотел сражаться не принадлежащим ему оружием. В Инмери взять чужой меч допускалось лишь в крайних случаях, к которым данное по глупости обещание точно не относилось.

В кузнице, устроенной в одной из пещер нижнего уровня, было жарко из-за разлома, по дну которого медленно тёк одетый пеплом раскалённый поток, словно бесконечная серая змея. Мастер-оружейник ковал кинжал, и гулкие удары молота эхом отражались от стен. Когда он уставал, его подменяла жена, тоже мускулистая и крепкая и, похоже, в мастерстве мужу ничуть не уступавшая. Когда Лирэй явился сюда утром, она, без лишних расспросов уяснив стоявшую перед иверином задачу, любезно одолжила шлифовальный камень, ветошь для протирки, масло и ведёрко с водой. Лирэй расположился в небольшом закутке, где было попрохладнее и где он не мешал хозяевам Кузни. Чистить меч он, конечно, умел – за своим оружием он ухаживал ежедневно, – но снимать сплошной слой ржавчины раньше не доводилось. Иверин действовал очень осторожно, опасаясь испортить меч, и был теперь даже рад, что начал с простого меча, а не с более ценных айнских.

Слухи о лирэевой находке удивительно быстро достигли ушей Дхая. Тар разыскал иверина ещё вчера, когда тот отстирывал в подземном озере свою одежду, и, довольно скалясь, напомнил о сделке и велел приходить на Арену в полночь через сутки. И даже подробно объяснил, где находится эта Арена. Напоследок попытался как бы невзначай наступить грязным сапогом на свежевыстиранную рубашку, но Лирэй был начеку и успел её убрать. Выбор времени, очевидно, объяснялся тем, что к полуночи тренировки заканчиваются, а значит, поединщикам никто не помешает. Впрочем, Лирэй предполагал, что представление не обойдётся без зрителей. Может быть, даже Сайданар придёт.

А ещё иверина грыз вопрос о том, разрешены ли поединки в посёлке. Хорошо, если да, а если нет? Отчего-то же Дхай до сих пор не растрепал об этом всему клану. Он наверняка рассчитывает на защиту Сайданара, а Лирэй рискует, нарушив очередной местный закон, нарваться на ещё один серьёзный разговор с князем. По-хорошему, нужно было кому-нибудь об этом рассказать и попросить совета, но иверин боялся, что тогда бой вообще запретят, и получится так, как будто он струсил и прячется за чужими спинами.

Закон Инмери разрешал поединки, но обычно они шли до первой крови или до признания противником поражения. Смертельные поединки не считались убийством, но и не поощрялись, особенно среди айнов, исключение составляли лишь серьёзные оскорбления из тех, которые смываются только кровью. В иных же случаях победитель рисковал навлечь на себя недовольство и главы своего рода, и главы рода убитого, и его друзей, а то и самого арла. Также не одобрялось нанесение тяжких увечий: воин-калека всё равно что мёртв, потому что больше не может сражаться.

Учитывая, что в клане Аурран жизнь и дееспособность воинов ценилась весьма высоко, то, скорее всего, интуиция Лирэя не обманывает, и он готовится опять нарушить закон клана. И чтобы хоть как-то смягчить последствия, ему нужно и самому остаться целым, и Дхая не убить и не покалечить. А сделать это можно одним способом: изловчиться и перерубить кнут. Что не так-то просто, поскольку тары управляются с ним мастерски, а одежда Лирэя от него практически не защищала. Увы, выданную ему перед походом в Гадючник кожаную кирасу на следующий день после возвращения забрали. Видимо, считалось, что иверину она в посёлке не пригодится.

Краем уха Лирэй прислушивался к тому, что происходит в Кузне, мечтая услышать звонкий голос Тьяры. За неё саму он не тревожился, братья её не тронули, да и едва ли она даст себя в обиду. Но вот помешать ей видеться с иверином или настроить её против него они вполне могут.

Прозвеневший яростью голос заставил его встрепенуться, но, увы, принадлежал он совсем другой таре.

– Где он?!

Тут Лирэй пожалел, что у уединённого закутка не имелось второго выхода. Похоже, Эр-Раукхарт не стал откладывать разговор со своей возлюбленной в долгий ящик и то ли честно признался, откуда он узнал о её измене, то ли Полуночная Роза и сама догадалась, и теперь её огненная натура жаждала мести. Лирэй спешно составил приличествующее случаю извинение, но сказать ничего не успел: Мирайна налетела на него как разъярённая тигрица и сразу же вцепилась в горло, повалив на пол. Меч со звоном отлетел в сторону. Сверкающие яростью глаза оказались совсем близко, точёные ноздри раздувались, губы растянулись в оскале. Иверин схватил женщину за запястья, пытаясь разжать её руки, но это оказалось не так-то просто – ярость придала ей сил, ударить же её по-настоящему мешало воспитание.

– Ты сказал ему! – прошипела она.

– Да нет же! Отпусти!

– Лживый хорёк!

– Выслушай, пожалуйста! – просипел Лирэй.

Ему наконец удалось побороть в себе айнские принципы и вывернуться из захвата – ценой синяков на запястьях Мирайны, которая, кажется, всерьёз собралась его придушить. Она тут же с неженской силой двинула его кулаком по лицу. Лирэй поспешно отошёл подальше и закашлялся, одновременно проверяя, не сломана ли челюсть. Мирайна выпрямилась, тяжело дыша. В иное время Лирэй бы засмотрелся на высоко вздымающуюся грудь, очертания которой короткая кожаная туника с узором из красных бусин не столько скрывала, сколько подчёркивала, но сейчас ему было не до любования женской красотой.

– Он... дал... слово, – с трудом выговорил иверин между приступами кашля.

– Какое слово? О чём ты? – потребовала объяснений тара, сверкая глазами.

– Мы играли в кости, – проговорил Лирэй, когда горло перестало саднить. Лицо Мирайны удивлённо вытянулось. – И он проиграл. Случайно. Я не называл ваших имён! И не думал, что он поймёт. Я попросил не причинять вреда тем, кто его обманывает. Но он догадался сразу, что речь о тебе, и дал слово. Про Хильвана он не знает. По крайней мере, о нём я не говорил.

Мирайна смотрела на него со смесью изумления и недоверия.

– Клянусь, я не вру! – поспешно добавил Лирэй. – Не веришь, спроси у Эр-Раукхарта.

– Ты попросил за нас? – неверяще уточнила Мирайна, словно менее всего ожидала от иверина подобной заботы.

Лирэй отвёл взгляд. Ему было неловко за то, что он вмешался и что всё вышло не так, как он рассчитывал.

– Прости, что влез не в своё дело. Я просто хотел помочь.

Он рискнул поднять глаза и обнаружил, что Мирайна смотрит на него потрясённо. Мгновением позже она, ничего не говоря, резко развернулась и вышла.

Лирэй озадаченно посмотрел ей вслед, гадая, стоит ли ожидать в ближайшее время появления Хильвана, который, обладая ещё более взрывным нравом, пожалуй, сначала продырявит иверина кинжалом, а уже потом задумается, по закону это или нет. Но прятаться от него Лирэй счёл ниже своего достоинства, поэтому, бережно обтерев меч, продолжил счищать ржавчину. Ему нужно было успеть до полуночи.

2

К вечеру избавленная от всех зазубрин кромка клинка блестела свежей полировкой. В середине его плоской части ещё бурели ржавые пятна, но счистить их все уже не хватало времени. Ничего страшного, в бою они не помешают.

Лирэй кружил по пещере, приноравливаясь к мечу, балансировка которого слегка отличалась от той, к которой Ирр-Орлессан привык. Как же он соскучился по тренировкам! Прежде с неё начинался каждый день, исключая разве что те редкие случаи, когда из-за болезни он не мог встать с постели. И так приятно было снова ощутить в руке тяжесть настоящего оружия! Внимательно разглядев едва заметные насечки на рукояти и форму клинка, иверин пришёл к выводу, что мечу, пожалуй, лет пятьдесят. А айнские и того старше. Воистину, инмерийские оружейники – непревзойдённые мастера: ведь эти мечи хранились без ножен, во влажном воздухе, и не только не рассыпались в прах, но и даже не покрылись ржавчиной целиком!

На этот раз шаги Лирэй услышал сразу, потому что кузнецы уже ушли и стало тихо. Он разочарованно вздохнул: вошедших двое, а значит, это не Тьяра. Она бы пришла одна.

Увидев Хильвана и Мирайну, Лирэй устало проговорил:

– Если вы пришли мстить, то, пожалуй, вам придётся встать в очередь.

– Что ты имеешь в виду? – с подозрением переспросила Полуночная Роза.

– Что свести со мной счёты есть немало желающих.

– Ха! – сказал Хильван. – Больно охота марать об тебя руки.

Из этой фразы Лирэй заключил, что убивать его тар не намерен, и немного расслабился.

Хильван, хотя уже и полностью здоровый, оставался почти таким же худым, как и тогда, после ранения, когда Лирэй впервые его увидел в лазарете. Облачённый в штопанную кое-где одежду и потёртую порыжевшую кожаную тунику, Хильван по-прежнему смотрелся рядом с красавицей-Мирайной невзрачным бродягой, словно сорняк рядом с розой. И как они только сошлись? Разве что характерами...

– Так это и есть те мечи? – Хильван бесцеремонно подошёл и наклонился подобрать один из них. Несмотря на кажущуюся нескладность, движения выдавали в нём опытного воина и опасного противника.

– Не трогай! – иверин дёрнулся, чтобы выхватить у тара меч, но не успел.

– Чего вдруг? – набычился тот.

– К айнскому мечу нельзя прикасаться никому, кроме владельца!

– Да их уже все перетрогали, – пожал плечами Хильван, разворачивая ткань и пробуя пальцем лезвие. – Гляди-ка, даже не сильно проржавели. Это их князь собирается вручить хорькам?

– Их. Положи на место!

Лирэй сделал ещё одну попытку отобрать у воина не принадлежащее ему оружие, но тот опять ловко увернулся.

– А ты почему другой чистишь? – придрался Хильван, не обращая ни малейшего внимания на требование иверина.

– Тренируюсь. Мне раньше не доводилось приводить в порядок настолько старые мечи, боюсь испортить.

– Да? – Хильван наконец оставил в покое оружие Ирр-Ниеринов и с сомнением посмотрел на результат усилий Лирэя. – А выглядит так, будто ты кого-то собрался убить.

– Я не собираюсь никого убивать! – запротестовал иверин, мысленно напрягшись: Хильван был не слишком далёк от истины.

– Тогда к чему ты его так наточил?

Прежде, чем Лирэй ответил, в разговор вмешалась Мирайна, которая всё это время внимательно к нему приглядывалась:

– Что ты задумал?

– О чём ты?

Увы, уверенно врать у Лирэя получалось плохо, и на этот раз фраза прозвучала так фальшиво, что только укрепила Полуночную Розу в её подозрениях. И в конце концов, не без помощи Хильвана, который очень убедительно – и, кажется, всерьёз, – обещал сломать заточенный меч, если Лирэй продолжит запираться, она заставила его рассказать правду, от которой пришла в ужас.

– Поединок? Настоящий, с оружием? Вы с ума сошли?

– Они запрещены? – упавшим голосом уточнил Лирэй.

– Конечно! – воскликнула Мирайна.

– Но я обещал!

– Ну и дурак, – хмыкнул Хильван. – У тебя рука сломана, а у Дхая обе целы.

– Так, я иду к Орхайту, – заявила Мирайна.

– Нет! – Лирэй вскочил. – Пожалуйста, только не к нему, он меня сам тогда убьёт, без всякого поединка! А если бой запретят, то Дхай решит, что я струсил!

– Я бы тоже так решил, – заметил Хильван, подлив масла в огонь.

Мирайна ожгла обоих гневным взглядом.

– Хорошо, – сказала она наконец так многообещающе, что Лирэй забеспокоился. – Хорошо. Я не скажу.

И вылетела из Кузни, сопровождаемая шлейфом длинных волос и лент.

– Сам бы тебя прибил, – сказал Хильван.

– Всегда к твоим услугам.

– Но подожду, пока у тебя рука срастётся. Иначе неинтересно.

Примерно через полчаса Хильван вернулся и бросил иверину ворох кожаных вещей.

– Держи, пригодится!

И снова ушёл. Лирэй в некотором замешательстве посмотрел ему вслед. Неожиданный подарок оказался тарским кожаным доспехом, закрывавшим и торс, и руки, и ноги, который прекрасно защищал от кнута и подходил иверину по размеру. Вероятно, это следовало расценивать как благодарность, коей вслух Хильван так и не произнёс.

3

Арена представляла собой довольно большую, размером с половину двора Даэн-Орлессана, пещеру, пол которой был выровнен крупным тёмным песком, а все сталактиты с потолка были сколоты, чтобы не загромождать пространство. В дальнем её конце стояли в ряд вытесанные из камня грубые подобия человеческих фигур, покрытые сколами и зазубринами.

Лирэя уже ждали. Дхай, как и ожидалось, привёл зрителей, с большинством из которых иверин уже имел сомнительную честь познакомиться. Тара-разведчица с невыразительной внешностью и острым взглядом стояла спокойно и расслабленно, с таким видом, словно ничего особенного не происходило. Трое воинов – двое мужчин и женщина, все примерно одного с Дхаем возраста – ухмылялись, предвкушая интересное зрелище. А Сайданар почему-то не явился. Неужели не хочет снова злить князя? Или Дхай ему ничего не сказал из опасения, что тот запретит поединок?

Надетый на иверина доспех из плотной кожи, новый и совершенно целый, таров заметно разочаровал.

– Всё-таки пожаловался кому-то, а? – Дхай презрительно скривился. – Не надейся, я тебя и в доспехах уделаю.

Сам он не изменил своей привычке носить меховую безрукавку на голое тело, оставляя открытыми руки, перевитые мышцами, словно канатами.

– Но я пришёл один, – парировал Лирэй. – А тебе, как всегда, прийти без своих дружков храбрости не хватает.

Если во время поединка в Котлах иверин надеялся, что кто-нибудь вмешается и остановит бой, то теперь больше всего боялся, что в решающий момент на Арену войдут Эр-Раукхарт и Орхайт. В прошлый раз Лирэя, не имевшего возможности избежать поединка, ни в чём не обвинили, но теперь, после того как он обещал вести себя тихо, к нему едва ли будут столь же снисходительны. Мирайна сказала, что будет молчать, но ничто не мешало ей поступить так же, как Лирэй: сказать не напрямую, а намёком, либо передать информацию через кого-нибудь, а потом честно заявить, что она ни при чём.

Постаравшись скрыть беспокойство – ещё не хватало, чтобы Дхай принял его на свой счёт! – Лирэй вышел на середину Арены. Кое-где на клинке темнели недочищенные пятна ржавчины, зато края блестели свежей полировкой. К полумраку тарского посёлка иверин уже привык достаточно, чтобы скудное освещение не мешало вести бой.

Дхай вышел навстречу, по-волчьи оскалившись, кнут угрожающе прошуршал по песку. Вдобавок на поясе у тара висела пара кинжалов, и их тоже следовало опасаться: едва ли Дхай настолько благороден, чтобы при случае ими не воспользоваться. Жаль, что нет щита или кинжала для уже окрепшей левой руки, или хотя бы предложенного Кайном ножа, от которого Лирэй столь опрометчиво отказался.

Лезть на рожон он не собирался и ждал, когда Дхай начнёт бой первым. Но прежде, чем это случилось, на Арену всё-таки явились новые зрители, хотя и не те, которых так опасался иверин.

– Так-так-та-а-ак, – похлопывая ладонью по рукояти своего оружия, протянула Фарунна – строгая наставница юных воинов. – А я-то думаю, куда все потянулись на ночь глядя, да ещё тишком?

На её некогда красивом лице, перечёркнутом тонкой ниточкой старого шрама, играла коварная улыбочка, которая Лирэя здорово встревожила. Однако и его противников появление Фарунны не обрадовало – на их лицах явственно отразилось неудовольствие. Ещё две воительницы помоложе, сопровождавшие её, с удивлением разглядывали открывшуюся им картину.

Мирайна сдержала слово – по крайней мере, формально. Но Фарунна – одна из мастериц клана, неужели она не доложит Эр-Раукхарту о нарушении?

– Хорёк нашёл оружие и тут же захотел подраться, – усмехнувшись, пояснил Дхай. – Чего ещё ожидать от хорька? Вы ему дали слишком много воли, и вот он уже бегает с мечом и устраивает поединки, как у себя дома. Не веришь мне, спроси Кангура, он всё слышал.

Иверин скрипнул зубами, но промолчал. Дхай на этот раз, к сожалению, почти не лгал. Он первым завёл речь про драку, но силой иверина на Арену не тащил. Ну почему его тогда не насторожило такое лёгкое согласие? Он думал, что Дхай всего лишь хочет втихушку его побить, но огласка будет работать на Сайданара, подогревая недовольство в клане.

Но речь Дхая – уж не заранее ли он её отрепетировал? – пропала втуне: Фарунна и бровью не повела, и Лирэй уверился, что она уже всё знала от Мирайны. Воительница благосклонно улыбнулась, словно бы не услышав явного намёка в словах Дхая.

– Пожалуй, это отличная идея! Посмотреть на учебный поединок между альтараном и иверином нам всем будет полезно. Только постарайтесь друг друга не ранить и не убить.

Теперь зубами скрипнул уже Дхай: поединок свой он получит, а уж настоящий или учебный, о том уговора не было. Лирэй мысленно поапплодировал женской изобретательности. Мирайна ли это придумала или Фарунна, но они молодцы!

Осталось только одержать победу в поединке.

– И оружие не сломайте, – добавила воительница.

«Что?!» – мысленно воскликнул иверин, не веря, что она могла его так подставить. Вся его надежда была на то, чтобы лишить Дхая оружия!

Обрадованный этим условием тар немедленно ринулся в атаку, и возмущаться Лирэю стало некогда. Дхай словно бы задался целью не дать ему ни одного мига на раздумья, кнут так и мелькал в воздухе, нижние и верхние атаки чередовались в бешеном темпе, так что Лирэй едва успевал от них уворачиваться, отскакивать или пригибаться, пропуская летящую змею над собой. А Дхай ещё взбивал ударами сухой песок с такой силой, что он долетал до лица, поэтому приходилось отплёвываться и беречь глаза.

Лирэй пятился и отступал, не видя ни малейшей возможности сократить дистанцию, и Дхай самым издевательским образом гонял его по всей Арене. Несколько раз кнут иверина всё-таки достал, но благодаря доспеху тот отделался всего лишь синяками. Он злился, но ничего не мог поделать и едва не поддался отчаянию, как вдруг заметил, что тар начал уставать. Лирэй воспрял духом: в самом деле, Дхай не сможет долго двигаться в таком темпе, нужно продержаться ещё немного!

Действительно, спустя несколько минут тар остановился, чтобы перевести дух. На его лбу блестели капельки пота, дыхание сбилось, в глазах сверкала злость. Передышка вышла короткой: воин быстро восстановил силы и обрушил на противника ещё более яростный шквал атак, но тех считанных мгновений, которые Лирэй не скакал по Арене зайцем, ему хватило, чтобы хоть что-то придумать. Тар рассчитывает, что иверин вот-вот не справится с натиском, так почему бы ему не поддаться? Дхай силён и привык идти напролом, он не станет ожидать подвоха.

Лирэй сделал вид, что замешкался. Мощный и неожиданно болезненный удар по коленям сбил его с ног, так что иверин решил, что допустил роковую ошибку и проиграл. Но от ещё одного удара он ушёл перекатом, удачно сократив дистанцию, чего и добивался. В следующее мгновение он вскочил и чиркнул мечом по шее тара, не отказав себе в удовольствии глубоко её оцарапать, а не просто коснуться. Глубоко, но не смертельно. Лезвие меча украсилось ярко-алой полосой.

Не желая смиряться с поражением, Дхай попытался продолжить бой и схватился за кинжалы, но Фарунна была начеку: она видела, что намеченный Лирэем удар в настоящем бою стал бы последним для тара, и сразу остановила поединок. Ослушаться её Дхай не посмел. От вида его перекошенной рожи Лирэй испытал настоящее удовлетворение и с издевательской улыбкой отсалютовал мечом «убитому» противнику.

И только тогда, оглянувшись, с удивлением и тревогой отметил, что на Арене заметно прибавилось народу. Неизвестно, кто их оповестил, но охочие до развлечений тары никак не могли упустить такого зрелища. Лирэй до боли стиснул меч и упрямо вскинул голову, ожидая, что он будет стоять один посреди враждебно настроенной толпы, задетой поражением собрата-воина. Или что меч у иверина и вовсе отберут.

Но возбуждённая толпа жаждала не мести, а продолжения «учебного поединка». А кое-кто и вовсе смотрел на иверина с одобрением! Лирэй вдруг понял, что сейчас его оценивают не как врага-инмерийца – а как воина. Ещё не друг, но уже и не враг. Кто-то уверенно заявлял, что иверин не продержится против настоящего мастера кнута и десятка вдохов. Кто-то, наоборот, восхищался тем, как ловко ему удалось обмануть бдительность Дхая.

К Лирэю вернулась уверенность. Он ведь победил, и победил честно!

На место Дхая вдруг выскочил один из лирэевых стражей, Келлухир.

– А сразись-ка со мной!

Иверин с готовностью встал в боевую стойку. Он не был уверен, что сумеет повторить тот же трюк с Келлухиром, но тот ли это бой, который нужно любой ценой выиграть? Боевой задор тара-ровесника был не злым, а скорее весёлым. Келлухир вышел играть, а не унижать противника.

И Лирэй тоже почувствовал азарт. Из тела ушло излишнее напряжение, пальцы охватывали рукоять меча уверенно и свободно. Он взглянул Келлухиру прямо в глаза и улыбнулся уголком губ. «Я – сын воина. Посмотрим, сумеешь ли ты победить.»

Полуночный поединок, задуманный как издевательство, окончательно превратился в мирную забаву. Поняв, что его затея с треском провалилась, Дхай, зло сплюнув под ноги, ушёл, а следом ушли и его товарищи, которые рассчитывали на совсем иное развлечение. На них никто не обратил внимания. Разве что Фарунна бросила в их сторону быстрый взгляд, но ничего не сказала.

Зрители оживились и принялись, по обыкновению громко и не стесняясь кого-либо обидеть словами, обсуждать вероятный исход поединка. Но грубость тарских шуток и привычка высказываться без обиняков уже не задевали Лирэя так, как поначалу: он уже понял, что это не более чем манера общения. Тары могут сколько угодно ругаться по мелким поводам, высмеивать друг друга и одаривать зуботычинами острословов, но в минуту опасности встанут плечом к плечу, забыв про разногласия, – так же, как в тот день, когда на посёлок напали бескланники.

Право начинать бой Лирэй снова уступил тару, желая понять, с каким противником имеет дело на этот раз. Айн должен быть смелым, но не безрассудным: бросаться очертя голову в бой с незнакомым противником хороший воин не станет. Келлухир от ранений уже достаточно оправился и лишь немного прихрамывал на левую ногу, что, впрочем, ему не мешало. Он рисовался перед зрителями, выделывая кнутом замысловатые петли в воздухе, но Лирэй быстро убедился, что от его атак уворачиваться легче, чем от атак Дхая, и прежде, чем тар успел что-либо сообразить, перешёл в наступление сам. Острие меча уткнулось Келлухиру в живот.

– Стоп! – тут же скомандовала Фарунна. – Поединок окончен.

Келлухир, не ожидавший, что игра так быстро завершится, сначала посмотрел на иверина с возмущением, но пересилил себя и с вызовом пообещал:

– Ничего, в следующий раз я тебя достану!

И вернулся в толпу зрителей, которые безжалостно разбирали его поражение по косточкам, так что у Лирэя на его месте от этих слов уже давно горели бы уши. Келлухир недовольно кривился и хмурился, но умирать от стыда явно не собирался.

После него, опередив прочих желающих, выбежала Хаурайса, на ходу упрятывая деревянный амулет на шнурке за ворот, чтобы не мешался, и глядя на иверина с каким-то непонятным выражением. Хочет взять реванш за друга?

Нездоровый зеленоватый оттенок, заменявший до крайности светлокожим тарам болезненную бледность, с её лица ещё не вполне сошёл, но двигалась она достаточно уверенно. Насколько Лирэю было известно, её ранили в той же стычке, что и Келлухира, но более серьёзно и почти смертельно. Вряд ли она полностью восстановила силы.

Памятуя о едва не отправившем её к Духу Альтаран ранении, Лирэй решил, что будет метить ей в шею или в сердце, но ни в коем случае не в живот. Совсем ни к чему напоминать ей о пережитом кошмаре.

В свободной одежде и с коротко остриженными волосами, которые топорщились в разные стороны, она походила на мальчишку. Но Лирэй ни на миг её мальчишкой не воспринимал и втайне негодовал на альтаран, которые, вместо того, чтобы оберегать своих женщин, позволяют им сражаться на равных с мужчинами. Он легко уклонялся от её атак, и в конце концов Хаурайса сама начала отступать, чтобы не допустить сближения – с защитой она явно не справлялась. Но в тот момент, когда Лирэй решил, что победа уже у него в кармане, кнут неожиданно обвился вокруг его ноги, и в следующий миг иверин не удержал равновесия и едва не шлёпнулся на пятую точку самым позорным образом. Он успел превратить падение в перекат, но Хаурайса рыбкой скользнула следом, и лезвие её кинжала коснулась горла иверина.

Она мило улыбнулась, её глаза блеснули торжеством, и Лирэй со смесью возмущения и изумления понял, что девушка хитро его провела: притворилась слабой, заставила его поверить в лёгкую победу. Зрители разразились восторженными криками и свистом. Проиграть так глупо было попросту обидно, и всё же приходилось признать, что Хаурайса одержала победу честно. Лирэй дал себе зарок впредь быть осторожнее, особенно – с девушками и женщинами.

Помимо Келлухира и Хаурайсы, желающих попробовать свои силы нашлось немало. Противники сменяли друг друга, поединки то затягивались, то, наоборот, занимали считанные минуты, кого-то Лирэй побеждал, кому-то проигрывал, но ничего страшнее случайно вывихнутого локтевого сустава – который тару тут же и вправили – ни с кем не случилось. Последний бой закончился, едва начавшись, когда противник точным ударом выбил у иверина меч. Лирэя неприятно кольнуло воспоминание о своём первом бое, где его обезоружили тем же ударом, но тут же отпустило: на этот раз убивать иверина никто не собирался. Увидев, как Лирэй, болезненно скривившись, потирает запястье, Фарунна объявила, что тренировка окончена.

Лирэй взглянул на неё с благодарностью: он ещё не падал с ног от усталости, но удерживать меч стало тяжело. Альтараны оспаривать приказ мастерицы клана не посмели и потянулись к выходу, разом вспомнив, что время уже далеко за полночь.

Келлухир вдруг оказался рядом.

– Приходи завтра снова! – предложил он совершенно беззлобно.

Ещё несколько молодых воинов его горячо поддержали.

– Надеешься, что в следующий раз победишь? – спросил Лирэй, испытывая давно забытое чувство превосходства.

– Спорим, что да!

– Спорим, что нет?

Вопрос о следующем вечере был таким образом решён сам собой, и на этот раз о своих словах Лирэй совершенно не жалел и надеялся, что снова прийти на Арену ему не запретят, ведь всё получилось так удачно!

Уже в тоннеле его вдруг нагнала тара-разведчица, появившись словно бы из ниоткуда. По всей видимости, она не ушла следом за Дхаем и остальными, а затерялась в толпе за спинами.

– Тебе стоило бы быть осторожнее, – произнесла она тихо.

И тут же ушла вперёд, ясно давая понять, что пояснять свои слова не намерена.

– Кто она? – озадаченно спросил Лирэй у Келлухира, кивнув в её сторону.

– Это? Нори́сса, охотница. А что?

Тот её замечания не услышал, потому что в это время громко спорил с одним из своих друзей.

– Нет, ничего...

И что это было? Угроза, предупреждение?

Лирэй почувствовал раздражение. Значит, от явных угроз Сайданар перешёл к тайным? Надеется таким образом напугать? Ну уж нет, хватит! Да и что Сайданар и его прихвостни могут сделать теперь, когда на стороне Лирэя уже не только князь с Орхайтом, но и другие аурранцы?

4

– Подожди, как это ты меня? Я не понял.

Лирэй с готовностью повторил ещё раз, и короткий росчерк острой стали оборвался у самого лица Кела, всего на волосок от правой щеки. Тот моргнул, отошёл на шаг и сдался:

– А помедленнее можно?

На этот раз клинок описал плавную короткую дугу, которую уже во всех подробностях разглядели даже неискушённые зрители, а не только тот, кому предназначался удар.

Тьяра, хотя к воинскому искусству и не питала склонности, следила за демонстрацией с большим интересом. В отличие от многих сверстников, у которых под пристальными взглядами симпатичных девушек деревенели мышцы и всё валилось из рук, у Лирэя почему-то было ровно наоборот: все приёмы выходили чётко и красиво, так что, наверное, даже наставник не нашёл бы, к чему придраться.

– Ясно! – воскликнул Кел. – А как защититься?

– Понятия не имею, – ответил Лирэй, подразумевая «сам выкручивайся».

– Кнутом ты уже ничего не сделаешь, если он подошёл, – вмешался старший и более опытный Дакка́р. – Только кинжалом ловить и отводить.

– А вторым – под рёбра! – кровожадно добавила Яли́сса, его сестра, пока ещё слишком маленькая для того, чтобы наравне со взрослыми тренироваться на Арене.

– А вторым – нечестно, – возразил иверин, показывая на свою всё ещё не вполне рабочую левую руку. – Иначе у меня был бы щит или кинжал, и тогда бы у тебя ничего не получилось.

Вообще-то ему полагалось кропотливо полировать мечи до зеркального блеска, но набившаяся в кузницу компания его здорово отвлекала. Помимо Кела и Хайсы, которые в последние дни почему-то стали относиться к своим обязанностям необычайно добросовестно и не отходили от него ни на шаг, в облюбованном иверином закутке в Кузне сидели ещё четверо их друзей, тоже воинов-охотников, и несколько их младших братьев и сестёр, прогнать которых никак не получалось. Тьяра принесла с собой мешок свежих лесных орехов, которые все дружно грызли, засыпая пол скорлупой. А ещё девушка собственноручно заплела Лирэю две тоненькие косицы, собрав волосы у висков, и теперь он их то и дело украдкой трогал, вспоминая прикосновения её пальцев. Братья и родители Тьяры по-прежнему были против того, чтобы она проводила время в компании инмерийца, однако, как он выяснил, в клане не существовало закона, по которому родственники имели бы право её запереть или ограничить круг её общения, и потому дальше строжайших запретов, которые Тьяра без малейших угрызений совести нарушала, дело не заходило.

– Даккар, покажи защиту! – попросил Кел.

Победить Лирэя на Арене ему ещё ни разу не удалось, но альтаран не терял надежды взять реванш.

– Потом, вечером, – отмахнулся Даккар. Он удобно устроился полулёжа на мягком мху и подниматься не хотел.

Кел разочарованно сел, поджав ноги, на своё место, рядом с Хайсой, которая тут же сжала его ладонь. Молоденькой альтаране застать иверина врасплох больше не удавалось, так что теперь проигрывать Келу было уже не так обидно, как в первый раз, когда подруга одержала победу, пусть и хитростью, а не умением.

Один из мальчишек, непоседа лет десяти, потянулся к завёрнутым в ткань айнским мечам, но Лирэй это поползновение тут же пресёк.

– Нельзя их трогать! Иначе наши духи на тебя рассердятся.

Мальчик поспешно отдёрнул руку, хотя любопытство и желание потрогать необычную вещь его не вполне покинуло. Лирэй на всякий случай подвинул мечи поближе к себе – он честно старался беречь их от святотатства и повсюду таскал их с собой.

– У тебя тоже был такой? – полюбопытствовал Кел.

– Нет, у меня был обычный. Отец считал, что айнского я не достоин.

Лирэй и сам удивился тому, как спокойно это произнёс.

– Почему? Ты же здорово дерёшься.

– Дело не только во владении оружием. Но и в... других качествах.

Кел понимающе хмыкнул.

– Мой отец тоже говорит, что из меня охотник никудышный.

– Собиратель гусей... – тихонько подсказал его товарищ, отчего все заулыбались.

– Эй!

Кел тут же отвесил насмешнику подзатыльник, и между ними завязалась дружеская потасовка.

Историю, благодаря которой юный охотник получил дурацкое прозвище, Лирэй уже слышал. Прежде он был уверен, что худшее, чем мог опозорить себя воин в первом настоящем бою, – это выбыть из него в первые же минуты, как это случилось с ним самим. Однако Кел совершил нечто более впечатляющее и донельзя глупое. В самую первую свою вылазку на поверхность он увидел на крестьянском подворье птиц и решил ради забавы утащить живого гуся, не сказав об этом никому из своей четвёрки. Когда альтараны, нагрузившись добычей, под покровом ночи уже покидали деревню, истошное гоготание очнувшейся в тёмном мешке птицы выдало весь отряд, и пришлось спешно уносить ноги от вооружённых вилами ксанов, а часть добычи бросить. Гусь таким образом спасся и избежал путешествия в Дикие Пещеры, Келу за неосторожную проделку, которой он подверг опасности и себя, и своих товарищей, здорово влетело от командира четвёрки, а историю эту припоминали юноше до сих пор, даже несмотря на то, что «собиратель гусей» мог за это без затей дать в лоб – что и происходило в данную минуту.

Лирэй в очередной раз покосился на сидевшую рядом Тьяру и украдкой вздохнул. Возможности поговорить с нею наедине с тех пор, как они вместе искали на заброшенном складе айнские мечи, так и не представилось, и иверин клял себя за нерешительность. Ну что ему стоило тогда завести разговор пораньше, а не дожидаться удобного случая? Он так и не мог понять, испытывает ли Тьяра к нему какие-то чувства, помимо простого любопытства к представителю иного народа. Она вела себя с ним исключительно по-дружески, но иногда Лирэю казалось, что он мог бы рассчитывать на взаимность. Нравы среди альтаран царили весьма свободные – Келлухир и Хаурайса, например, несмотря на молодость, уже давно проводили ночи в одном шатре, не заключив никакого союза, и это было в порядке вещей. Наоборот, в Доме Огня перед Духом Клана свои отношения традиционно скрепляли только в более взрослом возрасте и уже сложившиеся пары, которые какое-то время провели вместе и были уверены друг в друге.

В себе Лирэй был вполне уверен уже сейчас, и поэтому в его мечтах они с Тьярой стояли вместе перед жарким пламенем, рвущимся из каменной чаши, и ладонь девушки лежала в его ладони...

– Лирэй! – Кел, уже закончивший дубасить противника и одержавший победу, потряс иверина за плечо.

– Что?

– А сможешь на Арене против двоих выйти?

– С двумя такими, как ты, точно справлюсь, – ответил Лирэй, недовольный тем, что его выдернули из приятных мечтаний.

Альтараны засмеялись. Иверин подумал, что, пожалуй, напрасно наступил Келу на больную мозоль, но тот обид предпочитал не таить и без предупреждения точным ударом в плечо опрокинул иверина на пол. Лирэй попытался лягнуть противника и подняться, но ему это не удалось, и скоро он уже лежал, уткнувшись носом в пол с заломленной за спину рукой, а Кел, восстановивший таким образом справедливость, восседал сверху. В рукопашной Лирэй пока проигрывал ему вчистую точно так же, как Кел проигрывал на Арене против меча, но тоже надеялся однажды взять реванш.

Тут один из мальчишек, наблюдавший за работой кузнеца, вернулся и сообщил громким шёпотом, обращаясь к Тьяре:

– Там твои братья пришли.

– Меня нет! – торопливо воскликнула она и с беличьим проворством метнулась в сторону, вскарабкалась под потолок и укрылась в какой-то нише за мгновение до того, как вошли Таорин и Кья́ррен.

Они надменно оглядели компанию, особое внимание уделив иверину, которого Кел уже выпустил и который сидел, потирая локоть.

– Иди-ка сюда, – сказал старший из братьев, Кьяррен. – Выйдем, потолкуем.

Сестру они тронуть не смели – а вот побить иверина им ничто не мешало. По их решительным лицам с выпяченными подбородками Лирэй сразу понял, что просто так они не уйдут, и предпочёл выйти им навстречу. С двумя здоровенными альтаранами ему точно не справиться, так что пусть уж хотя бы остальные этого не увидят.

К удивлению иверина, следом за ним поднялись и Кел с Хайсой, и Даккар, и его сестра.

– А вам чего? – Таорин нахмурился.

– А мы послушаем, – сказал за всех Даккар, и Лирэй неожиданно обнаружил, что численный перевес на его стороне.

Таорин и Кьяррен тоже это смекнули и, посверкав для острастки глазами, убрались восвояси.

После их ухода альтараны как ни в чём не бывало снова расселись на мху, Тьяра выскользнула из своего укрытия, непринуждённая беседа возобновилась, и только Лирэй ошарашенно молчал, переваривая случившееся. Это что же, они и вправду собирались сцепиться с этими двоими? За него?

5

Отполированная, освобождённая от ржавчины сталь как будто светилась собственным внутренним светом, словно в её глубине дремал несломленный дух, ожидая возвращения к свету и славе. Полюбовавшись напоследок на свою работу, Лирэй тщательно завернул последний из вычищенных им мечей в широкий отрез небеленого полотна с подшитыми краями и положил его рядом с двумя другими. Аурранцы предлагали изготовить хорошие кожаные ножны, но иверин отказался: в этом айны непременно усмотрят вызывающий намёк на то, что тары считают это оружие своей собственностью. Полотно тоже, конечно, альтаранское, но смысл несёт в себе простой и безобидный: всего лишь способ уберечь оружие от случайных повреждений, а заодно и от прикосновений чужих рук.

Было глубоко за полночь, и тоннели аурранского посёлка окутывала тишина. В последние дни Лирэй слишком часто позволял себе отвлекаться на болтовню и развлечения, работа его, которую требовалось закончить к сроку, продвигалась медленнее, чем он рассчитывал, он боялся не успеть и был собою недоволен. Поэтому сегодня после Арены он вместо незаслуженного отдыха вернулся в Кузню, дав себе зарок закончить работу до утра. Его стражи какое-то время составляли ему компанию, но потом сдались и, позёвывая и сетуя на лирэево упрямство, ушли спать, оставив иверина возиться с точильным камнем в одиночестве, от которого Лирэй уже успел отвыкнуть и оттого чувствовал себя несколько неуютно.

От однообразной кропотливой работы, к которой он, не будучи оружейником, не имел привычки, мышцы одеревенели, пальцы плохо гнулись, а в глаза словно насыпали пригоршню песка, но своей цели иверин достиг: подарок готов, Эр-Раукхарт может отправляться на встречу с инмерийцами хоть завтра.

Гонец от арла должен был прибыть со дня на день, известия о нём Лирэй ждал с нетерпением и тревогой. За последнее время они с князем ещё дважды во всех подробностях обсуждали, как вести переговоры с айнами, в каких выражениях излагать условия предлагаемой сделки, что стоит упомянуть, а о чём лучше умолчать, так что теперь Лирэй был вполне уверен в том, что князь не оскорбит айнов неосторожной фразой. Лишь бы они согласились выслушать!

Лирэй подхватил оружие и направился к выходу из Кузни, стараясь не думать о том, что все его усилия могли оказаться напрасными, – и наткнулся на перегородившую проход троицу альтаран.

Возглавлял её Сайданар. Скрестив руки на груди, он смотрел на иверина в упор, на жёстком лице со шрамом не было ни тени насмешки. Справа от него хищно улыбалась, поигрывая кинжалом, Ксайдана – его сестра, что объясняло их сходство. Собранные в высокий хвост косички, украшенные на концах бусинами, походили на пучок ядовитых змей. Слева стоял Кангур и тоже улыбался, но не хищно, а довольно, почти благодушно.

Лирэй запоздало сообразил, что поступил крайне глупо и неосмотрительно, позволив стражам уйти. Следовало хотя бы поручить им охранять айнское оружие, от которого в немалой степени зависел успех будущих переговоров. Но он был уверен, что Сайданар больше не посмеет вставлять палки в колёса. И, кажется, здорово ошибся.

– Поговорим? – предложил Сайданар. И добавил с видимым усилием, словно выплюнув, – Лирэй.

– О чём? – спросил иверин, лихорадочно соображая, как бы вырваться от этой троицы. Прежде тар никогда к нему по имени не обращался – брезговал. И то, что сейчас он пошёл на уступку, означает что угодно, только не шаг к примирению.

– Ты знаешь, что мне – и не только мне – не нравится, куда Раукхарт ведёт клан, – начал Сайданар по альтаранской традиции без обиняков. – Он безоглядно рискует, надеясь убедить хорьков во взаимовыгодности заключения мира. Ставит под угрозу жизни аурранцев и будущее всего клана. Он молод и одержим своей идеей, и ради неё готов поставить на кон всё, что у него есть. Надеется, что хорьки убедятся в его честности и пойдут ему навстречу. Но даже ты не можешь поручиться, что в следующий раз они не устроят засаду, верно?

Подобной рассудительности Лирэй от Сайданара не ожидал, поэтому не нашёлся, что возразить. Тар был прав – и прекрасно это понимал.

– Тебе это известно лучше, чем любому из нас, – продолжил он, не дожидаясь ответа. – Вы нас ненавидите, и никакие начищенные до блеска безделушки этого не изменят. В следующий раз Раукхарта могут убить вместе с его благими намерениями и теми, кто ему верен и кто идёт за ним, не понимая опасности. Или заманить в ловушку позже, когда он решит, что добился своего. А я хочу защитить свой клан. Или ты думаешь, что мне просто нужна власть? – Сайданар понимающе усмехнулся.

И снова попал в точку. Лирэй привык думать, что Сайданар не слишком умён и всего лишь жаждет отнять власть над кланом у ненавистного соперника, а иверина видит досадной помехой на пути своих амбиций. Но теперь выходило, что Лирэй ошибался, и, чем бы на самом деле ни руководствовался тар, его позиция была хорошо обоснована.

И крыть его аргументы иверину было нечем.

– Понимаю, тебе льстит твоё положение – князь с тобой, юнцом, советуется. Защищает тебя, готов простить любые оплошности. Потому что ты ему нужен. Но не сомневайся, что если ради своей цели ему потребуется пожертвовать тобой, то он это сделает без колебаний.

– Что тебе нужно? – перебил его Лирэй с несвойственной ему грубостью.

Этот разговор отчего-то пугал его, выбивал почву из-под ног. Хотелось, чтобы тар замолчал. Хотелось не думать об услышанном.

– Я предлагаю тебе уйти, – сказал Сайданар. – Мечи заберёшь с собой – нам они не нужны. Мои воины проводят тебя до выхода. Самой короткой дорогой, и даже глаза завязывать не станут – запоминай на здоровье. Ты же за этим сюда пришёл? Вернёшься героем.

Лирэй вздрогнул и отшатнулся. Уйти – вот так просто?! Он уже потерял всякую надежду на то, что выберется живым из этой истории, и попросту старался не думать о своём будущем, похоронив прежние мечты. Но неужели у него ещё есть шанс?

– Ты думаешь, я тебе поверю на слово? Что меня не убьют сразу же за воротами посёлка?

– Видишь ли, Лирэй, – Сайданар снова старательно выговорил его имя. – Если бы я намеревался тебя убить, я бы это уже сделал. Но ты же знаешь, что Раукхарт превосходно чует ложь. Если я тебя отпущу, то смогу прийти к нему и, глядя в глаза, сказать, что ты ушёл по доброй воле и никто не чинил тебе препятствий. Ксая и Кангур подтвердят. Если ты останешься жив, то Раукхарт не сможет обвинить меня в твоей смерти.

– Ты хочешь сорвать переговоры? И что потом?

– Не беспокойся, захватывать твою страну мы не будем. Нам это ни к чему. Я просто хочу вернуть всё как было, – ответил Сайданар. И добавил после паузы. – Ты ведь тоже этого хочешь, разве не так?

Вернуть всё как было... Лирэй вдруг как наяву увидел то будущее, которое открывал для него план Сайданара. Вот Ирр-Орлессан возвращается – не пленником, свободным. Первый из всех разведчиков, кому удалось выжить и вернуться – и вернуться не с пустыми руками. Да, отец ему не обрадуется и ничего не простит, зато ирр Гирем оценит принесённые сведения – о пути к тарскому посёлку, о ловушках, о возможном зимнем нападении, о численности таров и всём прочем, что иверин узнал, живя среди них. Да, будет суд и разбирательство, но вина Лирэя не столь велика, чтобы выносить ему смертный приговор, а возвращённое Инмери айнское оружие ляжет на другую чашу весов. И, возможно, один из родов, к которому таким образом вернётся часть его силы, согласится взять под покровительство опального айна. Он попросится служить куда-нибудь на запад или на север, чтобы больше никогда не видеть таров. Эта просьба никого не удивит. Для разведчика, пережившего долгий и унизительный плен, будет естественно держаться подальше от тяжёлых воспоминаний. А о клане позаботится Сайданар – и, скорее всего, позаботится неплохо, ведь аурранцам он не враг. А Лирэй вернётся к своим. Пусть даже без поддержки отца, – тут его сердце по привычке болезненно сжалось, но мысль на этом не оборвалась, не ухнула в глухое отчаяние, а продолжилась, обретя новую опору, – он всё равно сможет послужить своей стране. И, может быть, со временем, на службе у другого ирлеса, сумеет доказать, что не так бесполезен, как считал отец.

...И будет всегда помнить, что не только жизнью, но и самой возможностью мечтать о том, чтобы начать её заново, он обязан аурранскому князю...

Но Сайданар не примет отказа, слишком многое он рассказал о своих планах. Лирэй должен уйти – или умереть. Мёртвый заложник создаст будущему князю некоторые проблемы, но едва ли остановит. Выбор прост.

Сайданар выдержал паузу, внимательно наблюдая за иверином, и спросил:

– Ну так что скажешь?

В повисшей тишине был слышен шорох расплавленной подземной реки, тоненький свист сквозняков и гуляющее по тоннелям эхо от них. Кангур скучающе смотрел куда-то мимо Лирэя, – ему было всё равно, каким образом избавиться от хорька. Ксайдана, наоборот, наблюдала с жадным интересом, и весь её вид говорил о том, что если иверин откажется, то она с удовольствием пустит в ход оружие.

– Хорошо. Веди, – сказал Лирэй.

Сайданар чуть расслабился и переменил позу.

– Не скрою, с куда большим удовольствием я бы тебя прикончил. Но, надеюсь, когда-нибудь мы ещё встретимся, и уж тогда живым ты не уйдёшь.

Произнеся это напутствие, Сайданар повёл иверина к воротам. По левую руку от него, близко, почти касаясь плеча, шла Ксайдана, а позади, отрезая путь к бегству, – Кангур.

– А что будет с... Раукхартом? – спросил Лирэй, невольно опустив обозначающую титул приставку, словно проверяя, как звучит без неё давно вытверженное имя. Странно было вот так обсуждать князя за глаза, как будто он был не властителем, не ирлесом подземного посёлка, а простым таром. Совсем не таким дальновидным, как казалось прежде. Как будто тень власти и могущества, которая столь явственно окутывала его в Доме Огня, была всего лишь миражом.

– Смотря как он себя поведёт, – ответил Сайданар. – Признает своё поражение – уйдёт живым. Изгнанники обычно уходят в другой клан – если, конечно, их соглашаются там принять. Мне нет нужды убивать князя, чтобы занять его место. В отличие от него.

– Как... благородно, – пробормотал Лирэй.

Каково будет князю-изгнаннику стоять просителем у ворот чужого посёлка? Станет ли он упрашивать, если ему откажут, или гордо развернётся и уйдёт? Пожалуй, такое милосердие неотличимо от мести...

Под конвоем троих альтаран Лирэй шёл по одному из привычных и давно знакомых тоннелей, но каждый крошечный выступ и каждый призрачный огонёк в брюшке синька врезался в память, словно увиденный в первый и последний раз. Потом отчего-то вспомнилась сегодняшняя тренировка на Арене, и перед мысленным взором Лирэя, словно клубок, начали разматываться воспоминания – в обратном порядке. Вставшие за его спиной Кел с Хайсой и кислые взгляды тьяриных братьев... Волчий оскал проигравшего Дхая и одобрительные выкрики зрителей... Хильван, швыряющий иверину под ноги кожаный доспех... Холодный и острый как меч гнев Эр-Раукхарта – и растерянность и боль в его глазах, когда открылась неверность жены... Тьяра, воздевающая меч в шутливо-торжествующем жесте и в этот момент необычайно красивая... Амулет, летящий в пропасть следом за погибшим ирром Тайлином, и твёрдо принятое решение защитить оба народа от кровопролития... Толстое кольцо гигантской гадючины, пролетающее над головой... Радость от того, что после нападения на посёлок все, кого Лирэй знал, остались живы... Зажатый во вспотевшей ладони нож и извивающийся ползун... Беспросветное отчаяние от решения отца и слова князя, дающие новую надежду... Бездонная тьма на уступе над пропастью... Беззаботно смеющаяся Тьяра и белые контуры лошадей на чёрной стене... Кривая ухмылка Дхая, который заставляет Лирэя отступать к пышущей жаром расселине... Дикие альтаранские дети и стягивающая шею петля... Зелёный от слабости и тошноты, но упрямо нарывающийся на драку Хильван... Прекрасная, как богиня, Полуночная Роза, увиденная в первый раз в Травнике... Добрая Руанна, дающая пожевать корешки, от которых уходит боль, и статуя Хейлиссы, исполненная сострадания...

Ещё немного, и клубок размотался до того момента пробуждения, когда Лирэй с ужасом увидел склонившихся над ним Орхайта и Фарунну и уверился, что обречён на скорую и страшную смерть, но не представлял, что его ждёт на самом деле. С тех пор, казалось, миновала целая жизнь, и сейчас, на пороге её завершения, в его сознании промелькнула кощунственная мысль о том, что эта жизнь была не так уж плоха, а кое в чём оказалась даже лучше прежней, айнской.

Очередной тоннель упёрся в ворота, которые аурранцы называли Западными, – те самые, через которые когда-то протащили бесчувственного иверина, медленно умирающего от яда. За прошедший месяц Лирэй уже достаточно хорошо изучил аурранский посёлок, чтобы представлять общую схему со всеми его уровнями и запутанными ходами, в которых только мастер Гилжит был способен узреть какой-то порядок. В Шатры, где ночевали тары, иверин никогда не заходил, но знал по рассказам, где они расположены и почему так называются: сеть пещер, которую удобно оборонять в случае прорыва в посёлок и в которой тары спят, поодиночке или семьями, в сделанных из шкур шатрах.

Как добраться от Западных ворот до Шатров, Лирэй тоже представлял отлично.

...Сайданар всё рассчитал верно, за исключением одного: вернуть всё как было – уже нельзя...

У самых ворот Лирэй толкнул Ксайдану и бросился в боковой отвилок. Чьи-то пальцы мазнули по рукаву, но схватить не успели.

– Стой! – приглушённо крикнул Сайданар.

Но иверин, разумеется, не обернулся.

Существовал крошечный шанс, что он успеет добраться до Шатров и предупредить Эр-Раукхарта о замысле его противника, который, хотя и не озвученный вслух, Лирэй разгадал. Иначе к тому времени, когда князь обо всём узнает, будет уже поздно.

Поэтому Лирэй мчался со всех ног, как будто все твари подземелья дышали ему в затылок, и умолял всех богов, чтобы ему подарили хотя бы несколько мгновений форы.

Впрочем, бегать наперегонки тары и не собирались.

Спину под лопаткой пронзила обжигающе-острая боль. Иверин споткнулся, упал на колени, упёрся руками в холодный и влажный камень. Дышать стало больно, по спине потекла горячая струйка. И почти сразу же в голове зашумело, и перед глазами поплыли разноцветные круги.

Кинжал... Да ещё и смазанный какой-то отравой... Как же глупо... Как он мог об этом не подумать?..

Преследователи приближались не торопясь, уже понимая, что их жертва никуда не денется. Лирэй с отчаянием понял, что проиграл, наверное, самую важную битву в своей жизни.

...Сколько ещё иверинов и альтаран погибнет, прежде чем что-нибудь изменится? Прежде чем кто-нибудь снова решится сделать шаг навстречу?..

Нельзя ему проиграть. Не в этот раз.

Превозмогая накатившую слабость, Лирэй неведомо каким образом поднялся и снова побежал, быстрее и быстрее, почти ничего перед собою не видя и чудом вписавшись в поворот, за которым тоннель устремился вниз. Собственное тело ощущалось одновременно лёгким, чужим – и тяжёлым, раздражающе неповоротливым, и иверину казалось, что его тащит какая-то сила, а он едва успевает переставлять ноги, чтобы не полететь головой вперёд. Каждый миг он ожидал нового удара, после которого уже точно не смог бы подняться снова, но то ли Сайданар отстал, то ли ему что-то помешало...

С разгона влетев в большую пещеру с низким сводом, Лирэй запнулся и едва не упал – последние силы начали его покидать. Ухватился за что-то рукой, в кровь ободрав ладонь, но едва обратил на это внимание. Пещера показалась ему загромождённой тёмными треугольниками и квадратами, в которых его гаснущий разум с трудом признал шатры. Иверин устремился к ближайшему из них – сил на то, чтобы искать нужный, уже не оставалось, и даже небольшое, всего несколько десятков шагов расстояние казалось несоразмерно огромным, почти непреодолимым.

И всё же каким-то образом Лирэй его преодолел и ввалился внутрь, перепугав спавшую в обнимку пару. В иных обстоятельствах его бы это невероятно смутило и заставило извиняться, но сейчас он лишь с трудом приподнялся, толком не видя лиц и не понимая, знакомы они ему или нет, и пробормотал:

– Позовите князя... Ему нужно... знать...

И рухнул обратно на пол, застеленный мягкой шкурой. Больше он не мог ничего – только надеяться, что эти двое – не сторонники Сайданара, и что упоминание князя заставит их отнестись к едва живому вестнику серьёзно.

Кажется, иверин на какое-то время остался один, и сознание начало уплывать, погружаясь в мутное красноватое марево. Сквозь него пробился встревоженный голос Руанны, но что она говорила, Лирэй не разобрал. Он качался на тонкой грани забытья, изо всех сил уцепившись за мысль о том, что ещё не сказал того, что собирался и что должен сказать.

– Эр-Раукхарт... – прошептал он, то ли вслух, то ли совершенно беззвучно.

Мгновения – тягучие, словно капли крови, – одна за одной падали в невидимую чашу, Лирэю казалось, что он барахтается в ней, слишком слабый, чтобы выплыть. Резкая боль на несколько мгновений выдернула его из видений – кажется, из его тела вынули кинжал.

И тут Лирэй наконец услышал тот голос, которого ждал.

– Что случилось?

– Он... хочет... перехватить... гонца... – тихо, но старательно и внятно сказал Лирэй. Выговорить длинное имя ему сейчас было не под силу, но он не сомневался, что князь догадается, о ком речь. И едва слышно вздохнул, наконец позволив себе расслабиться и отпустить всякие мысли.

Он сделал всё, что мог. А дальше Эр-Раукхарт с верными ему аурранцами справится и без него.

«Милостивая Аэсса, пусть у них всё получится...»

Кажется, князь что-то ответил, но слов Лирэй уже не расслышал. Чаша, в которую капала кровь, превратилась в океан, который поглотил его с головой.

Глава 13. Цена выбора

1

Тигриные пещеры, расположенные к северу от аурранского посёлка, получили своё название в те незапамятные времена, когда альтараны ещё помнили, как выглядит живой тигр. Слои чёрной и рыжеватой, как глина, породы причудливо чередовались, образуя полоски, словно кто-то разрисовал стены огромной кистью. Самих тигров здесь, разумеется, не было, вместо них водились зубаны, похожие на гигантских, размером с альтарана, насекомых. Как и многие другие обитатели Диких Пещер, зубаны ориентировались на запах, звук и тепло тел. Глаза их были слабы и не приспособлены к яркому свету, но огонь факелов их не отпугивал, а, наоборот, привлекал. Возможно, за десятилетия жизни рядом с альтаранами сообразительные твари выучили, что появление факелов предвещает опасную, но сытную добычу, и потому перестали бояться огня. На тропу, которой ходили наверх аурранцы, эти хищники выбирались редко, но шуметь и отвлекаться Раукхарт своему отряду всё равно не позволял: осторожность никогда не бывает излишней.

Проходя сквозь Ломаную пещеру, он отметил, что камнегрызка отхватила с потолка ещё один пласт породы, и он, расколовшийся при падении на три части, валяется на полу. Жёсткие побеги камнегрызки продолжали его оплетать и буравить, пройдёт полгода-год, и он превратится в мелкий щебень, который позже искрошится в пыль и станет почвой для других растений. Тёкший по низу пещеры Рычащий поток продолжал понемногу мелеть – почти незаметно, но уровень воды в нём год от года падал, о чём свидетельствовала скопившаяся вдоль русла высохшая галька, когда-то выглаженная потоком. Раукхарт отмечал все эти мелочи мимоходом, по давно выработавшейся привычке. Неискушённому наблюдателю могло показаться, что Дикие Пещеры не меняются, но князь знал, что это не так. Неискушённому наблюдателю потолок мог упасть на голову внезапно, в то время как при должном опыте признаки обвала становятся заметны за часы, дни и даже месяцы.

Из Ломаной пещеры отряд нырнул в узкий, непонятного происхождения отвилок, называемый Кривой Кишкой, где приходилось идти согнувшись и протискиваться в щели. Мастер Гилжит утверждал, что напряжение постепенно сминает проход, который прежде был шире, и со временем он сузится настолько, что станет непроходимым, хотя, сколько именно времени на это уйдёт, сказать не мог. Раукхарт его мнению доверял, но проверить его теорию, увы, не представлялось возможным. Альтараны не вели летописей, и прошлое терялось в тумане, как только умирали последние его свидетели, поэтому как выглядела Кривая Кишка сто лет назад, никто уже не мог сказать. Дикие Пещеры менялись постоянно, но устные предания, как факелы, освещали прошлое лишь на несколько шагов назад, а дальше простиралась тьма.

Если Кривая Кишка закроется, то к выходам в низовьях Ойлы придётся идти через Зубчатый Карниз, а эта дорога не самая безопасная и не самая удобная. Либо через Шахты – пещеры с вертикальными дырами, из которых часто вырываются столбы вонючего и ядовитого дыма. А ещё можно пробить новый проход из Ломаной пещеры – но для этого придётся разбивать тут лагерь не меньше чем на месяц и постоянно держать оборону от всех тварей, которые сбегутся на шум и запах.

Впрочем, эта проблема была слишком отдалённой, чтобы надолго о ней задумываться. Сейчас перед Раукхартом стояла другая, куда более насущная. Интуиция подсказывала ему, что сегодняшняя возможность договориться с инмерийцами также и последняя, и если что-то пойдёт не так, то о мире с ними придётся забыть – по крайней мере, на ближайшие годы.

Теперь князь досадовал на себя за то, что с самого начала, как только к нему привели инмерийского разведчика, не расспросил его подробно о том, как его сородичи отнесутся к предложенной Раукхартом сделке. Тогда он даже не представлял, какая пропасть лежит между инмерийцами и аурранцами, и полагал, что будет достаточно предложить взаимовыгодные – как ему представлялось – условия, но на деле всё оказалось неизмеримо сложнее, хотя бы уже потому, что инмерийцы не верили в возможность каких-либо соглашений с альтаранами, не говоря уже о том, что выставленные князем условия в глазах айнов выглядели совершенно иначе. И из-за этой непредусмотрительности судьба мирного договора повисла на волоске. План зимнего нападения в общих чертах был уже проработан на военном совете, но Раукхарт надеялся, что претворять его в жизнь не придётся.

Один из воинов нёс предназначенное для айнов оружие в мешке, туго перетянутом верёвками, чтобы мечи не стучали друг о друга. Вчера вечером Раукхарт долго изучал филигранные узоры на клинках и рукоятях, гадая, зачем эти мечи, ненужные аурранцам, много лет назад притащили в посёлок и бросили ржаветь. Что бы там ни говорил айнский Кодекс по поводу обращения с чужим оружием, к альтарану он не имел ни малейшего отношения, и потому, пытаясь согнуть упругую сталь отменного качества и пробуя остроту заточки, Раукхарт не испытывал угрызений совести.

А ночью ему привиделся юноша-айн, которого Раукхарт из-за цвета волос сначала принял за Лирэя, но потом понял, что ошибся: этот был старше и взгляд совсем другой – обречённый, застывший, но по-прежнему жёсткий. Измождённый, худой, в полуистлевшей одежде, айн сидел на коленях, обессиленно склонившись над лежавшим перед ним мечом, узоры на котором князь созерцал не далее как прошлым вечером. И теперь думал, не получилось ли так, что душа одного из воинов оказалась на бессчётные годы привязана к мечу или, быть может, сама зацепилась за него, не желая блуждать в бесконечных лабиринтах Диких Пещер. И сегодня наконец обретёт долгожданное освобождение, вернувшись к духу Иверин. Если и так, то Раукхарт не имел желания этому препятствовать. Что бы ни совершил в прошлом этот воин по отношению к альтаранам, он за это уже в достаточной мере расплатился.

Тоннели кончились, и отряд пробирался по извилистым ходам естественных пещер, стены которых утратили полосатость и окончательно порыжели. Воздух посвежел и потеплел, и скоро аурранцы погасили ставшие ненужными факелы. Неяркий свет ранних сумерек пробивался впереди, одинаково неудобный как для иверинов, так и для альтаран. Раукхарт в который раз задумался о том, могут ли его сородичи приспособиться к дневному свету и сколько времени это займёт. Ведь они, в отличие от подземных тварей, когда-то жили на поверхности, не ночью и не в сумерках, а при свете дня.

По знаку князя разведчик, чуть пригнувшись, бесшумно скользнул наружу. Остальные ждали, не смея легкомысленно нарушить тишину ни единым шорохом или шёпотом. Вскоре разведчик вернулся и подал знак, что всё чисто. Только тогда альтараны вышли из-под каменного свода под бархатно-синее небо с обрывками дождевых туч, тронутых лёгким румянцем заката.

Раукхарт всегда любил этот момент – пугающий и завораживающий, когда после привычной тесноты подземелий над головой распахивается невообразимо огромное пространство, и кажется, что за спиной вырастают крылья, готовые унести ввысь, за облака. Страх перед небесным куполом со временем преодолевают все альтараны, выходящие на поверхность, хотя и не все приходят к тому, чтобы этот простор полюбить. Раукхарт же ради того, чтобы время от времени видеть небо, был готов рисковать жизнью. Он мечтал подарить это чудо не только своему клану, но и всему народу Альтаран, несправедливо загнанному в жестокое лоно подземного лабиринта.

Высоко в небе ровным клином пролетела стая каких-то птиц. Расправив плечи, Раукхарт с удовольствием вдохнул чистый воздух, полный непривычных запахов – влажной от недавнего дождя травы и близкого леса.

Инмерийцы настояли на том, чтобы для второй встречи выбрать другое место, и это Раукхарта немного беспокоило. И всё же он не стал спорить, опасаясь окончательного отказа. С высокого обрыва открывался вид на поля на другом берегу и кучку жмущихся друг к другу домиков с крытыми соломой крышами. Над рекой собирался вечерний туман, тянувшийся к деревушке, такой маленькой и бедной, что в прошлый раз альтараны обошли её стороной, не став тратить время на то, чтобы отнять у жителей парочку тощих куриц. Ближе к берегу торчала сторожевая башня, на её обзорной площадке ёжились от холодного ветра караульные. С другой стороны стеной стоял лес, в котором запросто могли затаиться лучники, а над ним волнами вздымались Туманные горы с укутанными в облака верхушками.

Орхайт, как обычно, самовольно шёл вровень с князем таким образом, чтобы прикрыть от нападения со стороны леса. Раукхарт даже не пытался его одёрнуть – знал, что тот не послушается. Возможность засады со стороны инмерийцев он не отметал, поэтому на всякий случай оставил в пещерах две резервные четвёрки лучников, которые при необходимости прикроют отступление, а также велел следить за кронами и немедленно предупреждать о любом подозрительном движении. Но пока всё было тихо.

Вскоре, сверкая начищенными кольчугами, показались инмерийцы – они поднялись по тропе со стороны реки, и было их, как и в прошлый раз, ровно десять, что говорило об их намерении соблюдать хотя бы видимость договорённости. Но уверенности в том, что среди листвы не таятся чужие лучники, у Раукхарта не было. В иной ситуации он бы заблаговременно рассадил там собственных, но если иверин и альтаран встретятся на одной ветке, едва ли инмерийцев позабавит это совпадение.

Айны, никогда не прятавшиеся за спинами тимиров, и сейчас шли впереди, демонстрируя пренебрежение к опасности. Все инмерийцы смотрели на альтаран настороженно, а айны вдобавок ещё и с надменностью. Раукхарту это разделение до сих пор казалось странным и неестественным: и те, и другие – воины, но только айны имеют право называться лучшими, гордиться своим происхождением, носить узорчатые плащи и украшать оружие и доспехи эмблемами родов. В чём между ними разница, кроме внешности и семьи, в которой они родились, князь уяснить не мог.

Из четверых айнов двое оказались Раукхарту незнакомы: один – молодой и стройный, в зелёном плаще с серебряной застёжкой и менее надменный, чем прочие, второй – много старше, жилистый и крепкий, с тлевшей в глазах неугасимой ненавистью. Судя по эмблеме на тёмно-сером плаще, он приходился родичем шедшему рядом ирру Тейлину, хозяину Эбенхема, который взирал на альтаран с точно такой же плохо скрываемой ненавистью. А Ирдан Оруэн Ирр-Орлессан отсутствовал – то ли судьба сына его больше не волновала, то ли был занят более важными делами.

Появление новых лиц Раукхарту не понравилось: он не знал, чего от них ожидать, и из-за этого всё могло пойти не по плану. И действительно, первым, выступив вперёд, заговорил не ирр Дарриен, а незнакомый молодой айн, говоривший сдержанно и спокойно:

– От имени арла Инмери Инагиса Дайрена Арр-Аскариана приветствую князя клана Аурран на инмерийской земле! Моё имя – Кайран Ирр-Айери, я служу роду Арр-Аскариан и сегодня выступаю в роли посланника арра Инагиса. Я готов выслушать вас и передать в точности содержание разговора, который здесь состоится, моему арлу.

Если необходимость вести переговоры с аурранцами и вызывала у посланника отвращение, то тот ничем его не выдал. Тонкое породистое лицо выражало лишь вежливый и отстранённый интерес. И хотя эта сдержанность давала надежду на то, что переговоры не превратятся в грубую перепалку после первых же фраз, Раукхарт испытал мгновенную вспышку неприязни: он не любил притворства и скрытности. Впрочем, это не помешало ему ответить заранее заготовленной фразой:

– Приветствую вас и ваших спутников и желаю здравствовать арлу Инмери Инагису Дайрену Арр-Аскариану.

Раукхарт не лгал: он не считал инмерийского правителя своим личным врагом и не испытывал к нему ненависти. Однако айны, очевидно, сочли его слова лицемерием: эбенхемский ирлес и его родич скривились, словно само упоминание имени арла из уст альтарана их коробило, и выражение неприязни на лице ирра Дарриена проявилось отчётливее. Только ирр Кайран сохранил невозмутимость и, словно бы уловив в сказанном намёк, представил упомянутых князем спутников-айнов – любезность, которой в прошлый раз его не удостоили. Родич эбенхемского ирлеса Гирем Дайнар Ирр-Эбенхем вновь ожёг альтарана полным враждебности взглядом, так что Раукхарт задумался о том, чем объясняется его присутствие на мирных переговорах.

Далее ирр Кайран в витиеватой форме выразил сожаление о том, что первая встреча едва не закончилась сражением. Судя по лицам прочих айнов, никакого сожаления они не испытывали, но, даже будучи неискренними, эти слова говорили о готовности инмерийцев сделать шаг навстречу. Поэтому Раукхарт выразил ответное сожаление, с его стороны совершенно честное, и, не став затягивать обмен любезностями, перешёл к делу.

Идея наладить торговлю взамен разбоя вызвала у айнов огромное недоверие. Представители рода Эбенхем ожидаемо отказались иметь какие-либо дела с разбойниками, но ирр Кайран, взглянув на образцы принесённых аурранцами цветных камешков, сказал, что инмерийцы могли бы принять их в качестве оплаты за зерно и другие продукты. Правда или ложь? Выражение лица иверина оставалось нечитаемым, и оттого Раукхарт доверял ему не больше, нежели айны – словам о готовности аурранцев сложить оружие. Впрочем, по этому вопросу хотя бы не возникло разногласий.

В конце Раукхарт добавил:

– Если другие кланы поймут, что торговля с Инмери приносит выгоду, они могут последовать моему примеру.

– Другие кланы? – тут же вскинулся ирр Гирем, хищно прищурившись.

Раукхарт позволил себе улыбнуться с оттенком превосходства – инмерийцы действительно очень мало знали об альтаранах – и, чтобы подтвердить, что это не случайная оговорка, пояснил:

– Мы живём кланами. Каждый в своём посёлке.

«И у каждого есть свой участок инмерийских земель, чтобы не делить добычу». Вслух этого Раукхарт, разумеется, не произнёс, но, не удержавшись, ответил на незаданный вопрос, который сейчас возник у всех инмерийцев:

– Заключите мир с каждым, тогда и пересчитаете.

Айны нахмурились, и Раукхарт напомнил себе, что если он не желает их снова раздраконить, то не стоит им язвить.

Камнем преткновения ожидаемо стал эбенхемский лес. Предложение обменять право охоты в нём на помощь в ежегодной зимней военной кампании, даже высказанное крайне осторожно и с уточнениями о том, что на право собственности аурранцы не покушаются и селиться на инмерийских землях не намерены, айнов до крайности изумило. В том числе и тем, что князю вообще известны такие подробности о происходящем на северных границах. Ирр Дарриен в удивлении вскинул брови, взгляд эбенхемского ирлеса потемнел, как небо перед грозой, а ирр Гирем произнёс ледяным тоном:

– Я не допущу того, чтобы подземные крысы топтали наши земли!

Всё в точности так, как предполагал Лирэй.

Раукхарт сделал вид, что оскорбления не услышал. Он уже уяснил, опять же не без помощи Лирэя, что в этой компании нет столь чёткой иерархии, как у альтаран – иными словами, каждый из присутствующих айнов считал себя князем и потому высказывался свободно, не стесняясь вклиниться в разговор.

А ирр Кайран, о котором Лирэй не говорил ничего, и глазом не моргнул, и это Раукхарту совершенно не понравилось.

– Ваше предложение весьма... неожиданно. Зиарги действительно представляют для нас постоянную угрозу.

– С которой мы прекрасно справимся сами, – упрямо возразил ирр Гирем.

– Полагаю, мы можем рассмотреть это предложение, – мягко поправил ирр Кайран.

– Допустим, – сказал вдруг ирр Дарриен, доселе хранивший молчание. – Но можем ли мы быть уверенными, что ваши воины по дороге на север не захотят снять дополнительную плату с наших деревень?

– Их поведу я сам, поэтому вы можете рассчитывать, что грабежей не будет, – ответил Раукхарт. – Но я точно так же спрошу в ответ: могу ли я быть уверенным, что моих воинов по дороге на север не ждёт засада? Это вопрос взаимного доверия, так же, как и сегодняшняя наша встреча.

– Доверия? Вам? – презрительно бросил ирр Тейлин.

– Неужели мы обсуждаем это всерьёз? – с раздражением обратился ирр Гирем к ирру Дарриену.

Ещё какое-то время айны спорили. Ирр-Эбенхемы кипятились и протестовали, ирр Кайран мягко увещевал, сохраняя поразительное для айна спокойствие, а ирр Дарриен колебался, явно не готовый ни допустить возможность предложенной князем сделки, ни с уверенностью от неё отказаться. В конце концов ирру Кайрану удалось поставить точку в этом вопросе, настояв на том, что предложение достойно рассмотрения, а детали можно обсудить позже. Однако он избегал говорить о том, насколько вероятно, что арл примет эти условия, и чем дальше, тем больше князь укреплялся в подозрении, что основная цель ирра Кайрана – не допустить ссор между инмерийцами и аурранцами, а исход дела его не волновал.

Или цель его была в чём-то ином.

– Зачем вам это нужно? – спросил он вдруг Раукхарта, когда ирр Гирем наконец исчерпал возражения и замкнулся в надменном молчании. И князь отчётливо понял: ему не верят. Ни на грош не верят, несмотря на все его уступки, несмотря на то, что не его, а инмерийские лучники прятались среди сочной листвы – об этом его уже предупредил незаметным жестом Орхайт. Всем ли удастся уйти под стрелами или чьими-то жизнями придётся расплатиться за попытку изменить судьбу клана?

– Я забочусь о своём народе. Так же, как вы заботитесь о своём, – терпеливо ответил князь, ничем не выдавая своего раздражения и злости на инмерийцев, которые действовали с теми наглостью и вероломством, в которых так громко обвиняли альтаран. – Война давно окончена. Мы продолжаем убивать друг друга лишь потому, что так делали наши предки, но у нас больше нет причин воевать. Я хочу это прекратить.

Речь эта на инмерийцев не произвела ни малейшего впечатления. Ирр Гирем снова скривился, и выражение его лица ясно говорило о том, что всё сказанное он считает неприкрытой ложью.

– Я вас услышал, – ирр Кайран кивнул всё с той же непроницаемой вежливостью, за которой могло скрываться всё что угодно.

Раукхарт помедлил, раздумывая, стоит ли переходить к последнему пункту его плана или в этом нет смысла, потому что инмерийцы уже всё решили. Никто из них не воспринимал идею о примирении всерьёз. Но не тащить же обратно эти мечи? Во-первых, альтаранам они не нужны, во-вторых, чем дольше длится разговор, тем сложнее будет инмерийским лучникам целиться в сгущающихся сумерках, а в-третьих, Лирэя бы это наверняка расстроило и обидело – он так старался, чуть ли не ночевал в Кузне, чтобы успеть к сроку, и в конечном итоге из-за этой самоотверженности и пострадал.

Поэтому Раукхарт решил идти до конца.

– В знак истинности моих намерений и уважения к вашей доблести я хочу вернуть то, что по праву принадлежит вам. Пусть это послужит примирению между нашими народами.

Повинуясь едва заметному жесту, одна из альтаран вышла вперёд, держа на вытянутых руках айнское оружие. Оно было целиком завёрнуто в несколько слоёв чистого полотна, чтобы не злить айнов видом «грязных тарских лап, оскверняющих священное оружие», как выразился, несколько смутившись, Лирэй, объясняя тонкости отношения айнов к альтаранам. Идея поручить это дело женщине тоже принадлежала ему. У инмерийцев только мужчины умели сражаться, поэтому женщин, даже альтаранских, они по привычке считали слабыми и не воспринимали как серьёзную угрозу.

Так и вышло – при виде приближающейся к ним альтараны, красивой и гибкой, как хлыст, айны не стали хвататься за мечи. А она ещё и не удержалась от искушения поддразнить инмерийцев и ступала грациозно, танцующей походкой, приковав внимание всех тимиров – если бы Раукхарт планировал нападение, это был бы идеальный момент для атаки. Только айны очарованию женщины не поддались и посмотрели на неё чуть ли не с отвращением, будто осуждали её поведение. И едва ли кто-то из них догадывался, что она – одна из лучших воительниц клана и в бою опаснее многих мужчин.

Озадаченный ирр Кайран с осторожностью принял из её рук свёрток, дождался, когда альтарана отойдёт назад, и только тогда развернул ткань. На оголившейся крестовине меча блеснула эмблема айнского рода, и Раукхарт, подгадав момент, произнёс:

– Пусть вместе с этим оружием утраченная часть силы айнов вернётся в Инмери.

Неожиданный подарок произвёл на них впечатление куда большее, нежели могло бы произвести марширующее по их землям альтаранское войско. Ирр-Эбенхемы окаменели, ирр Дарриен изменился в лице, резко шагнул к ирру Гирему и принялся что-то яростно ему втолковывать шёпотом, схватив за руку, – таким взволнованным Раукхарт его ещё не видел. Даже ирр Кайран не остался равнодушным, на миг с его лица сошла привычная маска, в глазах мелькнуло странное выражение – то ли растерянности, то ли тревоги. Но он тут же взял себя в руки.

– Благодарю вас от имени арла Инмери и от имени тех, кому это оружие принадлежит по праву, – произнёс он. – Пусть этим клинкам не доведётся испробовать вашей крови.

На этот раз его слова, несмотря на нарочитое изящество, без которого посланник арла, по всей видимости, не мог обойтись, прозвучали искренне.

Тем временем тихий, но напряжённый спор между ирром Гиремом и ирром Дарриеном продолжался, но как Раукхарт ни напрягал слух, он не мог разобрать, о чём речь – иверины стояли слишком далеко. Ирр Кайран обернулся к ним:

– Ирр Гирем, прошу вас, позвольте передать их вам.

Айн окинул того уничижительным взглядом, но мечи взял.

Скрытый смысл этого действия от Раукхарта ускользнул, однако то, что ирра Гирема вынудили в чём-то отступить, внушало надежду, что сегодняшний вечер обойдётся без кровопролития.

– Позвольте узнать, – обратился к князю ирр Кайран, – жив ли ещё тот, кто подсказал вам эту идею?

Раукхарт чуть напрягся.

– Жив.

«Пока».

– Отчего же вы его не привели?

– Мне показалось, что здесь ему не рады.

– Не спорю, ирр Лирэй не оправдал возложенных на него ожиданий, и всё же, памятуя о вашем обещании, я рассчитываю на вашу честность и надеюсь, что вы позволите ирру Лирэю покинуть подземелье и без помех добраться до Эбенхема.

У Раукхарта было всего несколько мгновений, чтобы принять решение: подтвердить верность слову или вновь заставить айнов усомниться в его честности и заподозрить какой-нибудь подвох.

– Хорошо. Я обещаю, что приведу вашего разведчика после того, как получу от арла Инмери ответ.

О том, что пока разведчик валяется в Лёжке и почти не приходит в сознание, князь предпочёл умолчать.

– Что ж, я надеюсь, это обещание вы сдержите. Ответ вы получите в течение восьми дней, обычным способом.

На этом стороны распрощались и осторожно разошлись, стараясь поменьше показывать друг другу спины. Раукхарт до последнего ожидал, что сверху на альтаран посыпятся стрелы, и успокоился только тогда, когда они оказались под защитой свода пещеры.

Повезло – обошлось без потерь.

Почти.

2

На обратном пути альтараны не выдержали и принялись обсуждать, как проняло иверинов при виде старых железок. Раукхарт их не одёргивал: поблизости от выходов в Диких Пещерах не водились крупные хищники, а потому шуметь не возбранялось. Сам он шёл молча и, как всегда, отделённый от остальных невидимым барьером.

Честно говоря, князь надеялся, что инмерийцы забудут про «не оправдавшего возложенных ожиданий» и списанного со счетов разведчика, и эта надежда только укрепилась, когда среди пришедших не оказалось его отца. Но ирр Ирдан и его сородичи, похоже, решили, что раз уж весь клан Аурран не справился с тем, чтобы добить неугодного им айна, то надлежит взять это ответственное дело в свои руки.

– А парня-то в самом деле отдадим? – спросил вдруг Орхайт, словно откликаясь на княжеские раздумья.

Ему Раукхарт кое-что о Лирэе рассказал, попросив молчать об услышанном – Орхайт был одним из немногих аурранцев, способных держать язык за зубами.

– Я дал обещание.

Показалось – или в глазах Орхайта действительно мелькнуло неодобрение?

Тогда, отправляя инмерийцам первое послание, Раукхарт и вообразить не мог, что о своих словах доведётся пожалеть. Он рассчитывал использовать заложника как приманку для первых переговоров и сразу же от него избавиться, вернув инмерийцам в целости и сохранности. Раукхарту претила мысль убивать безоружного, пусть даже врага. Да и враг из него получился откровенно жалкий: иверин был слишком напуган, чтобы оказать хоть какое-то сопротивление, и на аурранцев смотрел как на диких зверей, готовых вот-вот растерзать свою добычу. И оттого никакого интереса у Раукхарта не вызвал – собственно, он и думать о заложнике забыл, когда выслеживал засевших в Диких Пещерах бескланников.

И тут-то заложник проявил себя неожиданным образом. Вернувшегося Раукхарта ошарашил не столько доклад о том, что именно в его отсутствие аурранцы учудили с иверином, сколько то, что он неведомым образом за неполных три дня ухитрился чуть ли не сдружиться с Гилжитом и чинившими тоннель работниками. Потом Руанна практически взяла иверина под своё покровительство, позволив поселиться в Лёжке, полностью уверенная, что он не обидит ни её саму, ни её учеников. Тут Раукхарту стало уже интересно, тем более что заложник то и дело подкидывал клану новую пищу для сплетен, по большей части забавных.

«Будет ему, что вспомнить потом», – усмехался Раукхарт, выслушивая очередную историю о том, что произошло с иверином, уже и не думая о нём как о враге, поскольку собирался, в конце концов, помирить альтаран и иверинов, а Лирэй проявлял удивительное для его положения миролюбие.

А потом оказалось, что ничего смешного в этом положении нет и никакого «потом» для Лирэя не существует.

И тут от аурранского князя ничего не зависело – Лирэй был обречён с самого начала. Но Раукхарт всё равно вмешался, не особенно задумываясь о том, что будет дальше, и постепенно где-то в тёмных уголках сознания зарождалась мысль о том, что, быть может, иверину и необязательно возвращаться к своему отцу, да и вообще необязательно возвращаться. За месяц иверин прижился в клане и своими поведением и поступками завоевал симпатию многих, в том числе самого Раукхарта. Лирэй рисковал жизнью, спасая Кайна и Марсу, а потом ещё и вступился за изгнанников, хотя, казалось бы, какое иверину до них дело? Если они и спасли ему жизнь, то совершенно случайно, этого он не мог не понимать. После этого история с Мирайной уже не удивляла – удивляло лишь то, что его никто не убил за непрошеное вмешательство.

Лирэй обладал какой-то странной привычкой разрешать чужие проблемы в ущерб себе, и Раукхарт был уверен, что столь ценимый и почитаемый иверином Кодекс Айна тут ни при чём. Тем более что в конце концов Лирэй поступил вопреки ему, хотя Раукхарт на него не давил, опасаясь спровоцировать ещё один «уход в себя» или более удачное самоубийство.

Что сподвигло Лирэя отступиться от своих принципов, Раукхарт так до конца и не понял. Но сломленным иверин при этом не выглядел – наоборот, в нём зажглась какая-то новая непонятная решимость, сделавшая его смелее. И толкнувшая на очередное вмешательство в дела клана, которое закончилось для князя – избавлением от давнего соперника, а для Лирэя – кинжалом в спину.

И если прежде Раукхарт полагал, что для исполнения его плана подойдёт любой айн, то теперь приходилось признать, что появление Лирэя было какой-то невероятной удачей. Не иначе сам Тхайну, к которому Раукхарт обращался с просьбой о помощи, послал этого странного иверина, непохожего на своих сородичей, который даже не требовал ничего взамен и не рассчитывал на благодарность за свою помощь.

Может быть, потому, что дать ему то, чего он по-настоящему хотел, было не во власти князя. Или потому, что Лирэй понимал, чем всё это для него закончится рано или поздно.

И не ошибся.

Если бы Раукхарт был только Раукхартом, то поступил бы иначе. Но князь не может ставить под угрозу будущее клана из-за одного-единственного иверина, а значит, тому предстоит стать жертвой во имя мира между двумя народами, хотя и не по душе была Раукхарту эта несправедливость.

3

С высоты крутого моста князь оглядывал собравшуюся внизу толпу – сегодня по его приказу здесь собрались все воины клана Аурран. Площадь гудела и рокотала, кто-то потрясал оружием, кто-то уже успел ввязаться в драку и мутузил противника кулаками, в то время как находившиеся рядом товарищи пытались то растащить дерущихся, то ещё больше их распалить.

Раукхарт был бы плохим князем, если бы думал, будто имеет над аурранцами абсолютную власть. Самого себя он представлял балансирующим на гребне могучей волны; стоит ошибиться, замешкаться или слишком быстро рвануть вперёд, как тут же будешь ею опрокинут и смят. Князь – тот, кто ведёт и направляет клан, тот, кто выбирает путь – не случайно в Доме Огня стоит изваяние Тхайну, бога пути. Раукхарт не удержался бы на этом месте несколько лет, если бы не знал, когда следует командовать, а когда – просить. Ибо есть вещи, которые своевольные, буйные и отчаянные аурранцы не станут делать иначе как добровольно.

Раукхарт медленно вскинул руку открытой ладонью вперёд, и гул толпы стих, а дерущиеся расцепились и обернулись к князю лицами, расцвеченными свежими синяками.

– Аурран! Сегодня прибыл гонец от наших соседей. Арл Инмери согласен на наши условия. Через восемь дней он прибудет лично, чтобы скрепить мирный договор между нами своим словом.

Эта новость была встречена отдельными выкриками, но большинство собравшихся хранили настороженное молчание. Несмотря на то, что Сайданар покинул клан, среди воинов оставалось немало тех, кто разделял его позицию и ни под каким видом не желал мириться с давними врагами.

Подождав, пока крики стихнут, Раукхарт продолжил:

– Арл Инмери согласен отдать нам охотничьи угодья – теперь в лесу нас никто не будет преследовать. Но в качестве платы за это мы должны оказать инмерийцам ответную услугу: выступить вместе с ними против ледяных духов, с которыми они каждый год ведут войну на севере страны. Мне нужны добровольцы. Кто из вас готов отправиться в военный поход под моим началом?

В первый миг на Площади повисла тишина, нарушаемая лишь чьим-то неудержимым изумлённым покашливанием: слухи об этой сделке, принесённые очевидцами последних переговоров, хотя и гуляли по посёлку, но до сих пор мало кто верил, что князь планирует это всерьёз. А потом все заговорили одновременно – словно взметнулась огромная волна, и Раукхарту предстояло либо удержаться на её гребне, либо в ней утонуть.

Князь планировал удержаться – и поэтому молчал, позволяя аурранцам высказаться.

– Сражаться за хорьков?

– Что мы забыли там, на севере?

– Пусть сами там подыхают! Чем больше, тем лучше!

– А они не обнаглели?!

– Продаться вонючим хорькам за кусок леса? Плясать под их дудку?

– Мы жили без их подачек и дальше проживём!

– Почему это мы им что-то должны? Хотят, чтобы мы их не трогали, пусть сами жратву к нам везут!

Раукхарт молчал, хладнокровно пережидая бурю. У него было что ответить – но позже, когда альтараны выпустят пар, немного успокоятся и будут в состоянии воспринять его доводы. Согласятся или нет – другой вопрос. Конечно, на Орхайта и пару десятков верных сторонников князь и так мог рассчитывать, но ему нужно было склонить к участию в этом походе больше воинов. И только добровольцев – потому что приказать альтаранам рисковать жизнью в чужом краю и на чужих рубежах князь не мог.

Но приготовленные им аргументы так и остались неозвученными.

– Я пойду, – прозвучало как гром среди ясного неба.

Альтараны удивлённо притихли, обернувшись в сторону говорившего, и даже Раукхарту едва достало самообладания, чтобы не выказать явного изумления.

Скрестив руки на груди, Хильван с вызовом оглядывал ошарашенных соседей.

– А что? Кто-то струсил, что ли? Спорю, что эти их ледышки не страшнее наших зубанов. А вот на рожи хорьков, когда мы пойдём через их земли, я бы посмотрел!

Обрисованная Хильваном картина пришлась аурранцам по душе: на лицах расплылись злорадные ухмылки.

– Они, небось, от злости зубы себе до основания стешут!

– Они сами-то не могут своё защитить, раз им помощь нужна?

– А когда мы всех ледышек перебьём, хорьки скажут нам спасибо?

– Ха-ха, да я только ради этого туда пойду!

Впрочем, далеко не всех воодушевила эта провокация. Многие остались при своём мнении, и между сторонниками и противниками военного похода завязались жаркие споры. Но разгореться им в полную силу князь не позволил: на этот раз звонко хлестнул кнут, разнеся в щепки одну из деревянных перекладин, – поднятой руки взбудораженные альтараны могли и не заметить.

– Тихо! Те, кто готов пойти со мной на север, выйдите вперёд.

И снова князь ощутил, что держит стихию в узде своей волей, словно в невидимом кулаке: его послушались и прикусили языки, оставив споры на потом. Толкаясь и шипя друг на друга, воины разделились на две неравные группы: меньшая выступила вперёд, прочие отошли назад. Не слишком много, но достаточно: Раукхарт и не ожидал единодушия и не собирался оставлять посёлок без защиты.

Он обвёл взглядом лица, запоминая каждое, и веско произнёс:

– На вас я рассчитываю.

Теперь он уже будет вправе требовать от них исполнения взятого обязательства: никто не заставлял, сами вызвались перед князем и перед кланом.

А Хильван взгляда князя упорно избегал – вероятно, из присущего ему исключительного упрямства. С ним у Раукхарта отношения не сложились с самого первого дня, когда Хильван вместе с ещё несколькими шанарранцами пришёл в клан. Порой князь жалел о том, что согласился их принять: Хильван показал себя отменным воином, без колебаний шёл на самый безумный риск, но был чересчур своеволен и любил оспаривать приказы, а то и вовсе поступал по-своему, и от серьёзного наказания его спасало лишь то, что до сих пор он не допускал оплошностей. На лидерство он никогда не претендовал – был, скорее, воином-одиночкой, хотя в своей четвёрке поддерживал железную дисциплину. После того, как выяснилось, что именно он покорил сердце Мирайны, Раукхарт и вовсе с ним не разговаривал – боялся сорваться. Князь был даже отчасти благодарен Лирэю за то, что тот вынудил его дать обещание никому не мстить – это помогло сдержаться и не поддаться искушению вышвырнуть Хильвана вслед за Сайданаром.

А теперь Раукхарт терялся в догадках, что сподвигло несговорчивого строптивца открыто проявить инициативу в деле, ярым противником которого он был до недавнего времени. Что это было – благодарность? Извинение? Попытка заручиться княжеским расположением? Всё это совершенно не вязалось с характером Хильвана: заняв какую-то позицию, он был склонен отстаивать её до конца, не считаясь ни с чем и не прогибаясь под обстоятельства. Заставить его переменить мнение было не проще, чем передвинуть горный хребет. Так что же вынудило его изменить своим принципам?

Интуиция подсказывала Раукхарту, что он знает того, кто может пролить свет на эту тайну. Вот только рассказать этот знаток ничего, увы, не мог – болтался где-то между жизнью и смертью уже восьмой день, и даже Руанна не ручалась за его выздоровление.

4

Время близилось к полуночи, но Раукхарт всё ещё сидел в Доме Огня, положив подбородок на сцепленные в замок руки и неотрывно глядя, как взвивается и опадает пламя в центральной чаше. Возвращаться в пустой шатёр не хотелось.

Он вспоминал тот день, когда они с Мирой стояли на этом самом месте и произносили слова клятвы перед Сердцем Клана. Тогда Раукхарт верил, что нашёл верную спутницу жизни – ту, с которой можно бестрепетно встретить старость, если им обоим суждено до неё дожить. С тех пор миновало меньше года, и вот – клятва расторгнута. Сильнее всего Раукхарта обидело не то, что ветреная красавица так быстро нашла другого, а то, что она скрывала свои чувства и лгала, вместо того чтобы признаться сразу. А он не замечал этого – точнее, не хотел замечать, слишком занятый делами клана.

Узнав о её обмане, Раукхарт в тот же вечер привёл Миру сюда и потребовал объяснений. Потребовал слишком резко и тем самым сильно её напугал. Мира рыдала и каялась, и из её сбивчивых объяснений он уяснил то, что ранило его сильнее всего: она действительно боялась его гнева, и именно это заставляло её молчать и притворяться. Это открытие глубоко его задело, потому что никогда, ни единым словом или действием он не давал к тому повода. Во всяком случае, так ему казалось. И теперь воспоминания о времени, счастливо проведённом вместе, было отравлено сомнениями: как давно её чувства начали угасать? Как давно Раукхарт жил с иллюзией взаимной любви? Впрочем, гадать уже не имело смысла.

Получилось, что Лирэй оказал им услугу своим неожиданным вмешательством, позволив обставить расставание тихо и без лишних свидетелей. Оно, конечно, и так привлекло много внимания – не так часто случается, чтобы пара, уже давшая клятву в Доме Огня, рассталась, – но было бы куда хуже, если бы Миру застали с другим, и это известие докатилось бы до Раукхарта в виде слухов. Это был бы удар по репутации для обоих, и никому из них не хотелось, чтобы всю эту крайне неприятную историю обсуждали в клане. Поэтому они договорились, что Раукхарт не обвиняет её в измене, а Мира не бросается в объятия другого на следующий же день.

Имя своего избранника она называть поначалу отказалась наотрез. Кто это был, Раукхарт выяснил существенно позже, и пришлось признать, что опасения Миры были не вполне напрасны, хотя, конечно, наказывать или выгонять из клана кого-либо без явного повода, пользуясь своим положением, Раукхарт не стал бы.

Одно хорошо – печалиться было некогда, дела клана, в которых наконец-то наметился просвет, почти полностью поглощали его внимание. Через несколько дней предстояла встреча с инмерийцами, на которую они обещали подвезти первую партию зерна, и Гилжит уже занимался добычей цветных камней для обмена. Внутриклановые распри аурранцам больше не грозили: во-первых, потому что план князя, который многие полагали неосуществимым, начал воплощаться в жизнь и обещал клану защиту от голода, а во-вторых, потому что самый активный зачинщик беспорядков покинул Аурран. Сайданар вместе со своей семьёй и верными сторонниками ушёл сам в ту же ночь, когда едва не убил Лирэя. Они ушли тихо, воспользовавшись суматохой и взяв с собой оружие, факелы и припасы в дорогу. Стражей, по-тихому открывших уходящим ворота, Раукхарт обвинять не стал – не открыли бы сами, их бы ещё и побили, а зачем Руанне лишняя работа?

Сайданар своим уходом фактически признал своё поражение, и князь был рад, что тому предоставилась возможность уйти свободно, потому что противник, ушедший с миром, лучше, нежели противник, изгнанный с позором и затаивший на это жестокую обиду. В Диких Пещерах ещё не раз доведётся встретиться. Раукхарт полагал, что Сайданар достаточно умён, чтобы не повторить судьбу бескланников, и всё же послал гонцов в Шанарран и убедился, что изгнанники благополучно обрели новый дом.

Зато оставшиеся в клане недовольные, лишившись лидера, в ближайшее время поостерегутся выступать открыто. Как бы ни был хорош Сайданар, но он всё-таки нарушил закон – не попыткой убийства, а тем, что активно чинил препятствия княжеским планам.

Вообще убийство считалось у альтаран серьёзным преступлением, но только убийство соклановца. Убийство альтарана из другого клана было лишь поводом для недоверия, а смерть чужака и вовсе никого не волновала. Формально Лирэй оставался чужаком, но после всего, что он сделал для клана, его убийство вызвало бы у многих неодобрение.

Само по себе ранение оказалось не слишком серьёзным, кинжал увяз в крепких мышцах и задел лёгкое лишь по краю, но перерезал крупный сосуд, отчего иверин потерял много крови. Из-за воспаления началась сильная лихорадка, которая никак не хотела отпускать Лирэя и очень его измотала. Только в последние дни его состояние, по словам Руанны, немного улучшилось, но он почти всё время спал, а в редкие моменты пробуждения был слишком слаб, чтобы даже удержать в руках чашку, и едва ли ясно понимал, где он и что с ним происходит.

Поэтому поговорить с ним пока не получалось – а поговорить было необходимо, и чем раньше, тем лучше, и Раукхарт, в очередной раз заглянув в Лёжку и окинув взглядом заострившееся и неестественно бледное лицо спавшего иверина, попросил Руанну сразу же сообщить ему, когда тот будет в состоянии вести беседу. Руанна, разумеется, этого не одобряла и настаивала, что больному нужен покой, но она не знала всей правды о его непростых отношениях с сородичами. А Раукхарт знал, что означает для Лирэя возвращение к своим, и потому хотел поговорить с ним сам, прежде чем кто-нибудь другой осчастливит иверина этой новостью, а в том, что это непременно случится, князь не сомневался.

Как не сомневался и в том, что разговор будет тяжёлым для обоих. Решение, когда-то давно представлявшееся правильным, теперь висело камнем на шее, и Раукхарт никак не мог отделаться от ощущения, что совершает какую-то подлость. Вспоминалось, как иверин срывающимся голосом говорил о том, что отец вынудит его покончить с жизнью, чтобы избежать позора. Такой отвратительной смерти Лирэй точно не заслужил. Хватит ли ему сил сопротивляться воле отца? А если и хватит, не получится ли так, что по закону его страны его всё равно за что-нибудь казнят?

Но на другой чаше весов лежало будущее клана, поэтому в решении своём Раукхарт не сомневался. Сожалел – да. Но не сомневался.

Мысли князя прервало появление мальчишки-дежурного, одной из обязанностей которого было регулярно доливать масло в чаши, чтобы огонь никогда не гас. Значит, уже полночь. Усилием воли Раукхарт заставил себя подняться и пойти в Шатры – не нужно аурранцам подозревать, что у их князя неспокойно на душе. Могут решить, что он терзается не расставанием с Мирайной и предстоящим разговором с инмерийцем, а тревогой и неуверенностью в верности выбранного для клана пути, а это совершенно ни к чему, особенно сейчас.

В посёлке спали ещё не все, но Раукхарт шёл по дальнему и оттого пустому тоннелю. На ведущих вниз ступеньках он услышал, что за ним кто-то тихонько крадётся. Спустившись и зайдя за угол, князь остановился и развернулся, дожидаясь, пока преследователь, которого выдал лёгкий шорох, насмелится показаться ему на глаза.

Через несколько мгновений из-за поворота вынырнула тонкая девичья фигурка и столкнулась почти нос к носу с князем, но не отпрянула, а всего лишь замерла, наткнувшись на его прямой взгляд, который ясно говорил о всей неуместности и глупости попытки незаметно подкрасться к главе клана.

– Эр-Раукхарт?.. – неуверенно произнесла девушка. Её пальцы нервно теребили амулет на шнурке – светло-голубую «каплю», – но, кажется, она больше старалась выглядеть смущённой, нежели на самом деле была смущена. И это Раукхарту неожиданно понравилось: она знает, чего хочет, но старается проявить уважение. – Простите. Я хотела поговорить с вами. Можно?

Раукхарт её наконец узнал – Тьяра, та самая девушка, чьи братья уже дважды донимали его просьбами запретить ей бегать к иверину при каждом удобном случае. На что князь неизменно отвечал, что его обязанность – вести клан, а не каждого отдельного альтарана. Что было чистой правдой.

– Говори, – разрешил Раукхарт.

О чём, точнее, о ком пойдёт речь, догадаться было несложно.

– Прямо здесь? – девушка нервно оглянулась по сторонам.

Похоже, она нарочно выжидала момент, когда князь будет один. Возможно, даже не первый день караулит его по вечерам. От этой игры в таинственность веяло ребячеством, но отчитывать за это девушку Раукхарт пока не стал: сначала он узнает причину, а потом уже сообразно ей и будет судить.

– Хорошо. Идём, – бросил он и стремительно зашагал вперёд, но уже не к Шатрам.

Тьяра поспешила следом, не задавая вопросов. Раукхарт привёл её в «карман» – одну из мелких пещер-тупиков, бесполезных в хозяйственном плане, которые альтараны чаще всего использовали для тайных свиданий. Но и для тайных разговоров они тоже вполне годились. Правда, Раукхарт, в силу своего положения, предпочитал вести оные в Доме Огня, но Тьяра, по всей видимости, не хотела, чтобы даже дежурные её видели.

– Итак, я слушаю, – князь развернулся к вошедшей следом за ним девушке и вновь бросил на неё пристальный пытливый взгляд.

Она непроизвольным жестом поправила выбившуюся из хвоста прядь волос – всё-таки волновалась. Но быстро взяла себя в руки.

– Я хотела поговорить о Лирэе. Это правда, что он вернётся домой? – спросила она.

– Да. Это одно из условий, которые поставили инмерийцы.

Пока Раукхарт терялся в догадках, что у неё на уме. Уж не хочет ли она попроситься уйти с Лирэем? Только вряд ли он её приглашал, зная о том, что его ждёт.

– Но он этого совсем не хочет, – Тьяра не спрашивала, а утверждала.

Раукхарт невесело усмехнулся. Ясно, что не хочет, а толку?

– От его желания это не зависит. Ему придётся вернуться.

– Да, я понимаю. Но... Я думаю, что можно поступить иначе. Я придумала кое-что, и... Пожалуйста, выслушайте меня до конца.

5

Лирэй открыл глаза. Впервые за последние несколько дней он проснулся с ясной головой, а не в плену горячечных видений, сквозь которые с трудом проступала явь. Его встретил привычный полумрак подземелья и тишина пустой Лёжки. Лирэй осторожно пошевелился, проверяя, слушается ли его тело. Спина отозвалась тянущей болью, но всё остальное было цело, даже левая рука двигалась свободно, ничем не напоминая о переломе. Иверин лежал полностью раздетый и укутанный в два одеяла, грудь стягивала повязка. Он попробовал перевернуться на бок и сесть – это ему удалось, но простое действие отняло все силы, словно он несколько часов посвятил изнурительным тренировкам. Какое-то время Лирэй сидел, низко опустив голову, пережидая головокружение и пляшущие в глазах чёрные точки. Собственные руки казались чужими – слишком бледные и исхудавшие, с остро выступающими суставами. Лирэй пошевелил пальцами, убеждаясь, что это его руки.

Последнее, что он помнил ярко и отчётливо – это вспышка боли, когда в спину вонзилось лезвие кинжала. Дальнейшее тонуло в тумане, где явь мешалась с чередой бредовых снов и кусками непроглядной черноты, в которую измученный иверин проваливался как в бездонный колодец, но которая не приносила ни облегчения, ни покоя. Успел ли Лирэй предупредить аурранцев о коварстве Сайданара или ему это только привиделось?

Тело настойчиво молило об отдыхе, но Лирэй упрямо попытался встать. Упал, запутавшись в одеялах, беззвучно выругался, неприятно удивлённый тем, как плохо слушается его ослабшее тело. Сколько же времени он здесь провалялся?

– Куда это ты собрался? – из Травника быстрым шагом вышла знахарка. – Ложись обратно, вставать тебе ещё рано!

– Мне надо… по нужде, – неловко пробормотал иверин, вцепившись в прикрывавшее его одеяло.

Руанна молча передвинула к нему поближе железное ведро, на которое Лирэй поначалу не обратил внимания, чем ещё больше его смутила. Он, конечно, понимал, что в то время, пока он лежал без сознания, ей приходилось возиться с ним и со всеми его надобностями, но сейчас, когда он уже пришёл в себя, справлять нужду в её присутствии было неловко.

– Я выйду, – сказала знахарка, верно поняв его смущение.

Она вернулась чуть позже, неся чашку с лечебным отваром. Лирэй очень хотел пить, но больше, чем жажда, его мучила тревога. Он чувствовал себя так, словно вернулся после долгого отсутствия – собственно, похоже, так оно и было, – и теперь внимательно вглядывался в строгое лицо и худую фигуру знахарки, пытаясь уловить какие-то изменения, которые бы говорили о том, как сейчас обстоят дела в посёлке. Ничего необычного не заметил, но беспокойство от этого не унялось.

– Руанна! Что произошло? Гонец от арла... он жив? Он доставил послание?

– Всё хорошо, успокойся! – знахарка помогла ему снова сесть и поднесла чашку к его губам. – Уже почти договорились с вашими. Похоже, будет у нас мир.

От неожиданности Лирэй дёрнулся, зубы стукнули о чашку, и часть жидкости расплескалась на одеяло. А ведь он не верил, что всё может получиться. Надеялся, старался, но – не верил. Да и сейчас не верится, хотя заподозрить знахарку в обмане было невозможно.

– Эр-Раукхарт говорил тебе об этом, – добавила она. – Ты не помнишь?

– Говорил? Когда? – непонимающе переспросил иверин.

– Пару дней назад, когда заходил к тебе.

Лирэй уставился на знахарку в крайнем изумлении:

– Он приходил? Сюда, ко мне?!

Ему смутно припоминалось, как он спрашивал Эр-Раукхарта об инмерийцах, и тот что-то отвечал, но Лирэй был уверен, что этот короткий разговор ему попросту приснился, как снилось многое другое. Представить князя на самом деле сидящим здесь, у ложа больного, воображения иверина не хватало.

– Ну к кому же ещё? К тебе много кто приходил. За тебя беспокоятся.

– Правда?!

– Нет, я тут небылицы сочиняю! – проворчала Руанна. – Отдыхай и не вздумай куда-то идти!

Лирэй снова съехал в лежачее положение – он не смог бы уйти при всём желании, даже рукой пошевелить казалось непосильным трудом, не говоря о том, чтобы снова встать на ноги. К счастью, в этом не было необходимости, и Лирэй расслабился и прикрыл глаза, расплываясь в блаженной улыбке. В груди, словно маленький пушистый зверёк, теплилось приятное чувство: за него беспокоятся, к нему приходили. Никакой беды не случилось, и казалось, что теперь всё будет хорошо, хотя и неясно, каким именно образом, но обязательно будет.

6

Вопреки заверениям в отсутствии аппетита, Руанна заставила Лирэя выпить чашку бульона, после чего иверин почувствовал себя немного лучше – по крайней мере, он уже мог самостоятельно сесть, не опасаясь обморока от слабости, и даже одеться. С нетерпением, в котором он не хотел признаваться самому себе, иверин ждал вечера и гадал, кто из его знакомых придёт его навестить. Больше всего его волновала Тьяра. С одной стороны, он хотел её увидеть, а с другой – не хотел, чтобы она видела его таким слабым и измученным болезнью.

Но ещё раньше его посетил другой гость – тот самый, представлять которого отказывалось воображение. Не ведая о непредставимости своего визита, Эр-Раукхарт как ни в чём не бывало приветствовал иверина, подвинул мешавшую ему ширму и присел напротив него на мягкий мох. Князь был без доспехов, в простой одежде, и не выглядел ни уставшим, ни встревоженным – значит, и впрямь в клане дела идут неплохо.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил князь.

В то, что он был одним из тех, кто беспокоился за Лирэя, верилось с трудом. Но ведь пришёл же...

– Мне... уже лучше. Руанне, наверное, пришлось немало со мной повозиться.

– Ты был очень близок к тому, чтобы отправиться к духу-прародителю. Я рад, что ей удалось тебя удержать.

«Я тоже», – хотел было ответить Лирэй, но что-то его остановило – какая-то неясная тревога или сомнение. Вопреки сказанному, лицо Эр-Раукхарта выражало не радость, а сосредоточенность – как будто он собирался с мыслями перед серьёзным разговором.

– Думаю, ты будешь рад узнать, что Сайданар и несколько его друзей ушли из клана, – сообщил князь.

– Ушли? Сами?

– Да. После того, как о его планах стало известно, выбор у него был невелик: подождать, пока я предъявлю ему обвинение, или уйти самому. Честно говоря, – добавил князь, – не думал, что он посмеет так нагло действовать за моей спиной. И я благодарен тебе за то, что ты сорвал его планы.

Лирэй опустил взгляд, чувствуя, как кончики ушей начинают гореть. Признание своей заслуги, своего вклада в такое непростое дело было ему, безусловно, приятно. Но можно ли гордиться благодарностью главы тарского клана или, напротив, её следует стыдиться?

– Ну... он же собирался меня убить, – невпопад пробормотал иверин.

– И я рад, что ему помешали.

– Помешали?

Князь посмотрел на иверина с некоторым удивлением.

– А ты не задумывался, почему из твоей спины вытащили только один кинжал, а не два?

Задуматься об этом до сего момента Лирэю в голову не приходило, и за свою невнимательность и недогадливость ему немедленно стало неловко. Действительно, все аурранцы носят парные кинжалы, и едва ли Сайданар, легко попав в цель в первый раз, промахнулся бы во второй. Но второго удара отчего-то не последовало. Вряд ли иверин настолько быстро бежал. Все эти раздумья, по-видимому, отразились на лице иверина достаточно ясно, потому что Эр-Раукхарт, снисходительно улыбнувшись, пояснил:

– Его остановила Норисса. Не знаю, знаком ли ты с ней.

Шипящее «змеиное» имя показалось знакомым – кто-то его точно произносил вслух. «Норисса, охотница» – всплыл в памяти голос Кела. Они выходили с Арены... Точно! Та самая женщина, которая чем-то угрожала Лирэю – во всяком случае, ему слова о необходимости быть осторожнее показались угрозой. Но, может быть, она, наоборот, предупреждала?

– Я думал, она заодно с Сайданаром, – произнёс Лирэй, вспомнив, как бесстрастно Норисса наблюдала за тем, первым поединком, когда Дхай собирался столкнуть Лирэя в расселину, где тёк раскалённый поток. – К тому же, её там не было.

– Ты её не видел. Она незаметно следила за Сайданаром в ту ночь. С некоторых пор она перестала разделять его позицию и порой тайно сообщала то, что узнавала о его планах.

Так вот почему князю удавалось так быстро отвечать на провокации Сайданара! Он попросту знал. Тут Лирэя осенило внезапной догадкой.

– В тот день, когда я дрался с Дхаем, вас позвала она?

В Котлах, заполненных паром из расселины, легко улизнуть и вернуться незаметно. Особенно если всё внимание зрителей поглощено поединком. А Лирэю тем более было не до того, чтобы проверять, все ли на месте. К тому же ему и в голову не пришло ни тогда, ни потом, что привести помощь мог кто-то из них.

Князь кивнул.

– Но почему она прекратила помогать Сайданару?

– Об этом я не расспрашивал. Но... – тут князь замолчал, словно раздумывая, стоит ли продолжать. – Весной в одной из вылазок погиб её сын. Его убил один из ваших.

– Мне... жаль, – пробормотал Лирэй.

Не то чтобы он сильно жалел незнакомого альтарана и его мать – ведь и на их руках наверняка было немало крови, – но он не знал, что ещё ответить. И трудно было поверить в то, что вместо мести за сына женщина хочет остановить кровопролитие. Может быть, у неё есть ещё дети, за которых она беспокоится?

Непонятно только, как ей удалось остаться незамеченной под самым носом у Сайданара. А что если она ещё и слышала всё, о чём они говорили?.. Лирэй мысленно вздрогнул. Он не хотел, чтобы кто-либо знал о состоявшемся в ту ночь разговоре и о предоставленной ему возможности сбежать и спастись, ибо о ней без стыда может рассказать лишь тот, кто гордо отверг заманчивое, но недостойное предложение, не колеблясь ни мгновения. А Лирэй, как бы ни было неприятно это признавать, отверг его не сразу, едва не поддавшись убедительным доводам Сайданара, едва не изменив сделанному ранее выбору.

К счастью, Эр-Раукхарт либо и в самом деле ничего об этом не знал, либо не подал вида.

– Через несколько дней в Эбенхем прибудет ваш арл, – сказал он. – На этот раз я буду говорить с ним, а не с его послами.

– Это замечательно! – оживился Лирэй. – Значит, у нас всё получилось!..

Иверин прикусил язык, сообразив, что только что по сути назвал себя союзником князя. Впрочем, пора признать, что именно так оно и есть, и в глазах айнов Лирэй будет предателем.

Но Эр-Раукхарт довольным не выглядел.

– Почти всё, – поправил он. – Есть ещё одно условие, которое поставили инмерийцы. Они потребовали выдать им тебя – и сделали это таким образом, что я не мог отказать.

Горло резко перехватило спазмом, будто его сжали невидимые пальцы. Вспомнились слова Сайданара: «Если ради своей цели ему потребуется пожертвовать тобой, то он это сделает без колебаний». Но разве мог Лирэй рассчитывать на что-то иное? Ведь цель Эр-Раукхарта была и его целью тоже. Иверин знал, на что шёл, когда принял решение сделать всё возможное ради мира между Инмери и Аурран, а значит, Ирр-Орлессану придётся предстать перед отцом и, скорее всего, перед судом арла. Но Лирэй позволил себе расслабиться и на время об этом забыть, отодвинуть в сторону, и исподволь начал надеяться, что всё как-нибудь обойдётся. И теперь, когда срок его расплаты определился и замаячил в пугающей близости, Лирэй оказался к этому не готов. Но выбора уже не было.

– Ясно, – тихо проговорил Лирэй, глядя на свои до боли стиснутые пальцы. – Если таково условие мирного договора, то я готов вернуться.

– А остаться в клане ты бы хотел? Стать одним из нас?

Вопрос этот заставил Лирэя потерять дар речи и вскинуть на князя полный изумления взгляд. Эр-Раукхарт, сам того не ведая – или, наоборот, прекрасно об этом зная? – безжалостно озвучил то желание, в котором Лирэй не смел признаваться себе даже в мыслях. Только зачем спрашивать, когда уже всё решилось...

– Какое это имеет значение? – спросил Лирэй, с трудом взяв себя в руки.

– Да или нет? – жёстко повторил князь.

И Лирэй вдруг понял, что Эр-Раукхарт спрашивает отнюдь не из праздного любопытства и готов за его жизнь с инмерийцами побороться, но поскольку иначе как добровольно в клан вступить нельзя, то ему нужно от иверина согласие.

Какое-то время Лирэй молчал, жестоко раздираемый на части внутренними противоречиями. Айн не может перестать быть айном, не может отказаться от своего рода и от своей страны, потому что это окончательно перечёркивает всё то, чему он служил прежде, чему хранил верность и чем гордился, всё то, кем он был и кем хотел стать. Отречься от своего прошлого... Эту черту слишком страшно пересечь. Но, кажется, Лирэй её уже пересёк, сам того не заметив, потому что посёлок Аурран стал ему новым домом, а аурранцы – друзьями... И если уж быть честным до конца, то ему нравился их простой быт, грубоватые шутки, открытость, сплочённость и неустанная забота о своём доме, не самом лучшем, но единственном, который у них был.

Но вступить в клан – это не то же самое, что жить в пещерах на правах то ли пленника, то ли гостя. Это означает наравне со всеми подчиняться альтаранским законам, защищать клан и служить его князю.

Что Лирэй, в общем-то, и делал в последнее время...

Но как же страшно признать это вслух, признать и отказаться от всякой возможности вернуться в Инмери, связать свою жизнь с теми, кого он ещё недавно считал злейшими врагами. Стать отступником, предателем. Но вопреки всему в глубине души, словно крошечный огонёк, трепетало радостное предвкушение и надежда – на то, что дом, в котором иверин долгое время был лишь гостем, примет его и щедро поделится теплом, которым согревались все альтараны и которого так не хватало Лирэю.

Он не нужен отцу, не нужен своему роду. Пусть. Зато нужен здесь. И клану Аурран, и Инмери.

– Да, я хотел бы остаться, – тихо произнёс Лирэй после долгой паузы.

И вряд ли Эр-Раукхарт представлял, чего ему стоило это сказать.

– Хорошо, – князь кивнул, словно скрепляя невидимое соглашение. Так спокойно, будто ничего другого и не ожидал.

– Но... как?

– Это не так уж невозможно. Нет такого закона, который бы запрещал инородцу вступать в клан. А инмерийцам я хочу предложить обмен. Им сейчас приходится сложнее, чем нам: они не знают, чего от нас ожидать. Им будет полезно точно так же обзавестись знатоком наших традиций и обычаев. А ты нужен мне здесь. Мало заключить мир, его ещё нужно сохранить, и мне ещё не раз понадобятся твои советы.

– Вы хотите обменяться... заложниками?

– Не заложниками, – поправил князь. – Ты только что согласился вступить в клан и поэтому, став одним из нас, будешь находиться под его защитой. Значит, и тот, кто отправится к инмерийцам, должен быть принят ими как равный и обрести их защиту.

Альтаран? Как равный? Опять князь придумал нечто невообразимое. Хотя логика в его словах, безусловно, была.

– Даже если арл или кто-то из ирлесов согласится предоставить покровительство воину-альтарану, в нём всё равно будут видеть врага, – возразил Лирэй.

И при малейшем поводе со стороны альтарана это для него плохо закончится.

– Разве я говорил о воине? Насколько я уяснил из твоих рассказов, к безоружному айны отнесутся более благосклонно. Особенно если это будет женщина.

– Что?!

– Не ты ли мне рассказывал о том, как трепетно айны к ним относятся? И, судя по твоему поведению, на наших женщин это тоже распространяется.

Похоже, Эр-Раукхарт слушал иверина очень внимательно... И приходилось признать, что он прав: аурранке, тем более безоружной, опасность быть убитой в первый же день не грозит. Правда, и на уважение и доброе отношение ей рассчитывать не стоит. Бить её никто не станет, до этого ни один настоящий айн не опустится, но Лирэю ли не знать, что словами можно ударить куда больнее.

Это всё он постарался разъяснить князю, но у того, кажется, уже на всё был готов ответ.

– Тебе тоже было непросто привыкнуть, но ты же справился.

– У меня не было выбора, – пробурчал Лирэй. Даже вспоминать не хотелось, как тяжело приходилось поначалу, когда казалось, что все вокруг враги и только и делают, что издеваются и потешаются над ним. – Кто на такое согласится?

– Об этом можешь не беспокоиться.

Лирэй озадаченно моргнул и застыл, сражённый наповал внезапной догадкой.

– Нет. Нет, нет, нет! – от волнения он вскочил на ноги. – Только не она! Вы не можете её заставить!

– Я никого не заставлял. Это была её идея.

– Но вы согласились!

– Она была достаточно убедительной.

– Она не должна жертвовать собой из-за меня!

– Лирэй, она не жертвует ради тебя. Или ты совсем её не знаешь.

В голосе князя прозвучал лёгкий укор, и Лирэй вспомнил тот день, когда они с Тьярой самым непозволительным образом дурачились на заброшенном складе после того, как нашли айнское оружие, а потом девушка призналась в том, что мечтает сделать в жизни нечто особенное. Даже Тхайну просила дать ей такую возможность! И вот – дождалась.

Лирэй рухнул обратно на тюфяк, чувствуя, что его трясёт, и страшно досадуя на самого себя.

Получается, что именно он своими рассказами об Инмери разжёг в душе Тьяры ещё больший интерес к жизни на поверхности! Он радовался вниманию девушки, с удовольствием описывал всё, что когда-то составляло его повседневный быт, и даже предположить не мог, что неугомонное любопытство толкнёт её на такую авантюру. Да она просто не представляет, с чем ей предстоит столкнуться!

– Я с ней поговорю!

– Попробуй, – отозвался князь. – Я не запрещаю. Только не говори об этом ни с кем, кроме неё: об этом пока никто, кроме тебя и меня, не знает.

Лирэй был полон решимости бежать на поиски девушки прямо сейчас, но, увы, не имел сил не то что бежать, но даже идти, а разговор ещё больше его вымотал и физически, и душевно. От Эр-Раукхарта его состояние, разумеется, не укрылось. Он поднялся, собираясь уходить.

– Думаю, тебе стоит отдохнуть и подумать, – сказал он напоследок.

Но ни то, ни другое у Лирэя не получилось. После ухода князя иверин принялся изводиться ожиданием, перебирая в мыслях всевозможные доводы, долженствующие убедить Тьяру отказаться от безумной и опасной затеи.

Поскорее бы она пришла!

Глава 14. Путь клана

1

– Тьяра, постой! – крикнул Лирэй беглянке, но той уже и след простыл, только чёрный хвост взметнулся и скрылся за поворотом.

Ускользнула. Опять.

Лирэй в изнеможении сполз по бугристому боку тоннеля и откинул голову назад, чувствительно стукнувшись затылком. Ноги противно тряслись, сердце бухало кузнечным молотом. От досады на собственную слабость хотелось завыть. Несмотря на лечебные отвары и хорошее питание, силы возвращались медленно, и если ходить иверин уже мог, то гоняться за девушкой по всему посёлку было пока слишком тяжело – усталость настигала до обидного быстро. Лирэй стёр выступивший на лбу пот и криво усмехнулся собственным мыслям. Теперь он хорошо понимал, каково приходится тьяриным братьям, и даже немного им сочувствовал.

Поговорить с Тьярой о её решении в первый же день Лирэй так и не смог: вскоре после ухода Эр-Раукхарта в лазарет принесли троих охотников, ужаленных в Диких Пещерах какими-то колючками – разумеется, ядовитыми. Обсуждать при посторонних пока ещё тайный для всех замысел было нельзя, и приходилось обходить важную тему стороной. Тьяра искренне радовалась тому, что Лирэй наконец очнулся и пошёл на поправку, и вела себя как ни в чём не бывало – по крайней мере, так поначалу показалось иверину. Но чуть позже он заметил излишнюю, нарочитую весёлость и то, как тонкие пальцы время от времени нервно теребили шнурок с амулетом и оправляли края рукавов. Тьяра волновалась, но старалась не подавать вида.

Только через два дня Лирэй достаточно окреп, чтобы передвигаться на собственных ногах, и тут же, улучив момент, шепнул Тьяре о необходимости поговорить наедине.

За эти два дня Лирэй немного успокоился и перестал бессмысленно метаться и посылать проклятия на голову Эр-Раукхарта, которого судьба девушки, похоже, совершенно не заботила. Быть может, сама идея отправить в Инмери одного из аурранцев имела смысл, но смириться с тем, что посланницей будет именно Тьяра, Лирэй не мог. Поэтому, предаваясь в течение дня вынужденному бездействию, он раз за разом проигрывал в уме будущий разговор, находя всё новые и новые доводы против участия альтараны в этой затее.

Отрепетированную речь Тьяра выслушала внимательно и спорить не стала. Просто ушла под предлогом того, что у неё есть дела – и больше не показывалась на глаза. Оборотной стороной её умения просачиваться сквозь любые запреты была не менее виртуозная способность избегать нежелательных встреч. И теперь эту неуловимость иверин в полной мере прочувствовал на собственном опыте, второй день безуспешно пытаясь разыскать Тьяру и снова вызвать её на разговор.

И вот опять неудача.

Отдышавшись и отдохнув, Лирэй побрёл обратно в Лёжку. С досадой пнул лежавшего посередине тоннеля синька, потом вздохнул, вернулся и посадил на потолок недовольно стрекочущее насекомое. С силой запустил пальцы в отросшие волосы, до боли впившись ногтями в кожу. До назначенной встречи с арлом оставалось всего два дня. Шансы что-либо изменить стремительно таяли.

Словно нарочно его дразня, Тьяра снова показалась на перекрёстке – она шла и весело болтала с подругами. Но, похоже, девушка всё же не ожидала встречи: ойкнула, выронила корзину, которую несла, и тут же испарилась. Лирэй бросился было за ней, наплевав на усталость, но тут его самого крепко ухватили за локоть железные пальцы.

– Где тебя опять носит? – рыкнул Орхайт.

Лирэй отчаянно рванулся – объясняться с альтараном было совершенно некогда – но тот вцепился уже обеими руками, бесцеремонно выворачивая локоть в болевом захвате. Он тоже предпочитал не объясняться, а действовать.

– Орхайт, чтоб тебя! Пусти!

Лирэй перестал вырываться, поняв, что смысла нет – Тьяра уже умчалась.

– Идём! – велел Орхайт, не спеша разжимать руку.

– Отпусти, сам пойду! – огрызнулся Лирэй, не рискуя, впрочем, дёргаться: обладавший крутым нравом альтаран мог в этом случае попросту пару раз двинуть под рёбра для острастки.

– И почему мне каждый раз приходится за тобой бегать? – ворчал Орхайт себе под нос, ведя иверина в сторону, противоположную той, куда убежала Тьяра.

У Лирэя на языке крутилось несколько ответных колкостей, но вместо этого он подавил раздражение и как мог миролюбиво спросил:

– Куда мы идём?

– В Дом Огня. Тебя там ждут.

– Зачем?

– Придёшь – узнаешь, – отрезал Орхайт. – Шевели ногами!

2

Уже привычным движением отодвинув тяжёлый полог, Лирэй замер, едва войдя в Дом Огня. Он привык считать эту просторную пещеру чем-то вроде личных княжеских чертогов, но сейчас в ней, помимо князя, собралось больше десятка альтаран, и иверин вспомнил, что в первую очередь она предназначалась для собраний мастеров клана, в разгар одного из которых он, похоже, угодил. Сполохи огня придавали лицам непривычную живость и загадочность, из-за шевелящихся теней казалось, что альтаран здесь в два раза больше. Среди мастеров, которые негромко переговаривались, разбившись на группы, иверин узнал Руанну, Гилжита и Фарунну.

Увидев его замешательство, Орхайт бросил:

– Проходи давай, тебя все ждут.

Первым делом Лирэй подумал, что опять ухитрился по незнанию нарушить какой-нибудь неписаный закон, и сейчас его будут либо отчитывать, либо судить. Но мастера клана, дружно повернувшиеся в его сторону, смотрели не с осуждением, а, скорее, с любопытством, что иверина окончательно сбило с толку. Они расступились, образовав полукруг за пламенем в каменной чаше. Немного деревянным шагом Лирэй подошёл ближе и встал напротив, всей кожей ощущая тепло от огня, который отделял его от альтаран.

Черты лица Эр-Раукхарта, несмотря на ложившийся на них тёплый отблеск, казались высеченными из гранита. Строгий взгляд и отсутствие малейшего намёка на улыбку говорили о том, что он сейчас выступает не в личной, а в княжеской ипостаси, и иверин заподозрил, что мастера клана только что узнали о готовящейся рокировке. По крайней мере, это объясняло то, как оценивающе оглядывает иверина Фарунна, как одобрительно кивает мастер Гилжит и как едва заметная улыбка таится в уголках плотно сомкнутых губ Руанны.

– Мы собрались здесь, – произнёс князь, обращаясь к иверину, – чтобы спросить тебя: по-прежнему ли ты хочешь вступить в клан Аурран?

От его тона у Лирэя по коже побежали мурашки. Кажется, помимо простого согласия, требовалось что-то ещё, о чём он не имел ни малейшего представления и к чему не был готов. Но мастера клана смотрели на него, ожидая ответа, и он заговорил, тщательно подбирая слова и пряча охватившее его волнение:

– Да, я хочу вступить в клан Аурран. Пусть я принадлежу к иному народу, и душа моя после смерти уйдёт к духу Иверин, но я чувствую, что моё место здесь, среди вас, потому что я хочу, чтобы вражда между нашими народами закончилась и мы перестали бессмысленно убивать друг друга, и именно здесь я могу наилучшим образом тому послужить. И ещё потому, – добавил он, – что перестал видеть в вас врагов, и некоторые из вас, смею надеяться, стали мне друзьями.

После его слов на несколько мгновений в Доме Огня повисла тишина. Казалось, не только альтараны, но и пламя, и тени впитывают и взвешивают прозвучавшие слова.

Первым молчание нарушил незнакомый старик, который с самого начала хмурил брови:

– Никогда бы не подумал, что услышу нечто подобное от хорь... иверина!

Лирэй рискнул бросить короткий вопросительный взгляд на Эр-Раукхарта и получил в ответ едва заметный одобрительный кивок.

– Что ж, если возражений ни у кого нет, – произнёс князь, – то не вижу препятствий к тому, чтобы позволить Лирэю занять то место, которое он, в общем-то, и так уже занимает. Но прежде чем он подтвердит своё намерение и познакомится с Сердцем Клана, нам необходимо исправить одно упущение.

После этих загадочных слов, пояснить которые для иверина никто и не подумал, один из альтаранов передал князю какую-то вещь, которую до того держал в руках. У Лирэя на миг перехватило дыхание: вещь оказалась кожаным поясом с двумя кинжалами. На коже не было ни единой потёртости. Неужели делали специально для него?!

– Ты заслужил быть воином и защитником клана, – произнёс Эр-Раукхарт. – Носи это оружие и помни, кто ты!

Не сводя заворожённого взгляда с блестящих рукоятей, Лирэй торопливо принял дар из рук князя. Затянул широкий пояс, ощутил уже подзабытую тяжесть стали на бёдрах, привычную и непривычную одновременно, потому что раньше с правой стороны висел более тяжёлый меч. Подумал, что кнута ему князь отчего-то не вручил – оттого ли, что догадался: такого оружия Лирэй бы не принял? Да и к тому же совершенно не умел с ним обращаться.

– Благодарю, – хрипло проговорил иверин, склонив голову. – Клянусь служить и защищать клан Аурран.

Наверное, следовало сказать что-то ещё, но он был слишком ошеломлён, чтобы составить ответную речь. Он уже почти привык к тому, что, как бы хорошо к нему ни относились, он занимает здесь низшее положение, не имея права носить оружие. Смирился с этим, признавая, что такова цена его выбора. Но теперь статус ему вернули, уравняв с другими воинами.

И следом ему явственно вспомнился день его совершеннолетия: лишённый эмблемы меч и собственные растерянность, обида и непонимание. Невыносимо горько было осознавать, что торжество, которого он так ждал, безнадёжно испорчено, ведь этот день никогда не повторится. Сейчас иверин мог бы себя поправить: этот – не повторится, но будут другие. Пусть на этих кинжалах нет эмблемы, лишь грубо вытравленное клеймо, но главное – слова, сказанные князем. И молчаливое одобрение аурранских мастеров, тоже признающих, что иверин сделал для клана достаточно, чтобы заслужить этот подарок.

– Теперь, когда оружие у тебя есть, мы можем перейти к главному, ради чего мы здесь собрались, – продолжил князь. – Знай, что этот огонь – не просто огонь. Это сердце нашего клана, которое оберегает нас от тьмы, злобы и безумия Диких Пещер. Подари свою кровь огню, чтобы он запомнил тебя.

– Рассеки ладонь клинком, позволь крови пролиться в пламя, а пламени – коснуться руки, – вполголоса пояснила Фарунна.

Как зачарованный, Лирэй извлёк из ножен кинжал, на мгновение залюбовавшись тем, как переливаются отсветы пламени на отполированной стали. Фарунна не упомянула, какую ладонь резать, и он полоснул по левой – той, которая ближе к сердцу. Вытянул руку и сжал кулак, алые капли потекли сквозь пальцы, срываясь вниз. Огонь не дрогнул и не зашипел – казалось, пламя слизнуло кровь, растворив её в себе. Иверин разжал ладонь и опустил её ниже, язычок пламени вытянулся навстречу и коснулся сначала пальцев, а потом пробежался по всей ладони. Лирэй чувствовал боль, но как-то отстранённо, погрузившись в подобие транса, из которого его вывел буднично-ворчливый голос Орхайта:

– Руку-то не спали.

Иверин поспешно отдёрнул ладонь, с удивлением осматривая покрасневшую кожу и алую полосу на ней. У него осталось донельзя странное ощущение, что огонь только что говорил с ним, но о чём – в памяти не сохранилось, или же он не разобрал слов. И всё же кое-что он уяснил: вовсе не князь стоял в центре клана, а эта незримая сила, которую воплощал огонь и которая оставалась средоточием клана, в то время как князья сменяли друг друга. И эта сила не оттолкнула Лирэя, чья душа принадлежала иному духу-прародителю, а легко коснулась его души, и словно бы невидимая нить протянулась между нею и Сердцем Клана.

– Теперь, что бы ни случилось, ты останешься одним из нас, – заключил князь.

– Надеюсь, ты действительно останешься, – сказала Руанна, тепло улыбнувшись.

А Лирэй вдруг понял, что даже если послезавтра он вернётся к своим и никогда больше не увидит пещер, то всё равно будет знать, что есть место, где о нём помнят и где будут рады его возвращению. Дом, которого у него никогда не было в Инмери.

– Я бы очень этого хотел, – честно признался Лирэй.

3

Льющийся с потолка поток разбивался о покатую верхушку столба, в котором за многие годы продолбил немалое углубление, и каскадами стекал по уступам, постепенно замедляясь и превращаясь в обыкновенный ручей. Над столбом мерцало облако водяной пыли, которая каплями оседала на изумрудный мох, жадный до влаги.

Сидя на корточках возле ручья, Лирэй неверяще рассматривал зудящую левую ладонь, по которой стекали струйки ледяной воды: ни волдырей, ни ожогов, только лёгкая краснота, которая уже начала сходить. Длинный надрез, сделанный кинжалом, ощутимо саднил, но уже не истекал кровью. Впору поверить, что боль, испытанная во время знакомства с Сердцем Клана, иверину примерещилась – и всё же он прекрасно помнил, насколько она была сильной. Но тогда он почти не обратил на неё внимания, будучи заворожён таинством ритуала, и не заметил, в какой момент она ушла. И до сих пор не верилось, что дух альтаранского клана так легко принял иверина.

Он даже в мыслях пока не мог назвать себя аурранцем, уж очень странно это звучало. И неизвестно в который раз погладил чёрную кожу ножен, простых, но добротных, всё ещё до конца не веря, что покоящееся в них оружие принадлежит ему по праву.

И ещё Лирэя тревожило, как его новые друзья отнесутся к изменению его статуса. Одно дело, когда иверин – всего лишь диковинный гость, который вынужден во всём подчиняться хозяевам этого места и который рано или поздно уйдёт, и совсем другое – когда он становится тебе равным, получает право ходить по посёлку с оружием и дать в морду любому, кто в этом праве посмеет усомниться. Не обидит ли это аурранцев? Именно поэтому Лирэй и не пошёл в Лёжку, где его возвращения ждали. На Площади же у него было время прийти в себя: к его присутствию уже слишком привыкли, чтобы обращать пристальное внимание.

Он не знал, сколько времени так просидел, глубоко погружённый в собственные мысли и ощущения, едва замечая царящие вокруг и обычные для Площади гомон и суету. Очнулся он, когда его окликнули. Подняв взгляд, Лирэй понял, что друзья устали его ждать и отправились на поиски: к нему спешили Кел и Хайса, как всегда не изменявшие своей привычке повсюду ходить вместе. По отдельности иверин их видел всего два или три раза.

– Лир! Ты чего тут сидишь? – полюбопытствовал Кел. – У тебя такой взгляд, словно ты с потолка рухнул.

– Всё в порядке, – ответил иверин, поднимаясь и сжимая в кулак пораненную ладонь.

– Ого, откуда у тебя кинжалы? – Кел изумлённо вытаращился на новенькую перевязь, которую заметил только сейчас.

– Что у тебя с рукой? – спросила Хайса, от которой не укрылся поспешный манёвр иверина.

– Оцарапался.

Кел не поверил и бесцеремонно ухватил его за запястье, разжал стиснутые пальцы и повернул руку ладонью кверху. Озадаченно нахмурил тонкие брови, разглядывая «царапину».

– Где это ты так?..

Хайса оказалась более догадлива.

– Ты прошёл обряд вступления в клан?! – спросила она, округлив глаза.

Лирэй кивнул, внутренне замирая от волнения: как-то они воспримут такие новости?

Кел и Хайса переглянулись – и едва ли не с визгом бросились его обнимать. Под их двойным напором иверин, всё ещё выглядевший как бледная тень самого себя, едва сумел устоять на ногах – но всё же устоял и осторожно прижал обоих альтаранов в ответ. В горле застрял комок, мешавший говорить.

– Здорово, Лир! Значит, ты останешься у нас? – с восторгом спросил Кел, когда альтараны наконец выпустили иверина из крепких объятий.

– Надеюсь, что да, – он с облегчением улыбнулся. О том, что этого могло и не случиться, он умолчал, не желая омрачать сомнениями радость.

– Идём, расскажем остальным! – Хайса потянула Лирэя за руку, и он охотно пошёл с ними.

Сейчас он даже пожалел о том, что Сайданар и его прихвостни ушли из клана. Вот бы посмотреть на их лица, когда они узнали бы, что столь ненавистный им иверин стал одним из них!

4

На этот раз вместо пыльного и душного мешка глаза Лирэя закрывала широкая зелёная лента. Он сам настоял на том, чтобы идти вслепую. Если ему всё же придётся вернуться в Инмери, то он не хотел ни лгать, ни выдавать местоположение аурранского посёлка. Когда иверин попросил завязать ему глаза, Тьяра тоже решительно потребовала и для неё сделать то же самое. Она, как многие жившие в посёлке альтараны, никогда не выходила из Диких Пещер, а потому у Тьяры в роли посланницы было ещё одно преимущество: она никак не могла выдать того, чего не знала.

Так что их обоих вели вслепую – двух добровольных заложников будущего мира, пути которых, тем или иным способом, скоро разойдутся.

Инициативу Тьяры Лирэй по-прежнему, мягко говоря, не одобрял, но, увы, ничего не мог сделать. Хотя и пытался. Поняв, что гоняться за девушкой бесполезно, он сунулся было к Эр-Раукхарту, но тот жёстко поставил иверина на место, напомнив, что тот не является мастером клана, чтобы ставить под сомнение княжеские решения. Лирэя это задело и разозлило, но князь был в своём праве, и потому иверин, скрипя зубами, принёс извинения за неуместную просьбу – которая, стоило признать, больше походила на требование – и больше эту тему не поднимал.

Тоннели тянулись один за другим, полные отдалённых шорохов и уже знакомых запахов, и Лирэя то и дело накрывало острое чувство дежа-вю: совсем недавно его точно так же вели, и, кажется, он даже запнулся на том же месте, что и в прошлый раз, и кто-то снова подхватил под локоть, не давая упасть. И от мысли, что он вновь предстанет перед отцом, другими айнами и, хуже того, перед самим арлом, желудок скручивало в тугой узел. Сегодня они узнают, что Ирр-Орлессан более не альтаранский пленник и что он добровольно перешёл на службу к своим врагам. Отныне он станет изгоем в своей стране, отступником и предателем, с которым ни один айн не встанет плечом к плечу в бою, не заговорит иначе как по необходимости и никогда не назовёт другом. А если Лирэй вернётся в Инмери, то на суде арла его и вовсе могут приговорить к смерти.

И только присутствие тех самых врагов, которые для него уже давно перестали таковыми быть, помогало Лирэю держаться и сохранять хотя бы видимость спокойствия. И ещё то, что столь незавидную участь он выбрал себе сам – и был готов идти до конца.

Вскоре шум подземной реки, которой иверин не помнил, подсказал, что на одной из развилок аурранцы свернули в другую сторону. Окончательно он в этом убедился, когда отряд остановился и им с Тьярой наконец разрешили снять повязки. Мрачный буровато-серый камень окружал со всех сторон, длинный лаз, загромождённый острыми булыжниками, тянулся из тьмы подземелья на поверхность, сверху доносилось недовольное попискивание летучих мышей. Из-за факелов невозможно было различить, что находится снаружи, но шум гуляющего в кронах ветра иверин бы ни с чем не спутал. Похоже, это был один из тех затерянных в лесной чаще у подножия Туманных гор выходов, о которых знали только аурранцы и которые практически невозможно отыскать, не зная примет.

Пара альтаран скользнула к выходу разведать обстановку. Все факелы, кроме одного, погасили, чтобы не обнаружить раньше времени своего присутствия. Аурранцы замерли в молчании, затаились по накрепко вбитой привычке.

Тьяра зачарованно смотрела в сторону выхода, а Лирэй так же зачарованно рассматривал её, стараясь в мельчайших деталях запечатлеть в памяти её облик – живые, мерцающие внутренним светом глаза, обрамлённые чёрными ресницами, мягкую линию скул, тонкий шрам на лбу, теряющийся в волосах, чётко очерченные ноздри, прямой и острый кончик носа, проступающие сквозь белую кожу венки на шее, изящные завитки ушной раковины, выбившуюся из хвоста короткую прядь у самого основания шеи… И камешек на шнурке в форме капли – цвета неба, которого альтарана никогда прежде не видела. Сегодня они с Тьярой разойдутся в разные стороны, и, кто знает, увидятся ли снова. Больше всего Лирэй жалел о том, что так и не нашёл случая сказать ей самое главное: о том, как сильно она ему нравится. А теперь уже поздно. Да и что он мог бы ей предложить? Разделить судьбу изгнанника, который ничего не знает наверняка о собственном будущем и который даже не может обещать увести её с собой, когда придёт время уходить из клана?

Впрочем, может, это и к лучшему... Ведь если Тьяра станет жить у инмерийцев, ей обязательно расскажут всю правду об Ирр-Орлессане. И, возможно, она тоже начнёт его презирать...

Тьяра, почувствовав пристальный взгляд, слабо улыбнулась, выдавая своё волнение, и Лирэй, подойдя ближе, ободряюще сжал её ладонь, переплетя её пальцы со своими и пытаясь передать девушке уверенность в том, что всё будет хорошо, – уверенность, которой не испытывал сам.

Через несколько минут вернувшийся разведчик сообщил, что всё чисто, и аурранцы, не медля, по одному выбрались наружу, не без труда протискиваясь через узкий и извилистый лаз. Обзор со всех сторон загораживал лес, густое переплетение ветвей над головой полностью скрывало небесный свод, и хотя уже приближалось время рассвета, под кронами царила непроглядная ночь. Обильная роса усиливала запахи – острый и пряный запах листьев, дух влажной земли, тонкий аромат поздних лесных цветов. Невидимые насекомые стрекотали и звенели, а меж широких листьев папоротника мелькали неяркие огоньки светлячков. В темноте лица альтаран казались белыми пятнами, на которых ярко и живо блестели чёрные глаза.

На этот раз до назначенного места встречи идти было неблизко. Какое-то время аурранцы спускались по едва заметной звериной тропке, продираясь сквозь густой подлесок, который настойчиво цеплялся за одежду и руки, по сторонам то и дело попадались выходы скальной породы и нагромождения поросших мхом огромных валунов, напоминая о том, что аурранцы ступают по мощному основанию Туманных гор. Несмотря на долгое пребывание под землёй, Лирэй не настолько хорошо видел в темноте, как аурранцы, и то и дело спотыкался и оступался, но его всякий раз заботливо подхватывали под руки. Штаны скоро вымокли в росе чуть ли не до пояса, а капельки воды с листьев, задетых при движении, норовили угодить за шиворот. Но тяжёлому пути иверин был даже рад: полностью сосредоточившись на том, чтобы не отставать от альтаран, он мог не думать о том, что ему предстояло.

Внезапно лес кончился, а вместе с ним кончилась и непроглядная ночь, сменившись предрассветными сумерками, и отряд вышел на обрыв над излучиной реки, поросший отцветающим разнотравьем. Тут же налетел ветер, принялся трепать одежду и волосы, вцепился в неизменную красную ленту на макушке Орхайта. Для того, кто никогда не видел просторов верхнего мира, вид с обрыва открывался потрясающий: леса и луга зябко кутались в пелену туманов, вдалеке змеилась ниточка заброшенной и почти заросшей дороги, надо всем этим сумрачным пейзажем раскинулся огромный небесный купол, в котором плавали рваные клочья тёмных облаков, а в разрывах между ними мерцали далёкие звёзды.

Тьяра замерла в восхищении, запрокинув голову и чуть приоткрыв рот, вся устремившись ввысь, словно готовая вот-вот взлететь птица. Залюбовавшись ею, иверин даже не сразу заметил, что аурранцы на обрыве не одни. Инмерийцы пришли раньше и ждали, стоя группой в центре лишённого деревьев участка, как всегда, настороженные и гордые, готовые к любым неожиданностям со стороны ещё не совсем бывших врагов. Под длинными плащами, потемневшими понизу от росы, блестели кольчуги и рукояти мечей и кинжалов. Стреноженные лошади стояли чуть поодаль, тряся роскошными гривами и отфыркиваясь, за ними присматривал один из тимиров. По-видимому, место было выбрано так, чтобы арл и его сопровождающие могли добраться верхом, а не месить грязь сапогами.

По всем правилам аурранцам, как незнатным просителям, полагалось прибыть к арлу в Даэн-Аскариан, но мысль о том, чтобы впустить их в свой дом, была айнам настолько противна, что они поступили наперекор традициям и приехали сами во главе с арлом. Лирэй, конечно, видел арра Инагиса прежде, но никогда – так близко. Волосы инмерийского правителя были щедро припорошены снежной белизной, которая разбавляла тот самый цвет бледного зимнего золота, что, вкупе с соразмерностью и благородством черт, отличает самые древние и чистокровные айнские династии. Возле губ и носа залегали резкие складки, поперечная морщина разрезала высокий лоб, но широкий разворот плеч, идеальная осанка и крепкие руки не несли ни малейших признаков увядания или старости. Глаза цвета зимних сумерек смотрели пронзительно и цепко – так мог бы смотреть из вышины орёл, озирающий свои владения. Голову арра Инагиса охватывал золотой венец, выполненный в виде искусно выкованной в мельчайших деталях гибкой ветви с мелкими острыми листьями. Встречаться с ним глазами Лирэй не осмелился и, едва скользнув по нему взглядом, сразу же его отвёл.

Арра Инагиса сопровождали ирр Дарриен и ирр Кайран. Первый, как и полагается ближайшему доверенному лицу и другу, держался рядом с правой стороны, а второй – на почтительном расстоянии слева, подчёркивая, что не претендует на более почётное место. За их спинами Лирэй к своему ужасу разглядел отца, и в сердце с новой силой всколыхнулись давние боль, страх и тоска.

По счастью, Лирэя, как и Тьяру, частично прикрывали спины идущих впереди воинов-альтаран, и хотя его присутствие было, несомненно, замечено – сложно не заметить светлую макушку среди чёрных! – но всё же иверин находился не на всеобщем обозрении, а как бы в круге, который его отчасти защищал от внимания сородичей.

Первыми из альтаран шли, разумеется, Эр-Раукхарт с верным Орхайтом по правую руку. Они остановились в нескольких шагах от инмерийцев, которые хотя и были начеку, но за оружие не хватались.

На какое-то время воцарилось молчание, нарушаемое лишь шумом ветра, которому здесь, на обрыве, было где разгуляться. Правитель страны и глава клана скрестили взгляды, прощупывая силу друг друга, и в воздухе повисло напряжение. Застывшее надменное лицо арра Инагиса не дрогнуло, но и Эр-Раукхарт, судя по всему, взгляда не отвёл, не уступил, не склонился перед первым из айнов.

– Значит, из разбойников вы решили податься в торговцы? – спросил арр Инагис безо всякого предисловия, с той естественным образом присущей ему надменностью, которая однозначно утверждала несомненное превосходство правителя Инмери и благороднейшего из айнов над разбойничьим главарём.

– Именно так, – ответил Эр-Раукхарт со спокойным достоинством.

Холодные глаза вновь испытующе вперились в альтарана. Арр Инагис не спешил с ответом, не заботясь о том, что его ждут, – и никому бы не позволил себя поторопить. Эр-Раукхарт и не торопил – ждал, не выказывая ни малейшего беспокойства, пока арл соизволит продолжить.

– Слову разбойника, не чтящего Кодекс и не имеющего понятия о чести воина, я не верю, – жёстко сказал арр Инагис. – Но пусть за вас говорят ваши дела. Если они не разойдутся со словом, то оно обретёт вес. Если же вы обманете, то мы будем знать, что альтаранам нельзя доверять.

Слушая эту суровую речь, Лирэй был готов взять назад свои слова о том, что прибытие арла сулит успех. Уж лучше бы от его имени вновь говорил ирр Кайран или даже ирр Дарриен! Такого обращения, какое считал подобающим арр Инагис, князь не любил и не позволял, и если Лирэй, забывшись, начинал в разговоре по привычке возвышать себя над альтаранами, то неизменно получал в ответ какую-нибудь обидную подколку, которая сразу же ставила его на место. Такие подколки, в свою очередь, были прекрасным способом вывести из себя любого айна, которые никаких насмешек над собой не терпели, – кроме, разве что, Лирэя, на которого их в своё время вывалилось такое великое множество, что он волей-неволей научился их сносить и прощать.

Но беспокоился иверин напрасно: князь это всё тоже прекрасно понимал и от резкого ответа удержался. Но всё же не был бы собой, если бы промолчал и не повернул разговор в нужную ему сторону.

– В таком случае, я ожидаю от вас ответной честности. И, прежде чем вы услышите моё слово, хочу знать: готовы ли вы, как и было обговорено, торговать с нами, а также отдать в пользование моему клану эту часть леса? И как скоро мы сможем начать торговлю?

Арр Инагис обернулся к своему советнику, приглашая высказаться. Ирр Дарриен понял вопрос своего арла и друга без слов.

– Думаю, мы сможем отправить к вам караван не раньше конца Месяца Жатвы, когда будет собран весь урожай. Я предлагаю обсудить подробности позже, чтобы не задерживать всех присутствующих. Вопросами торговли занимаются ксаны, а не айны.

– Я хочу обсудить это сегодня.

– Хорошо, – ответил ирр Дарриен. – Вернёмся к этому, когда закончим с основными вопросами.

– Что же касается упомянутой вами части леса, – произнёс арр Инагис, возвращая себе инициативу в разговоре, – то после завершения зимнего похода она будет в вашем распоряжении.

– Она нужна мне сейчас, арл. Иначе к зиме наши запасы еды иссякнут. Я не смогу запретить тем, у кого голодают семьи, добывать пропитание.

Кое-кто из айнов скривился на это заявление, но арл ничьего мнения спрашивать не стал. Он снова помолчал, но молчание на этот раз длилось недолго.

– Скольких воинов вы готовы нам предоставить?

– Полторы сотни.

Названное число стало для айнов неприятным сюрпризом: имея дело с отдельными небольшими отрядами разбойников-альтаран, они недооценивали их общее количество. Конечно, с такой силой можно завоевать разве что несколько деревень, да и те быстро отобьют назад – ведь держать оборону в инмерийских посёлках альтараны не умеют, но если вспомнить то, что альтаранских кланов несколько, а также их излюбленную ночную тактику боя, то становится ясно, что, объединившись, альтараны могут доставить инмерийцам множество проблем, и на то, чтобы переловить и перебить такую ораву, уйдёт прорва времени и сил.

Но те же полторы сотни воинов против зиаргов – существенная помощь в обороне северной границы.

– Хорошо, – согласился арл. – Начиная с завтрашнего дня вам разрешена охота в эбенхемском лесу. Но ваши полторы сотни должны прибыть в Даэн-Ниерин в конце месяца Ледяных Бурь.

– Мы придём.

– Простите, что вмешиваюсь, арр Инагис, – осторожно заметил ирр Кайран. – Полагаю, нам стоит очертить границы той части эбенхемского леса, на которой аурранцы имеют право появляться, во избежание недоразумений.

– Вы взяли с собой карту? – спросил арл.

– Да, она у меня.

Арл благосклонно кивнул, и по знаку ирра Кайрана один из тимиров достал из сумы, притороченной к лошадиному боку, большой свиток из тонкой кожи. Его развернули, удерживая за углы, перед арром Инагисом, и тот пригласил аурранского князя подойти ближе. За Эр-Раукхартом без приглашения последовал Орхайт, но инмерийцы, верно понявшие его роль при князе, возражать, по счастью, не стали.

Какое-то время ушло на то, чтобы совместить инмерийские и аурранские представления о местности. Названия ручьёв, озёр, кряжей и прочих ориентиров у двух народов не везде совпадали, не говоря уже о том, что у альтаран, не знавших письменности и привыкших ориентироваться по памяти, вовсе не водилось карт. Когда дело наконец дошло до разметки границ, сумерки уже посветлели, а над гребнями Туманных гор забрезжила жёлтая полоска рассвета. Аурранцам доставалась часть леса от восточных предгорий до Ойлы на западе, на юге его естественным образом ограничивал вдававшийся глубоко в долину отрог Туманных гор, а на севере линию провели по одному из впадавших в Ойлу ручьёв. Ещё севернее разбойничали шанарранцы, с которыми у аурранцев был куда более давний договор о разделе земель верхнего мира.

Когда карту свернули и убрали, князь объявил:

– До тех пор, пока заключённый нами договор остаётся в силе, аурранцы не будут тревожить инмерийцев набегами и разбоем. Таково моё слово, арл.

– До тех пор, пока аурранцы не чинят вреда народу Инмери и не покидают подземелий и пределов отведённой им для охоты земли, они не будут подвергаться преследованиям, – так же торжественно ответил арр Инагис. – Если какой-либо аурранец нарушит эти границы, то он будет пойман и тщательно допрошен. Если обнаружится, что иной вины на нём нет, он будет выдворен с нашей земли. Если же аурранец совершит преступление либо окажется разведчиком, мы будем судить по его нашим законам. Таково, князь, моё слово.

– Своих альтаран я хочу судить сам, – не согласился Эр-Раукхарт. – В свою очередь, если кто-то из инмерийцев будет пойман в Диких Пещерах, я выдам его вам.

– Нет. Преступников будут судить по закону той земли, на которой они совершили преступление.

Тон арра Инагиса ясно говорил о том, что он не уступит.

– Что ж, тогда и с инмерийцами, нарушившими наше соглашение, я буду поступать на своё усмотрение, – выдвинул встречное условие князь.

– Да будет так, – подытожил арр Инагис.

Лирэй мысленно покачал головой: арл не знал, на что обрекает своих иверинов, если им всё-таки придёт в голову сунуться в подземелья. В Инмери не были приняты жестокие казни и кровавые расправы, а вот альтараны вполне могли выкинуть провинившегося без оружия и огня в Дикие Пещеры, где самым лёгким исходом была недолгая, но мучительная смерть от ядовитых шипов или клыков.

– Смею заметить, – вмешался ирр Тейлин, – что ваши аурранцы до сих пор хозяйничают на севере Эбенхема!

– Это шанарранцы. За их действия я не отвечаю.

– И как же мы отличим одних от других? – с раздражением спросил эбенхемский ирлес, которого отнюдь не обрадовало известие о том, что северная оконечность его владений по-прежнему будет подвергаться нападениям.

– По одежде и доспехам. У каждого клана – свои особенности.

– В ваших особенностях мы не разбираемся.

– Тогда, быть может, вам нужен тот, кто разбирается?

Услышав это, Лирэй с содроганием понял: его выход. Точнее, его и Тьяры, потому что, хотя он и видел шанарранцев, но уже не помнил, как именно они были одеты.

– Когда-то я обещал выдать вам вашего разведчика, – продолжил князь. – И сегодня он здесь.

Иверина подтолкнули в спину, и он вышел вперёд на внезапно ослабевших ногах, чувствуя, как кровь отлила от лица, в ушах зашумело, а пальцы похолодели. С огромным трудом Лирэй справился с собой и заставил себя выпрямиться и вскинуть голову. Мазнув взглядом по лицам, он отметил поджатые губы ирра Дарриена, выступившие на скулах отца желваки, озадаченность ирра Кайрана и изумление, смешанное с гадливостью, в глазах юного ирра Роиса, после чего малодушно отвёл взгляд, не в силах выдержать обрушившуюся на него лавину безмолвного, но оттого не менее жестокого осуждения. Сейчас инмерийцы имели возможность в полной мере разглядеть его аурранское облачение вместе с парными кинжалами и отметить, что руки младшего Ирр-Орлессана не были связаны. И сделать выводы о том, за что тот удостоился княжеской милости.

– Как видите, он жив и, если вы желаете, сегодня уйдёт с вами, – произнёс князь, обращаясь к арлу. – Однако я полагаю, что Лирэй Оруэн Ирр-Орлессан послужит и нам, и вам куда лучшим способом, если останется в клане Аурран. Взамен я предлагаю отдать одного из своих альтаран, который расскажет вам о том, как отличить аурранца от шанарранца, и обо всех обычаях и традициях нашего народа. Тогда мы окажемся в равном положении, поскольку от ирра Лирэя я узнал о вас уже немало, а вы такой возможности лишены.

Последняя фраза заставила иверина ещё больше напрячься. Хотя и по необходимости, а не из желания уязвить, но князь лишний раз напомнил Ирр-Орлессану о его позоре.

Арр Инагис, как водится, помолчал, взвешивая сказанное. Потом уточнил:

– Значит, вы предлагаете обменяться заложниками?

– Не совсем. Дело в том, что ирр Лирэй добровольно согласился остаться при мне в роли советника по инмерийским делам. Он был принят в клан и теперь является полноправным аурранцем. Поэтому будет справедливо, если и мой альтаран, принятый под покровительство одного из айнских родов, будет служить вам тем же образом.

В Лирэя тут же впились копья уничижительных взглядов. Теперь его внешний вид получил окончательное и исчерпывающее объяснение.

– Скажите, ирр Лирэй, это действительно так? – вдруг подал голос ирр Кайран. Как будто в чём-то ещё сомневался. Или, наоборот, не сомневался и хотел, чтобы Лирэй не мог в случае чего отвертеться, сославшись на то, что его заставили или запугали.

– Да, это так, – произнёс иверин, мучительно проталкивая слова сквозь глотку. Голос звучал глухо и незнакомо. – Я принял решение вступить в клан Аурран и служить его князю в качестве советника во имя мира между нашими народами.

Вот и всё. Теперь дороги назад нет. Лирэй чувствовал себя так, словно собственноручно подписал себе приговор.

Слова арра Инагиса долетели до него как сквозь вату, иверин с трудом понял их смысл:

– Прежде чем принимать решение, я хочу выслушать своих советников.

К арлу подошли несколько айнов и принялись тихо совещаться. Голоса их терялись в шуме ветра, который усиливался с рассветом, лишь иногда до Лирэя долетали обрывки слов, заставляя его вздрагивать и напрягать слух. Ожидание тянулось невыносимо медленно, Лирэю отчаянно хотелось уйти, спрятаться от жалящих словно стрелы взглядов, но он не мог сдвинуться с места. Рядом с арлом и ирром Дарриеном, в которых во всём великолепии воплощались благородство, сила и величие истинных айнов, он особенно остро ощущал свою ничтожность и ущербность. Как он мог возомнить о себе, будто имеет право делать выбор, тем более – такой? Он, не имеющий никаких заслуг, посредственный воин и не самый лучший разведчик, слишком молодой и неопытный – как он мог самонадеянно пойти наперекор всем? И как посмел преисполниться уверенности, будто поступает верно? Кто они – и кто он рядом с ними? Его накрыло мгновенное прозрение, от которого прошибло холодным потом: он совершил страшную ошибку, сошёл с пути своего рода, предал его. Дыхание сбилось, Лирэя пронзил ужас – он словно бы падал в пропасть, бездонную пропасть, и вытянутые пальцы хватали лишь воздух...

И вздрогнул, когда на его плечо опустилась тяжёлая рука. Резко вынырнул из затянувшей его чёрной воронки, обернулся, встречаясь с понимающим взглядом. Стало стыдно за свою слабость, и Лирэй глубоко вдохнул, стараясь унять дрожь. На дне чёрных глаз мелькнул отсвет того огня, которого и он когда-то касался и который оставил на левой ладони бледный ровный шрам, – и накатившая паника отступила. Эр-Раукхарт едва заметно кивнул и руку убрал, убедившись, что иверин пришёл в себя.

Тем временем айны до чего-то договорились, и арр Инагис обратился к князю:

– Кого из ваших альтаранов вы отдаёте в обмен?

– Меня, арл, – раздался звонкий голос.

Из-за спин воинов выскользнула Тьяра. В обычной своей свободной одежде из бежевого сукна, кое-где аккуратно залатанной, и коротких сапогах она походила на юношу. Но только на первый взгляд. Стоило чуть приглядеться, и под одеждой сразу угадывалась стройная женская фигура. А ещё Лирэй знал наверняка, что в голенище правого сапога находится короткий нож, без которого не обходился ни один аурранец. Но инмерийцам лучше оставаться на этот счёт в неведении.

Девушка легко поклонилась.

– Моё имя Тьяра, и я буду рада служить вам во имя мира между Аурран и Инмери.

Её появление на миг повергло айнов в ступор. Да и самого Лирэя тоже: фраза и поклон были явно отрепетированы и составлены не ею, а Эр-Раукхартом. А значит Тьяра, несмотря на всю присущую ей легкомысленность, готовилась к своей роли.

– И чем же ты можешь послужить нам? – спросил арр Инагис, глядя на неё как на диковинного зверька, обретшего дар речи, или на заговорившего по-взрослому ребёнка.

– Я была в шанарранском посёлке и знаю, чем шанарранцы отличаются от аурранцев. Вы знаете об альтаранах только то, как с ними сражаться, но не знаете о том, как мы живём, о наших традициях и обычаях. И ещё я могу многое рассказать о Диких Пещерах. Там я часто ходила с охотниками, собирала травы, пока они проверяли ловушки.

– Доводилось ли тебе прежде покидать подземелья?

Тьяра отрицательно покачала головой.

– Нет, я тут впервые. И... мне очень нравится. У вас красивая страна!

Даже не видя лица Тьяры, Лирэй почувствовал её открытую и искреннюю улыбку. И сомневался, что эта улыбка была частью плана по убеждению арра Инагиса.

Но, как ни странно, этой выходкой она ничего не испортила. Наоборот, взгляд арра Инагиса самую малость потеплел. Похоже, та детская непосредственность, с которой альтарана восхищалась его землёй, проняла даже его.

– Понимаешь ли ты, дитя, что если ты уйдёшь с нами, то должна будешь чтить законы Инмери?

– Да, арл. Понимаю. Только я не знаю их пока. Но надеюсь, что мне объяснят.

– Непременно, – сказал арл и объявил, обращаясь к Эр-Раукхарту. – Девушка будет принята под покровительство рода Арр-Аскариан и останется под его защитой до тех пор, пока соблюдает наши законы.

– Надеюсь, этот обмен позволит альтаранам и иверинам лучше понимать друг друга, – сказал князь.

– Подойди сюда, – велел арр Инагис девушке.

Тьяра с готовностью покинула группу аурранцев и встала туда, куда ей указали, – рядом с ирром Кайраном. На Лирэя она больше не глядела, косилась на окружавших её айнов и щурилась на разгорающуюся оранжевую полоску зари, враз отдалившись от аурранцев, словно отрезанная невидимой чертой. Как-то ей будет житься в Даэн-Аскариане? Увидит ли она когда-нибудь снова своих сородичей?

О согласившемся служить врагам Ирр-Орлессане больше не было сказано ни слова, как будто он разом стал для инмерийцев пустым местом. Для всех, кроме отца, который хотя и вынужден был отступить, но смириться не мог, и бросил на сына очередной уничижительный взгляд, от которого Лирэй привычно вздрогнул и сжался.

О торговле поговорить так и не успели – рассвет наступал на пятки, звёзды бледнели и гасли одна за другой, и аурранцы чувствовали себя неуютно. Решили сойтись ещё раз вечером, уже без арра Инагиса, который торговыми делами не занимался, в отличие от аурранского князя, прекрасно знавшего потребности своего клана. Впрочем, вотчина арла была поболее княжеской, и ему хватало других забот.

Лирэй едва держался на ногах, чувствуя себя измотанным, как после тяжёлого боя, и мечтал лишь о том, чтобы покинуть, наконец, этот неприветливый и продуваемый всеми ветрами обрыв и скрыться с глаз своих сородичей, для которых он отныне был хуже, чем врагом. И только тогда вздохнул с облегчением, когда над аурранцами вновь воздвиглись бесконечные арки лесной чащи, а под ногами запетляла звериная тропа.

Сегодня в какой-то момент Лирэю показалось, что он потерял всё... Но это было не так. Впереди и позади него, успевая шушукаться на ходу, шли альтараны, половину которых он знал по именам, а в посёлке его ждали друзья, которые будут рады его возвращению. И где-то там, глубоко под землёй, пылало негасимое Сердце Клана, дарящее тепло и оберегающее аурранцев от тьмы и хищников Диких Пещер.

Возможно, Ирр-Орлессан и вправду потерял всё, что имел. А Лирэй – возвращался домой.

5

На Площади царила суматоха. Альтараны натягивали верёвки, обвязанные разноцветными лоскутами, устанавливали шесты, деревянные щиты и ещё какие-то конструкции неизвестного назначения. Посередине сложили огромный костёр, а поодаль от него – целую поленницу дров, чтобы подкладывать в огонь по мере необходимости. Тут же стояли и бочки с водой, и длинные палки, чтобы ворошить костёр. Путаясь под ногами, вокруг стайками носились ошалевшие от свободы и охрипшие от ора дети, которым в честь такого случая было позволено вырваться из-под опёки старших.

Лирэй, стоя на одном из мостов, следил за подготовкой с большим интересом. Альтаранского праздника он ещё ни разу не видел и рассчитывал не только посмотреть, но и поучаствовать, тем более что после ритуала вступления в клан иверин быстро пошёл на поправку и уже не напоминал обтянутый кожей скелет, падающий от усталости через полчаса ходьбы.

Поводом для веселья стал, разумеется, заключённый с Инмери договор. Айны отозвали все патрули, и теперь аурранцы чувствовали себя вольготно в эбенхемском лесу и охотились без помех, и не только охотились, но и собирали ягоды, орехи и грибы. За Ойлу, впрочем, не совались, только пугали местных рыбаков своим появлением на другом берегу.

О празднике князь объявил три дня назад, сразу же после того, как состоялась встреча с арлом. Радостная весть разнеслась по аурранскому посёлку со скоростью пожара и вызвала огромное оживление: повод был отличный, а веселиться альтараны любили и умели. Только Руанна ворчала, что после праздника, как обычно, набьётся полная Лёжка пострадавших – драчунов, дебоширов, обжор и неосторожных любителей опасных состязаний. Впрочем, ворчала она больше для виду, нежели всерьёз.

Лирэя будущая толкотня в Лёжке не беспокоила. Став полноправным членом клана, он получил не только оружие, но и собственный шатёр – один из тех, которые освободились после ухода Сайданара и его сторонников. Маленький, размером с лесной шалаш, в котором помещались лишь широкая постель из шкур и одеял и вещевой мешок, шатёр предназначался только для ночёвки, но ему иверин был необычайно рад и не променял бы на самые просторные покои Даэн-Орлессана, ибо он, как и носимые на поясе кинжалы, с которыми Лирэй не расставался, подтверждал его статус аурранского воина.

И вот теперь ему предстояло приобщиться к ещё одной аурранской традиции, и оттого с утра Лирэй – впрочем, как и все альтараны, – пребывал в приподнятом настроении.

– Эй, Лир, иди-ка помоги! – окликнул его Даккар – один из тех молодых воинов, с которыми иверин подружился после памятного поединка с Дхаем на Арене.

Лирэй, проигнорировав ступени, с готовностью сиганул вниз прямо с мостика, наслаждаясь ощущением вновь послушного ему и сильного тела, и подхватил с другого края огромный барабан, который Даккар с ещё одним альтараном, кряхтя, с трудом тащили вдвоём.

Следом альтараны несли барабаны поменьше, дудки, флейты, трещотки, и вскоре, перекрывая царящий в пещере гомон, музыканты взялись за свои инструменты, – то ли настраивали что-то, то ли просто дурачились, словно бы нарочно перебивая мелодии друг друга и создавая невыносимую какофонию. Иверин морщился, потирал оглохшие уши и надеялся, что с началом праздника это безобразие прекратится.

Единственное, чего Лирэю на празднике не хватало, – это Тьяры. Он так мечтал увидеть, как она танцует – и повести её в танце... И оттого радостное предвкушение было приправлено острой ноткой грусти и сожаления о несбывшемся. Ни с кем другим он танцевать не хотел. Хотя посмотреть на альтаран было всё равно интересно: наверняка пляски у них такие же буйные, как и нрав.

Вскоре все приготовления были завершены, и Площадь стала наполняться альтаранами в нарядных одёжках – вышитых тонких рубахах, кожаных туниках со множеством блестящих украшений, пёстрых лоскутных накидках. А уж чего только не вплетали альтараны в густые волосы! Цветные ленты, птичьи перья, костяные, деревянные и каменные бусины, шпильки и заколки, кожаные шнурки сложного плетения и невесть откуда взявшиеся живые цветы. Да и сами волосы убирали весьма причудливо – во множество кос, хвостов и пучков.

В толпе Лирэй приметил Мирайну, которая весело перешучивалась с подругами. Одетая в красную рубашку, которая невероятно ей шла, со множеством огненно-красных и оранжевых лент в густых волосах, освободившаяся наконец от своего обмана, Полуночная Роза походила не столько на цветок, сколько на оживший лепесток пламени. Она одарила чарующей улыбкой якобы случайно проходившего мимо Хильвана, и стало ясно, что сегодня их столь долго скрываемая любовь наконец перестанет быть тайной. Лирэй слегка улыбнулся: несмотря ни на что, он был за них рад.

Из Котлов примчалась группа шустрых разносчиков-подростков, вмиг распространив по Площади дивный аромат жареного мяса. Охотники последние дни времени даром не теряли, благо леса по осени изобиловали дичью. Лирэй ухватил кусок с огромного подноса, чувствуя себя настоящим дикарём – и наслаждаясь этим ощущением. Он перешучивался с сидевшими рядом Келом, Хайсой и Даккаром, которые точно так же вгрызались зубами в сочное мясо.

Когда музыканты успокоились и перестали терзать свои инструменты и слух Лирэя, на центральный мост поднялся Эр-Раукхарт и после короткой речи объявил о начале праздника в честь договора с инмерийцами, положившего конец долгой вражде. Речь – в особенности та её часть, которая касалась пополнения продовольственных запасов, – была встречена одобрительным рёвом и топотом множества ног, отчего с потолка посыпались синьки. Вездесущая мелюзга тут же с азартом принялась их подбирать. Лирэй ожидал, что князь устроится где-нибудь на высоком и почётном месте и будет оттуда взирать на аурранцев, либо начнёт первый танец, ведя за собой остальных, но он, пожелав всем как следует повеселиться, покинул мост и куда-то направился, рассекая толпу.

Музыканты взялись за инструменты и заиграли вполне слаженно и бойко. Барабаны отбивали ритм, флейты и дудки вели незамысловатую мелодию, в которую лихо вклинивались трещотки. Кто-то кинул в сложенный костёр горящие ветки, и на дровах, облитых маслом, тут же взметнулось высокое пламя, и так же взметнулись под потолок ликующие вопли. Кел, бросив недоеденную кроличью ногу, потащил Хайсу вниз, куда ручейками стекали альтараны, образуя круг, и Лирэй догадался, что они все будут плясать вокруг костра.

Но кое-что мешало ему полностью окунуться в бесшабашное веселье и забыть обо всём. Проследив взглядом за князем, Лирэй убедился, что тот покидает Площадь. Вот князь остановился возле Орхайта, перебросился с ним парой фраз и направился к выходу. В этом была какая-то неправильность, будто в мелодию всеобщего ликования закралась фальшивая нота. Ведь сегодня аурранцы отмечали триумф Эр-Раукхарта, который добился того, что почиталось невозможным, во что никто всерьёз не верил! Но князь не выглядел ни радостным, ни счастливым, словно праздник его вовсе не касался. Повинуясь внезапному импульсу, Лирэй сорвался с места и принялся протискиваться между альтаранами, то и дело кого-то толкая и извиняясь и не обращая внимания на ответные тычки тех, кому извинений было недостаточно. На какое-то время иверин потерял князя из виду и нагнал уже в тоннеле, где музыка слышалась тише.

– Эр-Раукхарт!

Князь обернулся, на лице его было написано явное неудовольствие.

– Чего тебе?

– Вы не будете праздновать вашу победу?

Князь смерил иверина задумчивым взглядом, словно решая, удостоить его ответом или предложить не лезть не в своё дело. Мимо промчалась троица альтаран, тащившая здоровенный поднос с едой, Лирэю пришлось посторониться, чтобы не сшибли, а вот князя они ловко обогнули.

– Не хочу мешать Мирайне и Хильвану, – спокойно сказал Эр-Раукхарт, видимо, придя отчего-то к выводу, что иверин ответа достоин. – Это всё, что ты хотел узнать?

«И видеть их не хочу», – закончил за князя Лирэй. Похоже, свою бывшую возлюбленную Эр-Раукхарт забудет ещё не скоро... Особенно когда она то и дело мелькает рядом под руку с другим.

– Да. Простите, – Лирэй смутился. И так он уже слишком сильно влез в эту историю, которая его не касалась... Но он чувствовал, что дело не только в этом. Что-то стояло между кланом и его князем, какое-то незримое препятствие. То ли бремя власти, которое неизбежно влекло за собой неравенство, то ли что-то ещё, из-за чего к Эр-Раукхарту, несмотря на несомненное уважение, относились с некоторым отчуждением.

– Иди, тебя там ждут, – напутствовал князь и, не дожидаясь, пока Лирэй последует его совету, зашагал дальше.

Следовало, конечно, тут же развернуться и перестать докучать князю вопросами, но Лирэя терзало острое чувство несправедливости происходящего. Почему-то именно для Эр-Раукхарта, добившегося этой победы, не было места на празднике среди его собственного народа! В клане, где даже для Лирэя, чужака и врага, всегда находилась какая-нибудь компания, хотя, стоило признать, он не всегда был этому рад. А ведь у князя, как и у всех, были в клане родственники – мать, дядья и тётушки, двоюродная сестры и братья и даже маленькая дочка от первой жены, погибшей несколько лет назад.

Но князь уходил куда-то в полном одиночестве, и никому до этого не было дела...

Лирэю очень хотелось вернуться на Площадь, где уже вовсю веселились аурранцы, и несколько мгновений он разрывался между двумя стремлениями, толкавшими его в разные стороны. Но в итоге одно из них всё же одержало верх.

– Подождите!

Князь озадаченно обернулся.

– Можно с вами? – выпалил Лирэй.

Снова долгий оценивающий взгляд и невысказанный вопрос – «зачем?». И невысказанный ответ: «Разве не так принято поступать в клане Аурран?»

– Хорошо, идём, – неожиданно сказал Эр-Раукхарт.

Ошарашенный столь лёгким согласием, Лирэй последовал за ним. Они поднялись наверх, в наиболее холодную, тупиковую часть посёлка, где редко кто бывал. Праздник остался позади, ни музыки, ни голосов сюда не доносилось. Иверин чувствовал себя неловко оттого, что напросился идти с князем – возможно, тот всё же хотел побыть один? С другой стороны, будь это на самом деле так, он бы легко прогнал Лирэя одной-единственной хлёсткой фразой – осаживать излишне настойчивых альтаран князь умел превосходно, что уж говорить об иверине.

Хотелось чем-нибудь разбить затянувшееся молчание. Взгляд Лирэя упал на вырезанный в стене треугольник, который встречался в посёлке повсюду и к которому иверин так привык, что даже ни разу не удосужился спросить, что он означает.

– Эр-Раукхарт... – обратился Лирэй к шедшему впереди князю.

– Райк, – поправил его князь, не оборачиваясь.

«Что Райк?» – хотел переспросить иверин, но тут он вспомнил: «Райк» – сокращение от «Раукхарт». Кажется, ему только что предложили дружбу...

После этого иверин напрочь забыл свой вопрос.

– Лир, – произнёс он в ответ. Иногда его имя сокращали до более звучного «Рэй», но он этого терпеть не мог.

Князь, по-прежнему не оборачиваясь, кивнул в знак того, что услышал.

Тем временем они уже пришли – в похожую на вертикальную шахту пещеру с неровными влажными стенами. Ко входу прилегал козырёк шириной в десяток шагов, который резко обрывался вниз. Здесь не было синьков, поэтому князь зажёг факелы, вставленные в железные крепления на стенах по обеим сторонам от входа. Лирэй подошёл к краю, и взгляду его открылось крошечное озеро с застывшей, идеально гладкой поверхностью, прозрачное как хрусталь, посередине которого торчал островок. Его покрывала поросль, похожая на спутанный клубок серой шерсти, и казалось, что под нею что-то прячется, то ли камень, то ли какое-то неведомое животное. Не было ни ступеней, ни спуска; чтобы попасть на дно шахты, потребовалась бы длинная верёвка либо умение карабкаться по отвесным стенам. Но князь и не собирался спускаться – он устроился, скрестив ноги, на плоском камне, откуда на озеро открывался отличный вид.

– Необычное место... – сказал Лирэй просто для того, чтобы прервать затянувшееся молчание.

– Я прихожу сюда иногда, чтобы поразмыслить в одиночестве, – пояснил князь.

За неимением второго удобного камня Лирэй уселся прямо на холодный пол. Изо рта при дыхании вылетали лёгкие облачка пара, и иверин порадовался, что не успел снять верхнюю одежду, пока был на Площади. Место было странное. Звенящая тишина и нереально прозрачное озеро создавали особое ощущение, и воспоминание о чём-то похожем крутилось в голове, но Лирэй никак не мог ухватить его за хвост. Да и откуда бы ему помнить что-то похожее, если прежде он никогда не был под землёй?

– У нас есть легенда, – начал вдруг Эр-Раукхарт, глядя куда-то в пространство, – что когда-то, давным-давно, ещё до Большой войны, в центре наших земель находилось круглое озеро, а посреди него – остров. Мостов к нему не строили, плавали на лодках. Он весь зарос лесом, а в глубине его, укрытый зарослями и кронами деревьев, стоял храм, где жили наши боги.

Храм – вот что напоминало это место! Лирэю доводилось бывать на развалинах затерянных в лесах храмов Старых Богов. Эти развалины совсем не походили на пещеры, но там Лирэя охватывало то же ощущение присутствия чего-то незримого и нездешнего. Не того жуткого, что жило в Диких Пещерах, а, скорее, умиротворяющего.

– Это было священное место для Альтаран, – продолжил Эр-Раукхарт. – Великие князья и маги моего народа приходили туда, чтобы услышать богов.

– Разве у Альтаран была магия? – удивился Лирэй.

– Ты плохо учил историю. Конечно, была. Иначе как бы наши предки воевали с Тэриин?

– Мой наставник в основном рассказывал о деяниях айнов прошлых времён, а о том, как жили другие народы, говорил мало, – пояснил иверин, немного уязвлённый обвинением в невежестве. – Значит, этот остров из легенды существовал на самом деле?

– Не знаю, – князь вздохнул. – До нас дошла только эта легенда, но правдива она или нет, никто уже не знает. Мы слишком многое забыли из нашего прошлого. Не осталось ни книг, ни архивов, ни летописей, ни самой письменности – ничего! Даже наш родной язык у нас отобрали, заставив говорить на тэриинском.

– Каким образом?! – изумился Лирэй.

– Магией. Не знаю, как сейчас, но прежде Тэриин были сильны.

Иверин не представлял, как можно отобрать способность говорить на своём языке, но ничего не оставалось, кроме как поверить и подивиться изощрённым умениям и жестокости Тэриин.

– И с нашей земли нас выгнали, заставив ютиться в чужих владениях, – с горечью добавил Эр-Раукхарт.

– Ну... Вы неплохо прижились в пещерах, – осторожно заметил Лирэй.

– Нет, – жёстко возразил князь. – Разве ты не видишь? Это пещеры приживаются в нас, год за годом и поколение за поколением. Когда-то Альтаран жили под солнцем, были великим и многочисленным народом, владели магией и многое умели, а превратились в горстку одетых в шкуры дикарей, которые не помнят своего прошлого и не хотят помнить. Когда-нибудь мы окончательно потеряем разум и станем теми, кем нас называют в Инмери, – подземными крысами!

От этих слов у Лирэя по спине побежали мурашки. Он никогда не заглядывал так далеко в прошлое или будущее, не думал о том, что станет с его собственным народом через сотню лет – казалось естественным, что Инмери так и будет процветать, успешно отбиваясь от своих врагов. Поэтому нарисованная князем картина его потрясла. Своему народу он бы точно такой судьбы не желал. Да и Альтаран тоже.

Тишина в пещере казалась оглушительной, и чудилось, что в этой тишине можно услышать другое время – время часов истории, которое что для альтарана, что для иверина движется так невообразимо медленно, что выглядит замершим на месте. И пройдёт немало лет, прежде чем случится предсказанная князем перемена. И всё же однажды это время может наступить…

– Но аурранцы не думают об этом, – Эр-Раукхарт грустно усмехнулся. – Сейчас им довольно и того, чтобы пережить следующую зиму. Всем кажется, будто в жизни ничего не меняется, но это не так. Даже Дикие Пещеры меняются, но слишком медленно, чтобы мы могли это по-настоящему увидеть. Из всех аурранцев только Гилжит это замечает, но его мало что интересует, кроме пещер и тоннелей. Сайданар тоже думал только о выживании клана, и мне так и не удалось его убедить, что наш путь ведёт в пропасть. Несколько лет назад я долго рылся на заброшенном складе и нашёл там сломанные вещи, которые наши мастера уже разучились делать, а предназначения некоторых из них я так и не разгадал. Когда наши предки только пришли в пещеры, они многое знали и умели, а сейчас эти знания утеряны. Наши дети всё меньше знают о поверхности, а единственная причина, по которой мы всё ещё умеем считать, – это необходимость вести счёт в игре в кости.

Эр-Раукхарт улыбнулся уголком рта, но шутка вышла невесёлой.

Лирэй подавленно молчал, осмысливая услышанное. До недавнего времени он полагал, что самое страшное, что может случиться с кланом – это голод. Но оказалось, что есть вещи и пострашнее, пугающие именно тем, что наступают незаметно.

– Значит, ничего нельзя изменить? – спросил иверин, отчаявшись придумать что-нибудь утешительное.

– Я пытаюсь.

– Мирный договор! – осенило иверина. – Он может чем-то помочь?

– Надеюсь на это. Думаю, альтаранам нужно выучить ваш язык и вашу письменность, хотя я пока и не представляю, как убедить их это сделать. Кстати, о письменности, – князь извлёк из-за пазухи кусок тонкого инмерийского пергамента, свёрнутый в трубочку, и протянул Лирэю. Такие свитки обычно перетягивали шнурками и скрепляли печатями, но на этом следов печати не было, и его, судя по помятости, уже разворачивали, так что князь наверняка ознакомился с содержимым.

– Что это? – спросил иверин.

– Посмотри и узнаешь.

Лирэй развернул пергамент. На нём невероятно кривыми, разбегающимися иверинскими буквами было написано: «у меня всё хорошо». И аккуратно пририсована куда более узнаваемая, нежели буквы, лошадка.

– Это от Тьяры! – неверяще выдохнул Лирэй.

– Да. Мы договорились, что она будет присылать письма, чтобы мы знали, всё ли с ней в порядке.

– И что она будет учиться читать и писать?!

– Да. Честно говоря, не ожидал, что она возьмётся за письмо так скоро.

Лирэй погладил пергамент пальцами. Эти буквы точно выводила она, так криво ни один инмериец при всём желании не напишет. И, судя по рисунку, до лошадей, которые её так завораживали, она добралась, – что, пожалуй, свидетельствовало о её благополучии куда больше, нежели короткая фраза.

– Можно я себе оставлю?

– Конечно.

Лирэй убрал пергамент за пояс и попытался вообразить, как Тьяра катается на лошади. Князь тоже о чём-то задумался, созерцая то ли прозрачную глубину озера, то ли будущее своего народа. От царящей вокруг тишины, которую, казалось, можно было черпать ладонями и пить, как воду из родника, Лирэй вдруг почувствовал сонливость и на миг прикрыл глаза...

...Озеро было не таким уж крошечным – его дальний берег терялся в дымке, сквозь которую проступала едва заметная щётка леса. Над водой стелился предрассветный туман, Лирэй балансировал в маленькой узкой лодочке и грёб одним веслом, опуская его в воду то справа, то слева.

Берег острова медленно приближался, в прибрежных зарослях сонливо потягивались клочья тумана, незнакомые пышные деревья склоняли ветви до самой земли, и листва разных оттенков накрывала остров огромной кучерявой шапкой. Было зябко, солнце ещё только поднималось над горизонтом где-то за островом. День обещал быть ясным и даже жарким, но под сенью леса наверняка сохранится приятная прохлада.

До берега оставалось совсем немного, когда остров, а вместе с ним и озеро, начали таять...

Лирэй ошарашенно огляделся, встряхиваясь после короткого, но невероятно живого сна. Ладони до сих пор ощущали гладкую деревянную поверхность весла, а лицо – утреннюю прохладу.

– Доброе утро! – сказал Эр-Раукхарт с насмешкой. – Я бы на твоём месте не стал засыпать так близко от края.

– Я видел остров... – пробормотал Лирэй, всё ещё под впечатлением от пригрезившегося.

– Остров?

– Тот самый, про который ты рассказывал. Озеро и остров. Я плыл на странной лодке, узкой, с одним веслом. Всё было такое... настоящее...

Лицо Эр-Раукхарта приобрело задумчивое выражение.

– Ты раньше плавал на такой лодке? – спросил он.

– Нет. У нас они другие. Более широкие, с двумя вёслами и без завитушки на носу, – ответил Лирэй, вспоминая свои немногочисленные сплавы. В Инмери предпочитали сухопутные маршруты.

– Странно, что тебе это приснилось... Впрочем, мне никогда не приходило в голову заснуть в этом месте.

Лирэй почувствовал себя неловко. И правда, что на него нашло?

– Может, остров всё-таки был? – спросил он вслух.

– Может быть... – с непонятным выражением произнёс князь. – Если так, то я бы хотел его увидеть.

– Я теперь тоже хочу, – вздохнул Лирэй. – Ведь во сне я так на него и не сошёл.

Было немного досадно оттого, что сон закончился раньше, чем лодка достигла берега, и иверин так и не узнал, что скрывается там, под сенью леса. Хотя к Лирэю остров из альтаранской легенды и не имел отношения, всё же жаль, что правды уже никто не узнает.

Гладь крошечного пещерного озера оставалась загадочно-неподвижной, и что бы ни находилось в центре островка, трава надёжно это скрывала. Можно было добыть верёвку и проверить, но это разрушило бы очарование места, волей неведомой силы ставшего отражением альтаранской легенды. Поэтому спускаться туда Лирэй не хотел и не сомневался, что князь тоже этого никогда не делал.

– Лир, научи меня писать и читать на твоём языке, – сказал вдруг Эр-Раукхарт.

Иверин удивлённо на него посмотрел.

– Прямо сейчас?

– Почему нет?

– Но... – иверин хотел сказать, что ему не на чем и нечем писать, но Эр-Раукхарт вытащил из-за пазухи небольшой свиток.

– Давно ношу с собой, да всё повода не было, – пояснил он.

Это оказался сборник айнских легенд – один из самых распространённых текстов, которые можно найти в каждом Даэне, да и не только там. Буквы были чёткие, выписанные каллиграфическим почерком, а строчки и интервалы между ними выверены по линейке.

– Откуда?..

– Стащил у вас, – ответил князь, улыбнувшись какому-то воспоминанию и явно не испытывая ни малейшего чувства вины. – Можно начать с чтения, а с письмом что-нибудь придумаем позже.

– Хорошо, – неуверенно произнёс Лирэй. Ему казалось странным чему-то учить князя, который был его старше и во многом опытнее. – Я попробую.

Лирэй не вполне понимал, каким образом это повлияет на судьбу альтаран, но верил, что Эр-Раукхарт знает, что делает. И был рад, что может чем-то ему помочь.

Следующие несколько часов альтаран и иверин сидели, склонившись над свитком, разбирая хорошо знакомые одному и новые для другого буквы. В тишине, царившей в пещере-храме, витали призраки далёкой и позабытой эпохи, ничто не нарушало покой таинственного озера, замершего в вечной неподвижности, и история шла своим чередом, ступая медленно и величественно, почти незаметно для краткоживущего наблюдателя – так же незаметно, как растут деревья, осыпаются горы и меняются русла рек. И все деяния этих двоих, забывших о давней вражде и сидевших сейчас плечом к плечу, были лишь малой частью огромной истории, которая началась задолго до них и продолжится после, но в которой им, возможно, кое-что удалось изменить.

Интермедия 4. Домой

Тирн шёл по дороге мимо колосящихся полей, размахивая тощим мешком, в котором болталось несколько яблок, и подпрыгивал от радости. Его наконец-то отпустили! Больше не придётся ездить ни к арлу, ни к ирлесу, а главное – к тарам на тот берег ходить не придётся. Тирн столько страху от них натерпелся! А потом то ирлес, то арл допрашивают – сколько их было да каких, да с какой стороны пришли. Тирн всё боялся, что его накажут за то, что он ничего толком про таров сказать не может. А как тут пересчитывать и разглядывать, когда они такие страшные вокруг стоят и глазищами сверкают, а глазищи чёрные, как дно колодца!

И жить Тирну пришлось перебраться в Даэн, чтобы ирлесу не посылать за ним каждый раз в деревню. А к тарам-то чуть не через день приходилось мотаться. Потом, правда, вышло ему послабление – тары стали послания на свитках слать. Вот почему, спрашивается, они раньше бедного Тирна зубрить заставляли? Хорошо ещё, что не на тэриинском, как тот айн. И от арла тоже свитки стали привозить, так что Тирн уже не мог знать, что там, и боялся, что тары прочтут и разозлятся. Но они не читали, не разворачивали даже, просто уносили к себе в норы.

А третьего дня Тирну сказали, что теперь ходить к тарам будут тимиры, и отправили домой. Добрая кухарка ему еды в дорогу собрала. А Тирн и рад был уехать. В Даэне, конечно, интересно, не то что в деревне, но уж больно порядки строги, на речку середь дня не сбежишь. Он очень скучал по дому, по маме, сестре и друзьям, по обычной жизни, в которой не нужно то и дело дрожать от страха то перед тарами, то перед ирлесом. И даже по соседскому мальчишке скучал, с которым всё время дрался. Может быть, он теперь зауважает Тирна и перестанет постоянно его дразнить? Ведь Тирн теперь важная птица, не только ирлеса, но и самого арла видел! И в Даэн-Аскариане был.

А ещё Тирна распирало от тех новостей, которые он нёс в деревню – то-то все обрадуются! Сам арл приезжал в Эбенхем, и тары так его напугались, что больше в деревню не полезут. Выгнали их айны за Ойлу! Будут тары сидеть в ельниках на том берегу, а сюда – ни ногой. А если придут, то их тут же всех перебьют. А головы в их норы скинут, чтоб неповадно было.

Того плохого айна, который стал заодно с тарами, так и не казнили. Говорят, что он к тарам ушёл оттого, что совсем пропащий был, ни к чему не годный, такому только с ними и якшаться. Тары хотели с его помощью напасть на Эбенхем, но теперь-то ничего у них не выйдет. Убьют его, наверное, теперь за то, что он и им бесполезен оказался. Но Тирну его было ни капельки не жалко. Убьют – и поделом предателю! Так все в Даэне говорили.

А подаренные сапожки у Тирна не отобрали. Он их честно заработал – так ирр Роис сказал. Они разносились и больше ничего не натирали и не жали, можно до следующей весны носить. Красивые, ни у кого таких нет, все обзавидуются! Жарко только в них немного, ну да ничего, зимой будет в самый раз.

Впереди показалась околица родной деревни, и радостный Тирн припустил ещё быстрее. Наконец-то он вернулся!

Глава 15. Честь рода

1

Луна уже опустилась за горизонт, погасив серебристый шлейф на водной ряби, и теперь бегущая тёмная вода почти сравнялась по цвету с плоским каменистым берегом. С востока надвигались низкие свинцовые тучи, подъедая тускнеющие звёзды одну за другой, ветер лениво скользил вдоль реки, путаясь в прибрежных кустах. Несколько тёмных фигур стояли по колено в холодной воде, похожие на причудливой формы каменных истуканов. Время от времени один из них оживал и с размаху наносил удар сверху вниз остроконечной палкой, после чего вытаскивал её с нанизанной рыбиной. Далее рыба по широкой дуге летела на берег, где куда более живые и подвижные фигуры её чистили, резали, заворачивали в широкие листья и клали на горячие шипящие угли.

Лирэй в очередной раз втянул восхитительный запах, чувствуя, как рот наполняется слюной. В отличие от альтаран, он не умел рыбачить острогой, да и едва ли сумел бы различить в такой темноте скользящие у дна быстрые силуэты, поэтому расположился в отдалении с наскоро сделанной удочкой.

Иверин то и дело с беспокойством вглядывался в противоположный берег, где за горизонт уходила череда мирно дремавших холмов, и дивился собственной наивности: отчего-то он полагал, что сородичей больше не увидит и будет служить советником, сидя в безопасности в Доме Огня. На практике оказалось, что князь не горит желанием делать подробные доклады о том, что произошло на поверхности, и предпочитает, чтобы Лирэй сам всё видел и слышал. А на этот раз и вовсе решил, что иверин обойдётся без него. Конечно, если бы за сделками приглядывал сам Раукхарт, Лирэю было бы куда спокойнее, но, по счастью, у него хватило выдержки не обратиться к князю с такой просьбой. Потерявший уважение своих сородичей айн надеялся, что рано или поздно приспособится к своему положению и перестанет чувствовать себя полным ничтожеством в присутствии инмерийцев. Или хотя бы привыкнет к этому чувству...

Утешало лишь то, что Тьяра исправно давала о себе знать. Лирэй боялся, что, узнав о том, как к нему относятся в Инмери, девушка в нём разочаруется. Но на втором присланном ею письме красовался рисунок иверина с мечом и подпись «Лирэй Оруэн Ирр-Орлессан» – это письмо, как и первое, князь отдал Лирэю – и он тихо радовался тому, что Тьяра о нём не забывает и, кажется, не изменила к нему отношения, что бы о нём ни говорили в Даэн-Аскариане.

Отряд, посланный на поверхность для обмена поделочного камня на провизию, состоял из воинов и работников-носильщиков, которым предстояло на обратном пути тащить её на своём горбу до самого посёлка. Старшей над носильщиками была мастерица Олья́на – крупная жилистая женщина, расторопная и рассудительная, которая в посёлке занимала очень ответственную позицию: заведовала съестными припасами. Командовать воинами поставили Корху́на – о нём Лирэй знал только то, что тот с самого начала был на стороне князя. Внешностью этот альтаран неприятно напоминал Кангура – такой же уверенный в себе и пышущий силой крепыш с маленькими глазками, над которыми нависали мощные полукружья надбровных дуг, но в нём эта уверенность не переходила в самодовольство и пренебрежительное отношение ко всем, кто стоял ниже по статусу или умениям. К новоиспечённому княжескому советнику Корхун относился ровно – особой симпатии не питал, но и унизить не старался. Лирэю в этой торговой миссии отводилась роль наблюдателя, который имел право вмешаться лишь в случае необходимости, и он искренне надеялся, что таковой необходимости не возникнет.

Несмотря на то, что миссия была сугубо мирной, Корхун распорядился выставить часовых по периметру того клочка суши, на котором обосновались аурранцы. Договор договором, но на чужой земле они по-прежнему не чувствовали себя в безопасности.

Лирэй, хотя и не стоял на часах, тоже поначалу бдил, но потом расслабился, отвлёкся, поэтому чуть не подскочил, когда справа раздался громкий всплеск и вопли возмущения. Он обернулся на звук и усмехнулся: кто бы сомневался, что альтараны и тут устроят потеху! Разъярённый Кенжит гнался за Ченхилтом, угрожая макнуть его в воду с головой и распугивая вместе с ним всю рыбу, отчего тут же дружно очнулись и заорали все «истуканы». Призывать их к порядку Корхун не стал, видимо, рассудив, что никакого ущерба от этого нет. Более всего альтараны ценили в других два качества: готовность помочь товарищу и умение как следует над ним позабавиться.

Тем временем возмущённые испорченной рыбалкой аурранцы скрутили обоих буянов, не разбираясь, кто прав, а кто виноват, с чувством отходили острогами и выкинули на берег обсыхать. На берегу те продолжили выяснять, кто кого первым окатил водой, но мастерица Ольяна, заправлявшая «походной кухней», пригрозила сунуть обоих мордами в костёр, если те что-нибудь снесут или растопчут, поэтому Ченхилт с Кенжитом поутихли и принялись сушить промокшие вещи, сверля друг друга хмурыми взглядами поверх костра и ёжась от холода на осеннем ветру.

Лирэй снова закинул удочку в надежде, что рыба всё-таки вернётся. Однако через несколько минут сдался и двинулся на густой запах, который инмерийцы, наверное, могли бы учуять с того берега, если бы наконец соизволили появиться. Впрочем, они пока и не опаздывали, ночь лишь слегка выцвела, но позиций ещё не сдавала, а инмерийцы с товаром обещали прибыть перед рассветом.

Иверин ухватил кусок запечёной форели, сжевал в мгновение ока и потянулся за вторым. Мастерица Ольяна не только умела вести учёт продуктам, но и отлично готовила. Лирэй не сомневался, что поделиться с инмерийцами аурранцы и не подумают: либо всё сожрут к их приходу, либо спрячут. Еда – это только для своих.

Первыми «гостей» заметили часовые. Лирэй обернулся, прищурился, но далеко не сразу различил, как на том берегу Ойлы по щетинистому боку холма ползёт цепочка бледно-жёлтых огоньков.

Когда небо отчётливо начало сереть, а ветер, словно бы проснувшись, принялся теребить одежду и пускать по воде уже не мелкую, а крупную рябь, караван из нескольких телег подошёл к берегу, и инмерийцы начали перетаскивать мешки на заранее заготовленные плоты. Переправились с завидным умением: несильное течение снесло их как раз настолько, чтобы причалить к нужному месту. Лошадей, разумеется, перевозить не стали.

Командир отряда, темноволосый айн средних лет, внешне больше похожий на ксана, спрыгнул на аурранский берег первым. На его одежде красовалась эмблема Арр-Аскарианов, из чего следовало, что арл решил подать пример своим ирлесам и первым начать торговые отношения с недавними врагами. Вид этих самых врагов, рассевшихся как попало и ковыряющих в зубах рыбьими костями, айна, по всей видимости, убедил, что аурранцев можно не опасаться, и он дал отмашку, веля разгружаться.

Вид мешков с провизией – зерном и овощами – вызвал у альтаранов радостное оживление, которое Лирэй не разделял, поскольку всё это ещё предстояло тащить до посёлка. Более того, иверину, несмотря на его особую роль, придётся взвалить один из этих мешков себе на спину, ибо ставить его, плохо знакомого с Дикими Пещерами, в охрану не имело смысла, а идти просто так, когда другие заняты делом, у альтаранов не одобряется. Можно, конечно, отговориться тем, что у Лирэя своя задача и он её выполнил, но на него будут смотреть косо, и у недоброжелателей появится повод его осудить.

Всё это, конечно, распространялось только на аурранцев. Помогать инмерийцам они и не думали и с удовольствием наблюдали, как те, пыхтя и кряхтя, перебрасывали тяжёлые мешки с края плота на берег. Альтараны спорили о том, перевернутся ли плоты, пересчитывали мешки и не упустили случая безжалостно обсмеять какого-то беднягу, который поскользнулся и плюхнулся в воду. По счастью, он был слишком занят произошедшей с ним неприятностью, чтобы обратить внимание на то, что над ним потешаются.

Запечённая форель к этому времени магическим образом куда-то испарилась.

По счастью, приветствовать сородичей лично Лирэю было необязательно и даже, пожалуй, нежелательно, поскольку необходимость договариваться с предателем они могли расценить как оскорбление. Поэтому рассчитываться с инмерийцами за еду предстояло всё той же мастерице Ольяне, о которой князь отзывался как об альтаране достаточно толковой, чтобы не наломать дров по недомыслию. Сам же Лирэй стоял поодаль, стараясь не выделяться – насколько вообще может не выделяться светловолосый представитель одного из древнейших айнских родов среди толпы черноголовых аурранцев.

На этот раз в числе прибывших не было ни отца Лирэя, ни ближайшего советника арла, ни эбенхемского ирлеса, ни даже ирра Кайрана. Видимо, обмен товарами с аурранцами они сочли событием слишком незначительным, чтобы почтить этот берег своим присутствием, что вызвало у Лирэя огромное облегчение. К своему стыду, он не был уверен, что у него достало бы выдержки иметь с ними дело без Раукхарта.

Темноволосый иверин оказался единственным айном в отряде. Он представился Кье́нисом Ирр-Даэ́ри, держался холодно и отстранённо, но открытой враждебности не проявлял и с мастерицей Ольяной заговорил спокойно. Наверное, ему хотелось поскорее завершить неприятное и не слишком почётное дело и вернуться в Даэн-Аскариан.

Пока тимиры разгружали плоты, невысокий ксан, из-за крупных передних зубов, маленьких глазок и большого носа похожий на бобра, установил прямо на берегу раскладной походный столик, а следом водрузил на него зажжённую лампу – одну из тех, которые стояли на плотах.

Ксан оказался ювелиром-оценщиком, хорошо разбиравшимся в драгоценных и поделочных камнях. Он принялся перебирать то, что принесли аурранцы – выкладывал на стол, придирчиво осматривал, объявлял Ольяне стоимость и записывал свои расчёты на пергаменте. Лирэй, подойдя ближе, внимательно прислушивался к разговору, который шёл, как обычно на тэриинском. Иверин-оценщик ему не нравился – разговаривал с Ольяной свысока, как с полной дурой, не умеющей даже складывать числа, и наверняка её саму тоже немало раздражал. Она пока держалась спокойно, но Лирэй боялся, что терпение её в какой-то момент лопнет.

Но, пока он пристально следил за основными участниками действа, неприятности подкрались совсем с другой стороны, и их иверин заметил лишь тогда, когда их стало слышно уже на весь берег.

– Крысиный ублюдок! Щас я тебе так рожу разукрашу! – орал один из тимиров.

Лицо его, угрюмое, с огрубевшей кожей, обширными щеками и похожим на картофелину носом, налилось кровью, даже уши покраснели.

– Такой страшной, как у тебя, всё равно не выйдет, – во всеуслышание объявил Ченхилт, откровенно насмехаясь и гримасничая.

И хотя говорили они на разных языках, но общий смысл понимали отлично, тем более что альтаран подкреплял сказанное недвусмысленными жестами и мимикой.

Тимир, сжав кулаки, двинулся на обидчика. Товарищи даже и не думали его останавливать, видимо, полагая, что наглого альтарана следует проучить – а в том, кто именно был зачинщиком ссоры, сомневаться не приходилось.

Чен, который явно того и добивался, бросился убегать от краснолицего, огибая группу аурранцев по кругу. Альтараны же повели себя самым обычным для них образом: принялись свистеть и улюлюкать, а также подбадривать обоих бегущих и упражняться в остроумии. Корхун, которому полагалось поддерживать порядок, веселился вместе со всеми, и Лирэй понял, что в это безобразие срочно пора вмешаться.

– А ну хватит! – рявкнул он, подскочив к аурранцам и впервые за всё время сожалея, что при нём нет кнута, ибо это был именно тот случай, когда хлёсткий удар – по земле, разумеется, – действует на них лучше любого слова.

Они всё же немного притихли – вероятно, удивлённые тем, что обычно сдержанный иверин повысил на них голос. Чен, сделавший полный круг, намеревался обогнуть и вставшего у него на пути Лирэя, но был жёстко схвачен и отброшен за спину. Тимир же, столкнувшись лицом к лицу с решительно настроенным айном, приостановился.

– Примите мои извинения за неподобающее поведение этого аурранца, – отчеканил Лирэй на иверинском. – По возвращении он будет должным образом наказан за свою выходку.

Тимир ещё какое-то время тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки, но спокойная речь подействовала на него отрезвляюще, и ярость сменилась раздражением.

– Крыс теперь защищаете, да? – он скривился. – Предатель!

Тимир сплюнул под ноги, развернулся и пошёл назад к плотам, гордо выпрямившись и более не обращая внимания на альтаран. Лирэй чувствовал себя так, словно плевок угодил ему в лицо. Тимиру не полагается разговаривать с айном так вызывающе. Но на отступника это правило, похоже, уже не распространяется.

Лирэй развернулся к Ченхилту, снедаемый желанием как следует ему врезать – и за это унижение, и за то, что тот своей идиотской выходкой поставил под угрозу столь важную для клана сделку. Но Ольяна, неведомо когда успевшая подойти, опередила Лирэя и отвесила Чену звучную затрещину, от которой он пошатнулся и едва не упал. После чего, глядя на злого иверина и хмурую как туча мастерицу, он наконец сообразил, что сделал что-то не так, и виновато втянул голову в плечи.

– Корхун, отведи всех вон к тем кустам, и чтоб к плотам близко не подходили! – скомандовала она. – А с тобой, – прищурившись, обратилась она к Чену, отчего тот совсем пал духом, – потом поговорим отдельно.

Глава отряда тоже наконец понял, что невинная по альтаранским меркам забава грозила обернуться большими неприятностями, и что именно он должен был вмешаться первым, поэтому без возражений и вопросов погнал аурранцев куда велено.

Мастерица Ольяна, кивнув, вернулась к ирру Кьенису и оценщику и тоже извинилась перед ними. На лице айна ясно читалось то, что он думает о манерах аурранцев, но вслух он ничего по этому поводу не сказал и извинения принял. А ксан презрительно хмыкнул и что-то проворчал вполголоса. Ольяна сделала вид, что не услышала, и Лирэй мысленно возблагодарил князя за то, что тот послал сюда эту умную женщину, а не ещё одного такого, как Корхун.

Убедившись, что больше никто не собирается лезть на рожон, Лирэй позволил себе на минутку отлучиться в кусты по нужде, где его вдруг посетила весьма неприятная мысль о том, что взвалить мешок себе на спину предстоит в присутствии инмерийцев. К выполнению подсобных работ в подземном посёлке он уже как-то привык и перестал воспринимать их как унижение – поскольку воины-альтараны их таковыми не считали, но ирр Кьенис и его тимиры думали иначе. Позориться у них на виду Лирэй не хотел и теперь задумался, кого можно попросить взять его ношу до тех пор, пока инмерийцы не скроются из виду. Правда, причину такой просьбы совершенно не поймут уже альтараны, а потому могут отказать...

Озадачившись этой проблемой, Лирэй не обратил внимания на хрустнувшую позади ветку, а в следующий миг ему на голову надели мешок и повалили на землю. Он отчаянно забился, раздавая пинки направо и налево, и даже в кого-то удачно попал, судя по глухому вскрику, но потом его ударили по голове так сильно, что сознание провалилось в темноту. Последняя его мысль была о том, что тащить мешок с зерном на виду у инмерийцев всё-таки не придётся...

2

В затылке пульсировала тупая, ноющая боль. Казалось, что вся голова раздулась и вот-вот разорвётся, как перезревшая тыква. Болтающееся в неудобном положении тело протестующе болело и раз за разом обо что-то ударялось. Чуть вынырнув из забытья, Лирэй силился понять, что происходит. Он несколько мгновений непонимающе смотрел на проносящуюся в полуметре от лица жидкую грязь и мелькающие конские копыта, потом сообразил, что его оглушили и везут на лошади, положив поперёк седла. Его пронзило резкое, как удар кинжала, осознание того, куда именно его везут. В Инмери существовал только один айн, которому он нужен настолько, чтобы устроить похищение.

На повороте Лирэя резко мотнуло, и он снова потерял сознание, а очнулся уже на привале, где его похитители остановились напоить лошадей – журчание ручья и тихое фырканье раздавалось совсем рядом. Иверин пошевелился, проверяя, в состоянии ли двигаться. Он лежал прямо на холодной земле, по счастью, хотя бы сухой. Руки и ноги были связаны, но мешок с головы убрали. Первым делом Лирэй схватился за пояс и обнаружил, что перевязь с кинжалами с него, конечно, сняли. Вокруг небольшой поляны стеной стоял лес, солнце едва поднялось над верхушками деревьев, скачка длилась недолго, так что тело ещё не превратилось в один сплошной синяк, зато голова болела отчаянно, до тошноты. Лирэй надеялся, что дальше ему позволят ехать самостоятельно, потому что иначе до Даэна довезут только труп, который останется лишь сжечь на погребальном костре – если, конечно, отступника и предателя удостоят этой почести.

Но как же глупо Лирэй попался! Кто мог подумать, что не смирившийся с выбором сына ирр Ирдан решится на такое? Ведь нападение на аурранца, пусть и не альтарана, – прямое нарушение заключённого с кланом Аурран договора.

И с горечью ответил сам себе: «я мог». Лирэй прекрасно знал, что отец не привык отступать, но понадеялся на то, что теперь, после вступления в клан, никто до него больше не доберётся, что прежняя жизнь, со всеми её обязательствами и долгами, осталась в прошлом. Но род Ирр-Орлессан не желал отпускать своего отпрыска, настойчиво напоминая о том, что рождённый Ирр-Орлессаном им же и умрёт, что бы там ни возомнил о себе Лирэй.

Воспоминание об аурранцах потянуло за собой следующую мысль, от которой его охватил настоящий ужас, заставивший на время забыть о собственном неприглядном будущем: что сделали альтараны, узнав о пропаже? Что если, не разобравшись ни в чём, набросились на инмерийцев, и торговая миссия превратилась в побоище?

Представив размах возможных последствий, Лирэй едва не застонал вслух. С таким трудом достигнутое мирное соглашение могло в одночасье рухнуть, обернувшись новым витком приграничных стычек, и всё из-за одного-единственного упрямца, которого волнует только честь рода!

И что будет в этом случае с Тьярой? Вернут ли её в клан или попросту убьют? Лирэй представил, как её волокут к виселице, и мысленно взмолился Аэссе – пожалуйста, пусть хотя бы Тьяра не пострадает! Иначе Лирэй никогда себе этого не простит...

Тут к нему подошёл один из похитителей, в котором он узнал воина из отряда отца. Что ж, предположения оказались верны, хотя это ни в малейшей степени не утешало. Даже то, что Лирэю всё-таки позволили ехать верхом, а не поперёк седла, его мало обрадовало.

Когда отряд вновь тронулся в путь, Лирэй пригляделся к светловолосому айну, ехавшему впереди на молочно-белой лошади, и вздрогнул, с первого взгляда его узнав: Элайн Оруэн Ирр-Орлессан. Вот, значит, кого отец отрядил привезти своего блудного младшего сына. Что ж, этого следовало ожидать: на старшего сына, гордость и надежду Ирр-Орлессанов, отец мог положиться как на самого себя.

Посмотреть на брата Элайн ни разу не обернулся.

3

Поначалу Лирэй ещё надеялся, что либо ему подвернётся случай сбежать, либо по следам отряда пойдут аурранцы и устроят этот случай сами, но чем дальше инмерийцы отъезжали от границы, тем меньше надежды на это оставалось. Лошади шли бодрой рысью, пешие альтараны не смогли бы их нагнать. К тому же бежать было некуда: по обеим сторонам дороги простиралась непролазная чаща, в которой было проще застрять, чем спрятаться.

Только к вечеру чаща сменилась возделанными полями, и отряд заночевал в небольшой деревне, жители которой, с первого взгляда признав высоких гостей, тут же освободили для них один из домов, а спустя полчаса уже несли горячий ужин. Слышать вокруг иверинскую речь было непривычно; от неё Лирэй уже успел отвыкнуть, точно так же как отвык от нормальной крыши над головой, открытых пространств и верховой езды.

Пленника за общий стол не посадили, привязали в углу, словно пса, вероятно, чтобы ещё больше унизить и показать, где его место. Но морить голодом не стали, и свою порцию еды иверин получил, впрочем проглотив её без аппетита. Приходилось признать, что о побеге можно забыть, к тому же его по-прежнему изводили самые ужасные предположения о том, что могло случиться после его похищения. Наступив на свою гордость, Лирэй спросил у одного из конвоиров, гнались ли альтараны за отрядом Элайна, но тимир лишь презрительно отвернулся, не удостоив пленника ответом. Позже, задав тот же вопрос другому воину, Лирэй убедился, что им приказано с ним не разговаривать. Едва ли от него хотели что-то скрыть – скорее, давали понять, что такое ничтожество как он не заслуживает ответов. А значит, новости он узнает не раньше, чем отряд доберётся до Даэн-Орлессана.

Элайн и вовсе делал вид, что Лирэя здесь нет: взгляд брата равнодушно скользил по нему, словно по пустому месту. Младший Ирр-Орлессан не видел старшего брата давно, кажется, с зимы. И теперь изучал его, отмечая усилившееся с возрастом сходство с отцом: тот же горделивый профиль и прямой нос с тонкими ноздрями, та же резкая стремительность движений, та же манера отдавать короткие, сухие команды своим тимирам и недобро щуриться, если кто-то замешкался. Пристальный взгляд Элайн наверняка почувствовал, но ничем этого не выдал. Тоже отцовская выучка: ирр Ирдан при желании мог не замечать что угодно, будь то раздражавший его иверин или торчащая из собственного бока стрела.

Вздохнув, Лирэй поудобнее устроился в своём углу и прикрыл глаза. В голове сразу же замелькали непрошеные воспоминания. Брат не всегда его презирал. Когда-то Элайн относился к младшему брату совсем иначе, и это был один из самых счастливых периодов в жизни Лирэя. К сожалению, продлившийся весьма недолго.

Когда младшему Ирр-Орлессану исполнилось шесть, Элайн внезапно обнаружил, что от мелкого приставучего братишки можно уже не только отмахиваться, но и командовать им. Лирэй не имел ничего против, наоборот, он с удовольствием выполнял просьбы и приказы, радуясь всякий раз, когда удавалось быть полезным и особенно – когда старший брат его хвалил. Решив, что из малыша выйдет толк, Элайн позволил ему присоединиться к своему «отряду», куда входили дети айнов, служивших под началом у отца. Конечно, при условии, что братик будет беспрекословно слушаться, делать что ему велят, не хныкать и не жаловаться. Лирэй был невероятно горд и счастлив тем, что ему позволили участвовать во «взрослых» играх, и ради этого был готов терпеть что угодно. Взрослыми эти игры были, конечно, лишь с точки зрения Лирэя, но разница в четыре года возносила десятилетнего Элайна на недосягаемую высоту.

Поначалу всё шло хорошо, но чем дальше, тем больше Элайн становился недоволен братом. При всей своей послушности, Лирэй то и дело вёл себя не так и делал что-то не то. Например, мог свободно болтать с девчонками о всякой ерунде, в то время как остальные мальчишки их не принимали всерьёз и относились к ним в лучшем случае снисходительно. Лирэй искренне не понимал, отчего так – ведь именно девочки подчас знали много такого, что от внимания вечно куда-то спешащих мальчишек ускользало. К тому же далеко не все из них были глупы, как считали маленькие айны. Но объяснить это брату так и не удалось. Также Лирэй не гнушался перекинуться парой слов с прислугой, особенно кухонной, – прекрасный способ получить в неурочное время свежий пирожок. Или узнать какие-нибудь интересные новости, чтобы потом пересказать их брату. Элайн, хотя и принимал их к сведению, но брезгливо кривился, полагая, что айну не к лицу водить знакомство с ксанами.

Лишь много позже Лирэй понял, что с самого начала делал не так: все в «отряде» равнялись на Элайна, а Лирэй равнялся на самого себя, и именно это безмерно раздражало старшего брата, который не терпел никакого инакомыслия.

Последней каплей в чаше терпения Элайна стал тот день, когда он задумал подкараулить и отлупить На́йлина, сына тимира, который осмелился в чём-то сыну ирра Ирдана возразить. Ничего ужасного мальчишке, в общем-то, не грозило, Элайн не имел привычки жестоко и изощрённо издеваться над жертвами, и урок должен был ограничиться расквашенным носом, синяками и купанием в жирной осенней грязи. Однако во время обсуждения вопроса о том, где именно лучше подкараулить Найлина, Лирэй неожиданно предложил перенести возмездие на завтра. Причину этого он как мог подробно попытался изложить. Дело было в том, что именно сегодня мать подарила Найлину новую праздничную одежду, которую мальчик немедленно надел, дабы похвастаться перед всем Даэном. Об этом Лирэй узнал от сестры Найлина, и от неё же ему давно было известно, что отец мальчика отличается вспыльчивостью, и за порчу новой одежды всыплет сыну так, что тот будет отлёживаться не один день. Однако объяснений Элайн и его друзья не дослушали и принимать во внимание чужие проблемы не хотели.

Лирэй молча обиделся и всё равно поступил по-своему: предупредил Найлина о засаде. В итоге тому удалось избежать отцовского гнева, а вот для Лирэя этот поступок имел печальные последствия. Элайн вскорости обо всём узнал, причём, что самое обидное, от того же Найлина, который то ли случайно проболтался, то ли захотел выслужиться перед будущим командиром. В тот же день Элайн изловил младшего брата и с позором изгнал из своего «отряда», хорошенько поколотив, и с тех пор начал всячески преследовать и травить, так что следующие несколько лет Лирэй перемещался по Даэну как по захваченной врагами земле, нигде не чувствуя себя в безопасности. Для Элайна это было не столько забавой, сколько делом принципа, и потому младшего брата он преследовал со всем присущим ему рвением и усердием.

Всё это закончилось лишь тогда, когда старший брат начал сражаться бок о бок с отцом и сопровождать его в поездках. Элайн решил, что теперь уже совсем взрослый, а взрослые друг друга не лупят почём зря, не макают головой в грязные лужи и не запирают для забавы в сарае на ночь в самый разгар зимы. Он вообще перестал обращать внимание на младшего брата, а, будучи в Даэне, почти всё свободное время посвящал тренировкам. Лирэй оказался в основном предоставлен самому себе и вздохнул свободнее, но уже обретённая репутация не позволила ему завести друзей среди молодых айнов. Все они по-прежнему равнялись на Элайна. Лирэй осознал свою ошибку и тоже пытался на него равняться, но время и возможность были безнадёжно упущены.

Вынырнув из воспоминаний, Лирэй покосился на Найлина, который укладывался спать на скрипучей скамье, подложив под голову скатанный плащ. Из тощего, упрямого, вечно настороженного мальчишки получился справный широкоплечий воин со стальным блеском в глазах. Лирэй, конечно, никакой обиды за тот давний случай на него давно не держал. Но стоило признать, что всеобщее молчание его задевало неожиданно сильно. Иверин задумался, смог бы он точно так же обращаться с кем-то, как инмерийцы сейчас обращались с ним, и пришёл к выводу, что вряд ли. И с горькой усмешкой подумал, что поэтому, наверное, именно он оказался в роли изгоя, а не кто-то другой.

4

Всю дорогу Лирэй изводился от неизвестности, так что когда впереди показались мощные бревенчатые стены орлессанского посёлка и островерхие сторожевые башни над воротами, он даже вздохнул с облегчением. Возможно, здесь наконец удастся что-нибудь выяснить. Иверин старательно гнал от себя мысль о том, что, возможно, всё плохое уже случилось, и воды Ойлы окрасились кровью – как иверинской, так и альтаранской.

Маленький отряд без задержки миновал ворота посёлка, стражники отсалютовали оружием наследнику ирлеса, не удостоившему их даже лёгким кивком, словно они были частью ворот. Здесь конники поехали медленнее, кроме одного, который отделился от отряда и помчался вперёд – предупредить о возвращении ирра Элайна. Утоптанная до каменной твёрдости дорога, петляя, поднималась вверх, сначала мимо крытых соломой ксанских домишек, потом мимо добротных двухэтажных усадеб ирлинов к опоясывающей холм крепостной стене, над которой возвышались широкие двускатные крыши и резные башни Даэн-Орлессана. Все стены и башни были сложены из исполинских брёвен особой породы дерева, которое называлось железным и со временем, при правильной обработке, не рассыпалось в труху, а становилось прочным, как железо, и практически не поддавалось огню.

Второй день моросил противный мелкий дождь, одежда неприятно отсырела, и Лирэй завидовал своим конвоирам, которые кутались в плащи и которым вода хотя бы не стекала за шиворот. Несмотря на плохую погоду, из домов выходили иверины, чтобы поглазеть на отряд или, метнувшись чуть ли не под копыта, убрать с дороги заблудившуюся курицу или гуся.

За несколько дней пути Лирэй заново привык к дневному свету и теперь украдкой поглядывал по сторонам, испытывая странное, щемящее чувство безвозвратной потери. Он вернулся сюда как чужак, и никогда больше эти узенькие улочки и дворы, знакомые ему до самой последней канавы, не будут для него своими. Он вдруг понял, что не думает о смерти. Точнее, думает, но как-то отстранённо, как будто до сих пор не верит, что может вскорости отправиться на встречу с духом-прародителем. А между тем вполне может статься, что Лирэй едет прямиком на эту встречу. Ведь его могут осудить как предателя и приговорить к смерти.

Стражи Даэна отсалютовали ирру Элайну с ещё большей торжественностью, и скоро отряд остановился у парадного крыльца, над которым на треугольнике крыши красовалась эмблема рода, выкрашенная зелёной краской. Сменить промокшую и грязную одежду Лирэю не дали, сразу же повели по широкой лестнице с резными перилами в зал на первом этаже, где орлессанский ирлес имел обыкновение встречать гостей. Из-за закрытых ставней в помещениях Даэна было сумрачно, пахло ламповым маслом и горьковатыми ароматическими травами.

Отец уже ждал и, как всегда, выглядел безупречно даже в простой и свободной повседневной одежде. Он стоял прямо, сцепив руки за спиной, и бесстрастно наблюдал, как двое стражников бесцеремонно втолкнули в помещение младшего Ирр-Орлессана, закрыли двустворчатые двери и встали по обе стороны от них, и как Лирэй, сделав по инерции два шага, остановился и вызывающе вскинул голову, даже не подумав склониться перед ирлесом, как того требует традиция.

Ирр Ирдан пристально разглядывал сына, не произнося ни слова, и его взгляд, ледяной, тяжёлый, промораживал комнату насквозь. Это красноречивое, полное значения молчание подавляло сильнее любых ругательств и обвинений. Оно длилось и длилось, так что Лирэю хотелось его разбить движением или словом, вырваться из этой тягостной неподвижности, которая уже становилась невыносимой, но он продолжал терпеливо ждать, сцепив зубы и глядя мимо отца на гобелен за его спиной, висевший над большим камином.

Наконец ирр Ирдан спросил:

– Значит, жить среди крыс тебе пришлось по душе? – холода в его голосе хватило бы, чтобы заморозить целое озеро. – Нашёл тех, кого ты достоин?

Фраза, задуманная как издёвка, неожиданно напомнила Лирэю слова, сказанные ему во время ритуала вступления в клан: «Теперь, что бы ни случилось, ты останешься одним из нас». В памяти ясно встали лица тех, с кем он успел подружиться в аурранском посёлке, и стало легче – как будто легла на плечо чья-то дружеская рука.

– Нашёл, – коротко подтвердил Лирэй.

Тонкие, ровные брови отца чуть сошлись к переносице, в уголках глаз обозначились морщинки.

– Следовало удушить тебя ещё в колыбели, крысёныш! – бросил он.

Лирэй промолчал. То, что отец желает его смерти, давно не было для него новостью. Он устал и не хотел вступать в бессмысленный спор с отцом, который, как обычно, несмотря ни на что, добился своего. Мокрая одежда неприятно липла к телу, напоминая, что её хорошо бы сменить, хотя и неизвестно, позволят ли ему это сделать. Позади чуть скрипнули половицы, и Лирэй вспомнил, что двое стражников являются свидетелями их с отцом разговора, а значит, о сказанных здесь словах вскорости будет известно всему Даэну. Лирэй отнёсся к этому с равнодушием, удивившим его самого.

Ирр Ирдан не стал размениваться на дальнейшие обвинения, упрёки и попытки воззвать к совести сына.

– Лирэй Оруэн Ирр-Орлессан! Ты предал и опозорил своё имя и свой род, отказавшись выполнить свой долг и перейдя в услужение врагу. Отныне ты лишаешься права носить меч и родового имени. Теперь ты никто, безродный изгой, у которого нет ни родных, ни дома.

Прежде эти слова Лирэя бы убили. Прежде он даже помыслить боялся о том, что его могут изгнать из рода, ибо это означало лишиться всего, что у него есть, всего, без чего он не мог представить своей жизни. Но сейчас Лирэй мысленно упрямо возразил: «У меня есть дом». Пусть он никогда больше не вернётся в подземный посёлок, но там о нём помнят. Что же до имени, то отец, сам того не подозревая, лишь сильнее сблизил сына с альтаранами, которые родового имени не имели вовсе и обходились одним личным.

– Как скажете, ирлес, – ответил Лирэй без всякой интонации.

– Уведите его, – распорядился ирр Ирдан, ничем не выдавая своей досады оттого, что сын своей вины не признал. А может, ему действительно было всё равно.

5

Лирэй лежал на узкой кровати, заложив руки за голову, и смотрел в потолок, бездумно скользя взглядом по рисунку древесных колец и пятен от обрубленных сучков на досках, который он выучил уже практически наизусть. Поначалу иверин ожидал, что его будут допрашивать или судить – ведь законы Инмери он всё-таки нарушил, а значит, над ним могли устроить публичный суд в Даэн-Орлессане или в Даэн-Аскариане, в зависимости от того, как договорились бы между собой орлессанский ирлес и арл. Но про Лирэя как будто забыли, и через несколько дней он понял, что ирр Ирдан уже вынес окончательный приговор.

Вместо ожидаемой подвальной клети его поселили в одну из гостевых комнат на втором этаже, с удобной мебелью, от которой Лирэй успел отвыкнуть. Кровать с подушкой в изголовье была застелена чистым бельём, на полу лежал аккуратный плетёный коврик, на маленьком столике для письма вместо письменных принадлежностей стоял пузатый зелёный кувшин с водой и такого же цвета кружка, а также разгонявшая полумрак свеча. Напротив кровати находился комод, а в углу – ведро с крышкой для отправления естественных надобностей. Сквозь узкое окно-бойницу, закрытое промасленным пергаментом, проникал тусклый дневной свет. Когда Лирэй в первый раз вошёл в комнату, на кровати его ждала стопка чистой сухой одежды. Похоже, горничным было приказано подготовить комнату для младшего Ирр-Орлессана, и они, как и полагается хорошо вышколенным слугам, обо всём позаботились.

Альтаранскую одежду Лирэй сложил в сундук. О том, чтобы её забрать, никто не распорядился, а слуги не посмели этого сделать без приказа. Глупо, но Лирэю не хотелось, чтобы у него отобрали последние вещи, которые связывали его с кланом, даже если они ему больше не пригодятся. Больше всего было жаль кинжалов: он чувствовал себя виноватым оттого, что не уберёг княжеский подарок.

Трижды в день приходил пожилой слуга, которого Лирэй прекрасно знал – замкнутый и хмурый старик по имени Ру́ппин, который обычно занимался всякими подсобными работами и редко попадался на глаза хозяевам Даэна. Руппин исправно приносил еду и выносил ведро, а по вечерам зажигал дополнительные свечи, от которых в комнате становилось ещё более тоскливо и уныло, чем в полной темноте. Ни на какие вопросы он не отвечал, отделываясь скрипучим «не велено говорить», и не задерживался в комнате ни на минуту дольше необходимого. Ничего лично против младшего Ирр-Орлессана старик не имел и отмалчивался, всего лишь выполняя данное ему распоряжение, но всё равно такое обращение царапало душу. Уходя, Руппин запирал дверь на засов. Снаружи его дожидался стражник – в комнату он не заглядывал, но по звуку шагов Лирэй определил, что к нему приходят двое иверинов, а не один.

Как странно всё-таки было, перестав быть пленником у своих врагов, оказаться в плену в родном доме...

Формально здесь с ним обращались не в пример лучше, чем у «крыс». Для них и гостевая комната Даэна показалась бы роскошью, а самое лучшее, на что мог рассчитывать аурранский пленник, – это жёсткий тюфяк и старое одеяло, и то это богатство свалилось на него отнюдь не в первый день. В Даэне кормили регулярно и сытно, в то время как в подземном посёлке Лирэй поначалу то и дело оставался без завтрака, обеда или ужина, в зависимости от настроения и забывчивости его «тюремщиков». Кроме того, орлессанцы не разменивались на мелочную месть, и пленника никто ни разу не ударил, если не считать дня похищения. А уж сколько раз иверин мечтал о том, чтобы альтараны оставили его в покое хотя бы на день! Сейчас, уже зная их достаточно хорошо, он понимал, что появление пленника стало развлечением, приятно разнообразившим суровый и довольно-таки скучный быт аурранцев. Пожалуй, хорошо, что он не понимал этого тогда и искренне верил, что над ним издеваются исключительно из ненависти к нему как к врагу, поскольку правда показалась бы ему в то время ещё более унизительной и обидной. Что ж, инмерийцы, напротив, отнеслись к Лирэю совершенно серьёзно и любезно предоставили его самому себе.

И от этого уже на второй день хотелось лезть на стенку.

Поначалу он ходил из угла в угол и ждал – одновременно с тревогой и нетерпением – когда за ним придут. Но мало-помалу понял: не придут. И вообще он из этой комнаты живым не выйдет.

При всём удобстве выделенного ему помещения, в нём имелась одна угнетающая деталь: железный крюк для лампы в потолке. Самой лампы не было, а крюк был. Добротно прилаженный к потолочной балке, он выглядел достаточно прочным, чтобы выдержать вес человеческого тела. Верёвки, правда, не предоставили, но прилагавшийся к одежде шёлковый пояс подходил даже лучше. Потом скажут: младший Ирр-Орлессан вернулся домой и удавился в своей комнате, не пережив позора. Исключительно правдоподобная история, усомниться в которой не придёт в голову ни одному инмерийцу.

Конечно, напрямую никто этого Лирэю не говорил. Но белый шёлковый пояс – на таком в одной из айнских легенд повесился предатель, открывший врагу ворота Даэна. Не понять намёка было невозможно.

К Лирэю никто не приходил, с ним не разговаривали, и эта стена всеобщего отчуждения ясно давала понять, что для всех орлессанцев он всё равно что умер. И всё, что ему осталось, – это довести дело до конца.

На пятый день заточения им исподволь овладела апатия. Поначалу он ещё тешил себя надеждой, что князь потребует вернуть своего советника, и инмерийцы заставят ирра Ирдана выполнить это требование, но надежда эта таяла с каждым днём. Ирра Ирдана никто не осудит: все понимают, каково это, когда твой сын опозорил весь род и переметнулся на сторону врага. А князь не будет рушить с таким трудом достигнутое мирное соглашение из-за одного иверина. Если, конечно, это соглашение всё ещё в силе.

Если же нет... Может быть, и впрямь гораздо лучше было бы, если бы князь выдал Лирэя ещё тогда, на встрече с арлом, потому что пока отступник жив, у айнов будет повод для недовольства.

Но какие бы мрачные мысли ни одолевали Лирэя, ему больше не казалось правильным умирать такой отвратительной смертью. В конце концов, раз он уже и не Ирр-Орлессан больше, то с чего бы ему поступать так, как хочет отец? Если он так сильно хочет избавиться от негодного сына, то пусть выкручивается сам!

Вот только что будет делать ирр Ирдан, поняв, что Лирэй отказался следовать задуманному сценарию? Этот вопрос в последний день мучил его даже сильнее, чем неизвестность по поводу отношений Инмери и Аурран, которой он уже извёлся до состояния, близкого к смирению с неизбежным. Намеревается ли отец держать сына взаперти до конца жизни? Или постарается ускорить этот конец? Лирэй знал отца достаточно хорошо, чтобы предположить второе – к тому же, один раз ирр Ирдан уже предпринял такую попытку, но ему понадобится помощник, ведь Лирэя нужно не просто убить, а скрутить и засунуть в петлю, да ещё и устроить так, чтобы никто ничего не заподозрил, иначе слухи рано или поздно выползут за пределы Даэн-Орлессана. Нужен надёжный ирлин, который выполнит приказ и ни при каких обстоятельствах не выдаст правды.

Такой ирлин у ирра Ирдана был. И звали его Элайн Оруэн Ирр-Орлессан.

Знает ли он о планах своего отца? Разделяет ли его ненависть? Сможет ли хладнокровно казнить брата – или вступится за него, если ирр Ирдан прикажет это сделать?

Наверняка Лирэй знал только одно: сам он никогда не смог бы убить Элайна, даже если бы отец пообещал за это простить все прегрешения и вернуть меч и родовое имя. Элайн, несмотря ни на что, оставался Лирэю братом, и оттого поднять на него руку казалось немыслимым.

Но старший сын ирра Ирдана, возможно, вслед за отцом уже вычеркнул младшего из списка родичей. Интересно, когда закончится время, отведённое пленнику на чистосердечное раскаяние?

6

Когда скрипнул отодвигаемый засов, Лирэй сам не заметил, как вскочил с кровати. Старик Руппин ушёл с полчаса назад. Значит ли это, что время уже вышло? На миг иверина охватил совершенно животный ужас. До этого он думал о смерти отстранённо и полагал, что вполне с нею смирился, но стоило только вообразить, что его попытаются лишить жизни, как тело тут же отозвалось яростной готовностью сопротивляться.

Но гость оказался совсем не тем, кого Лирэй ожидал увидеть. Нахлынувшая паника сменилась не менее сильной надеждой: появление этого айна могло говорить о том, что какую-то попытку вытащить своего советника князь всё же предпринял. Иначе с чего бы ирр Кайран, который взял на себя обязанности посредника в переговорах с аурранцами, появился в Даэн-Орлессане?

Ирр-Айери выглядел несколько уставшим – под глазами залегли серые тени, отчего он казался старше своих лет. Возможно, он приехал сегодня утром и ещё не отдохнул с дороги, а успел только переодеться и привести себя в порядок.

Ирлин окинул обитателя гостевой комнаты внимательным взглядом и лишь потом поздоровался:

– Добрый день, ирр Лирэй. Могу я войти?

– Конечно, входите.

Голос после долгого молчания звучал хрипло. Лирэй прочистил горло, подумав, что одиночное заключение всё-таки сильно угнетает. Наверное, ещё немного, и он начал бы говорить сам с собой.

Единственный стул он уступил гостю, а сам снова сел на застеленную кровать. Отсутствие второго стула подчёркивало, что узника никто не должен был навещать. Почему же тогда ирра Кайрана сюда пустили? И почему он по-прежнему обращается к Лирэю как к ирлину, словно не знает, что младшего Ирр-Орлессана лишили титула? Неужели советнику арла ничего не рассказали?

Впрочем, неважно. Главное, что ирр Кайран не брезгует разговаривать с отступником, а значит, есть шанс выяснить, как обстоят дела у аурранцев. От близости столь страшивших его ответов Лирэя охватила дрожь. С момента его похищения прошло уже полмесяца, если не больше – за это время могло случиться всё что угодно.

Но с вопросами он не торопился. Сначала следовало выяснить, с чем пришёл ирр Кайран, друг он или враг. Может быть, он вовсе не горит желанием вызволять орлессанского пленника, а, наоборот, считает, что здесь ему самое место.

Ирр-Айери между тем удобно расположился на стуле с высокой спинкой, развернув его так, чтобы находиться лицом к лицу с собеседником.

– Позвольте узнать, верно ли я понимаю, что вы сбежали?

В первый момент Лирэй не понял вопроса. Если бы ему удалось сбежать, то его бы не было в этой комнате, но, к сожалению, его слишком тщательно охраняли в пути, не дав ни малейшего шанса на побег. Но потом он сообразил, что имеет в виду советник арла, и не поверил своим ушам.

– Сбежал?! Так сказал о... – Лирэй запнулся, – ирр Ирдан?

– По крайней мере, именно так я понял его слова.

– Меня увезли силой!

– Вот как? – на лице ирлина отразилось лишь лёгкое удивление, и это Лирэя обескуражило. Разве не должен был ирр Кайран возмутиться несправедливостью, учинённой ирлесом Орлессана?

Но тот изучающе рассматривал опального айна, словно ожидая какого-то продолжения. Тут терпение и выдержка у Лирэя закончились, и он сбивчиво вывалил те вопросы, которые столько дней не давали ему покоя:

– Что произошло после того, как меня увезли? Мне ничего не говорили! Аурранцы не... не напали на ирра Кьениса? Сделка не сорвалась? Между Инмери и Аурран по-прежнему мир?

Выпалил и затаил дыхание, сцепив пальцы рук, чтобы скрыть их дрожь.

– Это то, что вас больше всего волнует? – ирр Кайран удивлённо поднял брови. – Нет, аурранцы ни на кого не нападали, и соглашение, заключённое моим арлом и аурранским князем, по-прежнему в силе. Однако то, о чём я хочу поговорить, напрямую касается этого соглашения.

Последнюю фразу Лирэй пропустил мимо ушей – его затопила волна облегчения. Неужели Аэсса услышала его молитвы? Он только сейчас понял, в каком страшном напряжении жил последнее время. Воистину, неопределённость – ужасная пытка. Но произошло чудо, и то, чего он так боялся, не случилось, слава Аэссе! Аурранцы и инмерийцы не подрались. Тьяре ничего не угрожает. Хотелось рухнуть на кровать и больше ни о чём не спрашивать, ибо самое главное Лирэй узнал, а всё остальное не имело значения – по крайней мере, так казалось ему в этот миг.

– Ирр Лирэй? – окликнул Ирр-Айери собеседника, поняв, что тот не слушает.

– Да, простите. Что вы сказали?

Лирэй с силой потёр лицо ладонями и постарался сосредоточиться на беседе. Ведь не просто же так ирр Кайран приехал в Даэн-Орлессан – его привело какое-то дело.

– Я говорил о том, – терпеливо повторил он, – что аурранцы недовольны вашим уходом. Аурранский князь требует, и весьма настойчиво, вас вернуть.

Сердце Лирэя радостно забилось. Райк требует его вернуть! Значит, есть надежда отсюда выбраться!

– Но ирр Ирдан и слышать об этом не желает, – спокойно продолжил Ирр-Айери. – Арр Инагис же, полагаю, на этот раз встанет на его сторону. Поэтому я предлагаю поступить иначе – и надеюсь на ваше содействие.

И тут Лирэй окончательно понял, что напрасно рассчитывал на помощь ирра Кайрана. Похоже, он с отцом заодно, хоть и не знает о его планах в отношении сына. Подумать только, ведь когда-то Лирэй ирром Кайраном восхищался! А вот Раукхарт, помнится, сразу сказал, что Ирр-Айери ему не нравится, несмотря на всю его вежливость и обходительность.

– И что же вы предлагаете? – уточнил Лирэй, не скрывая возникшей неприязни.

– Вы объявите аурранцам, что приняли решение их покинуть и вернуться домой, в Даэн-Орлессан. Это лишит их князя повода для обвинений, поскольку, когда мы договаривались о вашем переходе к нему на службу, речь шла о том, что вы делаете это по доброй воле.

– Вы шутите?! Предлагаете мне взять назад данное слово?

– Вас это смущает?

Лирэй изумлённо глянул на Ирр-Айери – и удивление сменилось горьким пониманием: вежливость его была всего лишь маской. Ирр Кайран презирает предателя так же, как и остальные, только не показывает этого, потому что хочет добиться сотрудничества. Иначе не ожидал бы от младшего – впрочем, уже бывшего, – Ирр-Орлессана, что тот, как флюгер, будет менять сторону в зависимости от того, куда дует ветер.

А уж как бы удивился Райк, услышав из уст Лирэя, будто тот хочет вернуться к отцу! Неужели инмерийцы надеются так легко обвести князя вокруг пальца? Как глупо с их стороны его недооценивать!

– Боюсь, у вас ничего не выйдет, даже если вы меня каким-то образом заставите, – Лирэй с вызовом усмехнулся.

– Вот как?

– Что бы я ни сказал, Райк не поверит, что я покинул клан по своей воле.

– Райк? – переспросил Ирр-Айери, выгнув тонкую бровь.

Лирэй мысленно постучался лбом о стену. Когда он уже наконец научится следить за языком? И тут же сам себе ответил – видимо, уже никогда.

– Эр-Раукхарт, – сухо поправился он.

– Он настолько хорошо вас знает? – полюбопытствовал Ирр-Айери, уцепившись за эту досадную оговорку.

– Достаточно хорошо.

По крайней мере, лучше, чем айны. И лучше, чем родной отец... Даже, пожалуй, слишком хорошо знает, но с этим Лирэй уже смирился.

– Значит, это правда? Вы остались среди аурранцев добровольно?

– Разве вы уже не спрашивали меня об этом и не получили ответ?

– Вы выглядели так, будто вас заставили.

– Это не так, – холодно ответил Лирэй.

Настойчивые вопросы раздражали и злили. Соглашаться на оскорбительное предложение ирра Кайрана он не собирался и хотел, чтобы тот поскорее ушёл.

Какое-то время Ирр-Айери задумчиво молчал, словно заново оценивая своего собеседника.

– Почему вы ему служите? – спросил он наконец.

Лирэй чуть усмехнулся – конечно, столь дикий для айна поступок никто из них понять не в силах. Но объяснять он не намеревался – уж точно не ирру Кайрану. Пусть думает что хочет.

– Это вас не касается, – отрезал Лирэй.

– Что ж, дело ваше, – ирлин пожал плечами. – Верно ли я понимаю, что вы отказываетесь помочь? В начале нашей беседы мне показалось, что судьба мирного соглашения между Инмери и Аурран вам небезразлична, но, возможно, я ошибся.

– Вы не ошиблись. Но если всё так, как вы говорите, то соглашению ничего не угрожает. Князь не станет его нарушать из-за меня, вам не о чем беспокоиться. – Тут Лирэя посетила забавная мысль, заставившая его усмехнуться. – Впрочем, если у вас есть на примете какой-нибудь находящийся в немилости бедолага, то попробуйте предложить его аурранцам в качестве извинения. Прекрасный, знаете ли, способ избавляться от неугодных ирлинов.

– Что вы имеете в виду?

– Неважно. Вам ещё что-нибудь от меня нужно?

– Вы уверены, что аурранский князь не станет настаивать на вашем возвращении?

– Станет. Но воевать не начнёт.

Ирр Кайран вновь помедлил, окинув Лирэя долгим взглядом, и сказал:

– Что ж, надеюсь, вы окажетесь правы.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен. Но у порога обернулся и добавил:

– Позвольте заметить, ирр Лирэй, что вы ведёте себя глупо. Вам стоило бы попросить у отца прощения. Возможно, он бы смягчился, узнав, что вы сожалеете о том, что сделали.

Лирэй изумлённо уставился на ирлина, а потом искренне рассмеялся.

– Извините, но я не сожалею и как-нибудь обойдусь без его прощения.

– Ваше право, – ирр Кайран пожал плечами и, попрощавшись, вышел.

После его ухода Лирэй сначала лёг на кровать, но потом не выдержал, вскочил и принялся мерить шагами комнату. От переполнявшей его злости звенело в голове. Значит, вот как они всё хотят представить? Что он сбежал от аурранцев? Сначала согласился служить князю – из трусости и желания сохранить свою жизнь, а потом точно так же, из трусости, сбежал в Инмери при первой возможности? От такого и впрямь можно повеситься...

Остановившись, иверин с досадой пнул ни в чём не повинный комод, так что подпрыгнула крышка. Если бы Лирэй в этот миг удосужился посмотреться в зеркало, то заметил бы, что глаза его щурились и сверкали негодованием совершенно по-отцовски.

От апатии не осталось и следа. Лирэй и сам пока не понимал, что именно будет делать, но был полон решимости испортить хотя бы последний, ещё не случившийся акт трагедии жизни младшего Ирр-Орлессана.

Глава 16. Воин князя

1

Руппин, как обычно, вошёл с подносом в комнату, да так и застыл, бессмысленно топчась на месте. Потом, опомнившись, обернулся к двери, забыв поставить поднос, и заголосил:

– Ирр Лирэй пропал!

На крик в комнату тут же влетел стражник.

– Как пропал, что ты несёшь?!

Но прежде, чем он сообразил, в чём дело, плетёный ковёр резко уехал у него из-под ног, отчего стражник нелепо взмахнул руками, пытаясь одновременно удержать равновесие и выхватить оружие. Масла в огонь подлил Руппин, который уже в силу возраста не обладал хорошей ловкостью и потому от неожиданного рывка упал, толкнув стражника и выронив поднос. В этот же миг, заглушая дребезг и звон разбившейся посуды, на иверинов с грохотом опрокинулась кровать.

Толкнувший её пленник, который, конечно же, не мог исчезнуть из запертой комнаты, вскочил, молниеносно схватил со стола кувшин и с силой грохнул его о голову стражника, который тут же закатил глаза и обмяк. Руппин в ужасе уставился на нападавшего, рот его скривился в беззвучной мольбе, но это не спасло его от опустившейся на голову кружки. Осколки брызнули в стороны, а слуга с глухим стоном повалился на стражника.

Довольный собой, Лирэй торжествующе оглядел учинённый разгром, потёр ушибленное о раму кровати плечо, потом, опомнившись, бросился проверять у обоих бесчувственных иверинов жилки на шее. Облегчённо вздохнул – без сознания, но живы. Он не хотел убивать никого из инмерийцев, тем более что эти двое всего лишь честно выполняли свой долг. К тому же, он знал их с детства. Оглушённого кувшином стражника звали Рилт Таген, и он служил в орлессанской страже ещё тогда, когда младший Ирр-Орлессан учился ходить. Пусть инмерийцы больше не считают Лирэя своим, но поступить с ними как с врагами – значит предать всё то, что он сделал для мира между Инмери и Аурран.

Первая часть плана прошла как по маслу. Честно говоря, Лирэй даже не надеялся так легко справиться с Рилтом, но тот удачно подставился, избавив пленника от необходимости драться. Ещё большей удачей было то, что Руппина сопровождал только один стражник. Причина, по которой пленника охраняли не слишком тщательно, была проста: никто и не думал, что он действительно попробует сбежать. И даже не потому, что от него ожидали послушания, а потому, что бежать было, в общем-то, бессмысленно: друзей, которые могли бы ему помочь, у него не было, а на то, чтобы добраться до аурранских пещер, потребовалось бы дней десять пути. Десять – если ехать верхом. А без лошади и того больше. На дорогах погоня настигла бы Лирэя в два счёта. Затеряться же на просторах Инмери айну куда труднее, нежели ксану. Оденься хоть в обноски, но манера держаться, черты лица, цвет волос...

Ах, если бы Лирэй догадался вчера согласиться на предложение ирра Кайрана! Добрался бы до аурранцев без помех, а там как-нибудь да сбежал бы, сам или с помощью альтаранов. Но Лирэй был так возмущён, что обмануть ирра Кайрана даже не пришло ему в голову, и сейчас оставалось только кусать локти с досады. А, может, и хорошо, что не пришло: Ирр-Айери проницателен, а лгать Лирэй умел плохо. К тому же, если бы аурранцы кинулись его вызволять, то могли бы подставиться сами, а это было совсем ни к чему.

Лирэй торопливо стащил со стражника перевязь с мечом и принялся связывать оглушённых иверинов разодранной на полосы одеждой – своей собственной, которую заранее сменил на припрятанную альтаранскую, более тёмную и неброскую, в которой будет легче остаться незамеченным в темноте, и к тому же более тёплую. Из тех же обрывков Лирэй наскоро соорудил кляпы и убедился, что оба иверина дышат. Затянул на себе перевязь, приладил поудобнее меч.

Добраться до аурранской границы Лирэй и не рассчитывал. Но и сходить с ума в одиночном заключении и вздрагивать всякий раз, когда кто-то открывает дверь, не хотел. А более всего не хотел, чтобы придуманная отцом история стала правдой – или выглядела таковой. Лучше всего было бы умереть в бою при попытке побега, но вряд ли это удастся. Его постараются взять живым. Но если пленник сбегает, да ещё и переодевшись в альтаранскую одежду, то история об отказе от своих слов, добровольном возвращении, затворничестве в доме отца и тихом самоубийстве теряет правдоподобность, а именно этого Лирэй и добивался. Однако он вовсе не собирался позволить себя изловить прямо на выходе из Даэна. Наоборот, он хотел заставить орлессанцев побегать – из чистого упрямства и желания позлить отца.

Конечно, это будет непросто. Но сегодня трудности Лирэя не страшили, его переполняла жажда действия и злой, отчаянный азарт.

Иверин осторожно выглянул в коридор и тихо выскользнул из комнаты, заперев за собой засов, чтобы раньше времени не переполошить слуг. Вероятно, Руппина и Рилта хватятся довольно скоро, поэтому следовало торопиться.

Возле спален было тихо, прислуга в это время суток в основном суетилась внизу. Интересно, ирр Кайран уже уехал или отдыхает в одной из соседних комнат? Лирэй вдруг сообразил, что совершенно не подумал о том, что тот вполне мог услышать грохот и полюбопытствовать, в чём дело. Но, к счастью, либо он уже уехал, либо не обратил на шум внимания.

Лирэй понимал, что следует торопиться, но взгляд его невольно задержался в другом конце коридора – там, где располагалась его бывшая комната. Им овладело непреодолимое желание заглянуть туда. Зачем – он и сам толком не понимал, но поддался искушению, несмотря на опасность быть обнаруженным.

Комната оказалась не заперта. Иверин толкнул украшенную резьбой дверь и вошёл, привычно перешагнув высокий порог. Со времени его отъезда здесь ничего не поменялось, все вещи находились там же, где и были оставлены: короб со свитками на столике для письма, чернильница и гусиное перо, витой медный подсвечник на пять свечей, рядом со столиком – отодвинутый, стоявший наискось стул, который никто не трогал с тех пор как Лирэй в последний раз с него поднялся. Только пыль слуги убирали регулярно, отчего создавалось ощущение, что младший Ирр-Орлессан покинул эту комнату совсем недавно и вернётся со дня на день. Но Лирэй знал: не вернётся.

Знакомая до последнего уголка комната казалась чужой, принадлежащей совсем другому иверину, пусть Лирэй и помнил отчётливо, как почти не сомкнул глаз в ночь перед отъездом, надеясь на успех своей миссии и страшась вновь разочаровать отца. Тот, другой Лирэй ещё не знал, что едет на верную смерть, и даже вообразить не мог, что его ждёт. Мечтал о подвиге и славе, мечтал доказать отцу, что чего-то стоит, не подозревая, что его уже срезали с семейного древа как лишнюю ветку.

Было время, когда Лирэй тосковал по этому дому, когда более всего на свете хотел вырваться из кошмара и проснуться в своей комнате. Иверин не мог сказать точно, когда перестал об этом мечтать, когда перешёл невидимую черту, знал только, что это случилось ещё до ритуала вступления в клан. И теперь его дом был в другом месте.

А возвращаться и жить там, где родился, он больше не хотел.

Иверин мотнул головой, стряхивая с себя несвоевременную задумчивость. Тот, прежний Лирэй остался в прошлом, а настоящему нужно убираться отсюда как можно скорее. Перед тем как уйти, он прихватил из сундука тёмно-серый плащ – не столько для тепла, сколько для того, чтобы скрыть голову под капюшоном. Иверин предпочёл бы обойтись без вышитой на плече орлессанской эмблемы, которая, казалось, молчаливо укоряла изгнанника в том, что он взял вещь, ему уже не принадлежащую, но выбирать не приходилось.

Из дома Лирэю удалось выбраться незаметно – это он прекрасно умел ещё ребёнком. Дальше было два пути. Во-первых, беглец мог, раздобыв верёвку, подняться на одну из сторожевых башен и перебраться через стену Даэна. Когда холм осаждали враги, Даэн превращался в неприступную крепость, но в мирное время орлессанцы несли дозор только в сторожевых башенках по обе стороны от ворот, которые даже на ночь оставляли открытыми. Но ворота окружавшего Даэн посёлка на ночь запирали, и по внешней его стене круглосуточно ходили караульные, поэтому для того, чтобы её миновать, пришлось бы вступить с ними в бой, а этого Лирэй хотел избежать. Поэтому он выбрал другой путь: пробраться в конюшни, оседлать коня и прорваться через ворота. В сумерках стражники в первый миг примут его за срочного гонца, а во второй он уже покинет Даэн и, если повезёт, успеет и из посёлка выбраться. Тогда воинам отца придётся славно за ним погоняться, а потом и скрестить мечи, потому что сдаваться без боя Лирэй не собирался.

Снаружи свирепствовал ветер – гнал по небу рваные сизые тучи, скрипел крышей, обдирал с кустов жёлто-рыжую листву. Уже почти стемнело, на воротах и во дворе зажгли фонари, сквозь разрывы в тучах в бархатной синеве мерцали первые звёзды. Двор был почти пуст, обитатели Даэна грелись у печей и каминов, только какой-то мальчишка-ксан зачерпывал воду из дождевой бочки, стоя спиной ко входу.

Лирэй юркнул за длинный дровяной сарай и осторожно выглянул из-за угла, примериваясь, как бы добраться до конюшни. Для этого следовало обогнуть угол дома и пересечь открытое пространство. Но прежде чем Лирэй решился рискнуть, из Даэна вышел ещё один слуга – за дровами, и пришлось выжидать, пока он наберёт охапку поленьев и уйдёт. Лирэй теребил завязки плаща, каждый миг ожидая услышать крики стражников, – тогда уже едва ли удастся выехать верхом, а ведь лошадь ещё нужно оседлать.

Наконец оба ксана ушли, и Лирэй быстрым шагом миновал открытый участок двора и скрылся в тени конюшни. Ветер не преминул сорвать с головы капюшон, который иверин тут же натянул обратно и теперь придерживал на всякий случай рукой. Он прислушался и с неудовольствием понял, что внутри конюшни расположилась целая компания во главе с конюхом и, судя по хохоту, хорошо проводит время. И что теперь делать?

Ничего придумать Лирэй не успел. С крыши конюшни бесшумно соскользнула тень, и он не вскрикнул от неожиданности лишь потому, что, разглядев незваного гостя, на несколько мгновений утратил дар речи.

Этого просто не могло быть. Иверин с трудом удержался от того, чтобы ущипнуть себя за руку и убедиться, что это не сон.

– Райк? Ты с ума сошёл? – полушёпотом воскликнул Лирэй, глядя на альтарана круглыми глазами. – Что ты здесь делаешь?! Тебя же убьют, если заметят!

– Пока не заметили, – невозмутимо отозвался Эр-Раукхарт, пожав плечами.

Он выглянул за угол, но тут же отпрянул – скрипнула дверь конюшни, голоса и смех находящихся внутри стали громче. Лирэй продолжал смотреть на него во все глаза. Бледный альтаран с хвостом жёстких чёрных волос, в сапогах с рядами стальных заклёпок, традиционном кожаном доспехе и потрёпанном плаще поверх него, с кинжалами и кнутом здесь, в самом сердце Орлессана, казался чем-то невозможным и немыслимым.

– Но откуда?.. Как?..

– Некогда объяснять, – перебил князь. – Тебя скоро хватятся?

Лирэй ответил не сразу – слишком много вопросов толпилось в его собственной голове.

– Скоро. Может, уже хватились. Я думал коня взять...

Эр-Раукхарт коротко кивнул, приняв этот факт спокойно, без всякой досады.

– Ясно. Значит, будем выбираться сейчас.

Дверь конюшни захлопнулась, голоса притихли, но Лирэй почти не обратил на это внимания. Он не сводил взгляда с князя, всё ещё слишком ошеломлённый его появлением. Никогда прежде альтараны не забирались так далеко на инмерийские земли!

– Ты один?

– Нет, конечно, – в свою очередь удивился князь.

Действительно, глупый вопрос: альтараны не ходят поодиночке.

На короткий миг перед мысленным взором Лирэя встала ужасная картина: Даэн-Орлессан окружает орда альтаранов, которые по команде одновременно начинают карабкаться на стены, будто чёрная волна, грозящая смести всю крепость. Видимо, этот ужас явственно на лице иверина отразился, потому что Эр-Раукхарт пояснил:

– Не бойся, мы не собираемся захватывать дом твоего отца. Мы пришли только за тобой.

Эта фраза породила у Лирэя такую бурю чувств, что у него перехватило горло. Пересечь чуть ли не полстраны лишь для того, чтобы его выручить... Одни боги знают, как им это удалось! Иверин лелеял слабую надежду на то, что князь будет требовать возвращения своего советника, но того, что Райк пойдёт на столь безумный риск и явится сам, даже предположить не мог.

Тем временем князь высунулся из укрытия и резко махнул рукой, словно подавая кому-то знак, и тут же по крыше метнулась тень, почти сливающаяся с окружающей темнотой. Вероятно, Эр-Раукхарт прекрасно различал, кто именно там находится, но иверину остроты ночного зрения недоставало. Интересно, сколько альтаран прячется на крыше и как, во имя всех богов, они ухитрились туда забраться? Но стремительно множащиеся вопросы приходилось пока придержать: первым делом следовало убраться из Даэна, и иверин решительно не представлял, как. Уж точно не на лошадях: альтараны не умеют ездить верхом.

В Даэне пока не подняли тревогу, но много ли времени пройдёт, прежде чем исчезновение пленника заметят? С тех пор, как Лирэй покинул гостевые покои, минуло около четверти часа. Незаметного старика Руппина, может, и не хватятся сразу, а вот стражника Рилта станут искать, особенно если ему полагалось вернуться на свой пост.

– Поднимемся на крышу, – сказал князь.

Лирэй кивнул. Ему всё ещё казалось, что он вот-вот проснётся и обнаружит, что заявившиеся к Ирр-Орлессанам альтараны ему привиделись, а сам он по-прежнему заперт в гостевой комнате и обдумывает свой побег.

Эр-Раукхарт, ступая совершенно бесшумно, обогнул угол конюшни, знаком веля иверину следовать за ним. С края крыши, который находился на уровне третьего этажа, упал конец верёвки. Ветер тут же в него вцепился, но далеко утащить не сумел: верёвка заканчивалась разлапистыми железными крючьями. И в тот же миг со стороны фасада раздался резкий тревожный окрик. Лирэй мысленно застонал от досады – ну что им стоило задержаться ещё на пару минут?

– Лезь наверх! – скомандовал Эр-Раукхарт, подталкивая Лирэя в спину.

– Ты первый! – заупрямился он. Если обнаружат иверина, то это всего лишь неприятность, а если альтарана – катастрофа, причём в случае Эр-Раукхарта – катастрофа непоправимая. – Если тебя поймают...

– Это приказ, – резко перебил князь, не тратя времени на споры.

«Так нечестно!» – возмутился про себя Лирэй, но в следующий миг уже бежал к стене, сцепив зубы и с трудом удерживаясь от того, чтобы обернуться и убедиться, что Эр-Раукхарт найдёт укрытие. Приказ есть приказ: как аурранец Лирэй обязан подчиниться, даже если считает, что командир неправ. В мирной обстановке, сидя на Площади, аурранцы могли вволю спорить и упираться, но в любом походе всегда чётко и быстро выполняли приказы, уровнем дисциплины ничуть не уступая инмерийским войскам.

Но допустить, чтобы князя схватили, ни в коем случае нельзя! Ирр Ирдан придёт в ярость, узнав, что альтараны хозяйничают в самом сердце его земель, и непременно захочет отыграться за все унижения, а ирр Гирем будет счастлив подловить своего врага на столь нахальном нарушении самим же князем заключённого договора, по условиям которого с пойманными на инмерийской земле аурранцами айны имеют право сделать всё что угодно, хоть повесить. Поэтому Лирэй досадовал на княжеский приказ и карабкался наверх со всей возможной скоростью, чтобы Эр-Раукхарт успел забраться следом прежде, чем его заметят.

Едва ладони коснулись края крыши, две пары рук ухватили иверина за плечи и втянули наверх, а следом убрали верёвку. Он зашипел, сильно оцарапавшись об острую деревяшку и занозив ладонь, но тут же забыл о царапине, сразу узнав тех, кто ему помогал. Орхайт и Хильван одарили Лирэя одинаково сумрачными взглядами, в которых чудился немой упрёк, но ни благодарить, ни извиняться было некогда. Хильван молча потащил иверина наверх, и они укрылись в щели между скатом крыши и башней, в то время как Орхайт, отчего-то одетый в инмерийскую одежду – точнее, обноски, когда-то бывшие одеждой, – распластался на крыше, сливаясь с тёмной черепицей.

Лирэй порывался выглянуть из-за угла, но Хильван вцепился ему в плечо и прошипел:

– Не высовывайся!

– Его же поймают! – с отчаянием прошептал Лирэй. – Сейчас будут прочёсывать двор! Я должен был остаться внизу, он не знает, где тут можно спрятаться!

– Ещё как знает, – возразил Хильван. – Мы тут уже два дня торчим и успели всё изучить.

– Два дня?! – Лирэй вытаращился на собеседника. – Вы с ума сошли!

– Ты не рад, что ли? – набычился Хильван.

– Вас сто раз могли поймать и убить по дороге! А сейчас...

Тут Лирэй опять вспомнил о грозящей князю опасности и рванулся вниз.

– Да сиди ты! – Хильван снова ухватил иверина за плечо, но на этот раз не удержал.

Лирэй сполз вниз, улёгшись на крышу рядом с Орхайтом и натянув капюшон почти до носа. Эр-Раукхарт отыскался не сразу – он схоронился в глухой тени за дровяным сараем возле бочки для сбора дождевой воды. Справа и слева вдоль сарая, разгоняя тьму, быстро шли стражники с факелами, коротко переговариваясь и неумолимо приближаясь к его торцу. Эр-Раукхарта вот-вот должны были заметить, и иверину захотелось зажмуриться и не видеть того, что случится дальше. Только и оставалось, что взывать к Аэссе и молить о том, чтобы стражники каким-то чудом прошли мимо.

Но, похоже, за два дня на крыше аурранцы успели продумать тактику отступления. Орхайт метнул в кусты кусок деревяшки, стражники ожидаемо отвлеклись на лёгкий шорох, и тут же князь подпрыгнул, ловко ухватился за край плоского, с небольшим уклоном навеса и залёг на нём, так и не попав в поле зрения орлессанцев, которые непонятный звук отнесли, видимо, на счёт ветра, который и без Орхайта то и дело чем-нибудь шуршал или бренчал.

Эр-Раукхарт хладнокровно выждал, пока стражники уберутся подальше, потом спустился с другой стороны дровяного сарая, и Лирэй с облегчением перевёл дух. Орхайт снова спустил верёвку, стараясь не звякнуть крюком, и князь ловко по ней вскарабкался.

Все четверо укрылись в том же закутке за башней, который не просматривался снизу, так что альтараны могли невозбранно торчать здесь даже днём, что, по всей видимости, и делали. Их бы непременно заметили, если бы орлессанцы несли караул на башне, но необходимости в том не было, и на обзорную площадку под острой восьмигранной крышей редко кто поднимался. Хильван, впрочем, тут же переполз на другую сторону ската – видимо, наблюдать за тем, что происходит со стороны главного входа.

Почти сразу же стражники вновь появились на заднем дворе и принялись проверять смотровые башни, через которые беглец мог перебраться, минуя ворота.

Проверить крышу орлессанцы пока не удосужились. Впрочем, едва ли им пришло бы в голову искать беглеца именно там. Для починки крыши обычно устанавливали тяжёлую складную лестницу, с которой в одиночку не управиться. Существовал и второй способ попасть наверх – спуститься на верёвке с площадки обзорной башни, но её последний этаж запирался на тяжёлый замок, ключ от которого хранился у начальника стражи.

– Как мы будем выбираться? – не выдержав, спросил Лирэй у сидевшего рядом князя.

– Что ожидают от тебя твои сородичи? – задал тот встречный вопрос.

– Что я постараюсь покинуть посёлок, – не задумываясь, ответил иверин.

– Это то, что ты сам от себя ожидаешь, – возразил князь. – А они?

На этот раз Лирэй задумался. Князь прав, чтобы составить хороший план действий, нужно оценивать ситуацию с позиции орлессанцев. А они, скорее всего, весьма озадачены. Если бы Лирэй следовал изначальной задумке и промчался на лошади мимо стражи у ворот, то всё стало бы ясно, и за ним тут же послали бы погоню. Но пленник выбрался из комнаты – и бесследно растворился во тьме осеннего вечера. Значит, он либо выжидает удобного момента, чтобы сбежать, либо надеется на чью-либо помощь. Но даже если ему удалось перебраться через стены Даэна прежде, чем подняли тревогу, то за пределы посёлка беглец не выбрался, стража там стоит не только у ворот, но и на стенах.

– Думаю, они ещё раз обыщут Даэн, – озвучил свои выводы Лирэй. – Прикажут запереть внешние ворота – наверное, уже приказали, – а также проверят и опросят всех стражников. Когда рассветёт, обыщут посёлок. В темноте искать неудобно, только всех перебудят и напугают, а мне всё равно деваться некуда. Ворота, может быть, откроют, но будут тщательно обыскивать всех выезжающих и все повозки. Не знаю, догадаются ли проверить крышу, но боюсь, что на башню, возле которой мы сидим, кто-нибудь всё же поднимется. Сейчас нет смысла, слишком темно, но утром с неё весь посёлок как на ладони.

– Ясно, – подытожил князь. – Значит, мы должны убраться отсюда до рассвета.

«Как?» – хотел спросить Лирэй, но тут над коньком крыши показалась голова Хильвана, увенчанная на макушке растрёпанной косицей, потом и сам он целиком переполз через край и ловко съехал вниз по скользкому от дождя тёсу.

– Выехали за ворота, – сообщил альтаран.

Князь кивнул.

– Подождём ночи. Когда перестанут бегать.

Возражать никто не стал. Хильван втиснулся между стеной и крышей рядом с Лирэем, принялся заново переплетать мокрые волосы, чтобы выбившиеся из косицы пряди не лезли в глаза. Хладнокровие альтаранов поражало: они держались так, как будто сидели у себя на Площади, а не на крыше Даэна в полумесяце пути от своего дома, рискуя в любой момент попасться инмерийцам.

Орхайт достал из котомки плоскую лепёшку и протянул иверину.

– Будешь?

– Спасибо! – пропустивший ужин иверин тут же к ней потянулся, но следом сообразил, что аурранцы, наверное, гораздо дольше голодали. Объедать товарищей, которые отправились в такую даль его вытаскивать, было крайне неловко.

– Вообще-то я не очень голоден, – мужественно соврал Лирэй.

– Да брось! – отмахнулся Орхайт. – Как раз четыре штуки осталось.

В подтверждение своих слов он раздал всем по лепёшке, и на какое-то время аурранцы сосредоточились на скудной трапезе, прекратив всякие разговоры. Со стороны они, должно быть, походили на нахохлившихся, усевшихся тесным рядком воробьёв, пережидающих ночь и непогоду. Сравнение заставило Лирэя невольно улыбнуться, хотя радоваться в их положении было нечему. Они заперты в посёлке как в ловушке, настырный холод пробирается под плащ, одежда успела подмокнуть, а чёрствые лепёшки с достойным истинного Ирр-Орлессана упорством сопротивляются разгрызанию. И всё же на душе у иверина было тепло. Клан Аурран представлялся ему сейчас могучим косматым зверем с горящими глазами и огненным сердцем, обитающим в подземном логове и протянувшим когтистую лапу, чтобы ухватить за шкирку заблудившегося щенка и вернуть его на место.

– Спасибо, что пришли за мной, – тихо сказал Лирэй, обращаясь сразу ко всем.

Его переполняла благодарность, которую он даже не знал, как выразить словами.

Сидевший справа Хильван тихо фыркнул.

– Ну и мерзкие у вас дороги!

– Хорошие дороги, – не согласился Орхайт. – Никто сожрать не пытается.

– Нас никто не заметил, – сказал Эр-Раукхарт. – А вот мы увидели много интересного.

– Ничего интересного, – проворчал Хильван. – Слякоть и грязь.

– Давайте-ка потише, – оборвал разговор князь. – Как бы нас снизу не услышали.

2

Несмотря на тёплый плащ, за несколько часов Лирэй продрог до костей. Дождь прекратил моросить, но с карниза башни то и дело срывались крупные капли и били по спине. Альтаранам торчать здесь наверняка осточертело ещё больше, и Лирэй отчаянно сожалел о том, что не догадался сбежать днём раньше. Впрочем, на самом деле им здорово повезло, ведь могли вообще разминуться.

Какое-то время внизу перекрикивались стражники, метался свет факелов и скрипели несмазанные петли тяжёлых дверей, ведущих в сторожевые башни, потом всё стихло. Похоже, Лирэй предположил верно, и орлессанцы отложили дальнейшие поиски до рассвета. Возможно, решили, что беглецу удалось пробраться в посёлок. Аурранцы затаились и молчали, не желая случайно привлечь к себе внимание слишком громко произнесённой фразой. Над землёй по-прежнему нависало бесконечное полотно туч, сквозь которое едва виднелось тусклое лунное пятно.

– Может, пора уже? – нарушил молчание Орхайт.

– Посмотри, есть ли огни в посёлке, – сказал князь.

Орхайт поднялся повыше, осмотрелся и вернулся, доложив, что в посёлке уже спят.

– Хорошо, начнём.

Ничего пояснять князь опять не стал: видимо, всё обговорили заранее. Орхайт спустился на угол крыши и, опасно балансируя на самом краю, размахнулся и метнул верёвку с крючьями. Альтаран несколько раз её подёргал, чтобы убедиться, что крючья хорошо зацепились за парапет, и привязал другой конец к выступавшему под крышей торцу бревна.

Первым по «воздушному мосту» отправился Эр-Раукхарт. Он выдернул из рукава кожаный ремешок, сложил его петлёй, уцепился за него и с пугающей скоростью съехал вниз, в последний момент спружинив ногами о парапет. Перемахнул через него и присел, дожидаясь остальных. Пока иверин возился, развязывая и выдёргивая такой же ремешок из своей одежды, следом без колебаний съехал Хильван – так лихо, словно альтараны всю жизнь только и делали, что катались с крыши на крышу.

От осознания, что этот трюк придётся повторить, Лирэю стало здорово не по себе, но выбор был небогатый. Иверин взял себя в руки, для надёжности крепко завязал ремешок в кольцо и, зажмурившись, прыгнул вниз. Верёвка провисла под его весом, в ушах засвистел ветер, а капюшон уже в который раз слетел с головы, словно твёрдо решив досадить своему владельцу. Лирэй запоздало сообразил, что зажмуриваться не стоило, открыл глаза, увидел стремительно надвигающуюся на него стену и выставил вперёд ноги, едва успев смягчить удар и не врезаться в препятствие всем телом. Хильван и Эр-Раукхарт помогли ему перебраться через парапет. Лирэй осторожно встал на ноги и убедился, что ничего не сломал, только сильно ушиб правую пятку. Но, по крайней мере, идти сам точно сможет. Луна предательски высунулась из-за туч и Лирэй, спохватившись, накинул соскользнувший капюшон и присел за парапетом. Ещё не хватало, чтобы его кто-нибудь углядел снизу.

Орхайт отчего-то медлил, долго возился с узлом, как будто не мог развязать, но никто его не торопил. Лирэй предположил, что Орхайт каким-то образом спустится и вскарабкается по верёвке, но вышло иначе. Несколько раз подёргав узел, альтаран осторожно на ней повис и соскользнул тем же манером, что и остальные, а потом резко рванул верёвку, навалившись всем весом, и она послушно упала. Только теперь Лирэй сообразил, что проделал Орхайт, и восхищённо присвистнул: нужно немалое умение, чтобы затянуть узел таким образом, чтобы он выдержал вес тела, но не выдержал сильного рывка.

За частоколом с внешней стороны земля внизу тонула во мраке. Посёлок спал, лишь по его периметру плыли огоньки факелов. Снаружи раскинулись поля, окаймлённые лесом, – такая близкая и такая недосягаемая свобода.

Орхайт спустил верёвку, тоже крючьями вниз, чтобы меньше болтало ветром. Спускались в том же порядке, что и прежде. Длины верёвки не хватало метра на два, так что пришлось прыгать. Стены Даэна действительно отличались неприступностью. Иверин не удержался на ногах, приземлившись на крутом склоне, и, поднявшись, брезгливо отряхнулся – в ров под стенами сливали помои. Во время дождей и весеннего половодья всё это вымывалось наружу по специально прорытой канаве, но пахло всё равно отвратно – то ли дело аурранская яма с хищными растениями. К счастью или несчастью, вонючий сток для бегства не годился: щель под стеной, куда уходила вода, была слишком узка для иверина или альтарана.

Последним опять спустился Орхайт, резким рывком сдёрнул с частокола верёвку, которая ещё наверняка пригодится, и смотал в кольцо. Дальше аурранцы перемещались короткими перебежками от дома к дому, стараясь держаться возле глухих стен и избегать открытых пространств, особенно когда луна на миг высовывалась из-за туч, словно из любопытства подглядывая за бегущими.

3

Яркое пламя, заключённое в резной светильник, чуть подрагивало, и в такт ему колыхались фигуры из теней и света на обшитых дубом стенах и потолке – звёзды, деревья и лесные звери. Скромно обставленная комната казалась уютным и надёжным пристанищем среди осеннего ненастья, снаружи завывал ветер, отбивая всякую охоту куда-то ехать. Первую половину дня Кайран провёл в седле на этом самом ветру, изрядно продрог и потому был рад возможности задержаться и переночевать в Даэн-Орлессане. Орлессанские гостевые покои отличались скромностью и изяществом, которое подчёркивало древность и знатность рода лучше любого богатства. Жаль только, что по той же причине камины топили тоже скромно, так что утром холод быстро выгонит из постели. Что ж, потомкам великого Оруэна Ирр-Орлессана не пристало жаловаться на холод, а гости могут и потерпеть.

Впрочем, раздражение Кайрана имело иную причину. Письмо из Даэн-Эбенхема перехватило его на полпути домой, пришлось забыть о возвращении к жене и детям и разворачивать коня. В том, где найти пропавшего айна, сомнений не возникало. Поначалу Ирр-Айери досадовал на непутёвого орлессанского отпрыска, неожиданно изыскавшего возможность для побега, а потом, когда выяснилось, что побег уместнее называть похищением, – на его отца. С одной стороны, желание упрятать позорящего род сына-изменника подальше от всех можно понять, но с другой – не мог орлессанский ирлес подождать хотя бы до весны! На границе с Йераном неспокойно, и передышка на юге позволила бы перебросить больше отрядов на северо-запад. Не то чтобы Кайран безоговорочно доверял тарам, но их предводитель производил, как ни странно, впечатление того, кто умеет держать слово. Ирр-Айери потребовалось всё его красноречие на то, чтобы убедить ирра Гирема в том, что договор с тарским кланом – это не уступка, а нечто вроде военной хитрости, а арра Инагиса – в том, что опасность со стороны Йерана куда более реальна, нежели угроза очередного нападения тарских разбойников. Ирр-Айери понимал, что тем самым ставит на кон собственную репутацию, но поступать так ему было не впервой. И вот после того, как договор с таким трудом был заключён, а тары, как и обещали, убрались с эбенхемских дорог, хрупкое перемирие оказалось под угрозой из-за одного-единственного айна! Если «крысы» разозлятся, то зимой эбенхемским ксанам придётся несладко, и не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы это понять. Но ирр Ирдан со своей жестоко уязвлённой гордостью не желал этого признавать.

Подобная недальновидность страшно раздражала, но попробуй выскажи это в лицо – в лучшем случае, на тебя посмотрят как на выскочку, в худшем – получишь вызов на поединок. Приходилось держать своё мнение при себе и придумывать, как выкручиваться из этой сложной ситуации, которая после разговора с ирром Лирэем предстала в совсем неприглядном свете. Пожалуй, Кайран предпочёл бы и дальше заблуждаться относительно причины, по которой сдавшийся тарам Ирр-Орлессан вернулся домой, ибо теперь выходит, что возмущение аурранцев полностью обосновано, и от мысли о том, что придётся лгать, глядя им в глаза, становилось тошно. Кайран предпочёл бы сказать правду и честно принести извинения, хотя и это было унизительно, но, во-первых, подобной самодеятельности ему не простят ни ирр Ирдан, ни арр Инагис, а во-вторых, упрямый орлессанский ирлес всё равно сына не отдаст, и ситуация из просто неприятной рискует превратиться в патовую.

Разговор с сыном ирлеса вышел странным. Кайран никому бы не пожелал оказаться на месте ирра Лирэя и, несмотря на совершённое им предательство, сочувствовал юноше, сломленному непосильным для его возраста и характера испытанием. Оттого и постарался вызволить из плена, хотя о своём сочувствии благоразумно умалчивал, называя иные причины. Ирр Лирэй не мог не понимать, что его действия лягут на его честь и честь его рода несмываемым пятном и что остаток жизни на него будут смотреть с презрением, но после всего того, что ему довелось пережить в плену у таров, желание несмотря ни на что вернуться в Инмери выглядело естественным. Во всяком случае, так казалось Кайрану до сегодняшнего дня, который преподнёс сюрприз: выяснилось, что ирр Лирэй отнюдь не стремился вернуться на родину, а предложение отказаться от своего обещания служить аурранскому князю оскорбило его до глубины души. Да и сломленным айн не выглядел – наоборот, держался с достоинством, а упрямством и манерой мерить собеседника ледяным взглядом весьма походил на отца, так что Ирр-Айери быстро понял: переубеждать ирлина так же бесполезно, как и ирлеса.

Единственное, что обнадёживало, – это убеждённость младшего Ирр-Орлессана в нежелании аурранского князя расторгать мирный договор. Как тару удалось перетянуть айна на свою сторону, Кайран терялся в догадках, но уж точно не угрозами и не посулами. Поведение ирра Лирэя указывало на то, что свою верность и свой меч он отдал тарскому предводителю добровольно, как бы дико это ни звучало. Что, конечно, лишь усугубляло его положение, но упрямец и слышать не желал о том, чтобы одуматься и попросить прощения у отца. И вообще не собирался раскаиваться – хотя, опять же, не мог не понимать, куда это его приведёт. Строго говоря, стоило признать, что никакого вреда Инмери его действия не нанесли, скорее уж наоборот, но ни для ирра Ирдана, ни для арра Инагиса это не станет смягчающим обстоятельством или, тем более, оправданием.

Но раз уж ирр Лирэй свой выбор сделал, переубеждать его Кайран не собирался – и без него забот хватает. Досадно, что поездка оказалась напрасной, даже скорее излишней и усложнившей ему задачу, но, увы, даром предвидения Ирр-Айери не обладал. Как бы и впрямь не пришлось отправлять кого-нибудь аурранцам взамен, с их князя станется потребовать что-нибудь в этом духе в соответствии со своими понятиями о честности. Но ни один айн добровольно на это не согласится, а на ксана, скорее всего, не согласятся сами аурранцы.

Ирр-Айери зевнул, вспомнил, что встал сегодня довольно рано, и бросил взгляд на узкую кровать, застеленную бледно-зелёным покрывалом с тонкой лентой серебряного узора по краю и с эмблемой, похожей на ветку инея. Возможно, стоит лечь пораньше, чтобы завтра выехать до рассвета.

Но едва Кайран сдёрнул покрывало с кровати, как в дверь постучали – вежливо, но достаточно громко.

– Войдите, – отозвался он.

В проёме двери возник хмурый стражник-тимир, за его плечом маячил ещё один.

– Простите за вторжение в столь поздний час, ирлин! Мы ищем ирра Лирэя. Он пропал. Может быть, вы что-то слышали или видели?

Новость Кайрана огорошила. Во-первых, юноша находился под домашним арестом, и дверь его комнаты запиралась снаружи на засов, а во-вторых, куда-то исчезать в его положении было довольно глупо.

– Как это произошло?

Тимир скривился, как от больного зуба, но всё-таки ответил. Кажется, он испытывал неловкость от того, что кто-то так легко провёл его товарища.

– Ирр Лирэй напал на старика Руппина, который принёс еду, и на Рилта – стражника, который его сопровождал.

– Он их убил? – уточнил Кайран, гадая, что нашло на юношу и не получилось ли так, что Ирр-Айери каким-то образом сам же его и подтолкнул к необдуманному поступку своим визитом.

Тимир покачал головой.

– Нет, только оглушил и связал. С тех пор его никто не видел.

– Где-то с полчаса назад я слышал шум, но не придал этому значения, – задумчиво проговорил Кайран. – Думал, слуги убираются в одной из комнат. Признаться, мне в голову не могло прийти, что ирр Лирэй решится на нечто подобное.

«Ведь он же так рвался домой», – саркастически добавил Кайран про себя, но озвучивать эту мысль не стал, вместо этого спросил:

– Через ворота он не выезжал?

– Нет, не выезжал.

Заметив, что тимир старательно косит взглядом за его плечо, но не решается оскорбить гостя подозрением, Ирр-Айери отступил в сторону и великодушно предложил:

– Можете осмотреть мою комнату. Полагаю, у вас приказ проверить все помещения.

Тимир смущённо извинился, но всё же вошёл, благо в комнате мог спрятаться разве что маленький ребёнок – сундук для одежды слишком мал для взрослого, а покрывало, свисавшее до пола, Кайран уже снял, так что пространство под кроватью прекрасно просматривалось.

– Буду признателен, если вы сообщите мне, как только ирр Лирэй отыщется.

– Конечно, ирлин. Ещё раз простите, что потревожили.

Тимиры с явным облегчением – оттого, что ирлин не счёл себя оскорблённым подозрением в укрывательстве беглеца, – покинули комнату, а Кайрану после таких новостей даже спать расхотелось. Он усмехнулся, представив, какой переполох царит в Даэне. Непонятно только, на что рассчитывает непокорный Ирр-Орлессан. Даже если он выберется за пределы посёлка, между ним и аурранцами многие дни пути, а больше податься ему некуда. Единственное, чего ирр Лирэй этим добьётся, – ещё больше разозлит отца, который и так при одном упоминании сына становится похож на ледяного духа-зиарга, и вместо гостевой комнаты получит пустую и холодную клеть в подвале.

Кайран опустился на стул и задумчиво побарабанил пальцами по столу. А может быть, ирр Лирэй как раз и хотел досадить отцу, привлекая внимание к унизительной для Ирр-Орлессанов истории? Для обиженного юноши подобный бессмысленный жест неповиновения как раз естественен. Интересно, далеко ли он сумеет убежать?

Кайран ждал, прислушиваясь к звукам за дверью, но час проходил за часом, ночь окончательно вступила в свои права, а с новостями никто к гостю не спешил, и в конце концов он сам спустился и отыскал начальника даэнской стражи. Оказалось, беглеца не нашли, и поиски отложили до рассвета. Кайран только вздохнул: если ирр Лирэй не отыщется, то придётся задержаться у Ирр-Орлессанов, что едва ли вызовет восторг у ирра Ирдана, который, как и любой айн, предпочёл бы решить семейную проблему без посторонних. Но Кайран не мог ехать договариваться с аурранцами, не зная, что произошло с ирром Лирэем, так что придётся и дальше испытывать терпение хозяина Даэна.

Утром откроют ворота, чтобы спровоцировать ирра Лирэя на попытку укрыться в выезжающей повозке или ещё каким-либо образом миновать ворота. Похоже, орлессанцы уверились, что беглец выбрался из Даэна, в то время как Кайран полагал, что более вероятно обратное.

Пожалуй, быстрее всего ирр Лирэй бы удрал, если бы увёл с конюшни лошадь, ведь ворота стояли распахнутыми. Может быть, просто не успел и где-нибудь затаился, выжидая удобного момента? В конце концов, он мог зарыться в стог сена на конюшне, а были ли орлессанцы настолько дотошны, чтобы потыкать сено вилами?

Догадка казалась такой правдоподобной, что Кайран решил её проверить и вышел на крыльцо. Ему хотелось поговорить с ирром Лирэем самому, прежде чем сдавать страже. Ветер утихать и не думал, но тучи поредели, и сквозь них порой мелькал бледный лунный диск. Ирр-Айери обогнул дом, но с досадой обнаружил, что конюшня не освещена, а фонарь он не взял.

Тут ночное светило в очередной раз выглянуло из-за облаков, и Кайрану померещилось смутное движение наверху. Впрочем, нет, не померещилось: на мгновение луна чётко высветила несколько фигур, которые копошились на стене. Головы их облил лунный свет, и стало видно, что один из неизвестных светловолос. Он тут же накинул капюшон плаща, словно спохватившись, хотя стоял спиной к Кайрану и видеть его не мог. Остальные издали походили на обычных иверинов, с такого расстояния и при таком освещении лиц толком не разглядеть.

Только инмерийцы не стягивают волосы на макушке то ли в хвост, то ли в косу.

Не веря глазам, Кайран застыл на месте, а луна вновь прикрылась облаками, словно решив, что и так показала слишком много. Мысли лихорадочно заметались в голове, стремясь выстроить разумное объяснение невероятному зрелищу. Тайно пробраться в Даэн-Орлессан, находящийся в центральной части Инмери, – это даже для таров чересчур! Проще поверить в то, что эта компания наверху Кайрану привиделась.

Однако он быстро оправился от потрясения и принялся рассуждать здраво. Нехитрые подсчёты показывали, что времени, прошедшего со дня похищения, было вполне достаточно, чтобы пешему отряду преодолеть путь от юго-востока Эбенхема до центра Орлессана, а уж в умении скрытно передвигаться ночами тарам не было равных. Как они сумели пробраться за стены – отдельный вопрос, но ведь Даэн не на осадном положении, чтобы исключить всякую возможность проникновения.

А значит, требовалось немедленно доложить об увиденном начальнику даэнской стражи. Однако едва Кайран развернулся, воображение тут же услужливо нарисовало последствия: появление аурранцев в Орлессане приведёт ирра Ирдана в ярость, и он потребует головы таров, которые осквернили своим присутствием его землю и его Даэн, ирр Гирем взбесится и заявит, что много раз предупреждал о вероломстве таров и что оказался в итоге прав, а арр Инагис подобной выходки тарам не простит, ибо она является прямым нарушением договора.

Конечно, аурранцы – если это были действительно они – перешли всякие границы, в прямом и переносном смысле. Но с их точки зрения первыми договор нарушили инмерийцы, напав на того, кого они приняли в клан. Аурранский князь, вопреки приписываемому ему вероломству и коварству, обладал, как Кайран уже успел убедиться, своеобразным представлением о честности и лицемерия не терпел. Ирр-Айери был готов поспорить, что князь велел забрать только своего советника, восстановив таким образом попранную справедливость. После чего аурранцы так же тихо уберутся назад, никого не тронув и не ограбив. Именно такая щепетильность на грани изощрённого оскорбления была в духе аурранского князя.

Кайран бросил последний взгляд на стену, на которой едва угадывалось смутное движение, окончательно утвердился в принятом решении и вернулся спокойным шагом, не став тревожить начальника стражи. Леший с ними, пусть бегут. Если аурранцам удастся так же незаметно вернуться, то ситуация разрешится наилучшим для всех образом: перемирие продолжится, Кайрану не придётся лгать, князь получит назад своего советника, а что касается ирра Лирэя, то раз уж тары не поленились преодолеть ради него чуть ли не полстраны, то, пожалуй, о его благополучии можно не беспокоиться. Недовольным останется только ирр Ирдан, но Кайран искренне полагал, что айн должен порой жертвовать своими интересами ради страны.

4

Караульный наверху мерил шагами свой участок от одной башни до другой, чтобы не замёрзнуть. Впрочем, ночная тьма под стеной, ощетинившаяся колючими кустами, была настолько непроглядна, что затаившиеся беглецы прекрасно с нею сливались. Высматривать их внизу стражник и не думал, будучи уверенным, что сбежавший айн по стене не взберётся. Сбежавший айн придерживался того же мнения, но подозревал, что вскорости его изменит.

Даже без всяких стражников закинуть наверх верёвку высота стены не позволяла, а ближайший дом находился слишком далеко. Поэтому аурранцы задумали кое-что другое.

Повесив верёвку на плечо, Хильван вытащил оба кинжала и воткнул один в щель между брёвнами, тщательно проконопаченную мхом. Рывком подтянулся, нащупал носком сапога опору, оттолкнулся и загнал второй кинжал ещё выше. Сообразив, что именно альтаран задумал, Лирэй нервно сглотнул. Если Хильван сорвётся или выдаст себя звуком, или если стражнику взбредёт в голову посветить факелом вниз...

Додумывать не хотелось, хотелось молиться всемилостивой Аэссе, чтобы этого не случилось. Похожий на чёрного паука, Хильван вжимался в угол между стеной и башней и между рывками отдыхал, упираясь в башню спиной. Чем дальше, тем медленнее он продвигался, тщательно нащупывая ногой надёжную опору и надолго замирая всякий раз, когда стражник подходил близко.

Добравшись почти до верха, Хильван сгруппировался для последнего прыжка. Если бы караульный перегнулся через ограждение, то мог бы ухватить альтарана за руку. Со своей позиции Хильван не видел стражника, зато прекрасно видел аурранцев. Лирэй напрягся, когда караульный прошёл буквально в паре шагов от затаившегося альтарана.

Как только инмериец повернулся спиной, Эр-Раукхарт дал отмашку, и Хильван одним прыжком перемахнул через парапет, оставив кинжалы торчать в стене, и набросился сзади на караульного, который даже не успел обернуться и обмяк, получив удар по затылку. Хильван подхватил факел из бессильно упавшей руки, торопливо снял плащ, накинул на себя, и «караульный» продолжил обход своего участка стены. На подмену ушло меньше минуты.

Чтобы не вызвать подозрений, Хильван повторил путь стражника и только на обратном пути задержался, чтобы привязать верёвку к деревянному зубцу ограждения и скинуть её вниз, и тотчас же возобновил обход. Пока аурранцы взбирались наверх и залегали под ограждением, фальшивый караульный нарочно не подходил ближе чем на несколько шагов.

Далее уже привычным образом спустились по наружной стороне стены, причём Орхайт в последний момент поменялся с Хильваном, заодно вернув тому кинжалы. По всей видимости, идея бросить верёвку претила альтаранской бережливости, да и пригодиться она могла ещё не раз, а Хильвану Орхайт столь ответственное дело не доверял.

Стремительно соскользнув вниз, он спас верёвку и, сматывая её в бухту уже на бегу, вместе с остальными аурранцами устремился прочь от Даэн-Орлессана. Пропажу караульного скоро заметят, и чем дальше они успеют уйти, тем лучше. Лирэй бежал не оглядываясь, полностью сосредоточившись на том, чтобы смотреть под ноги. Он боялся поверить в то, что наконец-то свободен, и каждый миг ожидал услышать погоню.

На опушке леса его ждал ещё один сюрприз: к отряду присоединилось двое аурранцев, которых Лирэй тоже знал – Шанних и Иланта, бескланники, которым он когда-то помог и о которых, признаться, почти не вспоминал. А вот они о нём не забыли.

5

Выслали за ними погоню или нет, Лирэй так и не узнал. Всю ночь альтараны шли, почти бежали через лес, тревожно прислушиваясь к волчьему вою, по какой-то звериной тропе, которую Шанних и Иланта разыскали, пока дожидались остальных. Спустились с холма, миновали болотце, изгваздали в трясине сапоги, но, по счастью, ни разу не провалились, и лишь на рассвете устроили привал на поросшем ельником пригорке, с которого открывался вид на перепаханное поле и крошечный ручей. Вымотавшийся после бессонной ночи и стремительного марш-броска Лирэй никак не мог поверить, что дерзкий побег удался, и нервно озирался, ожидая, что вот-вот покажутся преследующие их орлессанцы. Успокаивало лишь то, что аурранские следы болото хорошенько пережевало и проглотило. Иверин всю дорогу чувствовал себя обузой – не обладая столь же хорошим ночным зрением, как альтараны, он то и дело спотыкался, замедляя весь отряд.

Отчасти поэтому на первом привале, наскоро перекусив мясом, которое добыли Шанних и Иланта, Лирэй, вместо того чтобы упасть и уснуть, напросился на первую вахту. Второй причиной стало то, что дежурить предстояло вместе с Эр-Раукхартом, который, разумеется, не позволил себе отдыхать первым. Альтараны, верные своим традициям, всегда дежурили парами. Орхайт, изначально собиравшийся составить князю компанию, пожал плечами и завалился спать на кучу лапника, с головой укрывшись драным инмерийским плащом неопределённо-серого цвета, происхождение которого, между прочим, Лирэй выяснить так и не успел. Несмотря на усталость, иверин желал узнать не только про плащ, но и услышать историю аурранского похода целиком.

Устроившийся в развилке ствола чахлой берёзы князь тоже выглядел серым от усталости, но держался с неизменной стойкостью. Иверин подумал, что идея дежурить парами вообще-то удачна: если один вдруг заснёт, второй растолкает товарища, да и сон можно отогнать беседой. Остальные аурранцы вскоре присоединились к Орхайту, завернувшись в плащи и сбившись тесной кучкой, чтобы сохранить тепло: разводить костёр было опасно.

Какое-то время Лирэй выжидал, пока альтараны уснут. Эр-Раукхарт сидел, погружённый в какие-то свои мысли, словно что-то высчитывая, и в иных обстоятельствах иверин, пожалуй, тревожить его не рискнул бы, но сейчас любопытство слишком сильно терзало.

– Райк, как вы ухитрились меня найти?

Князь, против ожиданий, недовольства не выказал, напротив, кажется, был рад отвлечься. В покрасневших от недосыпа глазах мелькнул весёлый огонёк – как у мальчишки-сорванца, удачно ободравшего соседскую грушу.

– После того, что ты рассказывал о своём отце, я решил, что не стоит всерьёз рассчитывать на инмерийцев, и отправил им требование больше для отвода глаз. Я подозревал, что следующим известием о тебе, которое мы получим, станет известие о твоей смерти. Так что дожидаться его я не стал, собрал добровольцев, которые пожелали рискнуть вместе со мной, и мы отправились в путь уже на следующий день. Только не спрашивай, как я догадался, куда тебя отвезли, – это было очевидно.

– Но как вы узнали дорогу?

– По карте, – Эр-Раукхарт весело сверкнул зубами. – Которую нашли на заброшенном складе. Я уже говорил, что там хранится множество забытых и ненужных вещей. Карта старая, но не древнее твоего Даэна. Я предположил, что он до сих пор стоит на том же месте. Так что мы, как обычно, прошли мимо сторожевых башен и выбрались на тракт. Шли ночью, чуть что – ныряли в кусты. К сожалению, потом мы заплутали, и пришлось спрашивать дорогу, но я надеюсь, что инмерийцы не станут искать пропавших разбойников. Мы разворошили их лагерь, взяли там одежду и еду. Чтобы проникнуть в Даэн, спрятались в повозке, на которой везли молоко и мясо. Мы едва не попались, когда вылезали из неё, так что теперь я думаю, что идея была не слишком хороша. Потом дождались ночи, залезли на крышу и два дня наблюдали за жизнью орлессанцев – весьма занятное зрелище, если бы не отвратительная погода. Я не сомневался, что тебя держат где-то внутри, но прежде чем мы придумали, как незаметно попасть в Даэн, ты сам выбрался, и я спустился тебя встретить. Остальное ты знаешь.

– С ума сойти... – потрясённо пробормотал Лирэй. – Как тебе это вообще пришло в голову?

– Я разозлился.

Иверин непонимающе уставился на него.

– Твои сородичи, – пояснил Эр-Раукхарт, – кичатся своим достоинством и доблестью, но при этом не стесняются открыто лгать. Они утверждали, что ты сбежал, прекрасно зная, что это не так, и полагали, что я слишком глуп, чтобы разобраться в ситуации.

– Ты не совсем прав, – вступился за айнов Лирэй, неожиданно сильно уязвлённый этим замечанием. – Скорее всего, те, кто это говорил, верили в свои слова. Правду знали только мой отец и посланный за мной отряд во главе с моим братом. Когда меня везли, то скрывали, что я пленник: останавливались в мелких деревушках, где никто не задавал вопросов, а в дороге закрывали связанные руки. Всё выглядело так, будто я ехал с ними сам.

– Это ещё хуже. Это означает, что айны действуют в обход арла, которому должны подчиняться.

– Нет! – возмутился Лирэй. – То есть... не совсем. Я же служу... служил отцу, а не арлу, поэтому мою судьбу по традиции должен решать отец, но из-за вас у него это право отобрали. Его репутация и репутация всего рода Ирр-Орлессанов серьёзно пострадала из-за меня, а он ничего не мог с этим сделать. Арр Инагис, даже если узнает об обмане, не станет его судить, потому что речь идёт о защите чести рода и потому что, как и любой айн, понимает ирра Ирдана. Поэтому тебе никогда бы не сказали, что меня увёз отец.

– Почему ты их защищаешь? – вдруг спросил Эр-Раукхарт, глядя на Лирэя в упор.

Тот растерянно моргнул, будто налетев на невидимую стену.

– Впрочем, можешь не объяснять, – сказал князь. И отвернулся, словно не желая продолжать разговор.

И только в этот миг к Лирэю пришло понимание того, что именно он сказал и что так задело князя. Вместо того, чтобы поддержать его, Лирэй не задумываясь встал на сторону айнов и тем самым ясно показал, кто для него «свои».

И кем, несмотря ни на что, является он сам.

Прежде он не раз слышал и сам не раз говорил, что айн не может перестать быть айном – так его учили, так гласил Кодекс Айна, и Лирэй, как накрепко затвердивший урок ученик, повторял эти слова, гордился своим происхождением, своей причастностью к великому, а иногда, втайне от самого себя, сожалел о том, что выбора ему не дано, но никогда по-настоящему не понимал, что это означает на самом деле. И только сейчас ему открылся истинный смысл затёртых многократным повторением слов – не вычитанный в свитке, а записанный в его собственной душе. Даже вступив в альтаранский клан, даже будучи отлученным от рода, Лирэй оставался иверином и айном. И этого никто не мог у него отнять – ни отец, ни брат, ни даже Эр-Раукхарт.

От внезапно нахлынувшей грусти защемило сердце: пропасть, отделявшая айна от альтаранов, была гораздо больше, чем ему казалось раньше. Эр-Раукхарт заботился прежде всего о своём клане, а Лирэй не мог не думать об Инмери и не мог не вступиться за инмерийцев, которые к князю относились без уважения. Если бы иверин во всём согласился с князем, то тотчас бы вернул его расположение, но лгать Лирэй не умел и не хотел.

– Ты прав, – произнёс он, гадая, не напрашивается ли на ещё одно изгнание. – Я клялся служить клану Аурран и готов сдержать слово, но я айн по рождению и по духу, и моё сердце принадлежит моему народу и моей стране.

А князь, как всегда, сказал совсем не то, что от него ожидалось.

– Настолько, что, даже будучи изгнанным, ты нашёл способ продолжать ей служить.

Сказал с той привычной мягкой и необидной иронией, от которой возникшее между иверином и альтараном отчуждение рассеялось без следа.

Лирэй неуверенно улыбнулся.

– Похоже, что так.

Эр-Раукхарт хотел ещё что-то добавить, но промолчал, глядя на иверина с непонятным сочувствием. Потом сказал другое:

– Твоему возвращению будут рады в посёлке.

– Я тоже буду рад вернуться, – заверил его Лирэй, вновь с теплотой думая о том большом звере, чьё огненное сердце пылало глубоко под землёй, разгоняя мрак.

6

Возвращение заняло половину месяца, и за это время Лирэй в полной мере оценил то, на какие жертвы пошли альтараны ради его спасения. Промозглый ветер пробирал до костей, от затяжных дождей одежда и обувь промокали насквозь, а развести костёр, чтобы высушиться и обогреться, получалось не каждый день. Размякшую землю по ночам порой прихватывало ледяной коркой, идти по которой было сущее мучение. Светлое время суток чаще всего проводили либо под открытым небом, либо в наскоро сооружённом шалаше, слушая тоскливую песнь нескончаемого дождя и пытаясь уснуть, несмотря на мокрую одежду. Едва начинало темнеть, продолжали путь, грязные и невыспавшиеся, и шли до рассвета. Ни о каком полноценном отдыхе не было и речи.

Пару раз находили укрытие на день в заброшенных, заколоченных домах, хоть это и было опасно. Впрочем, не более опасно, чем передвигаться по инмерийским дорогам. Порой мимо проезжали конные отряды, и Лирэй каждый раз гадал, не по его ли душу, но убедиться, к счастью, так и не пришлось: аурранцы всегда заботились об укрытии на случай нежелательных встреч. Если дорога пролегала через пустые поля, то шли в обход, теряя на этом порой целые сутки, зато избегая риска.

На охоту время не тратили, промышляли мелким воровством в попадавшихся на пути деревнях – в этом альтараны были искушёнными мастерами. Лирэю добытая ими еда вставала поперёк горла: ещё бы – айн, обворовывающий ксанов! Пусть он и не лазил сам в курятники, ибо умением скрытно и тихо передвигаться в нужной мере не владел, но вины его это не умаляло. Только встреча с разбойниками, случившаяся уже после пересечения границы Эбенхема, пролилась на измученную совесть целительным бальзамом: с одичавшей до полузвериного состояния шайкой из четверых иверинов расправились быстро и безжалостно, Лирэй на этот раз не оплошал, зарубил одного из разбойников. Так что за украденную еду аурранцы в некотором смысле расплатились, оказав ксанам услугу.

К счастью, никто не был серьёзно ранен, и продвижения отряда эта непредвиденная стычка не замедлила. Несмотря на тяжёлые условия, альтараны не унывали и не ссорились, разве что разговоров становилось всё меньше, по мере того как усталость брала своё, но темпа не снижали, шли на пределе сил. Все понимали, что лучше как можно быстрее добраться до дома и отдохнуть там, нежели, растягивая дорогу, подвергать опасности не только себя, но и договор между Инмери и Аурран. Тяжёлый поход сплотил аурранцев, приучил понимать друг друга с полуслова, а то и вовсе без слов. Лирэй, как бы ни измотала его эта дорога, не позволял себе ни единой жалобы, памятуя о том, что альтараны прошли вдвое больший путь, нежели он.

Иверин до самого конца опасался, что их всё-таки выследят и догонят, и только когда впереди блеснула стальная, под цвет унылым сизым тучам, лента Ойлы, поверил – добрались. От самого Даэн-Орлессана до подножия Туманных гор.

Князь опять совершил невозможное.

7

– Скажи, Лир, инмерийцы тебя допрашивали?

Этого вопроса Лирэй ждал – ждал с того самого момента, как Даэн-Орлессан остался позади. Но на обратном пути альтараны подробностей пребывания в отчем доме не выпытывали, и Лирэй подозревал, что не из природной скромности, которая у них отсутствовала напрочь, а потому что князь попросил их поумерить любопытство. И за это иверин был ему благодарен. А потом князю было не до расспросов – он улаживал накопившиеся за время его отсутствия дела клана, и только на второй день, когда посёлок перестал бурлить как кипящий котёл, взбудораженный триумфальным возвращением княжеского отряда, Эр-Раукхарт пригласил иверина побеседовать с глазу на глаз – как обычно, в Доме Огня.

– Нет. Допроса не было, – ответил Лирэй. Он поёжился от воспоминаний и придвинулся ближе к огню. – Со мной вообще не разговаривали и не спрашивали ни о чём.

– Почему?

Лирэй тяжело вздохнул. Кому другому он бы не ответил, но князь... Князь имел право знать.

– Отец мне приговор уже вынес. Он изгнал меня из рода, так что я более не имею права называться Ирр-Орлессаном, и не хотел, чтобы я своими рассказами о недостойном поведении в плену ещё больше позорил его род.

– Хоть какая-то польза от его гордыни.

– Да, пожалуй, – Лирэй с горечью усмехнулся.

– Но он тебя не убил.

– Он хотел, чтобы я сделал это своими руками, самым унизительным для воина способом, – от воспоминания о торчавшем в середине потолка крюке Лирэя передёрнуло. – Оружия у меня не было, но мне оставили шёлковый пояс, белый, с эмблемой рода. Его длины как раз хватило бы...

– Ты проверял?

– Нет! Просто думал об этом.

– Рад, что ты не поддался. Честно говоря, я боялся... не успеть.

– Меня немного взбодрил визит ирра Кайрана. Он хотел обмануть тебя. Точнее, хотел, чтобы тебя обманул я. Предлагал заявить тебе в лицо, что никакого похищения не было, что я ушёл сам, потому что передумал тебе служить.

– Отчего же не согласился?

Иверин вскинул на князя полный неверия и обиды взгляд: неужели Райк тоже считает, что у Лирэя нет чести?

– Я имею в виду, – пояснил князь, – что для того, чтобы что-то заявить мне в лицо, нужно со мной встретиться. Если бы тебя привезли сюда, мы бы устроили тебе побег.

– Не догадался, был слишком зол. А потом уже поздно было, – ответил Лирэй, одновременно досадуя на себя и испытывая огромное облегчение оттого, что неверно истолковал вопрос князя.

– И ты в тот же день сбежал?

– Да. Я боялся, что отцу надоест ждать, и меня попросту засунут в петлю без моего согласия, – на миг Лирэй будто провалился в прошлое, заново переживая гнетущую тяжесть одиночного заключения и терзавшие его сомнения, которыми было не с кем поделиться. – Я думал, что только отец желает моей смерти. Но в Даэн-Орлессан меня привёз по его приказу мой брат. Он не сказал мне по дороге ни единого слова, даже не взглянул – будто я уже умер. И я всё думаю – мог бы он меня убить, если бы отец приказал? Ведь Элайн мой брат, мы росли вместе. Мы, конечно, не дружили, но...

Лирэй осёкся, запоздало сообразив, что заводить речь о братоубийстве не стоило. Ведь Сайданар тогда при всех обвинил Эр-Раукхарта в том, что тот избавился от брата, а Руанна сказала, что хотя доказательств тому нет, подозрения остались. Делать вид, что Лирэй об этом забыл, было поздно – князь, как обычно, всё прочёл по глазам.

– Прости, я не...

– Тоже хочешь знать, действительно ли я убил своего брата? – Эр-Раукхарт криво усмехнулся.

Лирэй в который раз обругал себя за то, что не следит за языком. Ну почему так некстати вспомнился этот погибший – неизвестно при каких обстоятельствах – княжеский брат? Лирэй уже давно не считал князя способным на подобное злодеяние.

– Я думаю, что это не моё дело, – сказал иверин. Кто он такой, чтобы требовать у князя ответа? – Но, если хочешь знать, я уверен, что Сайданар оговорил тебя, чтобы настроить против тебя клан.

– А что если нет?

Эр-Раукхарт посмотрел на Лирэя спокойно и с вызовом – словно проверяя его реакцию. Иверин почувствовал, как волоски на шее встали дыбом. Словно огромная хищная рыбина, из омута чужой души всплывала обитавшая там страшная тайна. И что теперь делать случайно потревожившему её иверину, непонятно. Ведь не какая-то там измена, а преступление, которое сурово карается законами клана. Хотя Лирэй по-прежнему не мог представить, будто Эр-Раукхарт мог кого-то убить ради власти или из мести.

Но сомнения всё равно тронули сердце гнилыми пальцами. Лучше бы он ничего этого не знал!

– Я думаю, что если ты что-то сделал, на то были причины, – осторожно сказал Лирэй, давая возможность князю закрыть эту тему. Но тот предложением не воспользовался.

– Мой брат задумал страшную вещь, – глухо произнёс Эр-Раукхарт, отвернувшись и глядя в огонь. – Нельзя было, чтобы у него получилось.

Плечи его опустились, словно придавленные тяжёлым грузом когда-то принятого решения. Лирэю вспомнилось нападение бескланников и то, как безжалостно князь с ними расправился. Что если его брат задумал нечто подобное или ещё более ужасное? Существовала ровно одна причина, по которой Раукхарт мог пойти на преступление, и крылась она в приставке «Эр» к его имени.

– Это угрожало клану?

– Твоя догадливость, Лир, когда-нибудь тебя погубит, – Эр-Раукхарт вздохнул. – Об этом никто не должен знать. Пообещай, что никому не расскажешь ни о том, что услышал от меня, ни о своих домыслах.

– Клянусь, что от меня об этом никто не узнает, – без колебаний произнёс иверин.

А князь молчал и на него по-прежнему не смотрел, как будто бы утратив после своего признания привычную уверенность.

Лирэй хотел было спросить, что именно задумал брат Эр-Раукхарта, но прежде, чем вопрос сорвался с губ, понял: не ответит. Ни иверину, ни кому-либо ещё. И по серьёзному, застывшему взгляду, по тому, как хмурилось лицо князя, Лирэй догадался: не за себя тот боялся. Страшная это была тайна, нехорошая, и лучше бы ей оставаться на дне и никогда не всплывать. Поэтому Эр-Раукхарт уже не один год несёт этот груз в одиночку и дальше будет нести – ради клана. Возможно, князь бы и хотел доверить кому-то эту тайну, но не хочет рисковать.

И именно она стоит между ним и остальными альтаранами, которые не любят неискренности и недомолвок. Не в характере альтаранов скрывать что-то от друзей, а эту тайну Райк держит при себе, и оттого не складывается у него ни с кем дружбы.

– Райк!

Князь вопросительно обернулся.

– Я тебе верю, – просто сказал Лирэй.

Эр-Раукхарт вздрогнул, на миг в его глазах мелькнула не свойственная ему растерянность. Он быстро отвёл взгляд – первый раз на памяти Лирэя, когда чёрные глаза проиграли его собственным, светлым. И первый раз, когда князь не нашёлся с ответом.

– Спасибо, Лир, – произнёс он после долгой паузы.

Иверин улыбнулся. В самом сердце владений своих бывших врагов он удивительным образом чувствовал себя на своём месте.