Книга 2. Игра по не своим правилам

Глава 1 Анатомия американского праздника: День Труда и новые правила нетворкинга

Скандал в особняке Кларков развернулся над сонным Солоном с эффективностью объемного взрыва. Всю следующую неделю местная респектабельная публика только и делала, что с упоением смаковала грязные подробности, охала на воскресных барбекю и строила бесконечные теории заговора. Однако за этим фасадным шумом, за шуршанием идеально подстриженных газонов и звоном бокалов сытые обыватели Огайо в упор не замечали главного — системного, лавинообразного распространения тяжелой «рецептурки» по благополучным пригородам.

В моем родном будущем этот феномен назовут первой опиоидной волной — национальной катастрофой, которая унесет сотни тысяч жизней. Вот только шевелить мозгами и хоть как-то решать проблему на государственном уровне американцы начнут лишь ближе к 2020-м годам. А пока, на пороге осени 2002-го, благочестивая субурбия покорно глотала синтетическую дурь из красивых оранжевых баночек, искренне считая ее «просто безобидными таблетками от боли в спине».

Лично для меня это резонансное дело обернулось неожиданным рикошетом: школьная администрация выписала мне официальное направление к психологу.

Как только до руководства Solon High School докатился отчет из Службы защиты детей (CPS), бездушные шестеренки бюрократической машины провернулись мгновенно. Инструкция была непреклонна: раз двенадцатилетний подросток оказался в эпицентре жесткого передоза и до приезда парамедиков буквально вытаскивал сверстницу с того света, значит, он автоматически признается свидетелем тяжелого травмирующего события. А свидетелю положена реабилитация.

Мой взрослый разум отнесся к этому вердикту философски. Более того, именно благодаря своей ментальной зрелости я понимал, что лезть в бутылку и качать права в данной ситуации — верх глупости.

В отношениях с американской государственной системой существует одно золотое правило: хочешь доказать свою абсолютную адекватность — не пытайся спорить. Покорно иди на назначенную сессию, демонстрируй безупречное послушание, спокойно улыбайся и не давай чиновникам ни малейшего повода поставить галочку в графе «проблемный иммигрант».

Но прежде чем мне предстояло примерить на себя роль пациента школьного мозгоправа, нашей семье нужно было пройти еще один важный социальный рубеж — День Труда (Labor Day). Наш первый полноценный национальный праздник в Штатах. Официальный длинный уик-энд, который вся страна традиционно отмечает в первый понедельник сентября.

В американской корпоративной культуре Labor Day — это время помпезных пикников, которые корпорации устраивают для сотрудников, дабы укрепить пресловутый командный дух и продемонстрировать лояльность. Инвестиционный фонд Vance Global Holdings, где батя возглавлял отдел аудита, не стал исключением. Нашу семью пригласили в числе ключевого менеджмента и топ-персонала.

Правда, руководство фонда решило блеснуть оригинальностью. Вместо банального павильона в городском парке или чопорного гольф-клуба боссы выкупили на весь день профессиональный спортивный картодром.

И надо же было такому случиться, что по чистейшей, абсолютной иронии судьбы этот комплекс принадлежал семье Пейдж Уокер.

Понедельник встретил нас высоким, прозрачным небом и легкой прохладой, пахнущей ранней осенью. Когда папин «Гранд Чероки» свернул на парковку комплекса, праздник уже вовсю набирал обороты.

Организаторы умудрились скрестить сугубо техническую локацию с жесткими стандартами субурбанного люкса. Вдоль пит-лейна, где обычно выстраивались гоночные болиды, раскинулись белоснежные шатры кейтеринга. Нанятые повара на огромных грилях жарили премиальные стейки, а топ-менеджеры фонда выглядели как живая иллюстрация к осеннему каталогу Ralph Lauren или Brooks Brothers: безупречные поло, строгие чиносы, дорогие кожаные ремни и начищенные белые кроссовки.

Я вышел из машины, поправил воротник ветровки и глубоко вдохнул. Над асфальтовым полотном плыл удивительный, бодрящий коктейль: агрессивный запах жженой резины и высокооктанового бензина мешался с ленивым, сытым ароматом техасского барбекю и дорогого парфюма.

Устроители явно знали свою аудиторию. Финансисты — народ азартный, но до паранойи просчитывающий риски. Выпустить толпу не умеющих водить клерков на боевую гоночную трассу означало гарантированно сорвать квартальные отчеты из-за производственных травм. Поэтому организаторы развернули на треке жесткую систему фильтрации.

Здесь была представлена вся линейка техники — от совсем «травоядных» детских машинок до злых, ревущих 125-кубовых картов для взрослых. Контроль на пит-лейне оставался практически армейским: инструкторы строго следили за тем, чтобы амбициозные, но неопытные гости не угробили себя и болиды. Заезд на мощной машине нужно было заслужить. Если человек демонстрировал слабые навыки или банально не справлялся с траекторией на базовом аппарате, к топовой технике его не подпускали на пушечный выстрел.

Такой пример грамотного риск-менеджмента инвестиционные боссы оценивали по достоинству. Мужчины в часах стоимостью с хороший седан с чисто мальчишеским азартом спорили о точках торможения в шпильках, пытаясь выбить себе допуск к «старшим» картам, а их жены с заметным облегчением поглядывали на виражи, понимая, что безопасность здесь возведена в абсолют.

Я лениво направился в сторону технической зоны, намереваясь перехватить баночку прохладного напитка. Но стоило мне переступить порог крытого ангара, как взгляд наткнулся на тонкую девичью фигуру в фирменном черно-красном комбинезоне.

Пейдж Уокер стояла у стойки со шлемами, что-то сосредоточенно отмечая в планшете. Услышав шаги, она подняла голову. Ее карие глаза удивленно округлились, а на губах мгновенно заиграла знакомая дерзкая улыбка.

— Коваленко? — Пейдж скрестила руки на груди, окинув меня оценивающим взглядом со своей привычной гоночной надменностью. — Какими судьбами в моих владениях? Только не говори мне, что эти скучные белые воротнички из финансового фонда, которые скупили у нас всё трековое время, — это компания твоего отца.

— Именно они, Уокер, — я хмыкнул, останавливаясь в паре шагов от нее и засовывая руки в карманы. — Так что сегодня я здесь на правах VIP-гостя. Надеюсь, твои парни подготовили технику как надо? Мне не хотелось бы проиграть какому-нибудь вице-президенту по рискам только потому, что у моего карта барахлит карбюратор.

— Тогда зови меня Пейдж, — она легко оттолкнулась от стойки, сдернув пластиковую планшетку. — А я тебя — Алексом. И знаешь что, Алекс? Тебе сегодня крупно повезло. Ближайшие несколько часов я твой личный куратор, тренер и спарринг-партнер. Точнее, не только твой. В нашей мини-группе будет еще одна девушка, моя ровесница. Как мне сказали, дочка одного из главных топов фонда. Не твоя сестра, случайно?

— Неа, Пейдж, — я качнул головой, ухмыльнувшись. — Я единственный ребенок в семье. Да и мой батя, конечно, директор отдела, но в совет директоров фонда не входит. Так что мы точно не первый эшелон. А почему нас в группе всего трое?

Пейдж вздохнула, листая прикрепленные листы:

— Всех гостей тупо разбили по возрасту, Алекс. И демография вашего фонда сегодня выдала странный кульбит. Тут либо куча мелюзги до десяти лет, либо уже взрослые лбы старше восемнадцати. Из них организаторы сразу сформировали большие группы и закрепили за штатными инструкторами. А когда всю эту толпу распределили, на дне корзины остались только вы двое.

Она окинула взглядом мою литую, широкую в плечах фигуру:

— Засунуть тебя в детсадовскую группу вместе с их мамочками было невозможно — ты для них слишком здоровенный. Но и добавлять вас к группе взрослых мужиков отец категорически отказался. Наш старик резонно опасался, что подростки на треке со взрослыми начнут врубать безрассудный азарт, ломать траектории и устроят аварию. Вот и попросил меня взять вас на буксир под личную ответственность.

— Правда, в этом есть один жирный минус, — Пейдж лукаво прищурилась, постукивая карандашом по планшету. — Поскольку мы микро-группа, в общем потоке нам места не нашлось. Гонять мы будем позже всех остальных или втискиваться в окна во время технических перерывов трека, пока механики проверяют машины старших. Так что готовься ждать своего часа.

— Меня всё более чем устраивает, Пейдж, — я слегка склонил голову, демонстрируя, что условия приняты. — Получить тебя в качестве персонального инструктора ценой пары технологических пауз — это отличная инвестиция времени. Сделка века, можно сказать. Но для начала нам стоит разыскать третью участницу нашей гоночной компании. Прочесывать парковку сейчас бессмысленно, вся толпа уже перекочевала на автодром. Но у меня есть рабочий план.

— Делись, Алекс, — Пейдж с любопытством приподняла бровь, крутя в пальцах маркер.

— Я немного знаком с мистером Вэнсом, президентом фонда. Мы пересекались с ним на охоте еще до нашего окончательного переезда сюда, в Солон. Не скажу, что мы близкие друзья, но веса этого знакомства вполне хватит, чтобы он помог нам быстро идентифицировать нашу напарницу. И, если мои глаза мне не изменяют, я видел его пару минут назад прямо у палатки VIP-регистрации.

Пейдж оценила юмор и понимающе хмыкнула, откладывая планшет. Задействовать «тяжелую артиллерию» в лице самого президента фонда ради банального поиска потерявшегося подростка — это был чисто адвокатский, прагматичный подход к решению логистических задач.

В любом закрытом сообществе, будь то совет директоров или элитный автодром, личный контакт с ключевым лицом решает проблемы в разы быстрее официальных процедур. Мистер Вэнс был вершиной пищевой цепочки этого праздника, и его короткое указание сэкономит нам добрых полчаса бесцельных поисков среди белых поло и клетчатых скатертей.

Мы вышли из прохладного ангара обратно на залитый солнцем пит-лейн. Запах высокооктанового бензина здесь становился только гуще, а рев моторов первой стартовавшей группы взрослых финансистов топил в себе все остальные звуки.

Мы с Пейдж неторопливо направились прямиком к главному белоснежному шатру с логотипом Vance Global Holdings, над которым лениво полоскались на ветру корпоративные флаги. Мистер Вэнс, как я и заметил ранее, стоял в окружении троих старших вице-президентов. Он о чем-то оживленно и весело рассуждал, акцентируя внимание легкими взмахами руки, на запястье которой тускло поблескивал массивный золотой Patek Philippe.

Поскольку на автодроме царила атмосфера расслабленного семейного праздника, а не жесткого рабочего дня, наше появление не вызвало у топ-менеджеров никакого отторжения. Никто не пытался выстроить перед нами стену субординации. Напротив, вице-президенты расступились с благодушными, снисходительными улыбками, пропуская двух подростков к первому лицу компании.

Но эта снисходительность мгновенно испарилась, сменившись искренним удивлением, когда мистер Вэнс не просто прервал свою речь, а первым сделал шаг навстречу и громко, с явным удовольствием назвал меня по имени.

— Алекс! Сколько лет, сколько зим! — президент фонда широко улыбнулся и крепко пожал мне руку. — Я ведь тебя с самой весны не видел, с той отличной охоты, которую организовала твоя семья. А ты, я смотрю, серьезно вытянулся за лето и раздался в плечах!

Любой обычный пацан на моем месте моментально бы смутился, зажался под перекрестными взглядами высшего руководства фонда или начал бы невнятно мямлить от избытка чувств. Но мой внутренний адвокат за свою прошлую жизнь перевидел столько акул крупного бизнеса, чиновников и топ-менеджеров высшего звена, что этот протокол общения был для меня родной стихией.

Я ответил твердым, уверенным рукопожатием, сохраняя безупречную осанку и спокойный, уважительный взгляд:

— Добрый день, президент Вэнс. Большое спасибо за ваше личное приглашение на этот праздник. Наша семья очень высоко ценит оказанное доверие. Что касается физической формы — всё благодаря жесткой системе тренера Бёрнса из нашей футбольной команды Solon Comets. Он уже зачислил меня в стартовый состав объединенной сборной седьмого и восьмого классов.

Я сделал идеальную, профессиональную паузу и плавно перевел разговор на деловую ноту:

— Но, президент Вэнс, мы к вам с сугубо практическим вопросом. Организаторы распределили меня в гоночную группу под началом инструктора Пейдж Уокер. И вместе с нами на трек должна выйти еще одна участница…

— Ванесса Бэнкфорт, — негромко, но четко подсказала стоявшая рядом Пейдж.

— Да, мисс Ванесса Бэнкфорт, — кивнул я, возвращая взгляд к главе фонда. — Не подскажете, где нам её разыскать? Вы ведь наверняка знаете здесь абсолютно всех, мистер Вэнс.

Мистер Вэнс весело рассмеялся, явно довольный такой простой и искренней мальчишеской уверенности. А вот его солидные спутники в одинаковых клубных кепках переглянулись с нескрываемым удивлением.

Обычно дети сотрудников при виде главного босса старались незаметно раствориться в толпе или испуганно прятались за спины родителей. Я же, вопреки всем их ожиданиям, стоял перед грозным руководителем фонда совершенно спокойно. Я не тушевался, не ковырял носком кроссовка асфальт и говорил так вежливо и гладко, словно всю жизнь провел на званых обедах в лучших домах Кливленда. Впрочем, портить праздничный день чопорными правилами никто не собирался — вокруг вовсю ревели моторы, пахло жареным мясом, и атмосфера располагала к простому человеческому общению.

— Ванессу? Конечно знаю! — мистер Вэнс весело прищурился и обернулся к одному из мужчин, стоявших по правую руку от него. — Позволь я познакомлю тебя с её отцом. Генри, иди-ка сюда на минуту!

Один из вице-президентов — подтянутый мужчина средних лет в идеально отглаженном белом поло и тонких золотых очках — сделал шаг вперед. Из всей руководящей компании он выглядел самым сосредоточенным, даже несмотря на праздничную атмосферу.

— Знакомься, Генри, это Алекс Коваленко, — представил меня глава фонда. — А это, Алекс, мистер Генри Бэнкфорт. Мой вице-президент и главный человек над всеми аналитиками нашей конторы.

— Мистер Бэнкфорт, очень рад знакомству с вами, — я вежливо наклонил голову, демонстрируя безупречные манеры.

— Взаимно, Алекс, — мужчина тепло улыбнулся и крепко пожал мне руку. — Так, значит, ты сын Виктора? Ну конечно! Он мне уши про тебя прожужжал во время перекуров в офисном дворике. Мы с твоим отцом отлично ладим, хотя, признаться честно, мои ребята-аналитики частенько на него ругаются за глаза.

Я удивленно приподнял бровь, хотя мой внутренний юрист уже прекрасно понимал, к чему клонит шеф аналитического отдела.

— Оу, и в чем же причина? — с легкой улыбкой поинтересовался я. — Сколько помню папу, он всегда был душой компании. Очень общительный, веселый человек, у него отличное чувство юмора.

— Ха! В жизни — безусловно, Алекс, — Бэнкфорт добродушно рассмеялся, поправив дужку очков. — Но на работе твой отец превращается в настоящего цепного пса. Он ведь блестяще делает именно то, ради чего мистер Вэнс его и нанял: Виктор находит изъяны и скрытые трещины там, где мои менеджеры видят только золотые горы. Он с холодным математическим расчетом ломает их красивые воздушные замки.

Вице-президент заговорщицки понизил голос, слегка наклонившись ко мне:

— Но я скажу тебе по секрету: ругаются они тихо-тихо, запершись в своих кабинетах, чтобы никто, не дай бог, не услышал. На самом деле твоего отца в фонде безумно уважают. За его абсолютную, редкую в наше время принципиальность, острый ум и этот его уникальный, тяжелый опыт. И еще за одно редкое качество — если Виктор вдруг сам допустит ошибку, он без лишней гордости признает её и тут же исправит. Правда, его фирменный суровый взгляд до сих пор пугает наших новеньких стажеров до чертиков. Они перед его кабинетом крестятся!

Слушать это было чертовски приятно. Мой батя за считанные месяцы сумел выстроить в чужой, жесткой американской корпорации такую репутацию, о которой многие иммигранты не могли и мечтать за десятилетия.

Бэнкфорт развернулся и уверенным шагом повел нас прочь от прохладной тени шатра в сторону гоночного трека. Мы с Пейдж шли следом.

На самом деле вице-президент немного польстил себе, когда во всеуслышание заявил, что они с моим отцом близкие друзья.

Нет, они не были врагами или неприятелями. Но и до настоящей дружбы им было как пешком до Луны. Скорее это были два высококлассных специалиста, которые искренне уважали профессионализм друг друга, но обладали слишком разным происхождением, взглядами на жизнь и манерами. Их возможная дружба была делом далекого будущего, но точно не сегодняшнего дня.

Дело в том, что Бэнкфорты принадлежали к той редкой породе людей, которых в Штатах называют «старыми деньгами» (Old Money). Их предки были в числе тех, кто буквально основывал Кливленд, вкладывался в первые мануфактуры, строил городскую инфраструктуру и открывал первые банки Огайо еще в середине девятнадцатого века. Генри Бэнкфорт был настолько близок к понятию потомственной аристократии, насколько это вообще возможно в рамках демократической республики.

Отцовский опыт не врал: как бы дружелюбно и открыто ни держался Бэнкфорт, в его интонациях, безупречной улыбке и каждом жесте всегда сквозило едва заметное, вежливое превосходство. Оно не было оскорбительным — просто этот человек на подсознательном уровне понимал, что между его семейным древом длиной в полтора столетия американской истории и семьей новоиспеченных иммигрантов лежит огромная ментальная пропасть. Для него мы всё еще были амбициозными чужаками, пусть и чертовски талантливыми.

Но папа всегда честно признавал: Бэнкфорт занимал свое кресло вице-президента не за красивые глаза и громкую фамилию. Он был великолепным, глубоким аналитиком. Те его масштабные проекты, которые попадали к отцу на аудит, всегда были выстроены железно, логично и практически не имели изъянов. Найти в них скрытую ошибку для папы было настоящим профессиональным вызовом.

Спустя три минуты мы, лавируя между группами отдыхающих, подошли к высокой стальной конструкции судейской вышки. Рёв моторов здесь закладывал уши, а в воздухе отчетливо пахло раскаленным на солнце асфальтом. Бэнкфорт приставил ладонь ко лбу, защищаясь от ярких лучей Огайо, и стал внимательно всматриваться в фигуры у пит-лейна.

— А вот и моя Ванесса, — Бэнкфорт тепло улыбнулся и указал рукой вперед.

На пит-лейне действительно вовсю кипели нешуточные страсти. Ванесса Бэнкфорт оказалась ладной, очень красивой девушкой с копной каштановых волос, и прямо сейчас она с самым решительным видом штурмовала местного маршала трассы. Тот испуганно прижимал к груди свой планшет и категорически отказывался выдавать ей ключи от ревущего спортивного болида, взамен настойчиво предлагая безопасный, стрекочущий пятидесятикубовый карт, больше похожий на газонокосилку.

— Спасибо, что проводили, мистер Бэнкфорт, — повернулся я к нашему провожатому. — Пойдем, Пейдж, познакомимся с третьим пилотом. А заодно спасем твоего сотрудника от праведного девичьего гнева.

Мы быстро подошли к месту спора. Пейдж, как старшая в нашей компании и официальный куратор, уверенно взяла инициативу в свои руки.

— Привет! Ты Ванесса? — звонко спросила она, перекрикивая гул моторов. — Я Пейдж Уокер, твой инструктор на сегодня. А это Алекс, еще один пилот из нашей команды. Вот мы все и в сборе, наша группа состоит всего из трех человек.

— О, привет, Пейдж! Привет, Алекс! — Ванесса на секунду отвлеклась от несчастного маршала и одарила нас быстрой, обаятельной улыбкой, после чего тут же вернулась к главной проблеме: — Пейдж, скажи ему! Твой маршал наотрез отказывается выдавать мне нормальный гоночный карт!

— Думаю, с гоночной машиной мы вопрос решим, но чуть позже, — с мягкой, примиряющей улыбкой произнесла Пейдж. — Для начала я предлагаю всем нам хорошенько потренироваться на стандартных картах, прикататься к трассе. А вот когда отгоняют взрослые группы, мы что-нибудь придумаем со старшей техникой.

— Да в том-то и дело, что я хотела покататься именно в одной группе со взрослыми! — расстроенно воскликнула Ванесса, топнув кроссовком по асфальту. — Мне нужно срочно утереть нос собственному отцу. Он совсем задрал нос! В колледже он серьезно увлекался автогонками и теперь считает, что и сейчас водит лучше всех в мире, а меня вообще ни во что не ставит.

Ситуация мгновенно прояснилась. Девчонка просто хотела бросить вызов отцу, который дома без умолку хвастался своим гоночным прошлым. Но Пейдж и маршал действовали строго по инструкции — выпускать неопытного подростка в один бурный замес со взрослыми мужчинами было слишком опасно.

В этот момент в моей голове щелкнула идея. В начале двухтысячных годов любительский картинг и любительские гонки вообще предполагали только один формат: очное соперничество, когда все пилоты одновременно стартуют с решетки, толкаются бортами в поворотах и борются за позицию в пелотоне. Но я-то отлично помнил, что всего через пару лет в мире наберет дикую популярность совершенно другой формат соревнований — Time Attack. Гонка против времени.

Я сделал шаг вперед, привлекая к себе внимание Ванессы:

— Привет, Ванесса. Кажется, у меня есть отличная идея, как тебе устроить эту дуэль и при этом не нарушить правила трека. Мы можем провести соревнование в стиле «Тайм Аттак».

Ванесса удивленно изогнула бровь, а Пейдж с интересом прищурилась.

— Это как? — спросила дочка вице-президента.

— Всё очень просто, — спокойно объяснил я, заложив руки в карманы ветровки. — Тебе вовсе не обязательно толкаться с отцом на трассе в одном заезде. Вы можете сразиться заочно — по чистому времени прохождения круга, которое зафиксирует электронный хронометраж. Вы стартуете в разное время, с большими интервалами, так что маршалы будут абсолютно спокойны.

Я хитро улыбнулся, добавляя главный козырь:

— А насчет того, что у твоего отца будет более мощный карт, даже не переживай. Чистая физика: твой папа весит как минимум в два раза больше тебя. Этот лишний вес сработает как естественный гандикап — он заберет у его машины часть динамики при разгоне и на выходе из поворотов. В итоге соотношение мощности к массе у вас получится практически одинаковым. Так что если ты проедешь круги идеально по траектории, у тебя будут все шансы разгромить его гоночную гордость в пух и прах. Настоящие цифры против пустых слов.

Тут к нашей компании подошел мистер Бэнкфорт. Он незаметно подобрался ближе, внимательно выслушал мой пассаж про гонки в стиле «Тайм Аттак», и на его интеллигентном лице заиграла искренняя, азартная улыбка.

— Алекс, это просто блестящая идея! — вице-президент одобрительно хлопнул в ладоши. — Сразу видно сына Виктора. Так молниеносно отыскать красивый выход из тупиковой ситуации — это абсолютно в его стиле. Что ж, я принимаю вызов! И даже больше. Раз уж мы соревнуемся со временем, я официально вызываю тебя на дуэль, парень. Ставлю десять долларов, что смогу обогнать тебя на трассе. Ну и Ванессу с Пейдж заодно. Получается, общий кон — тридцать долларов против моих десяти. Что скажешь?

— Принимаю условия и с удовольствием поддерживаю, мистер Бэнкфорт, — я ответил легкой, уверенной улыбкой и полез в карман ветровки. — Ставлю свои десять долларов. И, если позволите, как джентльмен, я прямо сейчас внесу долю за Ванессу и за Пейдж. Исключительно в честь нашего знакомства и будущей дружбы.

Я повернулся к Пейдж и лукаво прищурился:

— К тому же, у нас с тобой, Пейдж, есть один старый, незакрытый должок. Помнишь наш недавний разговор? Ты ведь обещала лично надрать мне задницу на автодроме своего отца. Думаю, сегодня идеальный день, чтобы проверить твои слова на практике.

— Черт, а ведь ты прав, Коваленко! — глаза Пейдж азартно блеснули, и она дерзко вскинула подбородок. — Я согласна. Устроим гонки «Тайм Аттак» сразу после того, как откатаются основные группы. А пока маршалы готовят трек, давайте заберем наши тренировочные карты и сделаем пару тестовых сессий. Надо как следует прикататься к асфальту.

Мы тепло попрощались с мистером Бэнкфортом, условившись, что наша большая заочная дуэль состоится ближе к вечеру, когда спадет основная суета и трек освободится от массовых заездов.

Чего никто из нас в тот момент еще не знал, так это того, что скромное семейное пари на шестьдесят долларов стремительно перерастет рамки обычной подростковой забавы и станет главным, самым ярким событием этого праздничного вечера.

А пока мы просто беззаботно веселились, наматывая тренировочные круги по раскаленному асфальту. И хотя наши короткие сессии заездов проходили в ускоренном темпе — маршалам приходилось буквально втискивать нас в узкие окна между группами других возрастов, — колоссальное удовольствие получили абсолютно все. Столько звонкого, искреннего хохота и азартных криков этот трек, наверное, не слышал со дня своего открытия.

Выжатые, но довольные, мы втроем ждали нашей следующей очереди, лениво уничтожая сочное техасское барбекю и попивая ледяную колу за массивным деревянным столом в зоне отдыха. В этот момент к нашему затененному навесом убежищу неторопливо подошел молодой человек лет двадцати. Судя по накрахмаленному поло и слегка суетливым манерам, это был один из летних стажеров фонда. Парнишка, которого, как выяснилось чуть позже, звали Джон, явно вознамерился поднять собственную значимость в глазах Ванессы — еще бы, не каждый день выпадает шанс приударить за дочерью самого вице-президента.

Правда, вместо того чтобы шутить, травить интересные байки из офисной жизни или банально сделать девушке комплимент, Джон решил зайти с козырей и примерить на себя мантию пророка. Если не конца света, то грядущего цифрового рабства уж точно.

Короче говоря, Джон был классическим, чистокровным конспирологом. И что особенно характерно для американской городской мифологии начала 2000-х, его пугающие теории строились вокруг того, что обычный товарный штрихкод — это зловещее изобретение дьявола и тайного правительства, созданное ради тотального контроля над человечеством.

— Вы вообще в курсе, как нас зомбируют? — заговорщицки понизив голос, вещал Джон, опёршись о край нашего стола. — В стандартном американском штрихкоде UPC всегда есть три удлиненные двойные линии: в самом начале, строго посередине и в конце. Это так называемые защитные полосы. И лазерный сканер считывает их первыми. Но совпадений не бывает! В этой кодировке графическое отображение цифры «шесть» — это как раз две тонкие параллельные линии. Сложите два плюс два! В каждый штрихкод на этой планете изначально вшито число зверя — 666. Без него, как сказано в Апокалипсе, никто не сможет ни купить, ни продать!

Пока Ванесса и Пейдж тоскливо переглядывались, лихорадочно соображая, под каким благовидным предлогом ненавязчиво послать этого сумасшедшего проповедника куда подальше, я лишь мысленно улыбнулся. Разложить этого гика на атомы с помощью чистой технической логики было делом одной минуты.

Я спокойно сделал глоток газировки, дождался, пока Джон победно обведет нас взглядом, и ровно произнес:

— Выглядит эффектно, Джон. Вот только лазерный сканер на кассе в каком-нибудь Walmart плевать хотел на нумерологию, мистику и Новый Завет. Эти три удлиненные полосы — вообще не цифры. Это маркеры синхронизации, чтобы компьютер понимал, где код начинается, где делится пополам, а где заканчивается. Машина считывает их как простейший бинарный код: один–ноль–один. А вот реальная цифра «шесть» в левой части штрихкода кодируется совершенно иначе — как ноль–один–ноль–один–один–один–один. Для процессора это принципиально разные сигналы. Так что штрихкод — это не черная метка Антихриста, Джон, а просто способ для ленивого кассира не вбивать артикул товара вручную на клавиатуре. Сухая математика, автоматизация и никакой магии.

Однако Джон не думал сдаваться. Напротив, он решил, что встретил в моем лице достойного и, главное, внимательного слушателя, а потому поспешил вывалить на стол главный коллективный страх всей Америки двухтысячных — подкожные микрочипы.

— Это ведь только начало, ребята! — его глаза фанатично округлились. — Вот увидите, пройдёт лет двадцать, и они заставят нас вживлять чипы прямо под кожу. Никаких наличных денег, никаких бумажных документов. Полный, абсолютный цифровой контроль над каждым вашим шагом!

Ванесса и Пейдж вежливо, но бесконечно тоскливо вздохнули, мысленно прощаясь с остатками хорошего дня. А вот во мне, человеке, у которого в далеком будущем на смартфоне стоял полноценный цифровой комплект всех мыслимых документов в специальном государственном приложении, загорелся искренний, почти пугающий энтузиазм. Я ведь застал ту самую полную диджитализацию общества и знал, насколько это чертовски удобно.

— Господи, Джон, неужели этот день действительно когда-нибудь настанет? — я театрально вздохнул, скрестив пальцы. — Скорее бы.

Джон застыл с открытым ртом на полуслове. Ванесса удивленно вскинула идеальные брови, а Пейдж посмотрела на меня так, словно у меня прямо сейчас на лбу прорезался третий глаз.

— Что?.. — выдавил ошарашенный стажер.

— Да я буквально мечтаю об этом, — я говорил абсолютно серьезно, и мой голос в этот момент звучал как у фанатичного топ-менеджера из Кремниевой долины. — Вы только представьте, сколько полезного пространства в карманах освободится! Мне больше не придётся таскать с собой эту дурацкую, громоздкую кучу макулатуры: водительские права, карточку социального страхования, медицинскую страховку, пластиковые кредитки, паспорт… Всё это рвётся, теряется, гниёт, пачкается. А тут — всего один крошечный кремниевый чип в руке, и в нём аккуратно зашита вся твоя жизнь.

— Но…, но как же личная свобода?! Конфиденциальность?! — Джон даже сделал шаг назад от стола, искренне пугаясь одиннадцатилетнего пацана. — Правительство ведь будет знать о тебе абсолютно всё!

— И отлично, — я равнодушно пожал плечами, снова притрагиваясь к банке с колой. — Меньше дурацкой бюрократии. Приходишь в банк или аэропорт, просто взмахнул рукой перед оптическим сканером — и система мгновенно выдаёт твой кредитный рейтинг, историю болезней и уровень благонадёжности. Полная цифровая свобода и абсолютная чистота. Идеальная оптимизация человеческого ресурса. Зачем мне скрывать что-то от системы, если эта система делает мою жизнь эффективной? Это же чистая эволюция, Джон. Жаль только, до 2020-х годов технологии до этого уровня вряд ли дорастут.

— Но правительство сможет нас контролировать, Алекс! — панически воскликнул парень, отчаянно пытаясь вернуть беседу в привычное русло теории заговоров. — Полный, тотальный контроль над личностью!

— Правительство? Контроль? — я тихо рассмеялся, качая головой. — Джон, очнись. Мы с тобой в 2002 году. У них уже прямо сейчас есть твоя подробная налоговая история, твои счета за домашний телефон, твоя медицинская карта и отчет о каждом твоем центе, потраченном по кредитке где-нибудь в Кливленде. Им не нужен чип под кожей, чтобы управлять тобой. Ты и так у них на ладони.

Джон победно вскинул указательный палец вверх:

— Вот! Так я именно об этом и говорю! Мы все в ловушке!

— Нет, Джон, мы в полной, абсолютной безопасности, — ледяным, отрезвляющим тоном обрубил я. — И знаешь почему? Потому что построить идеально работающий аппарат тотального управления физически невозможно. И дело тут вовсе не в дефиците мощных компьютеров, а в самой человеческой природе. Любая структура такого колоссального масштаба мгновенно сгниет изнутри под неподъемным весом собственного бюрократизма. Она гарантированно утонет в бесконечных отчетах, взаимных согласованиях, ведомственных войнах и банальной лени копеечных клерков. Спецслужбы не смогли предотвратить события одиннадцатого сентября прошлого года вовсе не потому, что у них не было данных. А потому, что левая рука в Вашингтоне понятия не имела, что делает правая, а базы данных ФБР и ЦРУ просто не умели общаться друг с другом.

Я сделал глубокий глоток из стакана и посмотрел на притихшего стажера как на несмышленого ребенка:

— Огромные размеры и тупая бюрократия — вот наши лучшие, самые надежные защитники от любой диктатуры. Система слишком жирная, неповоротливая и ленивая, чтобы эффективно держать на коротком поводке каждого отдельного человека. Посмотри на недавний исторический пример — Советский Союз. Там государство обладало абсолютной монополией вообще на всё. У них был Госплан, КГБ, гигантская армия чиновников и тотальный идеологический контроль. Они искренне, на полном серьезе пытались планировать и учитывать абсолютно всё: от траектории ядерных боеголовок до точного количества пуговиц на швейной фабрике и рулонов туалетной бумаги на душу населения. И к чему всё это привело?

Джон насупился, окончательно растерявшись и не понимая, куда клонит этот странный подросток.

— К тому, что эта титаническая махина просто захлебнулась в собственном логистическом хаосе, тотальном дефиците и бумажном абсурде, — отчеканил я. — Она с грохотом развалилась под собственным весом без всякого внешнего вторжения. Управлять миром из одного центра невозможно. Так что если гипотетическое «мировое правительство» и попытается когда-нибудь зашить нам чипы, их система рухнет в первый же вторник просто из-за того, что какой-нибудь клерк в министерстве перепутает бланки отчетности. Поверь мне, я-то знаю это наверняка. Я родился в СССР.

Наступила мёртвая, звенящая тишина. Слышно было только, как на дальнем конце трека басовито ревет чей-то мотор. Джон так и застыл с поднятым пальцем, глупо моргая глазами. Ванесса удивленно вскинула брови, а её стакан с фруктовым пуншем едва заметно дрогнул в руке. Пейдж опять подняла бровь, не донеся банкус колой до рта.

Для американских девушек, выросших на глянцевых местных новостях и голливудских блокбастерах, моя последняя фраза прозвучала так, будто я мимоходом признался, что меня вырастили в секретной военной лаборатории где-то в недрах ледяной Сибири. В их сознании «Советский Союз» был далекой, грозной, почти мифической империей зла, навсегда исчезнувшей со страниц школьных учебников истории. И слышать такое заявление от одиннадцатилетнего пацана в респектабельной субурбии Кливленда — это был полнейший, сокрушительный слом шаблона.

— Ты… чего? — выдавил наконец Джон, растеряв весь свой конспирологический пафос. — В каком еще Союзе? Тебе вообще сколько лет, парень?

— Одиннадцать, — спокойно пожал плечами я. — Точнее, двенадцать исполнится через пару недель, шестнадцатого сентября. И мое свидетельство о рождении до сих пор советское — оригинальный зеленый бланк девяностого года со всеми водяными знаками и гербом СССР. Другого мне никто не выдавал, я по нему сюда приехал. Так что чисто технически я официально являюсь уроженцем несуществующей империи, хотя вырос и живу в нормальной, независимой стране. И поверь мне, Джон, логику государственного планирования моя семья знает не из параноидальных форумов в интернете, а из личного опыта.

И вот тут Ванесса с Пейдж не выдержали.

Они одновременно прыснули со смеху — искренне, звонко, совершенно растеряв всю свою напускную вежливую отстраненность. Джон испуганно моргнул, переводя затравленный взгляд с хохочущей дочери акционера фонда на моего ледяного и спокойного персонажа.

Ванесса прекрасно поняла метафору. Прошлым летом отец нанимал ей профессора из Чикагского университета для подтягивания макроэкономики и новейшей истории, и лекции о крахе командно-административных систем она помнила отлично. Но слышать этот зрелый, циничный разбор от школьника из Солона было выше её сил.

— Ладно, Джон, — отсмеявшись, Ванесса утерла пальцем уголок глаза и посмотрела на стажера с откровенной жалостью. — Кажется, тебе пора проверить, не остыли ли там бургеры на гриле. А то корпоративная система контроля качества фонда выпишет тебе штрафной балл за халатность.

Бормоча под нос что-то невнятное про «недооценку глобальных угроз и слепоту общества», несостоявшийся мессия поспешно ретировался в сторону взрослых павильонов.

Ванесса повернулся ко мне, изящно скрестив руки на груди и чуть подавшись вперед.

— Профессор Хайман из Чикаго распинал плановую экономику Советов три недели, — заметила она, с нескрываемым интересом разглядывая меня с ног до головы. — А ты уложился ровно в тридцать секунд. Откуда у тебя это, Алекс? Только не говори мне, что вы проходите Хайека и Госплан на уроках обществознания в средней школе Солона.

— В школе — точно нет, — я слегка улыбнулся, охотно принимая правила игры. — Но я ведь ни в чем не соврал. Просто иногда люблю почитать серьезную литературу в качестве внеклассного чтения.

Не рассказывать же мисс Бэнкфорт, что в моей прошлой жизни, в юридической академии, макроэкономику нам преподавали профессора старой закалки, которые на молекулярном уровне разбирали, почему именно развалился Советский Союз. Для субурбии Огайо версии с «внеклассным чтением» пока было более чем достаточно.

Глава 2 Трактор на парковке и три драгоценные секунды для лидера команды

К тому моменту, как солнце Огайо начало медленно тонуть в предвечерней дымке, окрашивая раскидистые солонские клёны в глубокие багровые и янтарные тона, слух о «заочной битве поколений» успел облететь весь автодром. Когда наша троица подошла к пит-лейну для финального заезда, у судейской вышки нас уже поджидала внушительная делегация: широко улыбающийся президент фонда мистер Вэнс и мой батя, который, как обычно, держался с привычным спокойным достоинством человека, повидавшего в этой жизни слишком многое.

Азарт — штука заразительная, особенно для мужчин, привыкших ежедневно рисковать чужими миллионами на биржевых торгах. Мистер Вэнс и папа, ни секунды не колеблясь, с ходу включились в игру, солидно извлекая из кожаных портмоне по хрустящей банкноте. Правила утвердили жесткие, классические: каждый скидывается по десять долларов в общий банк, победитель забирает весь денежный куш до последнего цента, а проигравшие не получают ничего, кроме утешительного запаха жженой резины и права оплатить ужин. Занавес праздничного уик-энда опускался, уступая место чистому, концентрированному адреналину.

Мистер Вэнс с истинно маклерской сноровкой собрал шесть зеленоватых десятидолларовых купюр, аккуратно свернул их плотной трубочкой и демонстративно засунул в нагрудный карман своего белоснежного поло.

— Итого — шестьдесят баксов чистыми! — объявил он, с удовольствием потирая ладони. — Джентльмены и леди, ставки сделаны, назад дороги нет. Электронный хронометраж включен. Стартуем по одному, с фиксированным интервалом в двадцать секунд. Два прогревочных круга, три зачетных. В итоговый протокол идет исключительно лучшее время.

Пока маршалы трассы проверяли давление в шинах и прогревали моторы, я незаметно отозвал Пейдж и Ванессу в сторонку, подальше от судейской вышки, где взрослые уже вовсю и увлеченно спорили о гоночных траекториях.

— Слушайте сюда, девчонки, — негромко произнес я, заставив обеих придвинуться ближе. — У нас есть пара минут, и я хочу дать вам один неочевидный, но чертовски важный совет. Вы обе отлично управляетесь с техникой, но сейчас начнется гонка на чистое время, где исход дуэли решают тысячные доли секунды.

Ванесса заинтересованно наклонила голову, заправив непослушную каштановую прядь за ухо, а Пейдж, как профессионал, скептически прищурилась, но перебивать не стала.

— Эти карты жесткие, у них напрочь отсутствует подвеска, — спокойно объяснил я, закладывая руки в карманы. — Но вы можете обхитрить физику. В крутых виражах слегка смещайте вес собственного тела внутрь, прямо в сторону поворота. Буквально наваливайтесь корпусом и жестко давите бедром на внутренний угол пластикового сиденья и рамы. Настолько, насколько хватит сил. Это даст дополнительный зацеп переднему внутреннему колесу и заставит машину буквально ввинчиваться в апекс поворота. Никакого сноса задней оси, никакой потери драгоценных оборотов двигателя. Попробуйте, это работает.

Пейдж на секунду задумалась, мысленно просчитывая механику процесса, и её глаза удивленно округлились.

— Черт… А ведь верно, — тихо протянула она. — На жесткой трубчатой раме это перераспределит массу именно так, как нужно. Откуда ты это знаешь, Коваленко?

— Читал умные книжки по динамике машин, — уклончиво подмигнул я, пока мой внутренний взрослый стратег довольно потирал руки.

На самом деле у меня был свой, далеко идущий юридический расчет. Мой внутренний разум прекрасно понимал: прыгнуть выше головы и разгромить в пух и прах дочь владельца трассы и наследницу ключевого вице-президента на глазах у высшего руководства фонда — это тактически неверный шаг. Такой триумф вызвал бы ненужную зависть, породил бы массу вопросов у взрослых и в один миг разрушил бы ту хрупкую, зарождающуюся приятельскую атмосферу, которую мы так удачно выстроили за этот день. Мне не нужна была эта копеечная победа. Я хотел, чтобы сегодня победили девушки. Первое место по всем законам гостеприимства должно было достаться хозяйке трека Пейдж, второе — амбициозной Ванессе, а я собирался аккуратно, технично и красиво занять почетную третью строчку.

Кливлендский картодром семьи Уокер был спроектирован как уникальный асфальтовый микстейп из культовых американских автотрасс. Создавался он на чистом энтузиазме и инженерном расчете представителей здешнего среднего класса, а не за счет гигантских коммерческих бюджетов. Вся конфигурация трека представляла собой своеобразный сборник «Greatest Hits» из уменьшенных копий легендарных поворотов: затяжной вираж с изменяемым радиусом «Замочная скважина» из Мид-Огайо плавно переходил в стремительную, коварную шикану — плоскую интерпретацию знаменитого «Штопора» калифорнийской Лагуны Секи, которая затем сменялась ритмичными «Эсками» из Уоткинс-Глен и извилистой петлей инфилда Индианаполиса перед самой финишной прямой.

Поскольку для картов без подвески ровный плоский асфальт является технологическим эталоном, такое умное масштабирование превращало трассу в чистую геометрическую задачу. Здесь вместо слепого наката решало глубинное понимание физики движения. И это в очередной раз давало мне колоссальное преимущество. Благодаря богатому симуляторному опыту в прошлой жизни я мгновенно распознал все первоисточники здешних связок и мог легко нивелировать реальный гоночный багаж остальных участников.

В конце концов, в своем прежнем, теперь уже точно несбывшемся будущем я вовсе не был сугубо диванным теоретиком. В те времена, когда мне было значительно больше двенадцати лет, я регулярно выбирался в Европу на полноценные гоночные уик-энды, чтобы лично обкатать знаменитые исторические автодромы вроде Спа или Нюрбургринга. Конечно, тогда мой выбор падал не на маленькие карты, а на злые, заряженные хэтчбеки, а пару раз мне даже посчастливилось выкатить на трек-дни арендованную Ferrari.

И пусть прокатный карт — машина куда более простая, легкая и нервная, базовые законы динамики, центробежной силы и распределения веса везде работают абсолютно одинаково. Я прекрасно понимал, как поведет себя техника в следующую секунду.

Первыми на трассу отправились взрослые. Мистер Вэнс поехал шумно, сочным, густым ревом и эффектными, но абсолютно бесполезными с точки зрения хронометража пробуксовками шин, показав в итоге скромные 44,02 секунды.

Следом стартовал Генри Бэнкфорт. Его колледжское гоночное прошлое явно помогло ему пройти «Эски» Уоткинс-Глен очень гладко, по-гроссмейстерски, но лишний вес взрослого мужчины неумолимо отбирал мощность у скромного моторчика на разгонах. Его время — 43,10 секунды.

Затем за руль сел мой батя. С суровым, сосредоточенным лицом и истинно армейской точностью он буквально атаковал плоский «Штопор» Лагуны Секи, срезая углы поребриков до миллиметра. Батя проехал великолепно, выдав мощные 42,85 секунды и установив высокую планку для всего старшего поколения.

А затем настала очередь молодежи.

Ванесса Бэнкфорт, упрямо закусив губу, рванула с пит-лейна. На первом же круге, входя в коварную «Замочную скважину», она в точности послушалась моего совета: резко сместила корпус внутрь виража, навалившись всем своим весом на левый борт карта. Машина послушно, словно приклеенная к асфальту, вкрутилась в поворот, и Ванесса открыла полный газ на добрую долю секунды раньше обычного. Её карт буквально выстрелил на финишную прямую. Зрители на небольших трибунах дружно ахнули, когда электронное табло показало невероятные 42,32 секунды! Она в пух и прах разгромила время собственного отца и захватила промежуточное лидерство. Генри Бэнкфорт лишь восхищенно и беспомощно покачал головой, улыбаясь успеху дочери.

Следующей на трек вылетела Пейдж Уокер. Объединив мой технический совет со своим идеальным, до автоматизма натренированным знанием родного асфальта, она устроила для собравшихся настоящее гоночное шоу. Её карт летел по трассе как реактивный снаряд, ювелирно облизывая каждый сантиметр траектории. Пейдж выжала из геометрии трека абсолютный максимум, с поразительной легкостью прошив инфилд Индианаполиса. Красные цифры на табло моргнули и зафиксировали невероятные 41,85 секунды. Абсолютный рекорд дня!

Я стартовал последним. Выезжая на прогревочный круг, я дышал ровно и размеренно. Мой опыт позволял мне видеть идеальную гоночную линию так четко, словно она была нарисована на асфальте яркой неоновой краской.

Я ехал безупречно. Филигранно, по миллиметрам прошел «Замочную скважину», идеально, без единого лишнего скольжения и сноса пролетел ритмичные виражи. Карт слушался меня беспрекословно, отзываясь на малейшее движение руля. Я легко мог бы пойти на штурм времени Пейдж, но на длинной финишной прямой просто чуть-чуть, едва заметным движением ослабил давление правой ноги на педаль газа, позволяя мотору вздохнуть свободнее и сбросить пару лишних сотых долей секунды. Я не напрягался, получая чистое удовольствие от безупречной геометрии движения.

Взмах клетчатого флага. Я плавно закатываюсь на пит-лейн, глушу двигатель и поднимаю глаза на электронное табло.

42,55 секунды.

Третье место. Идеальный, математически выверенный и тактически безупречный результат.

На пит-лейне воцарилось безудержное веселье. Ванесса восторженно закричала и бросилась обнимать Пейдж — девчонки были на седьмом небе от счастья, полностью оккупировав первые две строчки пьедестала. Мистер Вэнс со смехом вытащил из кармана свернутые доллары и торжественно вручил всю сумму сияющей Пейдж, которая тут же честно разделила выигрыш с Ванессы.

Батя подошел ко мне, ободряюще положил тяжелую руку на плечо и тихо, так, чтобы слышал только я один, произнес:

— Хороший заезд, сын. Очень чистые, профессиональные траектории. И очень правильное, взрослое решение на финишной прямой.

Я лишь понимающе улыбнулся в ответ. Шестьдесят долларов уплыли в девичьи карманы, но взамен я получил гораздо большее — искреннее расположение двух весьма перспективных девчонок на этом автодроме и негласное одобрение отца. Моя личная гонка в Солоне продолжалась, и пока всё шло строго по моему сценарию.

Праздничные выходные пролетели незаметно, оставив после себя легкий запах барбекю, победный азарт и едва уловимую грусть по уходящему лету. Календарь безжалостно перелистнул страницу, и для всей субурбии Солона наступил момент истины — первый учебный день.

Мой внутренний радар иммигранта, воспитанного на классических постсоветских традициях, невольно ожидал привычного сентябрьского антуража. Однако американская школьная система с ходу устроила мне жесткий культурный шок своей прагматичной простотой.

Главное и фундаментальное отличие начала учебного года в США от наших школ заключалось в полном, абсолютном отсутствии какого-либо пафоса. Здесь не было торжественных линеек, парадных белых бантов, первоклассников на плечах у выпускников или бесконечных, унылых речей директора под палящим солнцем. Никаких охапок гладиолусов для учителей и выглаженных костюмов-тройек, в которых школьники преют от полуденного зноя.

В Солоне первый учебный день — это просто обычный, рядовой рабочий день, который сразу начинается с уроков по строгому расписанию. Вся магия подготовки и знакомства с пространством отгремела еще за неделю до этого — на так называемом Дне ориентации (Orientation Day). Вот это было действительно масштабное и полезное логистическое мероприятие. Мы с родителями пришли в школу и за несколько часов закрыли все бытовые вопросы: нам раздали индивидуальные расписания, выделили персональные локеры и коды от них, а для тех, кто тут раньше не учился, провели подробную экскурсию по бесконечным лабиринтам коридоров. Родителям также вручили увесистую стопку форм, которые нужно было заполнить дома и принести железно в первый день учебы, чтобы отдать классному руководителю.

Кстати, здешний классный руководитель тоже радикально отличался от тех педагогов, к которым я привык на родине. В СНГ классрук — это вторая мама, строгий надзиратель, администратор и главный защитник в одном лице, который знает о тебе всё. В американской школе задача хоумрум-учителя сведена к сухому механическому алгоритму: провести быструю перекличку в начале дня и ровно в 7:45 включить на подвешенном под потолком телевизоре утренние новости школы, которые готовали и вели старшеклассники. Вот и всё. Все остальное — вообще не его забота.

Поскольку я жил всего в десяти минутах ходьбы от школы, желтый автобус мне был без надобности. Мое утро вторника у ворот Solon High School началось не с привычного шороха шин дорогих горных велосипедов Trek или Specialized, заполонивших местную парковку. Тишину школьного двора я нарушил совсем другим звуком — едва слышным, плотным, технологичным «электрическим» гулом.

Я плавно заехал на территорию кампуса, уверенно и размеренно крутя педали своего монументального Worksman Heavy Duty Industrial Trike.

Этот трехколесный монстр выглядел абсолютным инопланетным гостем среди стандартного, глянцевого подросткового транспорта. Массивная стальная рама, которую мы выкрасили в сочный, вызывающе агрессивный оранжевый металлик, хищно контрастировала с глубокими черными ободами, толстыми спицами и широченным хромированным рулем. На центральной трубе через аккуратный трафарет я вывел название своей маленькой империи — Alex Apex Auto Care, а чуть ниже красовался наш бескомпромиссный девиз:

«IN DUST WE TRUST, IN SHINE WE WORK»

Благодаря скрытой системе электропомощи PAS (Pedal Assist), я преодолевал затяжной подъем к велосипедным стойкам совершенно налегке, не сбивая дыхания, хотя мой стальной «танк» весил добрых тридцать килограмм.

Для обычного буднего дня я, следуя своему плану, отщелкнул четыре усиленных шплинта и оставил тяжелую грузовую платформу в гараже, прикатив к школе на облегченном трехколеснике. Это был акт тонкой, просчитанной эксцентричности. Вместо того чтобы выглядеть «белой вороной» на ржавом иммигрантском хламе, я предстал перед местной публикой на уникальном детейлинг-хот-роде, приковывающем к себе взгляды всех окружающих.

Брэд Уорнер, стартовый квотербек нашей школьной футбольной команды Solon Comets, уже вовсю хозяйничал у велосипедных стоек в окружении своей привычной свиты. Лениво прислонившись к новенькому горному байку, он оживленно общался с приятелями. Заметив моего оранжевого монстра, Брэд мгновенно состряпал ехидную мину и нарочито громко — так, чтобы его гарантированно услышали проходящие мимо девчонки-чирлидерши — выдал на весь двор:

— Эй, Коваленко! Ты что, решил сменить американский футбол на работу в службе доставки почты времен Великой депрессии?

Брэд ослепительно, по-голливудски улыбнулся, и его верные лакеи дружно, наперебой заржали.

— Или это твой папочка-иммигрант выделил тебе трактор, чтобы ты ненароком не забыл свои фермерские корни?

Я спокойно выставил трайк на массивную стальную подножку, заблокировал цепь замком. Мой внутренний разум даже не дрогнул от этой детской попытки взять меня на слабо. Я выпрямился во весь свой рост — сто семьдесят пять сантиметров литых, плотных мышц, до предела закаленных в летнем футбольном лагере.

— Это называется кастомный инжиниринг, Брэд, — спокойно и ровно ответил я, мазнув равнодушным взглядом по его дорогому, но абсолютно типовому и безликому велосипеду. — Пока ты бездумно покупаешь то, что тебе навязала яркая реклама в модном журнале, я создаю технологическую платформу под собственный бизнес. Без мам, пап и кредитов.

— Бизнес? — Брэд попытался вернуть инициативу, но в его холеном голосе уже проскользнуло легкое недоумение от моего ледяного, взрослого тона. — Мойка машин ведрами — это не бизнес, парень. Это суета для тех, у кого нет денег на нормальную жизнь.

— Скажи это судье Миллер и Маркусу Стерлингу из Signature, — я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до той самой «интимно-спортивной» черты, какая бывает на поле между игроками прямо перед свистком. — В прошлую пятницу они без лишних слов выписали мне чеки на сто долларов каждый. Просто потому, что я понимаю физику лакокрасочных покрытий лучше, чем все автосервисы Кливленда вместе взятые. И кстати, Брэд…

Я заглянул квотербеку прямо в глаза, и мой голос опустился до жесткого, вкрадчивого шепота, от которого у Уорнера мгновенно пропало желание улыбаться:

— На футбольном поле я — твой Центр. Я тот самый человек, который прикрывает твою задницу от лайнбекеров соперника и дарует тебе те самые драгоценные три секунды на пас. Так что советую тебе как можно скорее привыкать к моему стилю передвижения. Если я вдруг решу, что мой «трактор» требует слишком много внимания, я могу случайно забыть поставить блок в субботней игре. А твой богатый папочка, при всем его огромном влиянии, не сможет купить тебе новые ребра взамен сломанных.

Брэд на секунду буквально замер, его белозубая капитанская улыбка стала блеклой и натянутой. Жесткая командная иерархия в Солоне была священна, и наш квотербек слишком хорошо знал цену здоровья на поле. Центр — единственный человек, от надежности которого зависела вся его глянцевая спортивная карьера.

— Ладно, остынь, Алекс, — буркнул Брэд, неловко поправляя воротник своей модной куртки и отводя взгляд. — Просто… этот твой велик реально слишком яркий. Аж глаза режет.

— Он оранжевый для того, чтобы его видели издалека, Брэд. Это базовый стандарт безопасности для тех, кто работает на реальный результат, а не просто картинно позирует у парковки.

Я легким движением закинул тяжелый рюкзак на одно плечо и, больше ни разу не обернувшись, уверенно направился к главному входу в школу. Я оставил притихшего квотербека и его компанию переваривать услышанное под удивленные и заинтригованные взгляды сверстников. Первый раунд школьной дипломатии остался за мной.

Закинув куртку в свой локер и захватив тетради, я зашагал в хоумрум. Заполненные родительские бланки уже лежали в сумке, а в кармане грело бумагу официальное направление к психологу. Моя игра по правилам этой системы только начиналась.

Пятнадцать минут хоумрума пролетели совершенно безболезненно. Нашей классной руководительницей оказалась мисс Харрис — подтянутая женщина с проницательным взглядом сквозь тонкие очки, которая преподавала английский язык и литературу.

Точнее, в американской школьной системе эти две дисциплины никто искусственно не разделял на разные уроки, как это было принято у нас. Здесь они объединялись под размашистым и довольно звучным названием — Language Arts или English Language Arts (ELA). Мисс Харрис вела у нас и грамматику, и чтение, одинаково строго спрашивая как за знание орфографии, так и за понимание классических романов.

Когда я подходил к её столу, чтобы сдать увесистую стопку заполненных отцом документов, меня вдруг накрыло острой волной иронии. Мой внутренний взрослый невольно прокрутил в памяти воспоминания о былых школьных годах из прежней жизни.

И надо же было случиться такому совпадению: там, в далекой Украине, абсолютно все мои классные руководительницы — от начальной школы до самого выпускного класса — как на подбор были учительницами украинского языка и литературы. Вся моя школьная биография прошла под диктовку строгих женщин, искренне влюбленных в правописание и родное слово.

Похоже, во всех обитаемых вселенных и временных линиях мне на роду написано находиться под административным надзором филологов. Меняются страны, континенты, языковые группы и даже школьные системы, но на капитанском мостике моего класса неизменно стоит женщина, знающая наизусть правила синтаксиса. Настоящее кармическое везение. От судьбы, как и от словарного диктанта, не уйдешь.

Мисс Харрис аккуратно постучала моей стопкой бланков по столу, выравнивая края, и одарила меня короткой, но внимательной улыбкой, сделав отметку в своем журнале. Перекличка завершилась, а старшеклассники в телевизоре как раз закончили читать прогноз погоды на неделю и бодро попрощались со зрителями.

Телевизор под потолком с тихим щелчком погас, и в ту же секунду по коридорам школы Солон раскатисто зазвенел первый официальный звонок, объявляющий начало первого периода.

Класс зашумел, собирая рюкзаки и двигая стульями. Я поднялся с места, поправил лямку сумки и нащупал в кармане плотный листок официального направления. Впереди меня ждали стандартные уроки, но сразу после второго звонка мне предстояло сделать небольшое ответвление от школьного маршрута и отправиться прямиком в кабинет к школьному мозгоправу. Настало время показать этой системе, насколько «глубокую психологическую травму» я получил, спасая человеческую жизнь.

Сами уроки начались сразу же, без раскачки, и они отличались от всего моего предыдущего опыта настолько сильно, что не живи внутри меня взрослый, циничный разум адвоката, мне было бы до безумия неуютно. Я бы чувствовал себя первокурсником, которого без предупреждения забросили на другую планету.

Дело в том, что фундаментальные философии образования в СНГ и в США разделяла настоящая пропасть.

Наша старая система, бережно унаследованная от Советского Союза, с самого первого класса работала как огромный инкубатор по выращиванию суровых технарей, инженеров и математиков. Точным наукам выделялось колоссальное количество часов, их вколачивали в наши головы с яростным упорством. Весь упор шел на механическое заучивание гигантских массивов информации — правил, теорем, дат и формул.

Большинство уроков, за исключением редких, пахнущих серой и мелом лабораторных работ по химии или физике, были чистой, сухой теорией. От тебя требовалось стать идеальным приемником данных, способным по первому требованию воспроизвести страницу из учебника.

В Америке всё было с точностью до наоборот.

Здешняя система явно благоговела перед гуманитарными науками. Местных детей вообще не учили быть ходячими справочниками. От них не требовали помнить наизусть плотность металлов или даты мелких сражений. Вместо этого их с младших классов дрессировали делать нечто более сложное — брать хаотичный поток информации, критически его анализировать и на основе этого выстраивать собственные, независимые выводы.

На уроках Language Arts это проявилось во всей красе. К моему огромному облегчению, в американской школе не нужно было до хрипоты зубрить стихи местных поэтов, стоя у доски под перекрестным огнем взглядов одноклассников, или строчить унылые, шаблонные изложения по классической литературе.

Но радовался я рано. Мисс Харрис требовала кое-чего другого, и требовала постоянно — глубокого, детального разбора каждого прочитанного абзаца.

— Мне совершенно неинтересно, сколько строчек вы способны удержать в своей голове, Коваленко, — строго говорила она, постукивая карандашом по столу, когда мы разбирали короткий рассказ Рэя Брэдбери. — Компьютеры запоминают текст лучше нас. Мне важно понять, что именно вы почувствовали и какие логические связи выстроили, когда закрыли книгу. Думайте, Алекс. Своей собственной головой.

Каждое произведение на её уроках превращалось в настоящее судебное заседание. Мы препарировали метафоры, спорили о скрытых мотивах персонажей и искали двойное дно там, где обычный школьник видел просто описание природы. Ей нужен был наш личный, пусть даже ошибочный, но самостоятельный взгляд на вещи, а не послушное эхо школьной программы.

Для ребенка такая свобода мысли часто становилась неподъемным грузом — они просто терялись, не зная, какой ответ от них хочет услышать учитель. Но для меня, юриста, привыкшего жонглировать смысловой нагрузкой и искать лазейки в сухих строчках законов, это была родная, максимально комфортная стихия. Я щелкал её задания как орехи, каждый раз ловя на себе удивленный и проницательный взгляд филолога.

Однако долго наслаждаться своим превосходством в литературе мне не пришлось. Прозвеневший звонок завершил второй период, и пришло время для главного визита этого утра. Я аккуратно сложил тетради в рюкзак, достал из кармана слегка помятый бланк направления и направился вглубь коридора — туда, где за невзрачной дверью меня уже поджидал школьный психолог.

Мисс Хезель, наш школьный психолог, уже ждала меня в своем кабинете, уютно пахнущем лавандовым чаем и старыми книгами. Наша беседа с самого начала потекла на удивление гладко. В конце концов, для меня это был далеко не первый визит к подобному специалисту. И, чего уж греха таить, точно не последний.

В своей прошлой жизни я никогда не стеснялся обращаться к профессионалам. Когда ты понимаешь, что не в состоянии в одиночку деконструировать собственных внутренних демонов, или чувствуешь, что начинаешь плавиться от хронического выгорания, кресло терапевта — самое правильное место на земле. Адвокатская практика выматывает душу до основания: ты обязан непрерывно мыслить, анализировать и пропускать сквозь себя тонны чужого негатива двадцать четыре часа в сутки.

Именно психологи из моего взрослого прошлого в свое время дали мне один бесценный совет. Они строго-настрого запретили мне зацикливаться на одном хобби. Наоборот - мне порекомендовали разнообразие.

«Одно-единственное хобби, Алекс, скорее добьет тебя, превратившись в очередную рутину и обязаловку, чем принесет долгожданное облегчение, — говорили они. — Твой мозг требует постоянной смены контекста. Пробуй всё, до чего дотянутся руки, экспериментируй и никогда не останавливайся».

Следуя этой инструкции, я годами метался от одного занятия к другому с грацией безумного маятника. Меня швыряло по всему спектру человеческих активностей:

Сборка гигантских коллекционных наборов Lego;

Кропотливое стендовое моделирование военной и гражданской техники и постройка полноценных диорам;

Сочинительство коротких фантастических рассказов на площадках самиздата;

Любительские, полные адреналина выступления на независимых стендап-сценах;

Яростные гоночные трек-дни по всей Европе;

И даже — как венец этой гиперактивности — реальные полеты за штурвалом легкомоторного самолета.

Только компьютерные игры оставались моей постоянной, незыблемой гаванью. Но даже там я вел себя как кочевник: безжалостно экспериментировал с жанрами, прыгал из хардкорных космосимов в исторические стратегии и никогда не задерживался в рамках какого-то одного проекта надолго.

Так что в кабинет мисс Хезель я шел с абсолютно легкой душой и готовой стратегией защиты. Моей главной целью было продемонстрировать системе идеальную, железобетонную ментальную стабильность.

Я разыграл эту карту как по нотам. Спокойным, уверенным тоном я разложил перед психологом картину произошедшего, наглядно показав, что само по себе событие не нанесло мне никакой душевной травмы. Я открыто признал, что прекрасно понимаю: действия Мей носили исключительно деструктивный характер, и я, как человек со здоровыми инстинктами, даже близко не допускаю мысли повторить её глупый поступок. Мой взрослый аналитический аппарат выдавал настолько зрелые формулировки, что мисс Хезель оставалось только понимающе кивать.

В итоге мы расстались на очень положительной, дружеской ноте. Удовлетворенная моими ответами, психолог все же попросила меня ненадолго заглянуть к ней недели через две — чисто ради проформы, чтобы окончательно убедиться, что инцидент не оставил в моей душе никаких скрытых негативных последствий.

— Если через две недели всё будет так же хорошо, Алекс, то обязательные встречи по этому поводу мы закроем, — мягко улыбнулась мисс Хезель, делая финальную запись в моей карте. Она подняла на меня теплый взгляд поверх очков: — Но помни, моя дверь всегда открыта для тебя. Если в новой школе у тебя возникнут какие-то другие проблемы, вопросы или тебе просто захочется поговорить — приходи в любое время.

— Обязательно, мисс Хезель. Спасибо вам, — я вежливо наклонил голову, поднялся с мягкого кресла и вышел в коридор.

Первый и самый скользкий бюрократический барьер этой недели был успешно преодолен. Я аккуратно прикрыл за собой дверь кабинета и вдохнул полной грудью прохладный, пахнущий мелом и полиролью воздух школьного коридора.

Остаток дня пролетел на удивление легко и незаметно, словно смазанный хорошим моторным маслом. Уроки сменяли друг друга под мерный перезвон колоколов, учителя заполняли доски ровными строчками цифр и дат, а я просто плыл по течению этого упорядоченного американского хаоса, примеряя на себя роль обычного школьника. Настоящая жизнь, требующая полного включения, ждала меня после финального звонка — на залитом солнцем тренировочном поле.

В раздевалке сборной Solon Comets стоял привычный, густой полумрак, насквозь пропитанный резким запахом спортивной мази, кожаной экипировки и сырого пара из душевых. Подростки с грохотом захлопывали дверцы железных локеров, натягивали каркасы защитной брони и перетягивали колени эластичными бинтами.

Тренер Бёрнс сегодня не церемонился. Едва мы вышли на поле, он погнал команду в тренажерный зал, устроив нам жесткую, выматывающую силовую сессию. Внутри моего двенадцатилетнего тела приятно отзывались на нагрузку литые мышцы. Я методично, раз за разом выжимал тяжелую штангу от груди, чувствуя, как с каждым движением выжигаются остатки дневной ментальной усталости.

После железа мы наконец переместились на зеленый газон для тактических игр. Бёрнс выкатил к кромке поля огромную маркерную доску, сплошь исчерченную крестиками, ноликами и стрелками атакующих векторов. Настало время превратить грубую силу в тонкий, выверенный расчет.

— Слушай мою команду! — зычный голос тренера разносился над полем. — Отрабатываем защиту квотербека при блице! Алекс, на исходную!

Я занял свое место в центре линии схватки, упершись ладонями в жесткую, пахнущую травой землю. Прямо за моей спиной, тяжело дыша, пристроился Брэд Уорнер. После утренней стычки на велопарковке в его движениях не осталось и следа от былой спеси. Он положил ладони мне на пояс, готовясь принять мяч.

В этот момент между нами не было никаких личных счетов, иммигрантских историй или школьных обид. Физика игры подчиняла себе всё. Я чувствовал, как Брэд слегка подрагивает от напряжения. Моя задача как Центра была проста и монументальна — стать для него живой, непробиваемой стеной. Поймать кожаный мяч, сделать идеальный, точный «снэп» назад прямо ему в руки и намертво заблокировать несущуюся на нас тушу оборонца соперника.

Мы раз за разом проигрывали одну и ту же комбинацию. Я читал чужие маневры как открытую книгу, вовремя перестраивая парней на линии атаки и гася любые попытки прорыва. Брэд получал свои драгоценные секунды на идеальный пас и, надо отдать ему должное, реализовывал их безупречно. Командный механизм притирался друг к другу, наливаясь тяжелой, уверенной силой.

В эту субботу нам предстояла первая официальная игра сезона. Первый настоящий экзамен на глазах у всего города и родителей. Занавес тренировочного дня опускался, оставляя в теле приятную усталость, а в мыслях — холодное, предвкушающее нетерпение. Время разговоров подходило к концу, впереди был чистый футбол.

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА Ну что, друзья, добро пожаловать во вторую книгу!

Как вы могли заметить по первым главам, правила игры немного меняются, и в первую очередь это касается темпа повествования. Если первая книга была подробным, почти поминутным погружением в первые недели Алекса в новой реальности, то теперь мы переходим к макро-масштабу. Сюжет этого тома охватит куда более солидный временной отрезок — около двух календарных лет.

Я сознательно решил уплотнить события и отказаться от описания монотонной школьной или бытовой рутины. Принцип простой: мы будем фиксировать только самые интересные, знаковые и переломные вехи в жизни героя — от крупных автоспортивных вызовов и бизнес-решений до важных исторических маркеров эпохи. Такой «литературный монтаж» позволит существенно оживить динамику повествования, сделать каждую главу максимально концентрированной и весомой.

Чтобы набрать мощный разгон и сохранить объём глав (а они теперь огромные, по 30к+ символов), автор уходит на короткий технический перерыв до 26 июля (глава 3 уже загружена на отложеную публикацию). С 26 июля главы будут выходить строго по графику вторник - четверг - воскресенье. Добавляйте книгу в библиотеки, чтобы не пропустить продолжение!

UPDATE от автора - я смещаю дату публикации. ждете третью главу в воскресенье 12 июля 2026 года в 12.00

Глава 3 Шахматы на искусственном газоне, первый легальный бокс и неожиданный триумф в бьюти-индустрии

Всем привет!! Мы продолжаем!!!

Первая учебная неделя летела стремительно, закружив меня в пестром, оглушительном пригородном водовороте. И если поначалу мне казалось, что тридцать шесть лет прежней юридической практики гарантируют мне легкую прогулку по всем школьным предметам, то реальность быстро и бесцеремонно щелкнула меня по носу. Проблемы пришли откуда не ждали — со стороны алгебры и американской истории.

С математикой всё оказалось до обидного просто: я всегда оставался гуманитарием до мозга костей. Мой взрослый разум пасовал там, где знания нельзя было немедленно применить на практике. В прошлой жизни, даже копаясь в дебрях корпоративного права, я никогда не сталкивался с вычислениями сложнее базовой арифметики и расчета процентов. Все эти уравнения с несколькими неизвестными, коварные иксы, игреки и зубодробительные степени благополучно испарились из моей головы еще в районе двадцати лет.

С геометрией дела обстояли чуть лучше — хорошее пространственное воображение, подкрепленное многолетним симуляторным опытом, позволяло мне с ходу видеть объемы и проекции фигур. Но стоило визуальной картинке превратиться в сухую формулу с расчетами, как я мысленно выбрасывал белый флаг. Прыгать выше головы я не собирался, поэтому на алгебре просто старался не отсвечивать, исправно зарабатывая свои твердые «четверки» — местную оценку «B» — и не тратил нервы на то, что мне никогда не пригодится.

А вот с историей Соединенных Штатов сюжет закрутился еще изощреннее.

Я искренне любил историю и прекрасно ориентировался в мировых хрониках. Но специфика моей прежней работы в Европе и редких командировок в Юго-Восточную Азию сыграла со мной злую шутку. Я до мелочей помнил европейские военно-политические союзы и азиатские династии, но американское прошлое виделось мне огромным белым пятном. Двадцатый век я знал лишь в самых общих чертах, а из девятнадцатого — только сам факт Войны за независимость и основные вехи Гражданской войны.

Я прекрасно понимал подоплеку и последствия этих потрясений, но локальные американские события, имена здешних генералов и, главное, точные даты были для меня темным лесом. В итоге мне пришлось основательно зарыться в толстенный глянцевый учебник, проводя вечера за зубрежкой хроник Огайо и деклараций отцов-основателей.

Зато на других уроках я брал оглушительный реванш. Моей настоящей отдушиной стали литература и естествознание.

На продвинутом английском (Advanced Language Arts) моим главным удовольствием стали бурные дискуссии, которые задавала мисс Кларк. Поскольку в американских школах вовсю практиковался метод смешивания классов разных возрастов, за партами в нашем кабинете сидели не только мои ровесники, но и ушлые, долговязые восьмиклассники. Но даже на их фоне я выглядел профессором.

Мама, работавшая заместителем директора библиотеки, с самого детства привила мне привычку читать запоем, а взрослая жизнь окончательно отточила мой литературный вкус и умение находить скрытые смыслы. Я глотал предложенные книги взахлеб, а навыки ведения судебных споров помогали мне выстраивать такие изящные и веские аргументы в защиту персонажей, что мисс Кларк слушала меня, подперев подбородок ладонью. Очень скоро я превратился в её главного любимчика, способного оживить любую, даже самую унылую тему.

А на уроках естествознания царил полный, чистый восторг. Местная программа была целиком построена на практических опытах. Вместо того чтобы уныло переписывать параграфы с доски, мы постоянно что-то смешивали в стеклянных пробирках, рассматривали под микроскопом структуру крыльев насекомых, запускали игрушечные ракеты на сжатом воздухе и наглядно изучали законы природы. Для моего деятельного ума это было идеальное пространство. Школа постепенно раскрывала свои карты, и я принимал этот вызов с азартом игрока, который точно знает, в каких фигурах скрыта его сила.

Особый, почти сакральный элемент американской школьной жизни — это локер. По-простому говоря, узкий металлический ящик, в котором полагалось хранить всю свою учебную жизнь: тяжеленные фолианты, рабочие тетради, спортивную форму и тонны скопившейся мелочи.

Наши локеры выстроились ровными серыми рядами прямо в коридоре возле хоумрума мисс Харрис. Но поскольку уроки швыряли нас по всему огромному крылу средней школы, в пятиминутных перерывах между звонками коридоры превращались в бурлящий муравейник. Нам приходилось лавировать в плотной толпе и бегать от кабинета к шкафчику со скоростью хорошего спринтера, чтобы успеть сменить учебник географии на алгебру.

Однако главная проблема крылась не в логистике, а в хитроумных круглых замках, намертво вмонтированных в каждую железную дверцу.

Заветную бумажку с номером ящика и трехзначным кодом нам выдали еще на Дне ориентации, но сам механизм требовал филигранного, почти воровского подхода. Эти замки работали по принципу старых сейфов, которые так любят показывать в голливудских фильмах про ограбления банков. Сначала нужно сделать три полных оборота вправо, чтобы сбросить память механизма, затем остановиться на первой цифре. Потом крутить влево, проскочив нужный маркер ровно один раз, и замереть на второй цифре. И, наконец, финальный плавный поворот вправо до третьего числа — пока защелка внутри не издаст победный металлический щелчок.

Мои одноклассники были нетерпеливыми, вечно суетящимися подростками. Они яростно крутили блестящие диски, постоянно промахивались мимо нужного деления, со злостью давили на циферблат и в итоге лишь намертво блокировали систему, обреченно пиная железо кроссовками.

Я же прекрасно понимал механику этого архаичного узла. Здесь требовалось не усилие, а мягкое, замедляющееся движение руки по мере того, как стрелка приближалась к заветной черте. Мои пальцы действовали аккуратно и точно, поэтому мой локер открывался всегда с первого раза.

Разумеется, это не осталось незамеченным. Мальчишеская гордость не позволяла парням признать поражение перед куском железа, а вот девчонки оказались куда сообразительнее. Зачем ломать ногти и опаздывать на урок, если можно с милой улыбкой попросить о помощи Коваленко?

Особенно часто этим пользовались Хлоя и Эмили. Мало того что мы были соседями по дивижину и учились в одном классе английского, так еще и наши локеры волею школьного компьютера оказались на одной линии, буквально вплотную друг к другу.

Внутренний мир каждого ящика всегда был зеркалом души своего хозяина. Стоило Хлое или Эмили распахнуть свои железные дверцы, как на меня лавиной обрушивалась подростковая поп-культура начала двухтысячных. На обратной стороне их крышек были приклеены маленькие пластиковые зеркальца, вырезки с улыбающимися парнями из ’N Sync и Backstreet Boys и куча глянцевых наклеек с Бритни Спирс и Кристиной Агилерой.

Я же решил обойтись без внешних эффектов и оформил пространство строго по-мужски. Мою дверцу изнутри украсили качественные карточки с изображениями новейших европейских суперкаров и нестареющей классики детройтского мускул-прома. Рядом я примостил пару наклеек с силуэтами легкомоторных самолетов Cessna и Beechcraft. Иногда я до щемящей боли в груди скучал по настоящему небу и уже поставил себе твердую мысленную галочку: как только подрасту, обязательно получу здесь, в Штатах, официальную лицензию частного пилота авиации общего назначения.

Плюс ко всему в местном канцелярском магазине я откопал отличный пак наклеек с главными американскими достопримечательностями. На мою дверцу перекочевали гора Рашмор, Бруклинский мост и статуя Свободы — словом, те чистые визуальные символы Нового Света, которые не были отравлены текущей политической повесткой, а воспринимались скорее как красивые исторические маркеры.

Кстати, о политике. Я сознательно и очень жестко избегал любых радикальных окрасов в своих школьных дискуссиях. Будучи по своим внутренним убеждениям человеком широких взглядов, я органически не переваривал упрямые националистические доктрины, включая и концепцию Pax Americana в ее самом догматическом прочтении. При этом я всегда умел отдавать должное великим достижениям, культуре и труду любой нации мира, включая американскую.

Именно поэтому на уроках гражданского права и обществознания (Civics) я занял весьма взвешенную, но твердую позицию, которая раз за разом ставила в тупик нашего преподавателя, мистера Дэвиса.

Я никогда не оспаривал очевидные успехи американского народа, охотно выделял сильные стороны конституционной системы и хвалил экономические свободы. Но когда речь заходила о текущих событиях, я совершенно спокойно, ровным тоном заявлял, что идущая прямо сейчас военная кампания в Афганистане — это огромная и трагическая ошибка, которая не принесет обществу Соединенных Штатов ничего, кроме вреда.

Свои тезисы я выстраивал не на эмоциях, а на строгой юридической и экономической логике, подтягивая в качестве аргументов финансовые отчеты и тяжелый, незаживающий исторический опыт США времен Вьетнамской войны.

Мистер Дэвис был учителем старой закалки. Он вовсю застал суровые восьмидесятые годы с их прямолинейным идеологическим противостоянием, поэтому наши взгляды на геополитику не совпадали от слова «совсем». Мы регулярно скрещивали с ним шпаги перед притихшим классом.

Но надо отдать мистеру Дэвису должное: он был настоящим педагогом. Видя, что я спорю аргументированно, неизменно вежливо и ни в коем случае не пытаюсь сорвать урок или подорвать его личный авторитет, он не устраивал мне ковровых бомбардировок плохими оценками. Напротив, он превратил наши пикировки в наглядное учебное пособие.

— Посмотрите на Коваленко, джентльмены, — оборачивался он к притихшим футболистам, сидевшим на задних партах. — Вот именно так и должна выглядеть цивилизованная дискуссия с представителем противоположного лагеря. Без крика, без оскорблений — только факты, логика и уважение к оппоненту. Записывайте, вам это в жизни пригодится.

Мы могли спорить до самого финального звонка. Мы так и не переубедили друг друга в ключевых вопросах мироустройства, находя точки соприкосновения лишь в мелких исторических деталях. Но это интеллектуальное фехтование держало мой мозг в идеальном тонусе. Школьные будни постепенно превращались в сложную, многоуровневую шахматную партию, и я получал от каждого хода колоссальное удовольствие.

Учебный год только начался, но тренер Бёрнс и не думал сбавлять обороты. Напротив, он словно врубил дополнительную передачу, уплотнив наши вечерние тренировки до абсолютного предела. Для нас с Брэдом это вылилось в бесконечный, доведенный до автоматизма процесс под названием «идеальный снэп».

Бёрнс без устали менял условия игры, заставляя наш мозг плавиться под шлемами. То он намертво запрещал линии атаки делать больше трех шагов после свистка, то заставлял меня блокировать защитника исключительно правым плечом, уводя его по ложной траектории. Тренер намеренно, с каким-то упрямым упорством усложнял каждое наше движение, свято веря в главный армейский постулат: тяжело в учении — легко в бою.

Пока вся остальная команда послушно зубрила тактические схемы, чертя стрелочки в блокнотах, я отдельно учился читать соперников по едва заметным маркерам — микродвижениям их стоп, развороту бедер и наклону шлема перед рывком. Бёрнс шел ва-банк. У него была одна, совершенно маниакальная цель — он хотел, чтобы в этом сезоне футбольные команды школы Солон без исключения стали чемпионами штата.

И наш первый официальный экзамен был назначен на субботу, седьмое сентября. Выставочная (товарищеская по европейским правилам), домашняя игра против Mayfield Wildcats.

Перед тем как выйти на поле, мне пришлось преодолеть еще одно неожиданное препятствие — собственную генетику. Дело в том, что в свои неполные двенадцать лет я был попросту огромным на фоне сверстников. При росте в 175 сантиметров и весе в 65 килограммов плотных мышц я возвышался над среднестатистическим американским семиклассником ладоней на пять и был тяжелее добрых на два десятка кило.

Субботнее утро началось для меня с традиционного разбирательства в судейской палатке у кромки поля. Два престарелых арбитра в полосатых джерси с подозрением разглядывали распечатанные антропометрические таблицы Ассоциации школьного спорта Огайо (OHSAA), трижды перепроверяя мое свидетельство о рождении и школьный ID.

— Парень, ты уверен, что не перепутал автобусы? — хмуро спросил старший рефери, переводя взгляд с официального бланка на мою фигуру. — Средний вес в седьмом классе — сорок два килограмма. Рост — пять футов. В тебе без пяти минут пять и девять, а весы под тобой только что показали сто сорок три фунта. Ты весишь как два твоих ресивера, вместе взятых.

— Я просто хорошо кушаю, сэр, — спокойно ответил я, глядя на него сверху вниз.

Допуск мне в итоге выдали, но на поле я выходил под аккомпанемент испуганных и злых шепотков со скамейки соперников. Для этой лиги я был запредельным феноменом. Когда наша команда выстроилась в предматчевый круг, мои каркасные плечи, подогнанные под взрослую фигуру, визуально делали меня шире квотербека Брэда Уорнера в полтора раза. На фоне этих угловатых, худосочных подростков я выглядел как засланный диверсант из старших классов.

Для меня, как для человека со взрослым бэкграундом, подготовка к этому первому домашнему матчу стала великолепным наглядным пособием по тому, как устроена внутренняя экономика американского городка. Школьный спорт в США — это не просто физкультура после уроков, а огромная, четко отлаженная индустрия.

Всем спортивным хаосом заправлял один-единственный человек — Athletic Director (Спортивный директор). В Солоне это невероятно уважаемая, весомая административная должность. Он, словно директор крупного предприятия, координировал абсолютно всё: от расписания борцов и закупки каркасов для футболистов до координации школьного оркестра и логистики автобусов для черлидерш.

Школы здесь никогда не играли «просто так». Все они были объединены в локальные Конференции по строгому географическому и финансовому признаку. Наша средняя школа шла в жесткой связке со старшей, выступая в той же лиге. Календарь заездов утверждался компьютерной системой штата на несколько лет вперед по незыблемому принципу «Home-and-Home»: если в этом году мы едем к соперникам в гости, то в следующем они обязаны явиться к нам с ответным визитом.

Наш спортивный директор совершил маленькое чудо: на первую осеннюю игру он выбил право сыграть не на простом травяном поле, а на роскошном стадионе Solon High School — с профессиональным искусственным газоном, гигантским табло и ровными рядами пластиковых трибун. Зрителей пришло вполне достаточно, чтобы мы чувствовали плотную поддержку родного города.

По правилам ассоциации, вся финансовая и организационная тяжесть матча целиком ложилась на плечи принимающей стороны. В этот день директор напоминал заведенную часовую игрушку. Именно школа-хозяин брала на себя все расходы по подготовке стадиона, закупке свежей извести для идеальной разметки газона и оплате работы технического персонала. Свежие конверты для судей, дежурный экипаж парамедиков, сертифицированный спортивный врач на бровке — без их официального присутствия и короткого кивка главному арбитру игра просто не могла начаться.

Но зато и всю выручку хозяева поля забирали себе без остатка. Деньги от продажи входных билетов текли прямиком в кассу Солона. Туда же с огромной скоростью улетала и прибыль от школьного ларька на трибунах. Там, среди клубов аппетитного дыма, мамы наших футболистов без устали переворачивали на гриле сочные сосиски, продавали ведра попкорна и разливали обжигающее какао в картонные стаканчики.

Гости же, напротив, приезжали на всё готовенькое. Огромные желтые автобусы высаживали их прямо у гостевых раздевалок. Они привозили с собой только собственную игровую экипировку, походную аптечку и большую сетку с потемневшими от травы мячами для разминки. Вся их задача сводилась к тому, чтобы просто выйти на поле и показать всё, на что они способны.

Огромные мачты прожекторов, несмотря на дневное время, уже врубили на полную мощность, чтобы сгладить резкие тени от яркого солнца Огайо. Их яростный белый свет превращал ровный изумрудный ковер искусственного газона в настоящие театральные подмостки. Поблажек не предвиделось. Когда судейский свисток прорезал гул трибун и мы встали на линию схватки для первой атакующей серии, прямо напротив меня, в каких-то тридцати сантиметрах, тяжело опустился в трехпалую стойку ноуз-тэкл «Диких кошек» — приземистый, квадратный парень под номером «52». Парень считался «крепышом» в своей команде — в нем было около 155 сантиметров роста и честные пятьдесят килограммов веса, а его шея казалась шире его собственного шлема. Но когда я опустился напротив, он буквально исчез в моей тени.

Сквозь решетку его шлема я видел округлившиеся, полные неподдельного ужаса глаза ребенка. Моя славянская генетика и мышечный каркас превращали меня для него в живой таран.

Я привычно уперся ладонью в жесткую землю, чувствуя, как за моей спиной Брэд Уорнер заводит руки мне под пояс для приема мяча. Его ладони едва заметно подрагивали — предстартовый мандраж субботнего утра колотил нашего квотербека на полную катушку.

— Синий-сорок! Синий-сорок! Хат-хат! — хрипло сорвался на фальцет Брэд.

Я сделал выверенный, идеальный снэп, запустив кожаную «дыню» точно в перчатки Брэда, и с первым шагом просто набрал инерцию. Физику обмануть невозможно. Мои шестьдесят flannel-крепких килограммов на полной скорости врезались в тело несчастного ноуз-тэкла. Раздался оглушительный, сочный треск пластика. Бедняга даже не успел среагировать — сила моего импульса буквально оторвала его бутсы от газона, и он спиной вперед полетел на своего же лайнбекера.

Я не просто выиграл позицию, я физически расчистил коридор шириной в два метра. Любой нормальный раннинбек пролетел бы здесь со свистом. Но в том и была проблема выставочных матчей в начале сентября: наша команда еще не умела пользоваться столь запредельным преимуществом. Наш бегущий, вместо того чтобы нырнуть в образовавшуюся брешь, замешкался на долю секунды, напуганный масштабом мгновенного разрушения.

И координатор защиты соперников тут же перестроил игру. Поняв, что бросать детей под мой каток — это прямая дорога в травмпункт Кливленда, он судорожно замахал руками с бровки. Против игрока моих габаритов лезть в лоб было самоубийством. «Дикие кошки» включили хитрую, изматывающую оборонительную схему Read-and-React («Читай и реагируй»).

В следующей серии номер «52» больше не пытался играть со мной в мужество, прорывать мой блок или встречать меня жестким каркасом. Едва началось движение, этот двенадцатилетний парень резко раскинул руки, ушел низко в присед и мертвой, клещевой хваткой вцепился в ткань моего джерси на груди. Они пошли на грязный, но единственный эффективный против меня прием — low block. Пацан, отчаянно цепляясь за мои наколенники, просто жертвовал собой. Он повис на мне всем своим скромным весом, превращаясь в живой, отчаянный якорь, чтобы полностью перекрыть мне обзор.

— Ах ты гад... — процедил я сквозь зубы, чувствуя, как в маску летит чужой горячий пот и хриплое дыхание.

Я яростно врубил работу ног, как учил Бёрнс. Мои бедра сработали как мощные поршни, я провернул корпус, ломая чужой рычаг, и с глухим стуком пластика швырнул этого упрямого клеща на колени. Физически я все равно сминал его, топтал бутсами, прорываясь вперед, но на эту возню у меня уходила та самая лишняя, драгоценная секунда.

И эта секунда решила всё.

Пока я, как разъяренный медведь, стряхивал с себя вцепившихся игрока защиты, быстрые, легкие и злые лайнбекеры Мэйфилда на полной скорости облетали наши оголившиеся фланги. Они весили мало, зато бегали как испуганные антилопы. Они мгновенно читали траекторию движения мяча по развороту стоп нашего бегущего и наглухо, с хрустом перехватывали его еще до того, как парень успевал набрать скорость. Наша линия защиты на краях откровенно просыпала эти рывки. Гончие «Диких кошек» раз за разом наглухо вязали Брэда Уорнера, не давая ему времени замахнуться для дальнего паса.

Это были странные, изматывающие шахматы на траве. Мое абсолютное доминирование в центре поля превратилось в позиционный тупик. Мэйфилд просто изолировал меня, отдавая центр на растерзание, но за счет идеальной дисциплины и командной скорости на флангах они раз за разом тушили наши атаки.

К концу четвертой четверти игра превратилась в сплошное побоище. Брэд Уорнер крутился в овэе как заведенный волчок. Его модная прическа давно превратилась в мокрое месиво, на левой щеке красовалась сочная ссадина от удара о шлем, но он держался молодцом. Когда мы встали в хаддл, он тяжело хрипел, выплевывая слова:

— Парни, еще один даун! Алекс, держи центр, они сужают фронт! Нам нужен этот первый даун, чего бы это ни стоило!

И я держал. В следующей серии, когда их ди-энд попытался схитрить и проскочить мимо моего плеча по хитрой затяжной дуге, я прочитал его маневр еще до щелчка мяча — просто по тому, как он перенес вес на носки бутс. Я резко выкинул свои длинные руки вперед, поймал его корпус в железные тиски и с таким остервенением впечатал в землю, что парень остался лежать на спине, судорожно хватая ртом воздух. На фоне двенадцатилетних детей это выглядело так, будто тяжелый грузовик переехал легковую машину.

Трибуны Солона взревели так, что, казалось, задрожали стекла в судейской вышке. Мой блок дал Брэду целых три секунды абсолютного покоя, и он выдал роскошный сорокаъярдовый пас прямо в тачдаун! Но Мэйфилд тут же ответил своей кинжальной атакой по правому краю, воспользовавшись усталостью и позиционной ошибкой нашего корнербека. Борьба шла за каждый дюйм.

Когда над стадионом раскатисто пропел финальный свисток главного арбитра, счет на табло застыл на отметке 14:14. Ничья. Жесткая, изматывающая тактическая ничья, пахнущая содранной кожей, адреналином и соленым потом. Пацаны из Мэйфилда искренне, со слезами на глазах радовались этому результату так, словно только что выиграли Супербоул. И я их понимал — они выжили в игре против великана, у которого в документах почему-то было написано «12 лет».

Для таблицы регулярного чемпионата этот результат не значил ровным счетом ничего — официальный сезон Конференции еще не начался. Но эта выставочная игра субботнего дня благополучно разбила наши иллюзии и дала тренеру Бёрнсу колоссальный объем пищи для размышлений. Мы медленно брели в подтрибунное помещение под плотные, искренние аплодисменты солонских трибун. Родители, девчонки-чирлидерши, жители Солона — все они стояли и хлопали нам, признавая эту честную рубку.

Я шел, небрежно неся в руке тяжелый шлем, и чувствовал, как внутри каждой мышцы разливается глухая, сладкая боль. Выставочный матч закончился миром, но этот субботний день наглядно показал: у тренера в руках оказался ядерный чемоданчик. В самой линии Солона вырос монолит под номером «77», который невозможно сдвинуть с места. И настоящий сезон был еще впереди.

Пока школьные будни шли своим чередом, мой маленький детейлинг-бизнес под маркой Alex Apex Auto Care демонстрировал уверенный, чертовски приятный рост. В середине сентября в жизни моей зарождающейся империи произошло сразу два примечательных события, которые окончательно вывели дело из категории «пацан с ведрами» на уровень серьезного локального стартапа.

Нам с отцом наконец-то удалось найти нормальное, полноценное помещение под аренду офиса, склада и полноценного бокса. Батя поспрашивал парней у себя в фонде, и те по цепочке вывели его на одного из бывших сотрудников мистера Вэнса. Мужчина недавно ушел на покой и коротал дни на пенсии. Когда-то давно он владел небольшой частной СТО на глухой окраине Солона, но бизнес прогорел, большую часть оборудования спешно распродали за долги, а само кирпичное здание так и осталось у пенсионера в собственности.

Старик оказался мировой душой. Он без лишних торгов согласился сдать нам объект за чисто символические 200 долларов в месяц плюс, разумеется, полная оплата коммунальных платежей по счетчикам. Для нас это было идеальное комбо. Помещение имело небольшой изолированный офис, где можно было поставить компьютер и принимать клиентов, уютную комнату для персонала, вместительный сухой склад под автохимию и просторный бокс с подготовленным местом под будущий гидравлический подъемник. И главное — просторный задний двор с огороженной площадкой, где было безумно удобно парковать готовый транспорт.

Вторым важным прорывом стала моя первая официальная пиар-акция, которая планировалась заранее и без лишней суеты. Никакого агрессивного маркетинга или навязывания услуг с моей стороны не было — всё решилось цивилизованно. Используя контакты офицера по связям с общественностью, мы быстро пришли к общей цели: провести благотворительную акцию чистки департаментского транспорта, приуроченную к годовщине трагедии одиннадцатого сентября.

Вечером десятого сентября 2002 года, точно в назначенное время, я подкатил к заднему двору полицейского участка на своем оранжевом трайке. Начальник полиции решил не устраивать из этого громкого медийного шоу, так что работа проходила в спокойной, почти рабочей атмосфере. Мне выделили три машины, которые за лето успели собрать на себя всю дорожную пыль и копоть округа: монументальный Ford Crown Victoria в версии высокоскоростного перехватчика, классический патрульный крузер Ford Crown Victoria в стандартном полицейском исполнении и тяжелый, угловатый Chevrolet Blazer, подготовленный специально для суровых зим Огайо.

К делу я подошел со всей своей дотошностью, вычищая каждый стык на кузове и возвращая глянцевый блеск черным пластиковым бамперам. Пока я заканчивал наносить защитный слой на капот Блейзера, к участку подтянулось руководство департамента. Мы сделали несколько отличных официальных снимков на фоне сияющих машин для их внутренней доски событий, а начинающий репортер из нашей местной газеты, которого копы пригласили за компанию, сделал пару кадров со вспышкой и взял у меня короткое интервью.

Сама заметка вышла в специальном выпуске газеты, полностью посвященном памяти 11 сентября. Пускай мое имя упомянули не на первой полосе, а где-то ближе к концу номера, в блоке о городских волонтерских инициативах, для авторитета Alex Apex Auto Care это был мощный толчок. Я специально сохранил этот номер. Если мой бизнес когда-нибудь вырастет во что-то действительно масштабное, эта заметка станет первым экспонатом в музее компании.

Слухи о том, сколько этот «рослый парень из седьмого класса» поднимает чистыми с одной премиальной машины, железно поползли по коридорам. На переменах у локеров я то и дело начал ловить на себе задумчивые, оценивающие взгляды прагматичных девятиклассников. Старшие парни явно начинали дозревать до понимания, что со мной выгодно иметь дело. Кстати, у Галлахеров их новое направление по кастомной конверсии грузовых трайков тоже закрутилось вовсю — по моим прикидкам, уже через пару месяцев эта ветка обещала сравняться по доходности с их основной авторазборкой.

По забавной иронии школьного расписания, наш седьмой класс отправлялся на обед в одно время с девятыми классами. Школа была огромной, поэтому всех учеников одновременно столовая бы просто не вместила — нас по-умному делили на несколько потоков.

Школьная столовая в Штатах — это уменьшенная, жестокая копия кастового общества с железной иерархией. Центральные, самые освещенные столы безраздельно принадлежали спортивным командам, чирлидершам и просто непростительно богатым и популярным детям. По углам, ближе к стенам, жались обособленные группировки: гики, компьютерщики, отличники, скейтеры и музыканты. А в пространстве между ними лавировали все остальные — те, кто не сумел или не захотел прибиться к какому-то конкретному лагерю.

Будучи стартовым Центром футбольной команды, я имел полное, законное право сидеть в самом сердце этого пищевого полигона. Большинство наших парней-спортсменов так и делали — они с грохотом занимали самые центровые места, вовсю привлекая к себе внимание. Я же, напротив, действовал тоньше: садился не в самый эпицентр, а на самый край этих «королевских» столов. Как говаривали умные люди в моей прошлой жизни: за троном сидеть всегда гораздо удобнее — можно значительно шире расставить локти, и тебя никто не толкнет в спину.

Пользуясь нашей дружбой, Эмили и Хлоя всегда садились рядом со мной. Они автоматически оказывались в зоне повышенного внимания всей школы, хотя по своему статусу не принадлежали ни к чирлидершам, ни к элите. Но девчонки были умны, сообразительны и прекрасно умели строить глазки кому нужно. Мне же, если честно, было абсолютно плевать на эти подростковые статусы — после моих взрослых командировок по линии международных организаций в реальные лагеря беженцев, школьные терки за право сидеть у окна казались мне мышиной возней.

Но даже моя видавшая виды ментальная броня дала трещину, когда в один из четвергов к нашему скромному столу на краю центральной зоны подошла Ванесса Бэнкфорт в сопровождении Пейдж и Бекки.

Если с Пейдж и Беккой мы и так регулярно пересекались по жизни в городе и в школе, то Ванесса была птицей совершенно иного полета. В иерархии школы она являлась негласной, абсолютной королевой. И пускай официальную корону носила капитан чирлидеров из выпускного класса, Ванесса била всю местную элиту козырем, который невозможно перебить — вековым, небрежным «старым капиталом» своей семьи.

Вообще, поначалу меня искренне удивляло, почему девушка с такими возможностями учится в обычной, пусть и очень престижной государственной школе Солона, а не в закрытом частном пансионе где-нибудь в Кливленде. Но как-то в разговоре Ванесса сама обронила, что здешнее образование дает отличную базу, а всё, что не успевают вложить в головы школьные учителя, ей с лихвой добирают лучшие частные репетиторы штата.

С самого Дня Труда наше общение с Ванессой не прекращалось. Мы обменялись контактами и периодически переписывались в мессенджере. Но я справедливо считал это легким подростковым приятельством: мы не затрагивали серьезных тем, не делились личными секретами, это была обычная, ни к чему не обязывающая болтовня.

И вот посреди шумного обеденного перерыва Ванесса с девушками элегантно лавирует между рядами со своим подносом и останавливается прямо напротив меня.

В радиусе десяти метров вокруг нашего стола мгновенно, словно по щелчку тумблера, стих попкорновый хруст и гул голосов. Десятки пар глаз уставились на нас. Ванесса, несмотря на свой статус, никогда не позволяла себе дешевой грубости или надменности по отношению к ученикам или персоналу — воспитание у нее было безупречным. Она посмотрела мне прямо в глаза и мягко, с едва заметной полуулыбкой спросила:

— Алекс, вы не против, если мы пристроимся к вам?

Я быстро переглянулся с Хлоей и Эмили. Не заметив на их лицах ничего, кроме искреннего, девичьего шока вперемешку с азартом, я спокойно отодвинулся, освобождая место на лавке:

— Конечно, Ванесса. Присаживайтесь. Здесь как раз отличный обзор.

Вся столовая переваривала увиденное в гробовой тишине. Школа уже прекрасно знала, что я за словом в карман не лезу и при необходимости могу филигранно послать любого умника в очень далекое путешествие. Но в этот раз, конечно, сработал непререкаемый авторитет самой Бэнкфорт. Как любили повторять в Древнем Риме: «Что позволено Юпитеру, не позволено быку».

Настоящее удивление Ванессы случилось чуть позже. Одно дело — лениво перекидываться короткими фразами на экране компьютера, и совсем другое — столкнуться вживую с двенадцатилетним пацаном, который посреди школьной столовой спокойно поддерживает разговор о... женской косметике и средствах по уходу за кожей.

В своей прошлой взрослой жизни я был женат. А это значит, что я волей-неволей обладал колоссальным, выстраданным годами багажом знаний о бьюти-индустрии. Я лично тоннами закупал дорогущие кремы, тушь и сыворотки в подарок своей благоверной, наизусть помня названия брендов и линеек. Когда девчонки за столом завели привычный разговор о новинках, я мимоходом, совершенно буднично вставил свои пять центов, разложив состав популярного подросткового тоника с точки зрения химии, воздействия активных кислот и долгосрочного здоровья кожи.

Ванесса занесла ложку мимо рта:

— Алекс... Откуда в твоей голове знания о гидролипидном балансе? Ты точно двенадцатилетний мальчик, а не агент Vogue?

— Я просто внимательно читаю этикетки, — улыбнулся я. — Физика и химия поверхностей одинаково работают как на лаке новенького «Корвета», так и на коже лица. Некачественные компоненты везде оставляют микроповреждения.

Девчонки прыснули со смеху, а Ванесса лишь восхищенно покачала monocle-взглядом, оценив мой кругозор и умение держать удар. Мы определенно смогли её удивить. Наш разговор за столиком никогда не переходил рамки приличий — мы болтали об одежде, брендах, бижутерии и школьных новостях, но этот обед навсегда сломал невидимую стену между классами. Начиная с того самого дня, «королева школы» вместе со своей свитой сделала наш стол своей постоянной резиденцией во время ланча, заставляя всю остальную школу ежедневно гадать, какие еще тайны скрывает этот огромный парень под номером «77».

Глава 4 Франклин против тестостерона, законы рычагов на ледяной грязи и кулинарное шоу у бассейна

«Истинное превосходство измеряется не отсутствием осечек, а способностью хладнокровно принять щелчок по носу, присесть чуть ниже и превратить холодную жижу чужого стадиона в идеальный чертеж для следующего триумфа»

Сентябрь в Огайо разворачивался лениво, выкрашивая раскидистые клёны по краям школьного стадиона в медь и золото. По утрам на стриженую траву ложилась густая, холодная роса, не просыхавшая до полудня, а после четырёх часов вечера воздух наливался сочной, бодрящей прохладой. Для футбольной команды Solon Comets выставочный матч против «Диких кошек» стал ледяным душем. Мы вернулись на тренировочное поле без триумфа, но с чётким пониманием: одной лишь грубой силы для доминирования в лиге недостаточно.

Тренер Бёрнс унывать не умел в принципе. Его приземистая фигура в неизменной выцветшей кепке ежедневно металась по газону, а резкие, отрывистые свистки разрезали гул вечерней субурбии. Увидев, где именно наша тактика дает трещины, он без лишних слов перекроил программу, превратив тренировки в тактическую лабораторию.

Бёрнс был отличным стратегом и прекрасно дружил с законами физики. Посмотрев записи игры против Мэйфилда, он окончательно утвердился в мысли: при моих аномальных для двенадцати лет габаритах я идеальный, несокрушимый монолит, но никак не спринтер. Если соперник пускал в прорыв юрких, лёгких бегущих, я чисто физически не успевал развернуть свои шестьдесят пять килограммов массы, чтобы пуститься за ними в погоню по флангам. Моя инерция была моим главным козырем, но она же становилась уязвимостью.

Зато в самом сердце линии схватки мне не было равных. Сто семьдесят пять сантиметров роста и плотные, сухие мышцы позволяли намертво цементировать центр поля, превращая его в глухую кирпичную стену. Прорваться там, где стоял номер «77», было нереально — это понимали и мы, и наши соперники.

— Ты — наш якорь, Алекс! — рычал Бёрнс, нещадно хлопая ладонью по моему пластиковому каркасу. — Твоя задача — не бегать за этими воробьями по всему полю. Твоя задача — держать ось. Пусть они бьются об тебя, как волны об утёс, а фланги мы прикроем.

Следуя этому плану, тренер кардинально перетасовал атакующую линию. Он убрал из центра неповоротливых парней, заменив их на моих флангах более быстрыми, лёгкими и маневренными ребятами. Теперь, когда соперники пытались оббежать меня по дуге, они мгновенно натыкались на подвижный заслон, который выдавливал их обратно в центр — прямиком под мой тяжелый, безжалостный блок.

Настоящее веселье началось, когда Бёрнс решил задействовать меня в оборонительных сериях. В американских средних школах спорт ещё не превратился в бездушную профессиональную машину, поэтому жесткого, кастового разделения на узкоспециализированные команды атаки и защиты не существовало. Мы играли в так называемый «двусторонний футбол» — одни и те же пацаны на протяжении четырёх четвертей пахали как при выносе мяча, так и при попытках этот самый вынос остановить.

И вот здесь, на позиции ноуз-тэкла в линии защиты, тренер решил превратить меня в абсолютное оружие — в живой, сокрушительный таран.

На первой же тактической двухсторонке Бёрнс выставил меня прямо напротив линии нападения дублирующего состава. Запах прибитой бутсами влажной травы, тяжелое дыхание сквозь ячейки стальной маски и глухой стук чужих щитков — всё это настраивало на рабочий, жесткий лад.

— Снэп! — рявкнул помощник тренера.

Я не стал выжидать. Просто рванулся вперед, низко опустив плечи и превращая свой вес в чистую кинетическую энергию. Несчастный парень-центр из дубля, весивший от силы килограммов сорок, даже не успел выставить руки — мой каркас врезался в него с сухим, пушечным треском. Беднягу отбросило назад, словно картонную коробку, и я мертвой хваткой замкнул объятия на джерси перепуганного квотербека еще до того, как тот успел сделать первый шаг назад.

— Свисток! Свисток! — закричал Бёрнс, но в его глазах горел дикий, фанатичный азарт. — Вы видели это?! Видели?!

Тренер взбежал на поле, активно жестикулируя и собирая вокруг себя тяжело дышащих игроков защиты:

— Смотрите, парни! Чтобы остановить Алекса на этой позиции, сопернику придется бросать на него как минимум двоих, а то и троих лайнменов. Это называется double-team. Они будут вынуждены стягивать все свои силы в центр, просто чтобы этот поезд не переехал их квотербека в первую же секунду! А это значит…

Он повернулся к нашим быстрым лайнбекерам, чьи глаза азартно блеснули из-под шлемов:

— …это значит, что у вас на флангах образуются чистые, абсолютно свободные коридоры для прорыва. Алекс связывает центр, взламывает их линию, как консервный нож, а вы влетаете в образовавшиеся дыры и уничтожаете их вынос. Это наша новая доктрина, джентльмены. И в следующую субботу мы проверим её на прочность.

Я слушал его, опершись ладонями на колени, и чувствовал, как по спине струится горячий пот. Бёрнс превращал мою аномальную антропометрию в тактический дефицит для любой команды лиги. Мы больше не собирались подстраиваться под чужую скорость. Теперь мы диктовали свои условия. Это новое ощущение силы приятно грело душу перед грядущими битвами регулярного сезона. Конечно, противники тоже не будут щелкать клювом и со временем найдут тактику противодействия. Но на мой взгляд, новая концепция вчистую выигрывала у предыдущей.

Середина сентября принесла в устоявшуюся жизнь нашей команды не только тактические новшества тренера Бёрнса, но и первый полноценный внутриколлективный скандал. Жизнь в американской средней школе редко обходится без драмы, особенно когда на одном клочке земли сталкиваются спорт, амбиции и бушующий пубертат.

Главным возмутителем спокойствия стал Майк Торнтон — наш основной ресивер. Майк был классическим продуктом местной спортивной системы: невероятно скоростной, взрывной, поджарый парень, которого именно в этот период накрыло мощной, неконтролируемой волной подросткового тестостерона. Гормоны хлестали из него как из брандспойта, требуя немедленного доминирования на всех фронтах.

Проблема Майка заключалась во мне. Точнее, в том, как я вел себя за пределами футбольного поля. В его картине мира спортсмены должны были держаться вместе и соответствовать привычным школьным стереотипам. А я эту схему безжалостно ломал. То, что я устраивал на уроках литературы у мисс Кларк и на обществознании у мистера Дэвиса, по мнению Торнтона, бросало густую, некрасивую тень на остальных jocks — школьных спортсменов. Майку казалось, что на моем фоне парни из команды выглядят, мягко говоря, недалекими качками, безнадежно проигрывая в негласном рейтинге средней школы Солон.

Но самым болезненным триггером для его уязвленного эго стал девичий фактор. Майка до скрежета зубовного душила банальная зависть от того, что со мной абсолютно естественно общались Эмили и Хлоя. В нашем седьмом классе эти девушки были признанными лидерами женской половины, и их явное одобрение автоматически приковывало к моей персоне интерес со стороны всей женской половины параллели. Пока это проявлялось в невинных перемигиваниях в коридорах, случайных улыбках у локеров и переписке в мессенджере, но мы все стремительно взрослели, и законы привлекательности начинали заявлять о себе в полный голос.

Правда же была куда прозаичнее, и Майк в силу возраста просто не способен был её разглядеть. Мой взрослый аналитический разум раскладывал эту ситуацию на три простых пункта:

Соседский узел: Мы с Эмили и Хлоей жили в одном загородном субдивижне.

Семейные традиции: Наши родители дружили домами, регулярно устраивали совместные барбекю на задних дворах и делились новостями.

Общая песочница: Мы с девчонками, а также с Крисом и Мэттом — старшеклассниками, которые тоже жили по соседству, — волей-неволей тусовались в одной компании.

Никаких романтических чувств между мной и девочками пока не было и в помине — исключительно прочное, комфортное соседское знакомство и ежедневное доверительное общение. Но Торнтон видел в этом лишь то, что его лишают законного внимания главных красавиц класса.

Решив во что бы то ни стало поднять свой пошатнувшийся авторитет, Майк начал искать повод для атаки. Но тут он столкнулся с непреодолимым препятствием физического толка. Дело в том, что я не был классическим ботаником — беззащитным, хрупким умником, которого можно легко прижать к железной дверце локера в глухом углу коридора.

Да, в повседневной жизни я постоянно носил очки. У меня были честные -3 диоптрии, и я снимал их только на время тренировок и матчей. В моей роли Центра на поле особая острота зрения на дистанции в сто ярдов была без надобности: моя задача сводилась к тому, чтобы идеально отдать пас назад Брэду и намертво заблокировать бегущего прямо на меня защитника соперника. С этим я прекрасно справлялся и с легкой близорукостью, и ни я, ни тренер Бёрнс не видели в этом ни малейшей проблемы.

Вне поля эти очки в тонкой оправе создавали обманчивый образ интеллектуала. Но стоило перевести взгляд ниже, как этот образ разбивался о суровую реальность: я оставался здоровенным, плотно сбитым парнем, который был на полторы головы выше Майка и как минимум на пятнадцать килограммов его тяжелее. Идея просто нарваться на банальную драку на заднем дворе школы была для Торнтона откровенно суицидальной. Обладая хладнокровием и колоссальным перевесом в массе, я бы просто размазал его по асфальту. Поняв, что кулаками славы не добудешь, Майк принял стратегическое решение — блеснуть мозгами и уязвить меня на моем же поле.

Самое забавное, что Торнтон вовсе не был глупым или отстающим парнем. Для стандартного семиклассника он учился вполне нормально. Беда пришла с другой стороны: в его организме бушевал настоящий гормональный шторм, полностью заблокировавший здравый смысл и инстинкт самосохранения. Он готовил свое интеллектуальное наступление, абсолютно не понимая, что пытается играть в шахматы с человеком, который щелкал подобные споры как семечки.

Гром грянул на обычном уроке литературы у мисс Кларк. Наша программа как раз подобралась к культовой антиутопии Лоис Лоури «Дающий» (The Giver). В начальных главах, которые нам задали разобрать, описывалось внешне идеальное общество — мир, полностью избавленный от нужды, боли, голода, страха и войн. Но плата за эту утопию была страшной: абсолютная кастрация человеческих эмоций, отсутствие цветов, искусства и права выбора. Настоящая классика жанра. Мой взрослый разум цинично отметил, что всего через пару месяцев на экраны кинотеатров выйдет фильм «Эквилибриум» со схожей до боли концепцией, но для моих одноклассников этот литературный разбор был в новинку.

Мисс Кларк, плавно прохаживаясь между рядами, вывела на доске тему сегодняшней дискуссии:

«Безопасность Общины против Свободы Личности»

В сентябре две тысячи второго года, когда со дня падения Башен-Близнецов прошел ровно год, эта тема в любой американской школе была не просто академическим часом. Она была оголенным, сочащимся кровью нервом страны. Нация судорожно сжималась в комок, принимая новые законы о контроле и безопасности, и этот страх незримо витал в воздухе школьного кабинета.

Мисс Кларк заняла позицию медиатора за своим столом, переводя внимательный взгляд с меня на Майка. И Торнтона сейчас несло не только из-за бушующих гормонов и желания умыть «умника» перед девушками. Самолёты одиннадцатого сентября оставили в его подростковой психике глубокий, неосознанный шрам. Пережитый ужас порождал в нем яростное, почти слепое желание опереться на силу, правила и абсолютный контроль.

— Община Лоури идеальна! — Майк говорил громко, его голос звенел от избытка эмоций. Он резко рубил воздух ладонью, подавшись вперед всем телом. — В мире, где у людей есть выбор, всегда начинается хаос! Кто-то обязательно делает глупость, кто-то причиняет боль другим, кто-то… уничтожает чужие жизни! Если Система полностью контролирует каждый шаг, регламентирует каждую профессию и убирает опасные эмоции — она просто защищает нас! Безопасность большинства гораздо важнее, чем право кучки людей делать всё, что им вздумается!

Класс испуганно притих. По лицам парней и девушек было видно, что они скорее разделяют эту позицию. Живой, свежий страх перед непредсказуемым миром заставлял их кивать Майку.

Всех, кроме меня. Я всегда был и оставался сторонником личностной свободы, ограниченной лишь разумными рамками Конституции.

Когда мисс Кларк по традиции повернулась в мою сторону, безмолвно передавая очередь, я спокойно поправил очки и ответил:

— Майк путает сытую клетку с безопасностью. Иллюзия стабильности в Общине держится на тотальном уничтожении человеческой природы. Уберите у человека право выбора — и вы полностью остановите эволюцию. Общество превратится в застойное болото, в бездушный, мертвый конвейер. Еще Бенджамин Франклин абсолютно точно сформулировал эту аксиому: «Те, кто готов променять базовую свободу на временную безопасность, не заслуживают ни свободы, ни безопасности». Община Лоури не защищает своих граждан, Майк. Она их ликвидирует как личности — просто ради удобства администрирования.

Мисс Кларк удивленно подняла бровь. Услышать столь точную и своевременную цитату одного из отцов-основателей из уст двенадцатилетнего подростка было как минимум неожиданно. Еще удивительнее то, что этот подросток был иммигрантом из Восточной Европы.

Вот только Майка от моих слов окончательно переклинило. Сочетание гормонального шторма, уязвленного эго перед Эмили и Хлоей и глубокого, личного страха перед хаосом выжгло парню последние тормоза. Логика уступила место чистому подростковому овердрайву.

— Да что ты вообще понимаешь?! — вскинулся Майк. Его лицо мгновенно пошло пунцовыми красными пятнами, он с грохотом вскочил со своего места, нависая над партой. — Франклин жил двести лет назад! Он не видел, как рушатся здания на Манхэттене! Легко тебе умничать и цитировать книжки, когда ты сам ни хрена не боишься! Правила нужны! Жесткий контроль нужен! Без него мы все трупы!

Он уже почти кричал, тяжело и прерывисто дыша. Логики в его словах не осталось — одни сплошные наболевшие эмоции ребенка, который пытается закричать свой глубинный страх.

Мисс Кларк мгновенно нахмурилась и с сухим стуком опустила ручку на стол:

— Мистер Торнтон, сбавьте накал страстей. Мы ведем цивилизованную дискуссию в академическом классе. Немедленно сядьте на место и вернитесь к безэмоциональным аргументам.

И тут Майка окончательно сорвало с нарезки. Вместо того чтобы выдохнуть и подчиниться, он повернулся к учительнице, ослепленный обидой, злостью и кипящим тестостероном. Субординация, священная для американской школы, просто разлетелась в щепки.

— А почему вы только его слушаете?! — рявкнул Майк прямо в лицо мисс Кларк. — Вы с самого начала этой дискуссии ему подыгрываете! Только потому, что он красиво цитирует?! Вы просто потакаете Алексу, а на то, что происходит в реальном мире, вам плевать!

В комнате повисла такая мертвая, звенящая тишина, что стало отчетливо слышно, как далеко на улице за закрытыми окнами шуршит тяжелыми шинами по асфальту желтый школьный автобус. Никто не двигался. Майк тяжело дышал, его кулаки были сжаты до белизны суставов, а в расширяющихся зрачках уже металось запоздалое, паническое понимание того, что он только что сотворил. Парень с разбегу прыгнул на амбразуру.

Мисс Кларк не стала кричать или возмущаться. Она медленно, с абсолютным ледяным достоинством открыла верхний ящик своего стола, достала плотный желтый бланк дисциплинарного рапорта и начала писать. В тишине кабинета отчетливый скрип её ручки звучал как приговор военного трибунала.

— Выйдите из класса, мистер Торнтон, — не поднимая головы, сухо произнесла она. — Жду вас у директора через пять минут. Копия рапорта уйдет руководству вашей команды.

Разговор с директором школы за закрытыми дверями оказался для Майка лишь легкой разминкой перед тем, что поджидало его на вечерней тренировке. Копия желтого дисциплинарного рапорта была направлена тренеру Бёрнсу немедленно, прямо из академического корпуса. А наш тренер был человеком сугубо военным, прошедшим суровую армейскую школу, и умел приводить в чувства зарвавшихся подростков в рекордно короткие сроки.

Когда команда в полном обмундировании построилась на бровке для разминки, Бёрнс не стал давать привычный стартовый свисток. Он молча стоял перед нашей шеренгой, держа в массивной, мозолистой руке тот самый желтый листок школьного рапорта. Его лицо, словно высеченное из куска старого темного гранита, не выражало абсолютно ничего хорошего.

— Торнтон! — рявкнул Бёрнс так, что стая птиц с шумом взлетела с ближних кленов. — Шаг вперед!

Майк, бледный как полотно, тяжело шагнул из строя, опустив шлем.

— Мне пришла крайне интересная записка из академического корпуса, — тихо, но от этого еще более жутко произнес Бёрнс, медленно прохаживаясь перед замершей командой. — Там сказано, что у нашего ведущего ресивера образовалось слишком много лишней энергии. На товарищеской игре он бегать не хочет, зато путает классную комнату с бойцовским рингом и пытается лаять на преподавателей. Гормоны в голову ударили, Торнтон? Считаешь себя самым громким парнем в штате Огайо?

Майк промолчал, лишь сильнее сжав челюсти под защитной маской шлема.

— Я быстро выбью из тебя эту дурь, сынок, — Бёрнс жестко ткнул большим пальцем в сторону дальней боковой линии. — Вставай на разметку. Твоя личная норма на эту неделю — сто гассеров. Будешь бегать сейчас, будуть бегать завтра, будешь бегать в пятницу, пока из твоих ушей вместо тестостерона не потечет чистый, прозрачный пот. И не забывай: не сдашь норму к субботней игре — вылетаешь из состава «Комет» до конца сезона. Пошел!

Майк судорожно сглотнул и трусцой направился к линии. Сто гассеров — изнурительных челночных спринтов от бровки до бровки — были для игрока его позиции форменным смертным приговором. Это означало, что следующие несколько дней его будут уносить с поля на носилках.

Но Бёрнс на этом не остановился. Его тяжелый, сканирующий взгляд бывалого сержанта медленно прошелся по остальным притихшим игрокам. Он безошибочно зафиксировал меня и еще двоих парней, которые сидели в том же кабинете литературы.

— Коваленко! Харрис! Пейдж! Шаг вперед!

Мы синхронно, как один механизм, сделали четкий шаг из строя.

— Вы сидели в том же кабинете, — отчеканил тренер, заложив руки за спину. — Вы — одна команда. Один отсек на корабле. Если один из вас начинает вести себя как тупое, неконтролируемое животное, задача остальных — рвать его поводок назад так, чтобы он не опозорил форму «Кометс» перед учителями. Профилактика, джентльмены. По пять гассеров каждому. На линию, живо!

Я не стал спорить или что-то доказывать. Просто коротко хмыкнул про себя. Это была классическая армейская круговая порука — жестокая, но кристально логичная система коллективной ответственности, которую я не раз наблюдал в своей прошлой взрослой жизни. Меня наказали просто за то, что я находился в одной экосистеме с дураком и не остановил его вовремя. Справедливо? С точки зрения гражданского права — нет. Но правила этой жесткой игры я принял добровольно, когда надел джерси с номером «77».

Мы молча встали на боковую черту. Раздался резкий, пронзительный свисток Бёрнса, и я рванул вперед, жестко впечатывая стальные шипы бутс в податливый газон стадиона.

Туда и обратно. Один. Разворот, мощный толчок бедрами, тяжелый вдох. Еще раз. Два. Мои пальцы на ногах горели, а легкие требовали ведер прохладного воздуха, но я бежал абсолютно ровно, экономя силы, контролируя каждый шаг и четко распределяя дыхание. Свои пять штук я отработал на одном дыхании, без единого стона или жалобы, после чего молча вернулся обратно в строй.

А на соседней дорожке, хрипя как сломанный дизельный трактор и размазывая по пластиковой маске шлема слезы вперемешку со слюной, свой тринадцатый гассер обреченно добегал Майк. Гормональный бунт и уязвленное эго в его голове стремительно уступали место первобытному, чистому желанию просто выжить и доползти до раздевалки. Порядок в классе был восстановлен.

И самое поразительное во всей этой безумной истории — Майк выжил. Ошалевший от усталости, со стертыми в кровь стопами, он упрямо отбегал свои проклятые сто гассеров, закончив аккурат к субботнему утру четырнадцатого сентября. Наказание Бёрнса не сломало парня, оно выжгло из него всю подростковую спесь и дурь, оставив только чистую, злую спортивную ярость. Когда Майк застегивал шлем в раздевалке, его руки больше не дрожали. В глазах горело лишь одно желание — выплеснуть скопившийся свинец на тех, кто встанет у него на пути.

А соперник сегодня был серьезным. Четырнадцатое сентября, первый тур регулярного чемпионата. Всё, выставочные игры закончились, маски сброшены. Теперь каждое набранное очко, каждый занесенный тачдаун шли в жесткий, бескомпромиссный зачет Конференции.

Нашим врагом на этот раз стали «Грубые всадники» — Kent Roosevelt Rough Riders.

Эти парни из Кента славились на весь штат своей консервативной, железобетонной философией. Никаких кружевных пасов, никаких хитрых обманных маневров и тактического пижонства. Только старый добрый, кровоточащий smash-mouth football — прямолинейный силовой вынос, таранные удары лоб в лоб и игра на физическое истощение соперника. Они приехали в Солон с одной единственной целью — смять нашу линию, переехать нас гусеницами своей хваленой обороны и сломать через колено прямо на глазах у ревущих трибун.

И это стало их главной, фатальной ошибкой. Они просто не знали, кто ждет их в самом центре солонского щита.

Субботнее солнце нещадно палило стадион, когда мы выстроились на линии схватки для первой атакующей серии. Напротив меня в трехпалую стойку опустился их лучший ноуз-тэкл. Квадратный, с наглыми глазами, он бешено рыл землю шипами бутс и шумно выдыхал воздух через ячейки маски, плотоядно разглядывая меня. Он привык доминировать. Он думал, что перед ним очередной сопливый семиклассник, которого можно вбить в газон одним мощным толчком.

За моей спиной Брэд Уорнер положил ладони мне на пояс. Я чувствовал, как от него исходит волна ледяной сосредоточенности.

— Синий-восемьдесят! Синий-восемьдесят! Хат-хат! — раскатился над полем чистый командный голос Брэда.

Кожаный мяч пулей влетел ему точно в перчатки. Снэп был идеальным. И в ту же микросекунду мир вокруг взорвался оглушительным, яростным треском сталкиющегося пластика и скрежетом каркасов.

Ноуз-тэкл Кента пошел на меня по прямой, вложив всю свою массу в стартовый таран. Но физику и антропометрию обмануть невозможно. В силовой, прямолинейной игре мои шестьдесят пять килограммов мышц превращались в сокрушительный кувалдный удар.

Я не просто встретил его блок. Ушел чуть ниже, поймал его корпус в железные тиски рук, намертво зафиксировал его плечевые щитки и, яростно заработав ногами как поршнями, рванулся вперед.

Удар был такой силы, что у парня из Кента мгновенно вылетела изо рта капа. Его глаза округлились от дикого, животного непонимания. Мой чудовищный импульс буквально сорвал его бутсы с газона. Я тащил его на себе, перемалывая ногами покрытие, и с каждым шагом вбивал его всё глубже в его же собственную тыловую зону. Раз, два, три! Три ярда чистой разрушительной экспансии! Я просто вынес этого хваленого защитника спиной вперед, швырнув его тушу прямо под ноги несущемуся сзади лайнбекеру.

В самом центре обороны «Грубых всадников» в первую же секунду розыгрыша образовался не просто просвет — там разверзся гигантский, дымящийся тектонический разлом шириной в добрых три метра.

— Пошел! Пошел! — взревел наш раннинбек, пулей ныряя в эту идеальную, стерильно чистую брешь.

Ему даже не пришлось уклоняться от захватов. Он пролетел сквозь центр Кента как нож сквозь масло, заработав легкие пятнадцать ярдов в первом же дауне. Трибуны Солона взорвались таким оглушительным победным ревом, что, казалось, над стадионом задрожал сам воздух.

Кент оказался упрямым. Вместо того чтобы перестроить схему и начать обходить меня, их координатор защиты, уязвленный в самое самолюбие, продолжал с тупой яростью бросать своих парней в центр. Они пытались доказать, что это была случайность. И каждый раз они отправлялись в ад.

Я устроил им настоящую, беспощадную мясорубку. Каждый снэп превращался в персональный кошмар для их ди-лайнменов. Я читал их прямолинейные движения как раскрытую детскую книжку. Стоило мячу взлететь, как я взрывался навстречу, ломая их рычаги, скручивая корпуса и превращая всю их хваленую силовую защиту в кровавый фарш. Я швырял их на землю, топтал бутсами, впечатывал каркасами в газон так, что к середине второй четверти парни из Кента поднимались с земли, шатаясь, словно пьяные.

За этой живой, абсолютно непробиваемой стальной стеной Брэд Уорнер чувствовал себя настоящим королем. У него за моей широченной спиной было столько времени, сколько не снилось ни одному квотербеку в Огайо. Он работал в условиях стопроцентного, почти курортного комфорта. Брэд спокойно принимал снэп, неторопливо выпрямлялся, оценивал позиции на поле и снайперскими, выверенными передачами разрезал оборону Кента.

А на флангах в это время царил настоящий триумф Майка Торнтона. Оборона Кента была настолько напугана моим тотальным уничтожением их центра, что они судорожно стягивали туда все свои силы, раз за разом оголяя края. И Майк летел туда как пущенная стрела. Очищенный гассерами от лишнего эго, он работал как безумный робот. Он цеплял зубами невероятные, тяжелые мячи на бровках, уходил от захватов на бешеной скорости и занес два роскошных тачдауна, заставив трибуны исходить в экстазе.

Когда над полем разнесся финальный свисток, возвестивший об окончании четвертой четверти, на огромном электронном табло горели победные, разгромные цифры:

21: 7

Безоговорочная, жесткая, триумфальная победа Solon Comets.

Я снял тяжелый шлем, и теплый сентябрьский ветер мгновенно остудил мое мокрое от пота лицо. Парни из Кента сидели на своей скамейке, натянув джерси на носы, абсолютно уничтоженные и морально, и физически. Их хваленая силовая игра была разорвана в клочья славянским великаном под номером «77».

Брэд и Майк первыми подлетели ко мне, с разбегу врезаясь своими каркасами в мое плечо в традиционном футбольном приветствии. Мы орали от нахлынувшего адреналина, а тренер Бёрнс, проходя мимо нас к центру поля для рукопожатия с поверженным соперником, на секунду задержался рядом со мной. Он не улыбнулся — лицо его по-прежнему напоминало кусок гранита, — но его тяжелая мозолистая ладонь с силой опустилась на мой шлем, трижды одобрительно похлопав по пластику.

Первый официальный тур был завершен. Мы взяли эти три очка с кровью и хрустом. И теперь вся Конференция, затаив дыхание, осознавала страшную для себя истину: Солон больше не просто играет в футбол. Солон ломает чужие хребты прямо в центре поля. И остановить этот каток регулярного сезона теперь непросто.

Воскресное утро встретило Солон мерным, усыпляющим стрекотом газонокосилок и густым, ленивым дымом, поднимавшимся над аккуратными задними дворами нашего субдивижена. В Огайо сентябрьские воскресенья — это особое, почти религиозное время. Время, когда трава на лужайках подстрижена до идеального состояния, а воздух насквозь пропитан ароматом раскаленного древесного угля, сладковатого маринада для свиных ребрышек и первой острой осенней прохлады. И в этот раз абсолютно все традиционные соседские барбекю в округе были до краев полны разговоров только об одном — о триумфальном открытии футбольного сезона.

Масштаб культа местного школьного спорта я по-настоящему осознал именно в тот день. Мой взрослый разум, привыкший к сухим правовым реалиям прошлой жизни, с легким удивлением наблюдал, как обычные мальчишеские игры на траве способны стать главным цементом для целого городка.

Вся футбольная машина Солона делилась на три четкие, незыблемые ступени. Нижней ступенью, где пахал я, была команда Средней школы — сборная седьмых и восьмых классов. Чуть выше стояли фрешмены и младшая варсити-команда, собиравшая под свои знамена девятиклассников и десятиклассников. Ну а на самой вершине этого пищевого олимпа царила полноценная, элитная Varsity — старшая сборная одиннадцатых и двенадцатых классов, чьи игроки в своих тяжелых черно-золотых куртках считались в городе полубогами.

И в эти выходные Солон взял стопроцентный, сокрушительный куш на всех трех уровнях.

В пятницу вечером под ослепительными лучами прожекторов свои матчи разыграли старшие парни. И старшая Varsity, и дерзкие фрешмены камня на камне не оставили от своих соперников, задав оглушительный победный темп для всей школы. А уже в субботу утром мы, младшая кровь из седьмого и восьмого классов, закрепили этот успех, разнеся в щепки хваленую силовую оборону Кента.

Когда ты сидишь на деревянной веранде с баночкой ледяного доктор-пеппера, а взрослые, солидные мужчины — инженеры, юристы и локальные бизнесмены — один за другим подходят к тебе, чтобы уважительно пожать твою двенадцатилетнюю ладонь и обсудить твой вчерашний трехъярдовый блок, границы возраста стираются сами собой. Даже Крис и Мэтт, наши старшие соседи по улице, которые сами в футбол не играли, но не пропускали ни одной домашней встречи на трибунах, теперь смотрели на меня с долей нового, взрослого уважения. Они с азартом размахивали руками у гриля, споря с моим отцом о тактике и доказывая, что с таким монолитным центром, какой показала Средняя школа, у «Комет» в этом году есть все шансы забрать чемпионство конфедерации во всех трех лигах.

Черно-золотые взяли уверенный, пугающий соперников разгон. И я, лениво щурясь на яркое солнце сквозь стекла своих очков и слушая восторженный гул голосов, ловил себя на мысли: эта искренняя, первобытная страсть американской субурбии начинает мне определенно нравиться. Похоже, эта осень действительно обещала быть жаркой.

Шестнадцатое сентября встретило меня абсолютной, почти осязаемой иронией. Календарь на стене бесстрастно утверждал, что мне снова исполняется двенадцать лет. Для человека, который в прошлой жизни успел разменять не один десяток, закрывая сложнейшие юридические кейсы, этот день был отличным поводом для внутренней усмешки.

Большую семейную вечеринку я сразу и без колебаний перенес на воскресенье — чисто прагматичный, взрослый подход, ведь праздновать посреди рабочей недели всегда было сомнительным удовольствием. Но оставлять этот день без красивого аккорда я не собирался. Моей целью стал утренний классный час — те самые законные двадцать минут, когда параллель собиралась в кабинете мисс Кларк, чтобы отметиться в журнале и лениво посмотреть по телевизору свежие школьные новости.

Разумеется, завалиться в понедельник утром с коробками тортов и ящиками колы без предупреждения было бы дешевой суетой. Поэтому еще в пятницу после уроков я задержался у стола мисс Кларк. Вместо того чтобы мямлить и просить разрешения, как это делали обычные подростки, я разложил перед ней четкий, лаконичный тайминг. Пять минут на расстановку, десять — на сам фуршет во время трансляции, пять — на быструю уборку силами девушек из параллели.

Мисс Кларк тогда удивленно оторвала взгляд от планов уроков, внимательно разглядывая меня сквозь очки. Подобный формат праздника был абсолютно нетипичен для американских средних школ — это не имело ничего общего с хаотичным разбрасыванием капкейков. Моё предложение пахло хорошим европейским корпоративным стилем, когда коллеги элегантно поздравляют топ-менеджера в офисе. Оценив мой тон и идеальную организацию, она лишь понимающе улыбнулся и кивнула.

Понедельник начался по нашему графику. Мама подбросила меня к школьному крыльцу пораньше, помогая донести до кабинета тяжелые коробки из лучшей кондитерской города. Когда на столе мисс Кларк и соседних столах выстроилась безупречная линия из бумажной посуды, аккуратно нарезанного премиального торта и охлажденных банок колы, классная комната преобразилась. Это выглядело дорого, стильно и чертовски заманчиво.

Эффект превзошел все ожидания. Заходящие в класс семиклассники застывали на пороге, смешно хлопая глазами. Они ожидали увидеть унылую утреннюю перекличку, а попали на закрытый лаунж-прием. Шок на лицах сменился чистым восторгом.

— Чувак, это всё нам? Серьёзно? — выдохнул Брэд Уорнер, оценивающе глядя на огромный шоколадный торт.

Я лишь спокойно кивнул, жестом приглашая всех к столу. В эту двадцатиминутку я принимал поздравления с легкой, уверенной улыбкой человека, который держит ситуацию под полным контролем. Парни и девушки подходили один за другим, и в их голосах звенело искреннее, глубокое уважение. Меня поздравляли не просто с днем рождения. Весь класс, включая парней из футбольной команды, до сих пор находился под мощным впечатлением от субботнего разгрома Кента. Мой статус главного разрушителя чужой обороны и триумф в первом туре регулярного чемпионата намертво сшили воедино мою крутизну на поле и этот лакшери-жест в классе.

Майк Торнтон, всё еще прихрамывающий после своих ста гассеров, подошел одним из последних. Он молча взял банку колы, встретился со мной взглядом и коротко, со значением кивнул, признавая мое абсолютное превосходство. Без лишних слов. По-мужски. Шаблоны солонской субурбии продолжали трещать по швам: этот рослый парень в очках под номером «77» в очередной раз доказал, что играет по своим собственным, исключительно высшим правилам.

В обед, как только я опустил поднос на край центрального стола, ко мне с Хлоей и Эмили присоединилась старшая троица: Ванесса, Пейдж и Бекка. Девятиклассницы выглядели безупречно, а их появление в секторе седьмого класса само по себе вызывало у окружающих легкий когнитивный дислокация.

— С днем рождения, Алекс, — Ванесса скользнула на лавку напротив, одарив меня проницательным взглядом. — Весь академический корпус только и говорит о твоем утреннем перформансе с тортами. Но у нас возник резонный вопрос: где наши кусочки торта?

— В надежном месте, — я невозмутимо отпил сок, удерживая паузу с легкой улыбкой. — Специально для вас троих. Жду вас в это воскресенье у себя на вечеринке. Там и снимем пробу.

Если честно, мой взрослый прагматизм не строил иллюзий. Я был железно уверен, что придет только Бекка — наши семьи близко дружили, а её старший брат Фрэнк прямо сейчас собирал для меня кастомные машины. Четырнадцатилетним девушкам вроде Ванессы и Пейдж обычно недосуг тратить законный уикенд в компании двенадцатилеток. Но я недооценил собственную персону. Они пришли обе. И этот визит запустил классический эффект бабочки с далеко идущими последствиями: именно на заднем дворе моего дома в это воскресенье они столкнутся взглядами с Крисом и Мэттом — нашими старшими соседями, с которыми у них позже закрутятся те самые школьные романы.

Пока же девочки охотно делились своими новостями, наслаждаясь моим умением слушать без подросткового гиперактивного дерганья. Пейдж с гордостью объявила, что официально утверждена помощником тренера у младшей группы чирлидеров. В прошлом году она сама вела команду к победам в качестве капитана, знала каждый прыжок и теперь решила заняться этой общественной деятельностью ради личного портфолио.

Ванесса, изящно жестикулируя, пересказала пару курьезных слухов из жизни старших классов и перевела тему на главное событие конца месяца:

— Тебе стоит поторопиться с выбором костюма, Алекс. В конце сентября школа устраивает Fall Dance, для Средней и Старших школ. Раздельно, не улыбайся так… Осенний бал — это местное открытие сезона. Традиционно проводится через пару недель после начала учебы, формат свободный. Задача — стряхнуть летнюю лень и презентовать школе новые лица. Думаю, ты там должен блистать…

Бекка в свою очередь весело рассмеялась, рассказывая, как они втроем умудрились завалить своим авторитетом элективный курс по бизнес-экономике. Девятиклассницы выбрали этот предмет как продвинутую альтернативу скучной домашней экономике. Вместо рецептов яблочных пирогов там учили считать базовую маржинальность и оборотный капитал — и именно за этими партами девчонки окончательно спелись.

Услышав про бизнес-экономику, я мысленно улыбнулся. Мой собственный проект под маркой AAAC набирал такие обороты, что масштабная экспансия была лишь вопросом дней. Я продолжал держать планку качества на запредельном уровне, и сарафанное радио Солона сделало свое дело: старшие парни и девушки из девятого класса начали сами аккуратно прощупывать почву у моего локера на предмет свободных вакансий. Они хотели работать под моим началом.

Я не стал разыгрывать недотрогу — эти люди были мне жизненно необходимы для масштабирования системы. В один из вечеров я собрал всех кандидатов — ровно десять парней и десять девушек — в нашем новом просторном офисе. Подростки, привыкшие к снисходительному тону учителей, сидели перед моим столом притихшие, завороженно наблюдая за моими спокойными, отточенными движениями. Я не читал им нотаций. Я разложил перед ними на доске жесткие корпоративные СОПы (стандартные операционные процедуры) и финансовую сетку.

— Никакой наличности и работы «в серую», джентльмены и леди, — мой спокойный голос мгновенно отсек любые попытки расслабиться. — AAAC работает исключительно в правовом поле Огайо. Если вы в деле: оформляете письменные разрешения от родителей, берете справку из школьного совета и получаете лицензию на управление легкомоторной мототехникой. После этого компания берет вас в официальный штат.

Нокаут случился, когда я озвучил новую тарифную сетку. Базовая ставка для одного мойщика составляла 30 долларов с машины. Водитель Кушмана забирал дополнительные 5 долларов, поскольку на его плечах лежала логистика и транспортировка тяжелого оборудования. В 2002 году, когда федеральная минималка в Штатах составляла жалкие $5.15 в час, моя ставка превышала её почти в шесть раз. В глазах девятиклассников зажегся дикий, первобытный огонь преданности. Они поняли, что этот двенадцатилетний парень прямо сейчас открывает им дверь в мир больших денег субурбии.

Бизнес рос как на дрожжах, превращаясь в безупречно отлаженный механизм. Получив согласие от всех двадцати человек, я выдал Бекке статус своего официального заместителя, а Фрэнку Галлахеру перевел крупный транш на выкуп и тотальную переделку десяти подержанных Кушманов под наши фирменные электроходы. Основную часть капитала я выдернул из собственного оборота, а недостающую сумму моя мама оформила в банке как официальный бизнес-кредит на имя компании. Нам была жизненно необходима идеальная кредитная история для будущего, и я прекрасно понимал, как работает эта система. Стоимость утилитарных машин с кастомными электромоторами не была космической — я мог легко закрыть этот долг из личных сбережений, даже если бы мир завтра перевернулся. Но мир прогибался под нас.

Итоговый управленческий каркас компании я сформировал всего за пару дней, полностью распределив зоны влияния:

COO / Первый заместитель: Бекка Галлахер — тотальный контроль технической базы, распределения ресурсов и логистики.

Фронт-офис & PR: Пейдж — официальное лицо компании, ресепшен, работа со сложными VIP-клиентами и внешняя эстетика бренда.

Junior-бухгалтер: Оливия — лучшая студентка курса бизнес-экономики. Она взяла на себя первичную черновую обработку всей документации. Безусловно, AAAC наняла сертифицированного лицензированного CPA для финальной подачи отчетов в IRS, но Оливия экономила нам прорву денег, закрывая рутинные часы.

Инженерный подряд: Фрэнк Галлахер полностью закрывал техническое обслуживание и модернизацию парка техники.

IT-инфраструктура: Один из самых толковых старшеклассников-гиков за солидный гонорар взял на себя развертывание и обслуживание нашей цифровой сети.

С первого же дня я полностью ликвидировал бумажный хаос, переведя весь документооборот на лицензионный софт для управления бизнес-процессами. Чтобы свести к нулю любые риски, связанные с кэшем, я внедрил изящный финансовый маневр: каждый клиент получал 5% скидку от прайса, если оплачивал услугу официальным банковским чеком.

Для оптимизации логистики экипажей я применил стратегию, которую лишь спустя годы возьмут на вооружение гиганты вроде Amazon и Uber — кластерные заказы. Мобильные бригады не должны были жечь электричество, катаясь из одного конца города в другой. Мы предлагали дополнительную скидку в 5%, если жители одной улицы кооперировались и оформляли заказ сразу на 8–9 машин в один тайм-слот. Это был абсолютный триумф маркетинга. Солонские домохозяйки начали сами рекламировать AAAC своим соседкам по субдивижну, чтобы выбить максимальный дисконт. Я немного терял на марже с одной тачки, но за счет колоссального вала заказов чистая прибыль росла по экспоненте.

В Кливленде по моему спецзаказу отшили фирменную униформу в корпоративных цветах: легкие дышащие комплекты для летних смен и высокотехнологичные утепленные куртки для грядущей зимы. Дизайн разрабатывался строго под наши нужды — все металлические застежки, пуговицы и молнии были полностью спрятаны за специальными мягкими тканевыми накладками. Ни один элемент одежды сотрудника не имел ни единого шанса оставить микроцарапину на дорогом лаке клиентского кузова.

Прекрасно зная, что великие империи строятся на лояльности и культе исключительности, я запустил производство статусных подарков, которые со временем превратились в легенду.

Для постоянных клиентов на ювелирной мануфактуре отштамповали тяжелые металлические брелоки с логотипом компании. Это была пятиуровневая система признания. Базовый алюминиевый брелок выдавался за первую мойку. Тех же, кто оставался с нами годами, ждала градация вплоть до пятого уровня, где брелок отливался из массивного стерлингового серебра. Скажу наперед: эти аксессуары первого издания, выпущенные тиражом всего по двести штук на каждый уровень, спустя десятилетия станут безумной коллекционной редкостью, за которой мировые аукционы будут охотиться как за антикварными диковинками.

Но настоящий лакшери-флекс был создан для моих личных VIP-клиентов — тех избранных лиц города, чьи машины я по-прежнему мыл собственными руками. Ювелир по моим чертежам изготовил точные, детализированные уменьшенные копии моего оранжевого электротрайка из чистого серебра, раскрашенные вручную точь-в-точь как оригинал. Первые экземпляры этого закрытого ордена получили наши стартовые пять заказчиков, а также:

Судья Эвелин Миллер;

Банкир Маркус Стерлинг;

Ведущий хирург Ричард Олбрайт;

Почтмейстер округа Барни Смит.

Спустя годы эти серебряные трайки на ключах от премиальных авто стали главным символом высшего статуса в элитных загородных клубах Огайо. Небрежно выложить такой брелок на мраморную стойку бара перед другими миллионерами стало эквивалентно демонстрации совместного снимка, где тебе жмет руку Президент США. Это означало, что ты входишь в ультра-закрытый круг тех, чью машину Алекс Коваленко курирует лично.

А для своей первой гвардии — тех двадцати пяти ребят, что первыми вошли в мой легальный синдикат, я заказал массивные серебряные кольца с глубокой гравировкой герба и официального девиза AAAC. На внутренней стороне каждого перстня ювелир выбил уникальный порядковый номер от 1 до 25.

Когда спустя годы AAAC превратится в транснациональную корпорацию, подминающую под себя весь клининговый и детейлинг-рынок Нового Света, именно эти старые серебряные кольца будут носить члены моего Совета директоров. И этот несмываемый знак первородства станет главным предметом зависти для тысяч топ-менеджеров компании по всему миру.

Но триумфальный шлейф первой победы пришлось ненадолго поставить на паузу. Перед моей воскресной вечеринкой команду ждало первое серьезное испытание — первый в сезоне выезд. И, черт возьми, это было наше первое поражение.

Любые гостевые матчи Solon Comets в регулярном чемпионате я изначально воспринимал без подросткового романтизма. Пока мои одноклассники бурно обсуждали, какие чипсы купить в дорогу и кричали на задних рядах, для меня эти поездки были чистокровными профессиональными «командировками». Жёсткая спортивная дисциплина, тактическая грызня за каждый ярд и сухая прагматика.

Логистика солонской школы роскошью не отличалась. Стандартный желтый автобус Blue Bird — вечная классика американской субурбии — для моих двенадцатилетних шестидесяти пяти килограммов и ста семидесяти пяти сантиметров роста превращался в филиал пыточной камеры. Эти сиденья проектировались под среднестатистических детей, так что я со своими габаритами акселерата втискивался туда с трудом. Колени намертво упирались в жесткую переднюю спинку, а длинные ноги приходилось по-хозяйски выставлять далеко в проход.

Впрочем, дискомфорт меня волновать не мог. Тренер Бёрнс быстро нашел применение моей массе: как самый крупный и сильный игрок Средней школы, я еще до старта автоматически назначался дежурным по погрузке. Пока остальные пацаны суетились, я со спокойными, отточенными движениями профессионального грузчика перекидывал через заднюю аварийную дверь тяжеленные баулы с экипировкой и огромные кулеры со льдом. Физическое превосходство — это не только аплодисменты трибун, это еще и грязная работа в тылу.

Самый сочный контраст начинался на хайвеях Огайо, когда автобус брал курс на Гудзон. Весь путь занимал от двадцати до сорока пяти минут, и этого времени нашему квотербеку Брэду Уорнеру хватало, чтобы извести себя ментально. Брэд мандражировал так, что это было заметно по его побелевшим пальцам. Его трясло от груза ответственности первого номера.

Я же в этот момент делал то, что умел лучше всего — мгновенно отключался. Привычка «есть минута — спи» была выжжена в моем подсознании еще в прошлой жизни, во время изнурительных юридических командировок по линии международных организаций в реальные лагеря беженцев. Я просто закрывал глаза, откидывал голову на жесткий поручень и засыпал под мерный гул покрышек. Мое ледяное, взрослое спокойствие посреди всеобщей подростковой паники завораживало команду сильнее, чем мои блоки на поле. Парни смотрели на спящего гиганта под номером «77» как на железобетонный знак того, что всё под контролем.

Но двадцать первого сентября этот контроль дал сбой.

Матч второго тура против Hudson Explorers с первых секунд пошел не по нашему сценарию. Гудзон привез на игру очень хитрую, низкорослую и невероятно подвижную защиту. Их дифенсив-тэклы — пацаны весом от силы килограммов по сорок пять — устроили мне персональный ад, используя прожжённые законы физики и рычагов.

Они не пытались бодаться со мной в лоб — прекрасно понимали, что я их просто сомну. Вместо этого они подседали под меня так низко, уходя буквально к самой траве, что я со своим высоким ростом физически не мог нащупать их каркасы руками. Они проскальзывали под моими блоками за счет феноменальной пластики и низкого центра тяжести, как юркие ртутные шарики, взламывая нашу атакующую линию изнутри.

В четвертой четверти природа решила окончательно добить Солон. Небо над полем потемнело, и на стадион обрушился плотный ледяной дождь. За считанные минуты идеальный газон превратился в холодное грязевое месиво, больше похожее на каток. И вот здесь моя масса сыграла против меня. Легкие, маневренные защитники Гудзона порхали по этой жиже без особых проблем, а мне с моими шестьюдесятью пятью килограммами было банально тяжелее маневрировать и переносить вес на мокрой скользкой грязи. Бутсы предательски ехали, лишая меня точки опоры.

Развязка наступила в самый критический момент матча. Мы уступали два очка. Брэд Уорнер стоял за моей спиной, его руки дрожали от холода и сырости. Я сделал выверенный снэп, но ледяной, покрытый грязью кожаный мяч просто выскользнул из мокрых перчаток квотербека в момент приема. Глупый, обидный fumble. Свисток арбитра зафиксировал финальный счет на табло:

12: 14

Наше первое честное поражение в тяжелейших условиях. В автобусе стояла гробовая, удушающая тишина. Пацаны сидели с опущенными головами, размазывая грязь по лицам. Но паники не было — я зашел туда первым, спокойно и буднично снял шлем, демонстрируя абсолютное самообладание. Это не конец света, это просто рабочая ошибка, требующая системного аудита.

Тренер Бёрнс на послематчевом разборе не стал орать. Он включил запись игры, остановил кадр на моем смазанном блоке и жестко, по-военному ткнул пальцем в экран, глядя прямо на меня:

— Смотри сюда, Коваленко. Твои габариты — это козырь, пока ты стоишь на ногах. Но если соперник уходит вниз, ты обязан падать вместе с ним. Вся твоя проблема в этой игре — это работа ног и высокий присед. Ты дал им преимущество в рычаге. Всю следующую неделю ты будешь приседать так низко, Алекс, пока твоя задница не начнет полировать траву. Ты понял меня?

— Так точно, коуч, — спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза и уже просчитывая в голове новые биомеханические траектории для следующей игры.

Это был отличный профессиональный щелчок по носу. Мир не собирался прогибаться под меня просто так — мне нужно было научиться управлять этим телом в любых, даже самых дерьмовых условиях. И я собирался сделать это безупречно.

Воскресный вечер в нашем субдивижне начался под аккомпанемент легкого, едва уловимого траура. Субботнее поражение от Гудзона висело над моими гостями невидимым серым облаком. Парни из команды вяло жевали чипсы, девчонки сочувственно вздыхали, и вся эта подростковая драма вызывала у меня лишь снисходительную улыбку. В отличие от них, мой взрослый разум прекрасно знал базовую истину: жизнь — это не ковровая дорожка из роз. В большом спорте проигрыш так же закономерен и математически неизбежен, как и самый громкий триумф. Зацикливаться на осечке — удел слабых.

Мрачное настроение толпы нужно было ломать, и я сделал это по всем канонам изысканных приемов Старой Европы — ровно настолько, насколько это вообще можно было реализовать силами двенадцатилетнего именинника.

Никакой суеты и хаотичной домашней готовки. Торты, стильный декор в черно-золотых тонах и элитные напитки прибыли точно к назначенному часу на фургоне специальной кейтеринговой компании. От идеи устраивать живой концерт я сразу отказался, посчитав это излишним пафосом. Вместо этого наш массивный музыкальный центр выдавал чистый, плотный и дорогой саунд, создавая атмосферу закрытого загородного лаунжа.

Но главным козырем, настоящим кулинарным перформансом этого вечера, стало решение именинника лично встать к готовке блюда для гостей. Мы с родителями намеренно упростили праздничное меню до безупречной классики — чили кон карне. Это блюдо я досконально умел готовить еще в своей прошлой взрослой жизни. Оно идеально подходило для американских гостей, а наш тяжелый дворовый гриль легко модернизировался в аутентичную печь.

Когда я занял место у гриля, разговоры на веранде начали стихать. Мои движения были спокойными, выверенными и чертовски профессиональными — никакого сходства с тем, как обычные подростки неуклюже переворачивают бургеры. Это было чистое шоу. Я начал с филигранной, почти артистичной подготовки ингредиентов, плавно перешел к варке рассыпчатого риса и выдерживанию идеальной текстуры мясного соуса. Родители слаженно работали на подхвате, превращая процесс в элитарный семейный мастер-класс. Чтобы удерживать фокус аудитории, я небрежно разбавлял кулинарную магию тонкими шутками и забавными историями из нюансов украинской кухни.

Эффект превзошел все ожидания. Солонские подростки и их родители, привыкшие в лучшем случае к стандартной доставке пиццы, завороженно наблюдали за каждым моим жестом. Гости были в чистом восторге от самой подачи, а когда первая порция дымящегося, острого чили кон карне исчезла в их тарелках, веранду накрыла волна глухого, сытого уважения. Это было стопроцентное попадание во вкус.

Пока взрослые и родители уединились в доме за своими разговорами, наша постоянная соседская компания — я, Хлоя, Эмили, Крис и Мэтт — переместилась к бассейну. Чуть позже к нам присоединился наш девичий авангард: Бекка, Пейдж и Ванесса. Последнюю, к слову, к нашему дому доставил личный автомобиль её отца с молчаливым водителем в строгом костюме — лакшери-штрих, заставивший Криса и Мэтта судорожно поправить воротники.

И вот тут началось самое зрелищное шоу этой осени.

Я сразу заметил, как Крис — наш старший сосед и игрок основного состава Младшей варсити-команды по баскетболу — предпринял попытку пойти на штурм неприступной крепости по имени Ванесса Бэнкфорт. С моей точки зрения опытного адвоката, его комплименты выглядели пугающе неуклюже. До уровня утонченного Дон Жуана парню было как пешком до Луны: он запинался, слишком громко смеялся собственным шуткам и откровенно суетился. Но Ванессе, несмотря на весь её статус «старых денег», явно льстило подчеркнутое внимание со стороны взрослого, рослого спортсмена. Она благосклонно принимала его ухаживания, изящно поправляя локоны.

Пока старший брат пытался очаровать королеву школы, Мэтт переключил радары на Пейдж. Судя по всему, эти двое читали инструкции по соблазнению девушек в одной и той же книге. Но то ли они напрочь не поняли посыл автора, то ли бушующие в крови гормоны напрочь заблокировали их тактическое мышление — их параллельный флирт выглядел невероятно топорно.

Эту комедию положений видели двое: я и Бекка. Мы переглянулись, и Галлахер со стоном уткнулась лицом в ладони, буквально содрогаясь от беззвучного смеха. Зато Хлоя и Эмили, наблюдавшие за процессом сбоку, искренне считали весь этот неуклюжий перформанс верхом романтики и голливудского шарма. Девчонки буквально таяли от умиления.

Разумеется, к моменту, когда гости начали разъезжаться, готовыми парочками они не стали. Но искра была высечена — в глазах старших девчонок зажегся вполне определенный, хищный интерес к нашим соседям. Я мысленно потирал руки. Нас ждало грандиозное, долгоиграющее зрелище под названием «высокобюджетный школьный роман старшеклассников». На это шоу определенно стоило продавать билеты на АТ — аншлаг в комментариях был бы обеспечен.

Мой глубокий скепсис в отношении подростковых чувств имел под собой железобетонную платформу из прошлой жизни. Мои собственные школьные романы в свое время редко переживали отметку в один год. За период с девятого по одиннадцатый класс у меня сменилось три девушки, и этот опыт оставил четкое резюме: школьная любовь — это проект с колоссальными инвестициями времени и практически нулевой финальной маржой. Слишком много затрат, слишком мало чистой прибыли на выходе. Связываться с этим еще раз я не имел ни малейшего желания.

Вот только, как очень скоро покажет жизнь, фатальные тактические ошибки способны совершать даже такие хладнокровные и просчитанные циники, как я.

Финальным штрихом уходящего сентября в моем расписании стало участие в школьном оркестре. В солонской Средней школе этот коллектив числился по разряду творческих элективов, и, если говорить начистоту, никто из руководства не ждал от него ни громких призов, ни высокой филармонической эстетики. Оркестр здесь решал две вполне приземленные задачи.

Первая — обеспечивать легкие баллы для тех, кто не хотел утруждать себя тяжелой учебой. Неудивительно, что почти вся наша футбольная команда стройными рядами записалась в музыканты. Скажу прямо: если бы парни играли на поле с той же грацией, с какой они пилили несчастные инструменты, спортивная витрина Солона никогда не украсилась бы кубками штата.

Вторая задача была куда более прагматичной — оркестр служил обязательным стартовым шлюзом для тех, кто планировал пробиться в образцовый музыкальный коллектив Старшей школы. Вот там правила игры менялись кардинально. Старший оркестр Солона считался элитным, регулярно побеждал на престижных смотрах и неизменно обеспечивал роскошное музыкальное сопровождение всех статусных праздников. Да, они не были Берлинским филармоническим, но держали уровень добротного европейского оркестра. Но был нюанс: вход туда охраняло жесткое прослушивание, и допускались к нему исключительно те, кто прошел чистилище оркестра Средней школы.

Несмотря на мою солидную академическую музыкальную базу, привезенную как из прошлой жизни, так и из школьного периода до эмиграции, моим первоначальным назначением стали… самые последние ряды во вторых скрипках. Ирония судьбы во всей красе. В своей жизни я учился играть на классической шестиструнной гитаре, намертво привыкнув к ладовому контролю левой рукой и плотной игре боем для правой. Скрипка же — безладовый, капризный инструмент с экстремально короткой рабочей частью струны, да еще и смычковый. Абсолютно иная эргономика и мышечная память.

Мое исполнение сложно было назвать шедевром, но на общем фоне я выглядел профессором. Пока мои сокомандники-футболисты в панике вообще не касались смычками струн, просто виртуозно имитируя движения в такт, я хотя бы выдавал звук. Он дрожал, мазал по полутонам, срывался, но он был. До совместного дуэта с Ванессой Мэй мне, конечно, не светило дотянуться, но у меня был козырь, которого американская школьная система дать не могла. Украинская музыкальная школа снабдила меня инструментами высшего порядка, о которых мои сверстники в Огайо даже не слышали:

Абсолютная наслушанность: Умение моментально читать сложнейшие нотные партитуры с листа.

Глубокое понимание гармонии: Четкое ощущение ритмического рисунка внутри полифонического звука.

Дисциплина слуха: Навыки безупречной игры в связке с любым аккомпанементом.

Здешний оркестр не ставил перед собой цель научить детей искусству — он просто закрывал галочку в школьной программе. Подросткам никто не преподавал суровое классическое сольфеджио или хоровое пение. Я же со своим пониманием нотного стана просто брал партитуру и безукоризненно выдерживал тайминг.

Этого хватило, чтобы перевернуть представление дирижера о моих возможностях. Уже на третьей репетиции наш учитель музыки, мистер Харрис, устав морщиться от фальшивых нот с задних рядов, внимательно прислушался к моей партии. Оценив мою ритмическую стабильность, он молча указал смычком на передний ряд и пересадил меня вторым номером прямо к ведущей второй скрипке нашего класса — Эмили. Там, у второго пульта, я и закрепился до самого конца выпуска из Средней школы.

Но главный лакшери-бонус этой музыкальной истории ждал впереди. Тех немногих ребят из Средней школы, кто умел играть на инструменте без вреда для окружающих, дирекция периодически командировала в элитный оркестр Старшей школы — исключительно ради создания массовки и плотности звука на масштабных школьных мероприятиях.

Я мгновенно попал в этот закрытый список. Пускай мы играли роли инструментов второго плана на дальних флангах, этот статус давал нам поистине королевскую привилегию. Мы получали официальный, легальный доступ на те закрытые балы и праздники Старшей школы, куда обычным ученикам Средней школы вход был заказан под страхом строжайшего дисциплинарного наказания. Мы заходили туда через парадный вход, неся футляры как пропуска в высший свет.

Вот так, под мерный стук колес школьного автобуса и благородный скрип канифоли, незаметно пролетел мой первый сентябрь в Солоне. Он уходил, оставляя за собой шлейф из заработанных долларов, спортивного пота и легкого аромата дорогого парфюма старшеклассниц. Впереди, на самой кромке октября, меня ждал мой первый в этой новой жизни полноценный бал — Fall Dance. И я собирался забрать этот вечер целиком.

Глава 5 Мистер Инкогнито

«Мужской костюм — это не просто ткань. Это доспех, обязывающий держать спину прямой, а удар — точным». > — Честерфилд, «Письма к сыну» (в адаптации под дух героя).

«Если система заставляет вас танцевать на расстоянии тридцати сантиметров, танцуйте так, чтобы это выглядело как голливудская классика. Сила ломает правила, но безупречный стиль заставляет их служить вам». > — Из корпоративных архивов лондонских юридических практик.

Сентябрь стремительно катился к своему логическому финалу. Помимо уже привычной школьной рутины, плотного графика тренировок и стремительного расширения моего легального синдиката AAAC, уходящий месяц готовил еще три крайне любопытных события.

Первым в списке значился Осенний бал — Fall Dance, который должен был пройти в пятницу, двадцать седьмого сентября. В американских школах это была первая большая тусовка в сезоне. Что-то вроде бала дебютантов, но на местный манер: отличный повод для всех собратьев по несчастью стряхнуть летнюю лень, выйти из своих привычных каст и нормально пообщаться.

Поскольку в этой новой жизни это был мой первый бал, я решил сразу обновить танцевальные навыки. Логика была проста: парень, который умеет нормально двигаться на паркете, среди зажатых и нескладных подростков автоматически становится центральной фигурой вечера. В прошлой жизни я любил и классические бальные танцы, и горячие южноамериканские ритмы — мне часто приходилось бывать на благотворительных вечерах с супругой, так что база у меня была железная.

Но была одна тактическая проблема — мое новое тело требовало срочной калибровки под новые размеры и баланс. Оставлять это на волю случая я не собирался, поэтому сразу после разговора с классной руководительницей попросил маму подыскать мне приличную танцевальную студию.

Я готовился к тому, что придется тратить время на поездки в Кливленд, но американская франшизная система преподнесла приятный сюрприз — отличный филиал сетевой танцевальной школы обнаружился прямо в Солоне.

Женщина-хореограф при виде меня удивленно вскинула брови. Мои плечи футбольного Центра и габариты акселерата вообще не вязались с образом хрупких мальчиков-бальников. Но я не смущался, не горбился и спокойно объяснил, чего хочу:

— Мне не нужны кубки, мэм. Просто хочу научиться нормально и уверенно двигаться на школьных балах.

Она понимающе улыбнулась. Чтобы я не чувствовал себя Гулливером среди робких семиклассников, хореограф приняла единственно верное решение — отправила меня в вечернюю группу к старшеклассникам, которые занимались под руководством одной из её опытных учениц. Там собралась отличная компания: парни и девушки из десятых-одиннадцатых классов, которые просто хотели подтянуть хореографию перед школьным сезоном.

Моей партнершей стала Хелена — симпатичная старшеклассница с открытым, но немного оценивающим взглядом. На первом же медленном вальсе я поймал её осторожный, напряженный вдох. Девушка явно ждала, что рослый новичок из младших классов сейчас начнет испуганно топтаться по её туфлям, путать право и лево и судорожно сжимать ладонь, как это делали остальные парни.

Но как только заиграла музыка, я просто включил нормальную мужскую уверенность. Мои движения были спокойными, четкими и очень надежными. Я не дергался, держал спину и создавал для Хелены идеальную, крепкую рамку танца.

Никакой суеты: из её взгляда моментально исчезло опасение.

Полный контроль: она почувствовала, что я веду её мягко, но абсолютно уверенно, четко распределяя вес и шаги.

Для неё это был настоящий шок — парень на пару классов младше двигался так, словно всю жизнь только и делал, что кружил девушек на паркете.

За пределами зеркального зала студии мы с Хеленой не пересекались — жесткие школьные касты всё еще работали. Но от самих репетиций, шагов и нашей безмолвной, слаженной работы на паркете я получал чистое удовольствие. Мое новое тело быстро вспоминало правильный ритм. Сентябрь уходил, бизнес понемногу рос, футбольная команда копила спортивную злость после Гудзона, а впереди меня ждал Осенний бал. И я был готов зайти туда на своих условиях.

Но сначала, разумеется, костюм. Только классическая тройка — без вариантов и компромиссов. Будучи корпоративным юристом в прошлой жизни, я питал к официальному стилю почти религиозную слабость. Для меня правильный пиджак всегда был чем-то вроде рыцарского доспеха, определяющего правила игры на любых переговорах и мероприятиях. Правда, если в прежние времена мои рабочие двойки и тройки шились по индивидуальным лекалам в закрытом лондонском ателье на Кинг-стрит, то в нынешних реалиях моим потолком был хороший, качественный, но всё же фабричный костюм с вешалки торгового центра, куда мы отправились вместе с мамой.

Мама, ведомая практичным родительским консерватизмом, сразу и решительно потянула меня к стойкам с вечной классикой — строгим, глубоким черным цветом. Я мягко притормозил её порыв. В прошлой жизни я обожал белые, светлые и откровенно яркие костюмы, но сейчас мой внутренний циник прекрасно отдавал себе отчет в суровых законах эстетики. До белого костюма в этом теле я банально не дорос. Светлая ткань безжалостна: её нужно уметь носить, под неё необходимы определенный жизненный багаж, идеальный загар, легкая седина на висках и та ленивая мужская грация, которая приходит только с годами и миллионами на счетах. Двенадцатилетний пацан в белом пиджаке, пусть даже ростом под метр семьдесят пять, рисковал выглядеть либо как нелепый мороженщик, либо как кадет на параде. Копировать чужие форматы — не мой метод.

В итоге после долгого и придирчивого перебора вешалок мы сузили шорт-лист до двух вариантов: сочный вишневый цвет и благородный, глубокий Dark Navy.

Примерочная встретила нас ростовыми зеркалами и резким неоновым светом. Первым на плечи лег вишневый. Цвет был неплох, но в нем сквозило слишком много ненужного, кричащего вызова — в субурбии Огайо начала нулевых такой оттенок посчитали бы либо излишне эксцентричным, либо слишком эстрадным. А вот когда я застегнул пуговицы жилетки цвета Dark Navy, все сомнения отпали сами собой.

Этот благородный, сложный темно-синий оттенок, приглушенный правильным магазинным освещением, почти полностью уходил в дорогой матовый черный. Он лег на мои шестьдесят пять килограммов веса просто безупречно. Плотная фабричная ткань сделала то, для чего и создавалась мужская классика: она мгновенно собрала силуэт, выгодно подчеркнула массивный разворот моих плеч футбольного Центра и визуально сгладила все мелкие недостатки подростковой фигуры. Я повернулся перед зеркалом, поправил лацканы и удовлетворенно хмыкнул. Костюм сидел как влитой, возвращая мне ту самую привычную ментальную тяжесть.

Бабочки я откровенно не переваривал со времен официальных приемов — на мой взгляд, они всегда отдавали либо детским утренником, либо униформой ресторанного официанта. Поэтому финальными штрихами моего образа стали плотный темно-синий галстук, завязанный классическим, уверенным узлом, и рубашка цвета морской волны. Контраст получился идеальным: глубокий синий цвет костюма и благородный, холодный оттенок сорочки отлично работали в паре, создавая дорогой, стильный и при этом строгий визуальный баланс. Я был готов.

Бал начинался ровно в семь вечера. В этот раз ради разнообразия в роли моего личного водителя выступил отец. Наш семейный внедорожник уверенно разрезал сгущающиеся сентябрьские сумерки Солона, а салон был залит мягким светом приборной панели.

Поездка до школы неожиданно превратилась в короткий, но чертовски душевный сеанс ностальгии. Отец, весело поглядывая на меня в зеркало заднего вида, пустился в воспоминания о своей курсантской юности. Он на одном дыхании выдал пару убойных и забавных историй о том, как они с сокурсниками умудрялись бегать в самоволку на городские дискотеки в Харькове — через заборы, мимо патрулей, рискуя вылететь из училища ради одного танца с красивой девушкой.

— В общем, Саня, — отец притормозил на светофоре и подмигнул мне, — главный совет на сегодня: не тушуйся. Просто будь собой, и всё пойдет как надо.

Я искренне улыбнулся и кивнул. Совет был отличным, пусть даже мой внутренний циник-адвокат знал его наизусть. Быть собой для человека с моим бэкграундом означало держать ситуацию под полным невербальным контролем, не суетиться и получать от вечера максимум удовольствия.

Когда мы приблизились к школьному комплексу, перед глазами развернулась классическая картина американского транспортного коллапса в масштабах субурбии. Зона высадки (carpool lane) перед главным входом намертво встала в глухой пробке из родительских минивэнов и тяжелых внедорожников. Мамы и папы со всего города судорожно пытались подвезти своих чад прямо к дверям. Мой прагматизм мгновенно подсказал верное решение.

— Пап, притормози здесь, на углу, — я поправил пиджак тройки. — Не стой в этой петле, потеряешь кучу времени. Я прогуляюсь пешком, тут тридцать ярдов.

Отец оценил мою заботу о его времени, коротко бросил: «Удачи, чемпион! Заберу в одиннадцать», и я вышел из машины.

Моё появление на школьном дворе, свободном от автомобильной суеты, не осталось незамеченным. Учителя-кураторы, дежурившие у входа для фильтрации и контроля прибывающих подростков, сначала удивленно замерли, провожая взглядами рослого парня в идеальном темно-синем костюме. Но когда они поняли, что я просто технично обошел общую пробку, чтобы не создавать затор на подъезде, на лицах педагогов отобразилось явное одобрение. Простая, взрослая логика вместо детских капризов всегда подкупала взрослых.

Одной из дежурных на входе оказалась мисс Харрис. Увидев меня в полном светском облачении, она удивленно округлила глаза и всплеснула руками:

— Коваленко! Боже мой, ты выглядишь как настоящий принц из сказки!

— Благодарю, мисс Харрис, — я ответил легким, идеально выверенным полупоклоном, сохраняя абсолютную невозмутимость. — Значит, моя главная стратегическая задача на этот вечер — найти на этом паркете свою Золушку.

Учительница весело прыснула, но тут же шутливо погрозила мне пальцем, приняв строго напускной вид, и озвучила главное, незыблемое правило любого американского школьного данса:

— Только помни о дистанции, принц! Господа, оставляйте место для Святого Духа!

В этом и заключался весь парадокс Нового Света. Соединенные Штаты начала двухтысячных могли быть невероятно прогрессивными в технологиях и бизнесе, но в вопросах школьного общения оставались по-хорошему пуританскими. За этим следили жестко: между партнерами в танце всегда должно было оставаться священное расстояние в тридцать сантиметров — или, как его официально мерили здешние учителя, ровно двенадцать дюймов. Нарушать этот невидимый барьер не рекомендовалось от слова совсем. Шапероны — дежурные преподаватели, рассредоточенные по периметру зала — патрулировали паркет с бдительностью надзирателей. Схема наказаний была простой и безотказной: на первый раз нарушившая дистанцию пара получала строгое предупреждение, а на второй — немедленно и с позором вылетала из бального зала до конца вечера.

Особенно яростно за этим пуританским кодексом следили именно сейчас, осенью две тысячи второго года. На MTV как раз наступила эпоха тотального доминирования R& B и хип-хоп клипов, где исполнители двигались в стиле откровенных «грязных танцев». Естественно, каждый американский пацан — от прыщавого семиклассника до развязного выпускника — мечтал повторить эти плотные притирки с девушками на паркете.

Учителя прекрасно понимали, какой гормональный шторм сейчас хлынет в двери, и заняли глухую тактическую оборону, вооружившись ментальными линейками. Я мысленно усмехнулся. Эти строгие правила субурбии Огайо делали зрелище еще более интригующим.

Оставив мисс Харрис, я отошел чуть в сторону от центрального крыльца и расположился так, чтобы было удобно наблюдать за подъезжающими машинами. Подъездная дорожка была намертво забита громоздкими семейными минивэнами вроде Honda Odyssey и Dodge Caravan. Из раздвижных дверей с шумом вываливались семиклассники, мамы в домашних трикотажных костюмах из окон машин громко давали последние наставления, а дежурные учителя лениво помахивали сигнальными дисками, пытаясь хоть как-то разогнать эту вечную автомобильную пробку. Мой внутренний взрослый лениво фиксировал эту суету со стороны. Вокруг меня переминались с ноги на ногу одноклассники в своих нелепых, мешковатых рубашках «на вырост», чувствуя себя крайне неуютно в жестких воротничках. Я же просто ждал друзей.

Поток минивэнов плавно качнулся и замер, когда к тротуару бесшумно притерся роскошный серебристый Porsche. На пассажирском сиденье, взволнованно поправляя праздничное платье, сидела Хлоя.

Я не стал стоять на месте. Понятие мужского этикета было вбито мне под корку на уровне рефлексов еще в прошлой жизни. Спасибо годам работы по контрактам на старые европейские корпорации. Мои наниматели всегда ценили, когда их независимые подрядчики умели безупречно держать марку. Без лишней суеты, уверенным и легким шагом я пересек разделительную полосу, прошел мимо застывшего на месте Майка Торнтона и подошел к пассажирской двери автомобиля.

Мягкий, дорогой клик замка. Я плавно открыл тяжелую дверь спортивного купе, слегка наклонил голову и отточенным движением протянул Хлое ладонь.

Она на секунду замерла от неожиданности. Её глаза за стеклами очков удивленно округлились, но уже через мгновение на лице расплылась абсолютно торжествующая улыбка. Хлоя уверенно оперлась на мою руку и грациозно шагнула на асфальт. В этот момент стайка девушек, топтавшихся у входа, синхронно замолчала. Их собственные кавалеры в этот момент обычно просто ковыряли в носу или испуганно жались к дверям, а Коваленко встретил свою соседку так, словно они прибыли на красную дорожку европейского кинофестиваля.

Я аккуратно закрыл дверь машины и повернулся к водителю. Из салона на меня смотрел тяжелый, оценивающий взгляд отца Хлои — мужчины, который только что привез дочь на её первый большой бал. В его глазах не было привычного американского снисхождения к чужому ребенку. Он внимательно окинул взглядом мой безупречно сидящий костюм, приталенную жилетку и галстук, после чего негромко, но очень весомо произнес:

— Присмотри за ней сегодня, Алекс.

В его низком голосе прозвучало то самое скрытое мужское доверие, которое взрослые мужчины никогда не раздают направо и налево обычным подросткам. На моем лице не было и тени детского испуга. Отец Хлои увидел во мне силу, способную обеспечить безопасность его дочери, и я принял этот вызов так же спокойно и сдержанно, коротко кивнув в ответ:

— Обязательно, сэр. Доброго вечера.

Мужчина едва заметно, одобрительно улыбнулся одними уголками губ. Серебристый автомобиль плавно тронулся с места и растворился в потоке машин.

Я повернулся к Хлое. Она стояла рядом, слегка смущенная обрушившимся на неё вниманием всей парковки, и взволнованно поправляла подол платья. Я посмотрел на неё сверху вниз, мягко улыбнулся и, слегка склонив голову в изящном, породистом поклоне, произнес спокойным, глубоким голосом:

— Вы сегодня ослепительны, Хлоя. Для меня огромная честь сопровождать вас на этом вечере. Позволите?

С этими словами я плавно предложил ей согнутый в локте рукав своего темно-синего пиджака.

Хлоя на мгновение затаила дыхание. Этот комплимент, слетевший с моих губ с абсолютной, естественной легкостью, звучал так, словно мы находились не на забитой машинами парковке солонской школы, а посреди бального зала девятнадцатого века на приеме у графа. Никакого современного подросткового «ух ты, классный прикид» или глупого хихиканья. Чистая, благородная классика. На её щеках мгновенно проступил нежный румянец, но она с достоинством перехватила мой локоть, гордо выпрямив спину.

На парковке у крыльца стояла оглушительная, мертвая тишина. Сверстники натурально переваривали увиденное, не в силах вымолвить ни слова. Это не был дешёвый подростковый понт с выкриками на публику. Это была демонстрация силы совершенно другого порядка, где двенадцатилетний Алекс Коваленко вел себя как мужчина из ушедшей эпохи безупречных манер.

Мы не спеша направились к дверям спортзала, оставив ровесников далеко позади — в их собственном, пока еще слишком детском мире.

В отличие от Старшей школы, где бал — это пафосное, дорогостоящее мероприятие в арендованных банкетных залах, наша Средняя школа не заморачивалась: бал проводился прямо здесь, в гулком спортзале. Для большинства двенадцатилеток это было местом стресса и неловкости, где ломались детские иерархии и судорожно выстраивались новые. Для меня же спортзал стал идеальной сценой, чтобы без лишних слов показать, кто здесь настоящий хозяин положения.

Внутри стоял такой плотный коктейль из запахов, что его можно было резать ножом: свежий лак для паркета, въедливая резина баскетбольных мячей и ядовитая химическая атака мужского дезодоранта. Осенью 2002 года в США гремели два аромата — Axe Phoenix и Axe Kilo. Пацаны, у которых гормоны только начинали бить в голову, использовали эти баллончики вместо душа, выливая на себя по полфлакона прямо на футболки. В результате в дверях спортзала нас встречала невидимая, но удушливая парфюмерная стена, способная сбить с ног неподготовленного человека.

Убранство зала заслуживало отдельного упоминания. Декор целиком и полностью ложился на плечи родительского комитета, и мамочки из PTA подошли к задаче с пугающим энтузиазмом. Они ударились в тему «фермерского урожая» — Rustic Harvest. Для меня, парня, выросшего на иных визуальных кодах, этот декор выглядел сюрреалистично: казалось, элитную школу субурбии на один вечер превратили в советский колхозный Дом культуры на районный праздник осени.

По углам спортзала, подпирая стены, высились двухметровые связки сухих, бурых стеблей кукурузы — corn stalks, главный хит конца сентября. Мамочки умудрились привязать их даже к баскетбольным кольцам, превращая спортивную арену в поле для сбора урожая. Продолжали композицию декоративные тыквы. Это были не те монструозные оранжевые туши, из которых вырезают гримасы, а маленькие, бугристые, пестрые декоративные gourds. Мамы из PTA скупали их ведрами на фермерских рынках и художественно, почти с маниакальным усердием, раскладывали на столах вокруг чаши с пуншем.

Завершали картину горы искусственных кленовых листьев ядовито-оранжевого, бордового и желтого цветов — ими были усыпаны все поверхности, а гирлянды из этой пластиковой осени свешивались даже со шведских стенок. В самом центре этого «колхозного шика» лежали несколько настоящих пресс-кубов сена, накрытых пледами в шотландскую клетку. В элитном, насквозь кондиционированном зале они выглядели как инородное тело, источая терпкий запах сухой травы и пыли. И над всем этим великолепием, вращаясь в лучах прожекторов, под потолком медленно крутился классический зеркальный диско-шар.

Я окинул взглядом эту композицию, мысленно зафиксировал все нелепости декора, но лишь усмехнулся. В этом и был весь Солон: попытка имитировать уют, прикрываясь пластиковыми листьями и сельскохозяйственными отходами. Я поправил лацкан пиджака, чувствуя себя в этом эпицентре абсурда единственным человеком, который понимает, что именно происходит на самом деле.

Музыкальное сопровождение Осеннего бала отражало актуальный чарт Биллборда с пугающей точностью. Как только мы с Хлоей переступили порог спортзала, плотная звуковая волна буквально обрушилась на нас. Из мощных колонок, расставленных у шведских стенок, гремел дерзкий поп-рок от Аврил Лавин — её «Sk8er Boi» как раз рвал все американские радиостанции. Следом диджей без паузы врубил вирусную «The Ketchup Song» от Las Ketchup, заставляя двенадцатилеток синхронно вскидывать руки, а где-то на периферии сознания я уже ловил первые такты «Hot in Herre» от Nelly.

Но если музыка была вполне сносной, то визуальный ряд, открывшийся нашему взору, напоминал форменный Содом и Гоморру подростковой моды начала двухтысячных.

Нам навстречу, грациозно лавируя между одноклассниками, уже шла Эмили. Мы втроем — я в своей приталенной тройке цвета Dark Navy, Хлоя и Эмили в аккуратных, элегантных вечерних платьях — выглядели здесь как случайные гости из высшего общества, по ошибке заглянувшие на провинциальный карнавал. Потому что все остальные… Ну, тут идеально подходила поговорка «кто в лес, а кто по дрова».

Перед нами развернулся настоящий, концентрированный ужас школьного псевдо-дресс-кода 2002 года.

Местные пацаны в своей массе выглядели настолько нелепо, что это вызывало у меня искреннюю взрослую жалость. Одна половина парней пришла в безразмерных, откровенно огромных рубашках «на вырост», наспех купленных мамами в ближайшем супермаркете Kmart. Эти парадные сорочки были хаотично заправлены в жесткие брюки-чинос (khakis), которые собирались уродливыми пузырями на коленях. Вторая половина вообще забила на приличия, выкатившись на паркет в экстремально широких baggy jeans и дутых скейтерских тапках DC или Osiris, размером напоминающих хлебные буханки. Финальным штрихом этого мужского парада выступали прически: поголовно все головы были яростно залиты гелем сильной фиксации, формируя на макушках жесткие «ежики» с выжженными перекисью кончиками. Подростки Солона свято верили, что копируют безупречный стиль Джастина Тимберлейка эпохи расцвета бойз-бэнда NSYNC.

Девушки, в свою очередь, устроили массовый косплей на Бритни Спирс и Кристину Агилеру. Спортзал заполонили короткие топики на тонких лямках, вельветовые мини-юбки и джинсы с такой экстремально низкой посадкой, что оставалось только удивляться, как они не сползают во время прыжков. И, конечно, главный, absolute тренд осени две тысячи второго года — Body Glitter. Запах дешевого геля с блестками перебивал даже парфюмерную завесу дезодорантов. Девушки щедро, не жалея сил, размазывали эти блестки по плечам, шее и лицу.

В результате, когда лучи прожекторов пробивали темноту зала и отражались от лениво вращающегося пластикового диско-шара, вся эта танцующая толпа начинала яростно и хаотично мерцать, напоминая стаю всполошившихся сказочных эльфов на дискотеке.

Мы с девушками остановились у края площадки. Я спокойно опустил руку в карман брюк, сдерживая легкую ироничную улыбку. Контраст был зафиксирован, сцена подготовлена. Нам оставалось только сделать первый шаг на этот сияющий, загеленный паркет.

Разумеется, громкое слово «Бал» здесь служило лишь красивой отсылкой к старой светской традиции. Никаких классических полонезов или венских вальсов посреди затянутого пластиковыми листьями спортзала не предвиделось — и музыка, и сами танцы оставались чисто дискотечными. Просто вся эта суетливая подростковая дискотека была организована на удивление цивилизованно и системно.

Но этот скромный формат ничуть не помешал нам с девушками получить от вечера максимум удовольствия. Понятно, что крутить ломаные клубные движения под Нелли, будучи застегнутым в плотную костюмную тройку, было бы сомнительным удовольствием, да и элегантные вечерние платья Хлои и Эмили диктовали свои правила. Но выдавать на паркете что-то по-настоящему приличное, стильное и эстетичное одежда нам нисколько не мешала. Напротив, моя недавняя калибровка в танцевальном классе Солона пришлась как нельзя кстати. Железная рамка, мышечная память и умение контролировать баланс придавали моим движениям ту самую плавность и естественную мужскую грацию, которая напрочь отсутствовала у остальных.

В принципе, дежурившие по периметру учителя-шапероны вообще не обращали внимания на то, как именно танцуют дети. Их радары включались только тогда, когда чьи-то движения начинали опасно пересекать те самые пуританские границы дозволенного из клипов MTV. В остальном нам была предоставлена полная свобода, и мы выжимали из неё сто процентов.

Причем мы втроем вовсе не собирались весь вечер замкнуто топтаться в своем маленьком закрытом кругу. Мы постоянно и легко перемешивались с одноклассниками и ребятами из других параллелей. Наша компания бурлила: я то и дело менял партнерш, переключая внимание то на Хлою, то на Эмили, то на других девушек из седьмого класса, которые с явной охотой соглашались на танец.

Какая-либо вменяемая конкуренция за женское внимание на этом балу отсутствовала как класс. Большая часть солонских пацанов, едва переступив порог спортзала, моментально растеряла всю свою дневную крутизну. Они испуганно жались к шведским стенкам, кучковались у столов с приторным пуншем или сбивались в плотные оборонительные группы, отчаянно стесняясь сделать хотя бы один шаг в сторону девушек. Гормоны требовали действия, но подростковый мандраж намертво приковывал их бутсы к полу. На этом фоне редкие смельчаки, кто не боялся выходить в центр круга и уверенно забирать пространство, выглядели королями положения. И я, под прицелом десятков завистливых мальчишеских взглядов, пользовался этим преимуществом на полную мощность, удерживая за собой статус главного центра притяжения этого вечера.

Наконец в программе объявили небольшую паузу. Колонки у шведских стенок на мгновение притихли, давая разгоряченному залу перевести дух, и мы с Эмили направились к длинным столам с угощениями, чтобы банально попить.

От настоящего, классического пунша здесь, разумеется, было одно лишь название. На деле чаша до краев лоснилась приторно-сладкой красной жижей — ядреной смесью имбирного эля Ginger Ale и концентрированного фруктового сока Hawaiian Punch. От одного вида этого углеводного шторма у меня сводило зубы, так что я без колебаний проигнорировал пластиковый черпак и выбрал обычную содовую. В Штатах это была простая газированная вода — точный аналог нашей привычной столовой минералки, только без специфических лечебных солей. Чистая, холодная влага — то, что нужно после хорошей физической нагрузки на паркете.

Но, как известно, дружеские приколы и подначки от сокомандников — это святое. Едва я успел сделать первый глоток, как к нашему импровизированному лаунжу у стола уверенно подрулил Брэд Уорнер. Мы с нашим квотербеком продолжали регулярно пикировать друг друга мелкими, не обидными, но чертовски точными подколками еще со сборов, так что Брэд просто не мог упустить шанс отыграться за мой внешний вид. Окинув критическим взглядом мою темно-синюю тройку, он выдал феноменальное:

— Алекс, дружище, ты, кажется, вошел не в ту дверь. Концерт классической музыки дальше по кварталу, а здесь вообще-то туса для зачетных парней и девушек.

Для среднестатистического подростка из американской субурбии начала двухтысячных симфонический концерт и строгий костюм были синонимами смертельной тоски и полнейшим оскорблением молодежного вкуса. О том, что мощный симфонический оркестр может отжигать культовые рок-хиты на струнных и духовых ничуть не хуже, а порой и жестче оригинала, в Огайо 2002 года еще никто не слышал. Золотая эпоха масштабных фьюжн-проектов и кроссовер-музыки наступит лишь в десятых. Для Брэда пиджак и галстук оставались атрибутами скучных взрослых.

Оставить такой пас от капитана без красивого ответа я, как бывший адвокат, не имел морального права. Я лениво опустил пластиковый стаканчик, посмотрел на его яростно загеленный, торчащий во все стороны «ежик» а-ля Тимберлейк и невозмутимо парировал:

— Брэд, мой капитан! Умоляю, выведи завтра команду на субботнюю игру ровно в таком же виде.

Уорнер удивленно моргнул, а я, удерживая идеальную паузу, сочувственно добавил:

— Обещаю, завидев твой грозный вид, наш завтрашний соперник просто побоится выйти из раздевалки. Твои загеленные шипы на голове испугают их своей остротой… ну и полной бесцветностью. Подумай, это легкие очки в турнирную таблицу.

Брэд на секунду буквально подзавис, переваривая юридически точную словесную подачу. Его мозг честно попытался сопоставить завтрашний жесткий выездной матч и концепцию прически бойз-бэнда, после чего квотербек искренне рассмеялся. Оценив хлесткий юмор, он крепко хлопнул меня по плечу моего плотного пиджака и, качая головой, двинулся дальше — вглубь зала, к остальной кучкующейся у стены банде из нашей футбольной линии. Авторитет в команде ковался не только блоками на поле, но и умением держать удар в любой словесной дуэли.

Полумрак школьного спортзала внезапно сгустился, когда прожекторы сменили агрессивный желтый свет на глубокий, обволакивающий синий. Старшеклассник, приглашенный за диджейский пульт за пару десятков баксов, вальяжно поправил наушники, придвинул к себе микрофон и хрипло объявил:

— А теперь, Солон… время для главного медленного танца этой осени.

Через мгновение под сводами зала разнеслись первые, ни с чем не сравнимые мягкие синтезаторные аккорды и чувственный голос Келли Роуленд. Это была «Dilemma» от Nelly — абсолютный хит номер один во всех американских чартах, главная мелодия две тысячи второго года, под которую вздыхала вся субурбия.

И в этот же миг огромный зал сковал мгновенный, непреодолимый ментальный паралич.

Перед нами развернулась классическая, вечная драма американской средней школы. Огромный лакированный паркет посреди спортзала в секунду превратился в пугающую, опасную «ничью землю». Пацаны в панике, словно по команде, отхлынули к одной стене, судорожно вцепившись спинами в шведские стенки и пряча глаза. Девушки сбились в плотные, оборонительные кольца у противоположного края зала, взволнованно шушукаясь и поправляя платья. Гормоны бушевали, сердца колотились, но подростковый страх возможного отказа на глазах у всей школы намертво пригвоздил солонских бунтарей к полу. Никакой смельчак не решался сделать первый шаг через пустое, залитое синим светом пространство.

Я лениво наблюдал за этой сценой у стола с напитками. Подростковые комплексы и страх перед тем, что девушка скажет «нет», были мне неведомы в принципе. Спокойно, без лишней спешки я опустил пластиковый стакан с содовой на скатерть. Поправив пиджак своего темно-синего костюма, я уверенной, тяжелой походкой вышел на пустой паркет и направился прямиком к девичьей половине, где стояла Хлоя.

Сзади послышался глухой, испуганный шепот сокомандников и одноклассников. Ровесники смотрели на мою одинокую фигуру в центре зала так, словно я был смертником, добровольно идущим на минное поле под прицелом сотен глаз.

В американских Средних школах существовал лишь один, глубоко трагичный формат медленного танца, который я мысленно окрестил «танцем пингвинов». Местные парни в лучшем случае уныло клали деревянные руки на талию девушки, а девушки закидывали ладони на плечи кавалерам, и пара, удерживая между телами сиротливую дистанцию — то самое пуританское «место для Святого Духа» — начинала монотонно и тоскливо переминаться с ноги на ногу по кругу, глядя куда угодно, только не друг другу в глаза.

Когда я остановился перед Хлоей, я не дал ей времени на девичье смущение. Я заглянул в её округлившиеся глаза, слегка склонил голову и мягким, но абсолютно непреклонным движением позвал на танцевальный паркет.

Я уверенно взял её правую ладонь в свою левую, а вторую руку твердо и уважительно положил ей на лопатку. Никаких робких прикосновений к талии. Одним легким движением я плавно сократил разделявший нас метр до взрослой, безупречно благородной дистанции — той самой породистой нормы, которой меня учили на занятиях в танцевальной школе. Я мягко, но властно притянул её к себе, выстраивая между нами ту невидимую, крепкую связь, в которой любое моё движение мгновенно отдавалось в её теле. Почувствовав эту уверенную опору, Хлоя перестала сопротивляться, и мы плавно поплыли по залу, став единым целым в глубоком ритме музыки.

Мы плавно скользили по залу, и в наших движениях не было ни капли той подростковой неловкости, которая сквозила в каждом углу этого спортзала. Это была чистая, дорогая грация. Моё новое тело, подчиненное взрослой мышечной памяти, двигалось по паркету с естественным изяществом, превращая обычный школьный медляк в эстетическое совершенство.

У дежурных учителей-кураторов, застывших по периметру зала, буквально отвисли челюсти. Мисс Харрис даже сделала полшага вперед, чтобы пресечь нарушение дистанции и раздвинуть нас на положенные тридцать сантиметров. Но её рука так и застыла в воздухе.

Педагоги с удивлением поняли, что придраться им решительно не к чему. В нашем танце не было ни грамма пошлости, вульгарного тинейджерского «грайнда» или грязных притирок из клипов MTV. Перед ними разворачивалась породистая, кинематографичная эстетика, выглядевшая как ожившая сцена из культовой голливудской мелодрамы. Разрушить этот момент пуританским замечанием было бы настоящим преступлением против искусства.

Постепенно по залу прокатилась волна абсолютного, благоговейного ступора. Те немногие смельчаки, что всё-таки выползли на паркет, просто перестали топтаться. Пары замерли, опустив руки, и завороженно смотрели на то, как мы с Хлоей резали пространство спортзала. Пацаны у стен смотрели на меня с дикой, непередаваемой смесью зависти и глухого уважения, окончательно признавая моё лидерство.

А Хлоя… Хлоя в этот момент просто сияла. Чувствуя на себе сотни ошеломленных, завистливых взглядов своих школьных подруг и старшеклассниц, она гордо выпрямила спину, полностью доверившись моему ведению. Лучи синих прожекторов, отражаясь от диско-шара, мириадами искр ложились на ткань её вечернего платья, превращая солонскую девушку в настоящую королеву этого вечера.

В этот момент, под финальные затихающие аккорды Нелли, Осенний бал окончательно и безоговорочно принадлежал нам.

Субботнее утро встретило нас жестким, отрезвляющим контрастом. Еще вчера вечером вокруг мерцали синие лучи диско-шара, пахло дорогим парфюмом, а Хлоя сияла в лучах своего триумфа, но уже в семь часов утра праздничная атмосфера субурбии испарилась без остатка. На смену ей пришли резкий запах мази от растяжений, тяжелый дух пота, гулкий стук футбольных каркасов и сухая, армейская дисциплина регулярного чемпионата. Нас ждал третий тур — тяжелый гостевой выезд к Stow-Munroe Falls Bulldogs.

К стадиону соперника мы отправлялись организованной колонной из двух классических желтых автобусов Blue Bird. Наша логистика в этот раз выглядела по-настоящему кинематографично. В первом автобусе, погруженном в сосредоточенную, мрачную тишину, ехали мы — боевой состав Solon Comets. Парни настраивались на игру, кто-то слушал плеер, кто-то молча изучал тактические схемы. А вот прямо за нами следовал второй автобус, до отказа забитый нашей командой чирлидеров. Во главе этого яркого, шумного девичьего десанта стояла Пейдж. Стоило парням на остановках бросить взгляд в окно заднего вида, как оттуда доносился смех и мелькали каноничные бело-синие помпоны. Этот шлейф поддержки определенно добавлял команде правильной спортивной злости: проигрывать на глазах у главных девушек школы никто не собирался.

Всю прошлую неделю на тренировках тренер Бёрнс устроил мне персональное тактическое чистилище. Обидное поражение от хитрой и низкорослой защиты Гудзона под ледяным дождем было разобрано до мельчайших деталей. Коуч не орал, но всю неделю гонял меня так, что мои квадрицепсы буквально горели.

— Ниже, Коваленко! Еще ниже! — гремел его голос над тренировочным полем. — Ты должен контролировать этих мелких ублюдков на их уровне! Ты даешь им рычаг! Уходи вниз!

Мой взрослый разум переварил этот урок со всей возможной прагматикой. Всю неделю я целенаправленно ломал старую траекторию движений, заново калибруя биомеханику своего тела. Я учился опускать центр тяжести, копить взрывную инерцию в бедрах и падать в присед одновременно с движением мяча. Субботний матч против «Бульдогов» должен был стать генеральным экзаменом этой злой, тяжелой работы над ошибками.

Местные «Бульдоги» славились своей агрессивной, вязкой игрой на линии соприсновения. Как только прозвучал стартовый свисток, их дифенсив-тэклы сразу попытались применить против меня ту же фишку, что неделю назад сработала у Гудзона. Пользуясь своим более низким ростом, они нагло и резко подсаживались под меня, стремясь поймать мой корпус на восходящем движении, взломать позицию снизу и опрокинуть за счет чистой пластики.

Но в этот раз их агрессивный прорыв наткнулся на глухой биомеханический тупик. В момент снэпа я больше не оставался стоять рослым великаном, подставляя под удар уязвимый центр тяжести. Моё тело уходило вниз мгновенно, сгруппированно и жестко, словно сработавшая стальная пружина. Я падал в глубокий, правильный присед, встречая рвущихся вперед защитников лицом к лицу — на их же собственной высоте.

Вся эта злая недельная работа над ошибками на тренировках Бёрнса проявилась в одно мгновение. Все законы физики теперь работали исключительно на меня. Мои шестьдесят пять килограммов веса, грамотно распределенные на согнутых ногах, превратили меня в непреодолимое монолитное препятствие. Я держал идеальный баланс, намертво вбивая шипы бутс в сухой газон, и выбрасывал руки вперед с тяжелой, сокрушительной резкостью. Мои ладони ложились на жесткие пластиковые каркасы защитников Stow с такой силой, что у тех начисто пропадала любая маневренность. Я не давал им ни единого шанса уйти в сторону или проскользнуть мимо.

Такая тотальная доминация по центру полностью развязала руки Брэду Уорнеру. Вся наша атакующая линия, ведомая моим жестким, выверенным ритмом, работала как единый швейцарский хронометр. Брэд за моей спиной получал не просто надежный заслон — перед ним раз за разом формировался стерильно чистый, абсолютно безопасный «конверт». Защитники соперника выбивались из сил, вязли в моих блоках, но так и не смогли даже близко подобраться к нашему первому номеру, чтобы оформить сэк или хотя бы смазать ему траекторию броска.

Уорнер стоял в кармане уверенно и свободно. Он хладнокровно оценивал поле, выдерживал идеальный тайминг и раз за разом отправлял ювелирные пасы на дальних фланги, что в итоге и вылилось в три великолепных пасовых тачдауна.

Когда прозвучал финальный свисток арбитра, табло стадиона зафиксировало нашу безоговорочную, сухую и тактически безупречную победу: 24: 10.

Это был чистокровный триумф дисциплины, хладнокровия и системной работы над собственными слабостями. Мы не просто забрали очки в турнирную таблицу — мы вернули себе статус фаворитов, наглядно показав всему штату, что умеем делать правильные выводы из любых осечек. В раздевалке парни орали от восторга, Брэд победно потрясал шлемом, а тренер Бёрнс, проходя мимо меня, просто коротко кивнул и крепко сжал мое плечо. Слова были не нужны. Мой глубокий присед спас эту игру, и это понимал каждый член команды. Осенний сезон Солона продолжал набирать свои обороты.

А в воскресенье меня и ещё нескольких «счастливчиков» из нашего скромного музыкального коллектива Средней школы ждала очередная, внезапная смена декораций. Дирекция официально откомандировала нас в качестве экстренного усиления для симфонического оркестра Старшей школы. Поводом для такого масштабного сбора стал ежегодный Бал выпускников — легендарный американский Homecoming. Это было статусное мероприятие, куда приглашались не только нынешние ученики Старшей школы, но и солидные, успешные выпускники прошлых лет, их состоятельные родители и почетные гости города.

В иерархии великолепного оркестра Старшей школы нам, разумеется, были отведены самые скромные места в глубоком тылу. Нас посадили в глухие задние ряды вторых скрипок с одной-единственной прагматичной целью — создавать плотную звуковую массу, обеспечивать глубину и объем общего фона. Для американской школьной системы это была абсолютно стандартная, повсеместная практика. От нас не требовали виртуозных пассажей, главное — вовремя и четко вступать по партитуре, держать ритмический каркас и не фальшивить, пока ведущие смычки на передней линии вытягивали основную сложнейшую мелодию.

Сам бал развернулся не в банальном спортивном зале, а в знаменитом Студенческом атриуме Старшей школы Солона. И это место действительно поражало своим футуристическим, почти столичным величием. Проектировщики здания явно не поскупились на бюджет: огромный центральный холл перекрывала гигантская стеклянная крыша-купол, сквозь которую в зал мягко струился свет засыпающего осеннего неба. Величественные колонны, уходящие высоко вверх, широкие парадные лестницы с полированными перилами и многоуровневое пространство превращали этот атриум в идеальную, высококлассную арену для любых торжественных раутов. Для обычных парней и девушек из седьмого класса приглашение сюда считалось огромной, почти недосягаемой честью. Мои спутники из Средней школы заметно робели, испуганно озираясь по сторонам и судорожно сжимая футляры своих инструментов. Я же чувствовал себя абсолютно в своей тарелке. Масштабная архитектура и изысканное общество были той самой привычной средой, в которой я провел свою прошлую взрослую жизнь.

Организацией этого вечера занимались мамочки-активистки из родительского комитета Старшей школы, и здесь их уровень, возможности и бюджеты кардинально отличались от наших пятничных посиделок. Никаких прессованных кубов соломы, бурых кукурузных стеблей или ядовитого запаха дезодорантов тут не было и в помине. Программа вечера была выстроена по всем классическим канонам: сначала официальная часть и пара солидных номеров в исполнении нашего объединенного симфонического оркестра, а затем — свободные танцы под управлением профессионального диджея, специально выписанного из Кливлендского колледжа.

Но главным откровением для меня стали декорации. В этот раз родительский комитет полностью отказался от провинциального фермерского стиля, оформив атриум в лучших традициях строгих европейских балов. Пространство дышало элегантностью и тонким вкусом. Высокие колонны были изящно перевиты шелковыми лентами, стены украшали каскады безупречно завязанных бантов, а на лацканах пиджаков и вечерних платьях гостей красовались геральдические кокарды и нарядные розетки из лент, выполненные в официальных цветах Старшей школы Солона — глубоком синем и серебряном. Мой собственный костюм-тройка цвета Dark Navy в сочетании с рубашкой цвета морской волны идеально вписался в этот строгий колористический регламент. В воздухе витал тонкий аромат дорогого парфюма, шлейф хорошего кофе и легкий гул вежливых светских бесед. Вокруг чувствовался настоящий, породистый стиль. Я спокойно настроил свою скрипку, занял место у последнего пульта и приготовился выдать звуковой фундамент для этого красивого вечера.

Официальную программу мы отыграли без сучка и задоринки. Оркестр Старшей школы звучал действительно мощно, глубоко и породисто. Мы, десант из Средней школы, отработали честно и вполне в пределах нормы, хотя до уровня старших коллег, конечно, объективно не дотягивали. Впрочем, от нас этого и не требовалось — звуковой фон мы обеспечили плотный, массу дали, и на этом наша миссия считалась полностью завершенной.

Ребята из моей параллели начали не торопясь паковать инструменты и стягиваться в полумрак закулисного пространства. По регламенту нас должны были организованно пересчитать по головам и вывезти обратно. Но именно в этот момент отлаженный сценарий торжественного вечера дал серьезный технический сбой.

Музыканты Старшей школы уже успели раствориться в нарядной толпе гостей, а диджей за своим пультом так и не запустил первый танцевальный трек. Вместо взрывного бита над величественным, сияющим стеклянным атриумом повисла та самая неловкая, звенящая и затянувшаяся тишина.

Я стоял чуть в стороне от импровизированной сцены, лениво пил чистую воду из стаканчика и ждал куратора, который должен был увести нашу группу к выходу. Мой взгляд зацепился за диджейскую стойку. Приглашенный парень-студент лет двадцати по имени Стивен под безжалостными лучами софитов уже покрылся крупным холодным потом. Он судорожно, с безумными глазами листал какую-то техническую инструкцию, резко дергал шнуры коммутации и виновато мотал головой. Рядом с ним коршуном нависла главный организатор бала — миссис Гейбл. Она яростно шипела, отчаянно стараясь не привлекать внимания сотен гостей в зале, но до моего слуха её злой, панический шепот долетал в идеальном качестве:

— Что значит «микшер не видит усилитель»?! Стивен, у меня полный атриум людей! Выпускники, спонсоры, родители! Сделай что-нибудь, черт тебя дери!

— Миссис Гейбл, я пытаюсь! — оправдывался парень, у которого от паники уже откровенно тряслись руки. — Мне нужно полностью перекоммутировать всю стойку вручную и проверить силовые предохранители внизу, в щитке. Это займет минут двадцать, честное слово! Если я сейчас потороплюсь и врублю сеть напрямую, мы вообще спалим к чертям всю дорогую акустику школы!

Двадцать минут гробовой тишины для огромной толпы нарядных старшеклассников и почетных гостей — это гарантированный, сокрушительный провал всего мероприятия. Миссис Гейбл выглядела так, словно прямо сейчас, посреди этого сине-серебряного великолепия, упадет в глубокий обморок. Выпустить на сцену кого-то из старшего оркестра или джаз-бэнда было уже невозможно — парни переоделись и ушли в зал к девушкам. Выкатить моих коллег по Средней школе? Исключено. Мы — посредственные музыканты, и наша коллективная импровизация окончательно превратила бы элитный вечер в фарс.

Но «мы» вовсе не означало «я». Оценив масштаб назревающей катастрофы, я решил вмешаться. В конце концов, со своими будущими учителями из Старшей школы стоило выстраивать правильные, доверительные отношения с самого начала, а от мелких технических накладок не застрахован ни один светский раут.

Я подошел ближе, мягко прервав их зарождающуюся за пультом истерику:

— Миссис Гейбл, я случайно услышал суть проблемы. Если вам нужно выиграть двадцать минут, я могу занять зал. Из импровизации — пара приличных номеров на акустической гитаре.

Учительница резко обернулась, глядя на меня. В её глазах мгновенно включился плотный, сугубо педагогический скепсис:

— Коваленко? Ты же из Средней школы. Скрипач со второго пульта. Какой еще рок-н-ролл на гитаре? Тебя эта публика там просто сожрет и не заметит, здесь старшие классы. Иди к своей группе, Алекс, Стивен сейчас всё починит…

— Стивен не починит это за две минуты, — я спокойно и выразительно перевел взгляд на диджея, и тот уныло, обреченно закивал, полностью подтверждая мои слова. — Миссис Гейбл, посмотрите на ситуацию здраво. Ваши риски сейчас минимальны. Мероприятие домашнее, все свои. Если моё выступление не понравится старшеклассникам, они просто спишут это на глупую, забавную выходку заносчивого семиклассника, а репутация оргкомитета останется чистой. Но если у меня зайдет — вы полностью спасете тайминг бала. Вы ничего не теряете.

Она перевела взгляд с моего абсолютно спокойного, невозмутимого лица на гудящий атриум, где под стеклянной крышей уже раздавались первые недовольные хлопки и свист скучающих подростков. Выбора у неё фактически не оставалось.

— Акустическая гитара в репетиционной комнате джаз-бэнда, на первом этаже, — обреченно выдохнула миссис Гейбл, признавая мое логическое превосходство. — Бегом, Коваленко. Стивен, выведи ему один рабочий микрофон через резервный сценический комбик. Боже, дай мне сил пережить этот вечер…

— Два микрофона, Стивен, — не поворачивая головы, ровным тоном скорректировал я техническое задание. — Один установишь на уровне деки для гитарного звука, второй — на стойку для вокала.

— Будет тебе два микрофона, Коваленко, — устало махнула рукой миссис Гейбл. — Только учти мой главный приказ: никакого тяжелого рока или буйного рок-н-ролла. Мне не нужна неуправляемая, беснующаяся толпа в бальном зале. Твоя задача — просто аккуратно закрыть временной слот. Пошути, сыграй что-то спокойное, ненавязчиво развлеки публику.

— Всё будет в лучшем виде. Я знаю несколько отличных вещей одного европейского исполнителя, он пишет в стиле хорошего французского шансона. Очень легкая, красивая, мелодичная музыка. Идеально ложится под акустический перебор.

— Коваленко, я тебя официально предупредила, — миссис Гейбл сделала шаг ко мне, и её взгляд стал по-настоящему строгим. — Если ты сейчас выкинешь какой-нибудь фокус, который мне не понравится, я лично гарантирую: через два года Старшая школа Солона станет для тебя персональным филиалом ада. Мы поняли друг друга?

— Абсолютно, миссис Гейбл. Приступим.

Быстро, не теряя драгоценных минут, я спустился на первый этаж и зашел в пустующую репетиционную комнату джазового отделения. На стойке у стены меня ждал великолепный школьный инструмент — породистый акустический Gibson с глубокой, лакированной декой и безупречным грифом. Быстрая проверка строя, пара коротких щипков по струнам — дерево отозвалось сочным, объемным и благородным эхо. То, что нужно.

Я не собирался устраивать здесь дешевый подростковый балаган или орать тяжелые риффы. Нет, для такой требовательной, взрослой и изысканной аудитории в шикарном стеклянном атриуме идеально подошли бы мои собственные, переведенные на хороший английский язык каверы на песни Сергея Трофимова. Мелодизм Трофима, его зрелая, мягкая ирония и глубинная светлая грусть в сочетании с качественным гитарным перебором должны были лечь на американскую публику нулевых как влитые. Я закинул ремень гитары на плечо и уверенно направился обратно к пустующей сцене. Зал нужно было забирать красиво.

Выступление я решил начать сразу, без долгих предварительных вступлений, приветственных речей и банальной раскачки зала. Стивен, всё еще сочась холодным потом под софитами, уже выставил на сцене два микрофона и вывел резервный комбик на нужные параметры. Я просто спокойно шагнул под приглушенный свет софитов, на ходу проверяя, как плотный ремень школьного «Гибсона» лег на плечо моего темно-синего пиджака.

Поначалу на мое появление на сцене никто не обратил ни малейшего внимания. В огромном Студенческом атриуме стоял ровный, монотонный гул сотен голосов: старшеклассники шумно обсуждали задержку диджея, выпускники прошлых лет лениво цедили напитки и обменивались новостями из колледжей, а родители переговаривались у величественных колонн. Рослый подросток в костюме, замерший посреди пустой площадки с гитарой, казался им просто техническим работником или кем-то из оркестра, поправляющим оборудование.

И… это было идеальное тактическое преимущество. Никаких завышенных ожиданий, никакого предвзятого скепсиса со стороны взрослой аудитории. Чистый лист, на котором я собирался написать этот вечер.

Я поправил микрофонную стойку, мягко прижал струны на грифе и сделал первое, едва заметное движение пальцами правой руки. По залу поплыл сочный, бархатистый акустический перебор. Акустика атриума со стеклянной крышей-куполом оказалась просто фантастической — звук не бился о бетонные углы, как в пятничном спортзале, а уходил высоко вверх, мягко отражаясь от прозрачных панелей и заполняя каждое многоуровневое пространство гулким, теплым и очень объемным эхо.

Для старта я сознательно выбрал одну из самых красивых, тонких и пронзительных лирических мелодий в моем арсенале — песню «Я скучаю по тебе» Сергея Трофимова. Разумеется, исполнять её в оригине перед американской публикой субурбии было бы бессмысленно, поэтому я использовал собственный перевод на плавный английский язык. По своей музыкальной структуре эта вещь идеально укладывалась в рамки изысканной акустической баллады с легким, едва уловимым флером парижского уличного шансона. Музыка была невесомой, прозрачной и удивительно легкой, но в ней с первых же секунд угадывался глубокий внутренний стержень.

Когда я приблизился к вокальному микрофону и запел, хаотичный гул в атриуме начал стремительно, словно по щелчку, затихать. Мой голос, пусть и ограниченный физиологией тела, благодаря правильной постановке дыхания и безупречному музыкальному слуху, звучал удивительно чисто, ровно и глубоко. В нем не было подростковой суеты, ученического дрожания или фальшивого, натужного надрыва — только спокойная, зрелая уверенность и легкая, благородная меланхолия.

Текст песни, повествующий о вечной, щемящей тоске по человеку, который находится где-то далеко за горизонтом событий, попал в американскую аудиторию со стопроцентной точностью.

Сначала замолчали и обернулись те старшеклассники, кто стоял ближе всего к импровизированной сцене. Потом разговоры прекратились у дальних столов, где солидные выпускники прошлых лет удивленно опустили свои бокалы. В воздухе повисла та самая магия, когда триста человек внезапно осознают, что прямо сейчас на их глазах происходит нечто совершенно ненормальное для обычного школьного вечера.

Рослый подросток в безупречно сидящем костюме-тройке цвета Dark Navy стоял один посреди огромного, сияющего серебром атриума и пел так, словно за его плечами была целая жизнь, полная настоящих чувств, горьких потерь и глубокой, осознанной любви. Его движения были скупы, точны и исполнены врожденного достоинства. Пальцы уверенно и плавно вели мелодию по грифу «Гибсона», а чистый вокал лился легко и свободно, улетая под самый стеклянный купол засыпающего Солона.

Миссис Гейбл, застывшая у диджейского пульта в начале зала, медленно и облегченно выдохнула. Её пальцы, еще минуту назад судорожно сжимавшие край стола в ожидании катастрофы, наконец расслабились.

Последний, щемящий аккорд «Я скучаю по тебе» медленно растаял под стеклянным куполом атриума, оставив после себя секундную, завороженную тишину. А затем зал буквально взорвался аплодисментами. Старшеклассники, родители и солидные выпускники хлопали искренне, поддавшись магии взрослой, честной лирики.

Я коротко кивнул публике и, не убирая рук с грифа «Гибсона», бросил быстрый взгляд в сторону диджейского пульта. Стивен, всё еще бледный и взмыленный, судорожно мотал головой из стороны в сторону, беззвучно одними губами артикулируя: «Еще! Мне нужно еще время!».

Настала очередь по-настоящему держать зал. В любой нештатной ситуации на мероприятиях такого уровня действует одно незыблемое золотое правило: никогда, ни при каких обстоятельствах не показывай публике, что что-то идет не так. Зритель не должен видеть изнанку процесса. Любой баг нужно технично и элегантно подавать как эксклюзивную фичу.

Я мягко приглушил струны ладонью, подошел ближе к вокальному микрофону и тепло, с легкой ироничной улыбкой обратился к притихшему залу:

— Привет, Солон! На самом деле я — ваша таинственная, специально приглашенная звезда на этот вечер. Считайте меня мистером Инкогнито. Дирекция школы и оргкомитет долго вели со мной переговоры и в строжайшем секрете выписали меня сюда, чтобы я подарил вам несколько особенных номеров. Правда, я немного опоздал к началу… Сами понимаете, вечер воскресенья, пригородные пробки на въезде в город — дело святое. Но это отличный повод сделать наш вечер еще более запоминающимся.

По залу прокатился одобрительный гул и смешки. Моя расслабленная, небрежная харизма и абсолютно свободная манера общения моментально сняли остатки официального напряжения. Люди у колонн начали улыбаться, окончательно включаясь в мою игру.

— Итак, наша первая песня была наполнена легкой грустью о любимом человеке, который уехал учиться в другой город. Думаю, многим из присутствующих здесь выпускников эта щемящая тоска уже знакома не понаслышке. Но давайте продолжим на более позитивной, мажорной ноте. Пока я сегодня пробирался к вам через трафик, я обратил внимание на бесконечный поток огромных грузовиков на федеральной трассе. И прямо в дороге у меня родилась одна история про их тяжелый труд, дорожную романтику и дух настоящего приключения. Солон, вашему вниманию — «Дальнобойная»!

Штат Огайо исторически являлся крупнейшим транспортным узлом Америки, буквально прошитым насквозь важнейшими федеральными интерстейтами. Плотные потоки огромных фур, бесконечные серые ленты асфальтовых шоссе, уходящие за горизонт, и огни придорожных заправочных станций были для местных жителей абсолютно родной, понятной с детства эстетикой. Романтика дальних дорог сидела у них в крови, и я рассчитывал попасть в этот культурный код со стопроцентной точностью.

Я резко сменил тональность и выдал плотный, ритмичный и чертовски драйвовый гитарный бой. «Гибсон» отозвался сочным, упругим звуком, мгновенно задавая залу бодрый, качающий темп. Музыка получилась легкой, летящей, с сильным, запоминающимся внутренним грувом.

Песню Трофима мне приходилось адаптировать под американские реалии буквально на лету, прямо на ходу перестраивая поэтические образы в микрофон. Но для моего ментального багажа это не составило большого труда. Вместо привычных отечественных КамАЗов и МАЗов в моем англоязычном тексте надрывно ревели хромированными трубами культовые американские тяжеловозы Peterbilt и Freightliner. Придорожные чебуречные и посты ГАИ легким росчерком фантазии превратились в неоновые вывески круглосуточных дайнеров Waffle House, бесконечные чашки крепкого черного кофе на заправках Shell и строгих парней из патруля штата — State Troopers, которые тоже люди и иногда готовы закрыть глаза на мелкое превышение скорости ради хорошей шутки.

Мой голос звучал чисто, сильно и очень свободно, идеально вытягивая динамичные переходы куплетов. В этой песне не было сложной философии — только свист ветра в открытом окне кабины, верный напарник рядом, тепло ковбойских сапог на педали газа и бесконечная серая полоса интерстейта, которая обязательно приведет тебя домой, к тем, кто ждет.

Зал поймал этот плотный, качающий дорожный ритм практически мгновенно. Старшеклассники в центре атриума начали синхронно кивать головами и притопывать в такт безупречному гитарному перебору. Солидные отцы семейств, стоящие у фуршетных столов, довольно улыбались, узнавая в строчках песни свои собственные загородные поездки выходного дня. Красивая, понятная каждому и удивительно легкая музыка катилась по атриуму, заставляя людей забыть о времени и технических неполадках. Это было чистое, концентрированное дорожное приключение, сыгранное вживую на одной лишь акустической гитаре, но по своей энергетике не уступающее полновесному рок-бэнду. Выступление мистера Инкогнито стремительно превращалось в главный триумф этого воскресенья.

Конечно, мои друзья из старшей школы — Ванесса, Бекки, Пейдж, Крис и Мэтт — узнали меня к концу второй песни. И шок на их лицах был настоящим. Особенно у Ванессы и Пейдж — они на моих домашних концертах не были и не знали, как я умею петь.

Я бросил быстрый, мимолетный взгляд в сторону звукорежиссерского пульта. Самого Стивена там уже не было — парень, судя по всему, окончательно зарылся в провода или убежал в подвал реанимировать распределительный щиток. Зато миссис Гейбл по-прежнему караулила позицию. Заметив мой вопросительный прищур, она выразительно, одними губами и отчаянной пантомимой показала мне два пальца, беззвучно умоляя продержаться еще немного.

Что ж, две песни — так две песни. Поймав этот сигнал, я мгновенно прокрутил в голове свой внутренний репертуар и выбрал два своих самых любимых номера из творчества Трофима: «Город в пробках» и «Ветер в голове». Прикинув структуру выступления, я сразу решил, что летящий, бесшабашный «Ветер в голове» станет идеальной финальной точкой для этого импровизированного сета. А значит, прямо сейчас пришло время для легкой городской зарисовки.

Оригинальный текст этой вещи был насквозь пропитан атмосферой московских улочек, Садового кольца и вечно спешащих куда-то столичных жителей. Оставлять всё как есть не имело смысла — американская аудитория просто не поймала бы нужные ассоциации. И пока мои пальцы лениво нащупывали на грифе «Гибсона» первые мягкие аккорды, я начал на ходу перекраивать поэтические образы под местную географию штата Огайо.

Я снова шагнул к микрофону, мягко глуша струны ладонью, и весело обратился к затихшему залу:

— Рад, что вам нравится, Солон! Сам я человек новый, приехал к вам издалека, можно сказать — почти с другой планеты, — в атриуме тут же раздались дружные понимающие смешки. — Но мне уже успели во всех красках расписать ваши суровые кливлендские пробки. Более того, я и сам уже успел прочувствовать всю их прелесть на прошлых выходных. Так что следующая песня — «Город в пробках», история о наших маленьких, простых повседневных радостях, которые мы так часто не замечаем в суете.

Я резко сменил гитарный бой. Вместо плотной балладной акустики из динамиков полился совершенно потрясающий, легкий, солнечный и чуть синкопированный ритм, сильно напоминающий классическую босса-нову или мягкий пригородный джаз. Музыка буквально задышала прохладой, безмятежностью и теплым осенним ветром.

Адаптация под американские реалии легла на этот мотив как влитая. Московская суета с Садовым кольцом и МКАДом в моем английском переводе моментально превратилась в бесконечный тягучий трафик на федеральном интерстейте I-480 и вечно забитые съезды в сторону даунтауна Кливленда. Вместо серого осеннего дождя над хмурыми высотками в песне появился плотный, влажный туман, приходящий со стороны великого озера Эри, и капли, лениво стекающие по лобовым стеклам сотен замерших в рядах автомобилей.

Но весь фокус этой песни заключался в её удивительном, светлом настроении. Я пел о том, что даже в этой унылой, бесконечной дорожной глуши, когда весь город намертво встал в вечерний час пик, всегда есть место для чего-то прекрасного. Мой голос звучал мягко, с легкой, бархатистой улыбкой в каждом слове. Строчки переносили слушателей в салон автомобиля, где водитель, устав злиться на светофоры, вдруг решает просто расслабиться. Он откидывается на сиденье, ловит по радио старый добрый трек, лениво разглядывает сквозь стеклянную крышу засыпающее небо и вдруг встречается взглядом с симпатичной девушкой за рулем соседнего новенького «Мустанга». Они обмениваются мимолетными, теплыми улыбками через стекло, и вся эта огромная, шумящая дорожная пробка вокруг них в секунду теряет свою удушающую хватку.

Атриум слушал меня, затаив дыхание. Эта история была близка абсолютно каждому взрослому человеку в этом зале, каждому родителю, который каждое утро тратил жизнь за рулем минивэна, и каждому старшекласснику, мечтающему поскорее получить права. Но поданная через призму моей легкой, изысканной музыки, эта банальная дорожная рутина вдруг превратилась в настоящее поэтическое произведение, полное уюта и неподдельного душевного тепла.

Люди в зале начали плавно, в такт покачивать плечами. Выпускники прошлых лет у колонн одобрительно переглядывались, искренне пораженные тем, как тонко и элегантно этот рослый подросток препарирует их повседневную жизнь, очищая её от злости и оставляя лишь чистую, кинематографичную эстетику момента. Я аккуратно вел гитарную партию к финалу, краем глаза отмечая, что атмосфера в зале окончательно перешла под мой полный невербальный контроль.

Я бросил еще один быстрый, мимолетный взгляд на звукорежиссерский пульт. Стивен наконец вернулся на свое рабочее место. Он выглядел уставшим, но абсолютно победоносным. Парень быстро проводил финальную настройку эквалайзеров, проверяя бегущие полоски сигналов на микшере, и выразительно замахал мне руками. Его знаки не оставляли сомнений: аппаратура полностью реанимирована, стойка перекоммутирована, и он готов запустить свою диджейскую магию сходу, без секунды паузы, ровно в тот момент, когда затихнет последний аккорд моей следующей песни.

Значит, пришло время для мощного, яркого и запоминающегося финала. Мне нужен был настоящий гимн юности — песня, которая стопроцентно отзовется в сердце каждого человека в этом зале, от трепетных старшеклассников до их умудренных опытом родителей. Беззаботная, летящая вещь о том золотом времени, когда ты не боишься вообще ничего, когда весь мир кажется огромной открытой картой, а ты только начинаешь искать свой собственный, уникальный путь.

Культовая трофимовская «Ветер в голове» подходила на эту роль идеально. В оригинале песня, конечно, дышала ностальгией по ушедшему советскому детству с его специфическим дворовым колоритом, так что мне снова пришлось на лету перекраивать поэтическую ткань под американские реалии начала двухтысячных. Но саму глубинную суть, этот сумасшедший заряд бесконечной энергии, я сохранил в абсолютной неприкосновенности.

Я подошел к вокальному микрофону, обвел зал теплым, уверенным взглядом и произнес, заставив триста человек синхронно улыбнуться:

— Что ж, Солон… Время для моей последней песни на сегодня. Да, да, я знаю, не стоит расстраиваться, но и мистеру Инкогнито пора двигаться дальше. Сами понимаете, вы — далеко не единственная искушенная публика, которой я пообещал подарить свою музыку этим воскресным вечером. Но если вам действительно понравилось то, что вы услышали, главный организатор этого прекрасного бала миссис Гейбл прекрасно знает, где меня искать и как пригласить на следующее закрытое мероприятие.

В атриуме раздался дружный одобрительный смех, а миссис Гейбл за кулисами лишь шутливо качнула головой, оценив мою небрежную светскую наглость.

— Ну а сейчас, Солон, встречайте песню о беззаботной и прекрасной юности. Эта вещь посвящается абсолютно всем тем, кто когда-то учился, учится прямо сейчас или только будет учиться в величественных стенах Старшей школы Солона. «Ветер в голове»!

Пальцы резко и хлестко ударили по струнам «Гибсона». Из динамиков вырвался взрывной, мажорный, невероятно легкий и солнечный гитарный ритм. Плотный акустический драйв мгновенно заполнил всё пространство под стеклянным куполом атриума. Музыка буквально искрилась свободой, заставляя паркет под ногами гостей вибрировать в такт этому безумному, счастливому груву.

Моя англоязычная адаптация полетела в зал легко и свободно. Ностальгия по позднему СССР мгновенно растворилась, уступив место каноничным образам американской юности. Я пел про разбитые коленки на залитых солнцем задних дворах солонских коттеджей, про первую, пугающую и сладкую ночь нарушенного школьного комендантского часа и про старенький подержанный пикап, купленный на честно заработанные летом доллары, на котором так круто мчаться навстречу ночным огням.

В моем тексте оживали те самые пятничные футбольные матчи под ослепительным светом стадионных прожекторов, искренние слезы первых расставаний на школьной парковке и грандиозные, сумасшедшие мечты о далеких престижных колледжах, перед которыми меркли любые подростковые страхи. Это был манифест поколения. История о том, что пока у тебя в голове шумит этот ласковый, беззаботный сентябрьский ветер, перед тобой открыты абсолютно все дороги этого мира, и ни одна ошибка не имеет значения, потому что вся жизнь — еще впереди.

Мой голос взлетал под самую стеклянную крышу, сильный, чистый и невероятно полетный. В нем было столько подлинного солнца и юношеской легкости, что огромная толпа в атриуме сдалась без боя.

Старшеклассники в центре зала уже не просто кивали — они вовсю прыгали и танцевали, вскидывая руки вверх. Девушки с сине-серебряными розетками на платьях восторженно подпевали простому, мгновенно запоминающемуся мотиву припева. Даже солидные выпускники прошлых лет и строгие родители отбросили свою светскую сдержанность: мужчины обнимали жен за талии, их глаза блестели от нахлынувших воспоминаний о собственной школьной поре, а ладони синхронно отбивали плотный ритм. Я вел этот зал за собой, как опытный дирижер, выжимая из акустического «Гибсона» максимум его благородного, сочного звучания.

Песня стремительно неслась к своей кульминации. Я взял финальный, мощный, звенящий мажорный аккорд, позволяя дереву гитары отдать залу всю накопленную энергию. Звук взвился к куполу и замер на самой высокой ноте.

И ровно в эту секунду, без единого мгновения заминки, Стивен за пультом совершил свою техническую магию. На смену затихающему гитарному эхо из огромных клубных колонок Старшей школы с мясом вырвался тяжелый, плотный и невероятно сочный танцевальный бит первого трека дискотеки. Переход получился настолько бесшовным, выверенным и профессиональным, что зал даже не успел осознать смену формата, мгновенно переключившись на взрывную волну танца.

Атриум буквально загремел от восторга и оглушительных аплодисментов. Я спокойно опустил гитару, с легкой небрежной улыбкой поклонился беснующейся публике и уверенно шагнул за кулисы, растворяясь в полумраке. Временной слот был закрыт идеально, репутация спасена, а Алекс Коваленко в очередной раз доказал, что умеет заходить на любые площадки исключительно на своих собственных условиях.

Понедельник вернул нас из сияющего стеклянного атриума Старшей школы в привычную, шумную реальность школьной столовой. Обычная обеденная перемена бурлила своим чередом: звенели подносы, пахло пиццей-полуфабрикатом и картошкой фри, а сотни подростков пытались перекричать друг друга.

За нашим привычным столом сегодня собралась внушительная компания. К нам с Хлоей и Эмили подсели Ванесса, Пейдж и Бекки, а чуть позже к девичьему цветнику примкнул и Мэтт. Крис при всем желании не мог к нам присоединиться — будучи десятиклассником, он обедал в совершенно другой тайм-слот по расписанию Старшей школы.

В отсутствие своего старшего брата Мэтт решил взять инициативу в свои руки и прямо на наших глазах развернул полномасштабную операцию по завоеванию сердца Пейдж. Точнее, ключевым словом здесь было «пытался». Выглядело это зрелище неописуемо комично. И дело было вовсе не в том, что Пейдж оставалась холодна к его знакам внимания, а Ванесса игнорировала Криса за пределами уроков. Как раз наоборот: судя по едва заметным полувзглядам и внезапному румянцу, между нашими старшими друзьями вовсю зарождались те самые первые, чистые подростковые чувства. Весь фарс заключался исключительно во внешнем, театральном проявлении этих ухаживаний.

Судя по всему, парни на выходных откопали в местной библиотеке или в глубинах интернета очередное руководство по «правильному знакомству с девушками». Только в этот раз брошюра оказалась с явным историческим уклоном, вдохновленная великосветскими ритуалами Западной Европы девятнадцатого века. Мэтт изо всех сил пытался примерить на себя маску истинного английского джентльмена эпохи регентства. Он был подчеркнуто галантен, предупредителен до абсурда и двигался с вычурной, деревянной грацией.

Но… всегда существует это вездесущее «но». Мэтт — а вместе с ним, как я успел заметить позже, и Крис — слепо и топорно копировали исключительно внешнюю форму старинной галантности, совершенно не улавливая её внутреннюю суть. Для меня, с моим жизненным багажом, и для прагматичной Бекки это зрелище превратилось в изощренную психологическую пытку. Я физически ощущал удушливый испанский стыд, наблюдая, как Мэтт с напыщенным полупоклоном двигает скрипучий пластиковый стул для Пейдж или с натянутой миной предлагает ей бумажную салфетку так, словно это был надушенный шелковый платок ручной работы. Я бросил быстрый взгляд на Бекки. Судя по её исказившемуся лицу и мученически закатанным глазам, она испытывала абсолютно те же самые эмоции. Мы без слов поняли друг друга.

А вот Хлое и Эмили этот перформанс, как ни странно, искренне нравился. В их девичьих глазах загорелись романтические искорки. Хлоя, заметив старания Мэтта и желая искренне поддержать парня в его благородном порыве, тут же восторженно повернулась к подругам и заговорщически зашептала, вспоминая наш пятничный Осенний бал:

— Ой, Мэтт, это так мило! Ты прямо как Алекс в пятницу. Представляете, девочки, он встретил меня у машины, открыл дверь, подал руку, как заправский граф… Это было просто потрясающе, настоящий шик!

Хлоя говорила это с абсолютной искренностью, она ровным счетом никого не хотела обидеть, задеть или унизить. Напротив, она искренне восхищалась тем, что мальчики в её окружении начинают проявлять благородные манеры. Её даже ничуть не смущал тот факт, что я вел себя подчеркнуто вежливо и уважительно абсолютно со всеми девушками, с которыми общался, никогда не пытаясь выделить кого-то одну или превратить эти жесты в целенаправленный флирт.

Но, как любят повторять американцы, дьявол всегда кроется в деталях. И эта невинная тирада Хлои, вопреки её ожиданиям, нанесла скрытый, но ощутимый удар по отношениям наших старших друзей. Особый урон пришелся на хрупкий союз Ванессы и Криса.

Дело заключалось в колоссальной разнице внутренних мотивов. В силу своего уникального опыта и взрослого разума я делал комплименты, подавал пальто или открывал двери инстинктивно. Я просто так привык. Для меня это было базовой, автоматической формой светской вежливости, которую я годами проявлял по отношению к своим коллегам-женщинам в солидных офисах. Мои жесты могли казаться подросткам Огайо излишне вычурными или старомодными, но они были абсолютно естественными, чистыми и не несли в себе никакого двойного дна или корыстной цели. Я делал это просто так, ничего не требуя взамен.

Ухаживания же Криса и Мэтта имели под собой совершенно конкретный, приземленный и шкурный интерес — во что бы то ни стало понравиться девушкам, завоевать их расположение. И если спортивная, прямолинейная Пейдж на эти нюансы не обращала особого внимания, то Ванесса уловила фальшь своим внутренним «я» — бессознательно, но снайперски точно.

Ванесса была наследницей одной из самых старых и уважаемых семей Огайо с внушительным капиталом. С такими понятиями, как «старые деньги», всегда передается нечто большее, чем просто счета в банках. Девушка буквально с молоком матери впитала ту самую потомственную, поколенческую интуицию аристократии, которая мгновенно, на генетическом уровне реагирует на любую фальшь, искусственность и скрытые мотивы.

И пусть Крис в силу возраста не планировал никаких агрессивных действий, в глубине души, втайне от самого себя, он велся на обычные подростковые гормоны и банально желал залезть Ванессе под блузку. Этот подсознательный, чисто физиологический интерес мужчины к женщине всегда оставляет ментальные следы. Их безошибочно могли почувствовать лишь двое за этим столом: те, у кого была обостренная родовая интуиция — вроде Ванессы и её консервативных родителей, и те, у кого за плечами имелся циничный взрослый разум и колоссальный опыт — вроде меня.

Сравнение Хлои наглядно подсветило эту разницу. Ванесса подсознательно поняла: то, что у Коваленко выглядит как естественная, породистая норма поведения, у её кавалера превращается в отрепетированную театральную постановку с понятным гормональным подтекстом.

Впрочем, пока до открытого конфликта было далеко. Ванесса лишь на мгновение нахмурилась, спрятав тень сомнения за вежливой улыбкой, и предпочла не акцентировать на этом внимание. А Пейдж было, в общем-то, совершенно всё равно на эти тонкие материи. Она оставалась чирлидером, крутилась в старших спортивных кругах и от своих более опытных подруг по команде наверняка слышала истории ухаживаний куда более дикие, топорные и откровенные. Она лишь снисходительно хмыкнула, принимая от Мэтта очередную салфетку. Обеденная перемена катилась дальше, но под этим слоем школьной суеты я отчетливо уловил, как затикал невидимый до поры до времени таймер будущих подростковых драм.

Как только старшие ребята устроились за нашим столом, Бекки без лишних предисловий перевела пристальный взгляд на меня.

— Так значит, «мистер Инкогнито», Алекс? — в её глазах заплясали насмешливые искорки. — Как ты вообще умудрился проскочить на сцену? Миссис Гейбл блюдет протокол школьных мероприятий как свирепый цербер. Она бы в жизни не подпустила семиклассника к микрофону перед почетными гостями. Даже такого фактурного, как ты.

Посвящать девушек в технические проблемы диджея и раскрывать изнанку внезапного закулисного хаоса я не собирался. То, что происходит за сценой, там и должно оставаться — это базовое правило хорошего тона. Вместо этого я лишь небрежно повел плечом и улыбнулся:

— Я просто чертовски обаятельный парень, Бекки. Чисто Кот в сапогах.

На долю секунды мой внутренний взрослый разум споткнулся: я едва не выдал прямую отсылку к харизматичному персонажу из грядущего сиквела «Шрека», до мирового релиза которого оставалось еще добрых два года. Но, слава богу, этот хвостатый манипулятор изначально принадлежал перу старого доброго Шарля Перро, так что у меня оставался идеальный академический путь для маневра.

Бекки недоуменно нахмурилась, перестав жевать яблоко:

— Какой еще Кот в сапогах, Алекс? Хватит дурить мне мозги.

— Французский, Бекки. Кот в сапогах — французский, — с абсолютным, профессорским спокойствием уточнил я.

Этим коротким культурологическим выпадом я, похоже, окончательно сломал логические алгоритмы в её голове. Бекки на мгновение буквально зависла и замолчала, переваривая ответ. Ситуацию тут же технично перехватила неугомонная Пейдж.

— Ладно, Коваленко, оставь свои тайны для мемуаров, — весело отмахнулась она, тряхнув светлыми волосами. — Девушки, у меня есть отличное предложение на уикенд. Давайте сходим в кино? Нашей компанией, и заодно подтянем Криса и Мэтта. Устроим классное групповое свидание!

Вопрос был адресован исключительно Ванессе и Бекки. По жестким, пусть и неписаным законам школьной кастовой системы, старшие девушки никогда не взяли бы с собой на подобное мероприятие Хлою и Эмили — седьмой класс для них оставался глубоким, несерьезным детством.

В воздухе мгновенно повисла немая логическая задача. Пейдж шла в паре с Мэттом, Ванесса — с Крисом. Но с кем идти Бекки? Постоянного парня или хотя бы временного ухажера у неё на горизонте не наблюдалось. Я благоразумно хранил молчание. Во-первых, чужие подростковые свидания меня не касались совершенно, а во-вторых, я искренне не любил лезть к людям со своими непрошеными советами.

Мои мысли вообще витали далеко от кинематографа. На уикенд я планировал устроить ребятам из своей компании АААС полноценный, жесткий мастер-класс по профессиональной мойке автомобилей. В качестве идеальных подопытных кроликов я собирался использовать внедорожник отца и легковушку мамы.

Но Бекки рассудила совершенно иначе. Идти на групповое свидание одной ей явно претило, тащить с собой старшего брата — форменный позор, а пропустить тусовку — ниже её достоинства. В итоге она приняла решение, которое заставило меня искренне удивиться.

— Хорошо, идем, — громко, отчетливо объявила Бекки на всю столовую, а затем безапелляционно отрезала: — Чур, я иду с Алексом! И сразу предупреждаю всех на берегу: на кавалера моего даже не заглядываться.

Вот тут я знатно охренел. Впрочем, как и вся чесная публика в радиусе пяти столов. Столовая была забита подростками под завязку, а Бекки даже не подумала приглушить свой звонкий голос.

Просто представьте эту мизансцену со стороны: девятиклассница прилюдно приглашает семиклассника на групповое свидание в кино. Пусть даже без малейшего романтического подтекста, чисто за компанию, как друга — для консервативной и жесткой иерархии американской школы это было абсолютным нонсенсом. Совершенно нереальный сценарий.

Нереальный — за исключением моего конкретного случая. Во-первых, играла роль моя сугубо физическая фактура. Благодаря росту и плотной комплекции я выглядел как полноценный десятиклассник, практически ни в чем не уступая по габаритам тому же Крису.

А во-вторых, колоссальную роль играл негласный баланс школьных каст. Бекки была родной сестрой главного пацана-механика школы. А здешние механики — народ простой, суровый и конкретный: чуть что не так, они без лишних прелюдий хватаются за тяжелый рожковый ключ на тридцать два и бьют наотмашь. С другой стороны баррикад стоял я. Несмотря на свои очки и статус отличника по гуманитарным предметам, я прочно удерживал место в стартовом составе школьной футбольной команды. Конечно, мы еще не были Varsity — местными спортивными богами, — но в табели о рангах стояли где-то на уровне их официальных посланцев и полномочных наместников. Так что никаких лишних вопросов или претензий со стороны школьного социума к нашему гипотетическому союзу точно бы не возникло. Желающих оспорить наши права в этом зале просто не нашлось.

Конечно, от такой внезапной заявочки Пейдж, Ванесса и Мэтт знатно удивились. У Мэтта даже челюсть слегка приоткрылась, а Пейдж замерла с вилкой в руке на полпути к тарелке, переводя ошарашенный взгляд с Бекки на меня и обратно. В воздухе над столом отчетливо запахло назревающим социальным взрывом.

Но американская школьная иерархия — штука тонкая, живущая по своим суровым законам политического выживания. Спорить сейчас, разводить дебаты, протестовать и выяснять отношения на виду у всей столовой, под прицелом сотен голодных до сплетен ровесников — означало гарантированно потерять драгоценный социальный статус. Обнажить внутренние разногласия в верхушке школьной касты на глазах у «массовки» было недопустимым тактическим просчетом. Любое громкое возражение со стороны той же Пейдж выглядело бы как мелочная стервозность или, что еще хуже, как признание собственной слабости перед лицом общественного мнения. Они не могли позволить себе роскошь выглядеть зашоренными дураками, которые боятся нарушить негласный регламент.

Поэтому, оперативно переварив шок, старшие ребята предпочли моментально включить режим безупречного светского покерфейса. Они были вынуждены согласиться на этот расклад прямо здесь, публично закрепив за нашей будущей компанией статус неприкасаемых.

— Что ж, ладно, — первой вернула себе самообладание Пейдж, небрежно откидывая волосы назад и делая вид, что всё идет строго по её первоначальному плану: — Значит, решено. Чем больше компания, тем веселее. Алекс, только попробуй опоздать, как на вчерашний бал.

— Постараюсь учесть кливлендский трафик, — с легкой улыбкой ответил я, принимая правила этой игры.

Мэтт глубокомысленно кивнул, изо всех сил стараясь вернуть себе маску невозмутимого английского лорда, а Ванесса лишь тонко улыбнулась одними уголками губ, бросив на меня еще один быстрый, оценивающий взгляд. Спасая лицо и общую структуру, группа технично закрыла тему.

Я же спокойно допил свою воду, мысленно корректируя планы на грядущие выходные. Что ж, групповое свидание в кино так групповое свидание. Мой жесткий мастер-класс по профессиональной мойке родительских автомобилей для парней из нашей компании никуда не убежит — я просто перенесу его на первую половину воскресенья. В конце концов, настоящий мужчина должен уметь держать баланс между суровым бизнесом и светскими раутами. Звонок на следующий урок загремел над нашими головами точно по расписанию, прерывая гул столовой, и мы начали собирать подносы. Новый раунд школьных интриг Огайо был официально открыт.

И к сожалению, этот понедельник стал последним по-настоящему радостным днем в нашей школьной жизни — аж до самого конца октября.

Уже через пару дней привычный, сонный покой американской субурбии расколется от подсознательного, липкого страха. Атмосфера изменится незаметно, но бесповоротно, просочившись в наши дома с первыми тревожными сводками новостей. Мир, который еще вчера казался абсолютно предсказуемым и безопасным, внезапно сожмется до размеров хорошо охраняемого периметра.

Но в этот сытый, залитый мягким осенним светом полдень конца сентября мы еще ничего этого не знали. Мы просто шумно шли по коридору на следующий урок, смеялись, обсуждали субботнее групповое кино и наивно верили, что наши маленькие школьные интриги — это самое важное, что происходит в этом мире.

Глава 6 Чувство ритма

Хорошие манеры и вежливость — это лучшая броня джентльмена. Она надежно защищает тебя от чужих ударов и никогда не позволит окружающим заметить твои собственные уязвимости.— Лорд Честерфилд (Адаптировано под контекст)

Начало октября принесло тревожные новости — в Вашингтоне начали серийные убийства. То, что потом станет известно как дело «Вашингтонских стрелков», принесло огромные перемены в нашу жизнь.

Огайо накрыла волна паранойи. И принесла эта волна грандиозные сдвиги в привычном укладе.

Эти перемены коснулись всего, даже нашей футбольной команды. Тренировки и матчи регулярного чемпионата никто отменять не стал — календарь игр оставался в силе, — но сама подготовка превратилась в подобие закрытой военной операции. На поле нас сопровождали хмурые патрульные под усиленной охраной, а тренер Бёрнс вместе с дирекцией школы начал лихорадочно перестраивать всю логистику. Нам строго запретили тренироваться на виду у случайных прохожих. Кромку стадиона наспех закрыли плотными заградительными щитами и выстроенными вплотную желтыми школьными автобусами, чтобы игровое поле вообще невозможно было увидеть с близлежащих дорог, парковок или любых открытых, незащищенных участков за пределами школы. Каждая пробежка с мячом теперь проходила в строго выверенной «слепой зоне».

Взрослые начали испуганно оглядываться по сторонам у торговых центров, а полиция штата объявила режим повышенной готовности. Вся страна затаила дыхание перед невидимой угрозой, которая заставила закрывать школьные окна плотными шторами посреди ясного дня и с подозрением всматриваться в каждый неприметный автомобиль в дорожном потоке интерстейтов.

Но если вот это поведение взрослых еще можно было как-то логически обосновать — паранойя и глубинный страх делали свое черное дело, — то дальше школьная администрация пошла уж совсем на странный и абсурдный шаг. Шаг, который я даже со своим жизненным опытом и юридической практикой в прошлой жизни не мог до конца осмыслить.

Школьное руководство полностью, тотально запретило ношение обычных сумок и рюкзаков. Теперь нам предписывалось ходить на занятия либо с абсолютно прозрачными поливинилхлоридными рюкзаками, либо с сумками из такой же прозрачной пластиковой сетки. Всем без исключения — от младших классов до выпускного потока, невзирая на возраст, пол и личные границы. Всё выполнялось по самым жестким канонам доктрины «нулевой терпимости», принятой в штатах после трагедии в Колумбайне в 1999 году.

И это решение, вполне закономерно, моментально вылилось в логистический хаос. В местных магазинах таких специфических сумок просто не было в достаточном количестве, а службы снабжения не могли подвезти их оперативно. В итоге первые несколько дней мы все ходили на уроки вообще без сумок. Администрацию школы этот факт ничуть не волновал, их позиция оставалась незыблемой в своей бюрократической сухости: рюкзаков нет у вас, значит, это исключительно ваши проблемы.

Я вышел из положения просто и прагматично. Взял старый отцовский армейский ремень, который он из ностальгических чувств привез с собой из Украины в США, и просто плотно перетянул им стопку необходимых на день учебников. Многие старшеклассники поступили точно так же — в Америке прошлых десятилетий существовала подобная студенческая мода, так что все просто вспомнили старые деньки и придали этому вынужденному шагу легкий флер ретро-стиля.

Но даже когда дефицит был преодолен и все наконец обзавелись требуемыми прозрачными спецсредствами, бытовых проблем меньше не стало. Ведь жесткий приказ касался абсолютно каждого. Единственное послабление, которое администрация со скрипом утвердила, касалось девушек: в прозрачном рюкзаке им разрешалось носить одну маленькую, непрозрачную косметичку для предметов личной гигиены. Параметры этого кошелька были регламентированы с поистине армейской точностью: ровно 9 на 13 сантиметров, толщиной не более 6 сантиметров. Многого в такой объем, разумеется, не запихнешь, и в результате вся школа ежедневно могла во всех деталях наблюдать, какой именно косметикой и личными вещами пользуется каждая конкретная девушка.

Для себя я в итоге выбрал рюкзак-мешок из плотной прозрачной сетчатой ткани. В отличие от сплошного ПВХ-пластика, в нем хотя бы была минимальная вентиляция, и мои шоколадки, приготовленные на перекус между уроками, не превращались в бесформенное жидкое месиво под прямыми лучами солнца.

Моё глубинное непонимание всей этой чиновничьей суеты росло из одного простого, логического вопроса: зачем внедрять эти драконовские меры внутренней безопасности внутри здания, если реальная угроза исходит от внешнего, затаившегося на автострадах стрелка, а вовсе не от гипотетического школьника с оружием в коридоре? Но, как известно, мнение и здравый смысл учеников администрацию Огайо волновали меньше всего.

Помимо этого, школа вывела безопасность на максимальный уровень. На всех действующих входах развернули полноценный, образцовый «театр безопасности» с массивными рамками металлодетекторов и обязательным личным обыском каждого входящего. Все окна в классах и рекреациях намертво занавесили плотными, тяжелыми шторами, чтобы с улицы невозможно было рассмотреть, что происходит внутри помещений. Соответственно, весь октябрь мы учились исключительно при искусственном включенном освещении, в условиях постоянного, давящего полумрака.

Эти финальные меры, в отличие от прозрачных сумок, хотя бы были полностью оправданы самой серьезностью текущей ситуации в стране.

Почему я не предупредил полицию и ФБР, ведь я немного знал про эту ситуацию? Ответ простой. Во-первых, знал я действительно слишком мало — лишь общие факты, осевшие в памяти из документальных фильмов и статей: снайперов было двое, передвигались они на старом синем седане, а география их преступлений ограничивалась Мэрилендом, Вирджинией и Вашингтоном. И всё. Никаких имен, точных номеров или конкретных локаций. Всё, чем я располагал — это знание, что к концу октября их обязательно поймают.

Во-вторых, я никогда не считал парней из ФБР идиотами. Да, если бы я рискнул отправить им детальное анонимное заявление, они бы развернули масштабную проверку и, вполне возможно, вышли бы на след преступников гораздо раньше исторического срока. Но здесь включалась жесткая профессиональная логика спецслужб. Федералов сразу и очень серьезно заинтересовал бы один-единственный вопрос: откуда обычный школьник из штата Огайо обладает оперативной информацией, позволяющей раскрыть серийные убийства общенационального масштаба?

Я твердо знал, что никакая цифровая или почтовая конспирация в данном случае не сработает. У ФБР более чем достаточно ресурсов, технологий и полномочий, чтобы вычислить источник анонимного сообщения, если в этом возникнет реальная государственная необходимость. А дальше — дальше мою семью ждала бы крайне неприятная, детальная беседа в темной комнате под протокол. И объяснить агентам свою проницательность «памятью из прошлой жизни» у меня бы точно не вышло. Так что я сидел ровно, прагматично взвешивал риски и не пытался играть в национального героя, понимая, что безопасность моих близких стоит на первом месте.

***************************************************************************************************

Но, как я и говорил, футбольный чемпионат никто отменять не стал. Отменили саму массовость мероприятия. До особого распоряжения администрации штата Огайо все игры всех школьных команд штата должны были проходить под абсолютно пустыми трибунами — ни болельщиков, ни родителей, ни чирлидерш. Никого, кроме самих команд, судейской бригады и тренерских штабов.

Одна радость — на матч 5 октября мы были хозяевами поля, так что нам хотя бы не пришлось никуда ехать и проходить дополнительные блокпосты. Но этот матч без зрителей оставил после себя на редкость неприятные, гнетущие впечатления.

Стадион средней школы Солона, обычно ревущий сотнями голосов, встретил нас мертвой, звенящей тишиной. Играли мы против Mentor Cardinals. Вместо привычных криков поддержки и бодрых маршей школьного оркестра над полем разносился лишь сухой стук пластика наших каркасов, свистки арбитров и хриплые команды тренеров. А по периметру, за глухой стеной из припаркованных вплотную желтых автобусов, то и дело поблескивали сигнальные огни полицейских крузеров. Атмосфера была больше похожа на закрытый военный полигон, чем на спортивный праздник.

Сама физика этого матча полностью соответствовала разгару паранойи, охватившей Огайо. Это была тягучая, серая и удивительно вязкая игра. Парни из Ментора, явно придавленные общим депрессивным настроем, выставили глухую, пассивную защиту. Они не пытались рисковать или атаковать нас на встречных курсах — они просто плотно забили свою зону, окопавшись намертво на своей половине поля.

В ответ Солон начал методично, скучно и рутинно продвигать мяч вперед, забирая буквально по два-три ярда за каждую попытку. Никаких красивых дальних пасов, никаких эффектных забегов по флангам от Брэда Уорнера — только тяжелая, изнурительная позиционная борьба.

В этой серости мне пришлось работать в режиме приземленного бульдозера. Раз за разом я упирался шлемом в чужую защиту и сантиметр за сантиметром продавливал центр, расчищая минимальное пространство для нашего раннинбека. Мой низкий, выверенный присед и жесткий силовой контакт позволяли буквально выгрызать эти несчастные ярды у глухой обороны «Кардиналов». Это была грязная, монотонная работа на износ, лишенная всякого внешнего лоска. Но в тот день это был единственный способ победить. Мы рутинно довели встречу до финального свистка, обеспечив себе сухой и прагматичный счет 14:3, и первыми покинули опустевшее поле, мечтая поскорее смыть с себя эту липкую, осадную грязь в раздевалке.

*****************************************************************************************************

Помимо школьной жизни, октябрьская паранойя принесла серьезные изменения и в мой бизнес — выездную деликатную мойку автомобилей под брендом Alex Apex Auto Care. Пейдж, которая сидела у меня на ресепшене и вела всю работу с клиентами, принесла плохую новость: у нас наметился резкий спад заказов. Люди банально боялись лишний раз открывать двери незнакомцам и пускать кого-то на свою территорию.

Что ж, тяжелые времена всегда требуют неординарных и жестких антикризисных решений. Закрывать компанию или сворачивать объемы я, разумеется, не планировал. Вместо этого я применил классический системный менеджмент: жестко закрепил за каждым экипажем АААС конкретные географические зоны работы и лично поехал с ребятами на вызовы. К каждому заказчику я выходил вместе с командой, которая должна была обслуживать их машину, и персонально знакомил парней и девушек с хозяевами дома. Моя цель была предельно проста — убедить испуганного клиента, что ему абсолютно нечего нас бояться, поскольку он теперь лично знает каждого нашего сотрудника в лицо.

И этот ход сработал безупречно. Мои VIP-клиенты и так знали меня, их машины я по-прежнему мыл исключительно сам, а вот обычные заказчики, увидев такой персональный подход и поняв, что конкретный экипаж намертво закреплен за их улицей, мгновенно успокоились.

Более того, вал заказов у нас в итоге не просто восстановился, а пошел в резкий рост. Жители Солона панически боялись выезжать на крупные стационарные автомойки, где приходилось стоять на открытых площадках, так что деликатный уход за машиной прямо на их собственной подъездной дорожке, в абсолютно безопасном месте, стал для них настоящей манной небесной.

Чтобы окончательно закрепить успех, я на ходу разработал процедуру ускоренной экспресс-мойки. Всего 20 минут на один автомобиль, без полировки кузова и углубленной чистки салона — чисто для тех, кому нужно было быстро и качественно ополоснуть машину от городской пыли. Стоила такая услуга всего 60 долларов. На этом тарифе я не зарабатывал вообще ничего, для компании он выходил даже слегка убыточным, но главный стратегический смысл заключался в другом — этот демпинг позволял нам массово завлекать новых клиентов. Я прекрасно понимал, что вся эта снайперская истерия в стране продлится от силы месяц, а вот доверие завоеванных клиентов останется со мной на долгие годы.

Впрочем, в этой напряженной работе были и свои исключительно позитивные моменты. Два моих сотрудника придумали классные, живые идеи, чтобы поднять настроение занервничавшим клиентам. Это были Владимир Лекс и Хан — или «ЧонХан с выселок», как он сам себя иронично называл.

Владимир придумал потрясающий, бьющий наповал лозунг, с которого он с ходу, широко улыбаясь, начинал общение с каждым заказчиком:

«Готовьте бабки, мы всё отмоем!

Just drink your glass, we’re working fast!

It will be fine, in work we shine!»

Услышав такой залихватский стихотворный напор в самом начале процесса, придавленные паранойей американцы просто расслаблялись и смеялись до слез. Эти стихи мгновенно стали настолько популярны в округе, что я официально утвердил их в качестве рекламных слоганов компании АААС. И теперь под нашим фирменным логотипом на бортах рабочих грузовичков-Кушманов красовались именно эти строчки.

А Хан… Хан во время работы просто пел. У парня был отличный музыкальный слух, и красивые напевы помогали ему максимально сосредоточиться на монотонных движениях. Клиенты были в абсолютном восторге от такого живого музыкального сопровождения. Стоит ли говорить, что после таких перформансов и Владимир, и Хан регулярно получали от щедрых хозяев очень внушительные дополнительные чаевые.

Утром в воскресенье, сразу после тяжелого и вязкого матча с Менторами, я организовал на базе АААС большой практический сбор. Попросив отца и маму пригнать свои автомобили в качестве учебных моделей, я устроил для парней и девушек масштабный профессиональный тренинг.

Я шаг за шагом, лично ведя весь процесс, показывал сотрудникам, как именно нужно мыть машину по высшему разряду: на какие скрытые зоны кузова обращать особое внимание, как правильно держать инструмент и как выстраивать диалог с премиальным клиентом. Я четко разложил им по полочкам психологию общения — какие темы в разговоре находятся под строжайшим, абсолютным запретом, а какие, напротив, стоит аккуратно развивать, чтобы вызвать максимальное доверие.

Это был полноценный, жесткий мастер-класс по ведению элитного бизнеса. К слову, подобные управленческие тренинги мы регулярно устраивали и в будущем. Так что можно сказать, что свой первый совет директоров я вырастил и обучил полностью сам, с нуля. И этим достижением я искренне гордился всю свою нынешнюю жизнь.

*************************************************************************************************

А еще был один интересный момент, который произошел в пятницу, как раз накануне тяжелой игры с «Кардиналами».

Я аккуратно смотал шланг высокого давления, заканчивая финишную полировку глубокого черного кузова автомобиля миссис Эвелин Миллер — окружного судьи Кливленда. Её просторный двухэтажный особняк в элитном дистрикте Fox Run дышал безупречной респектабельностью, а сама хозяйка, подтянутая женщина в строгих очках, спокойно стояла на просторном крыльце, неторопливо потягивая холодный чай из высокого стакана.

В этот момент на тихую, усаженную подстриженными кустами подъездную дорожку, глухо и мощно рокоча тяжелым выхлопом, завернул массивный бело-синий Harley-Davidson FLHTP Electra Glide дорожной полиции Солона. Офицер в зеркальных очках-авиаторах заглушил motor, уверенно выставил подножку и устало поправил тяжелый кожаный ремень с кобурой. Судя по всему, у него выдался короткий перерыв в патрулировании района.

— Добрый день, ваша честь, — коп вежливо приподнял руку к козырьку шлема, приветствуя миссис Миллер. — Отличная погода сегодня.

— Здравствуй, Фрэнк, — тепло улыбнулась судья, кивая в сторону сияющего автомобиля. — Посмотри, какую абсолютную красоту мне тут устроил этот молодой человек.

Мой мозг сработал мгновенно. Время до вечерней предматчевой тренировки у меня еще оставалось, а этот тяжелый полицейский «Харлей», покрытый плотным слоем пригородной пыли и засохшей мошкары на лобовом стекле, буквально умолял о качественном детейлинге. Я решил сделать красивый ход конем.

— Офицер, у меня как раз закончился основной заказ, но осталось немного отличной активной химии, — я вежливо шагнул вперед, демонстрируя самый искренний, открытый мальчишеский энтузиазм. — Хотите, я быстро ополосну ваш байк? Абсолютно бесплатно. Настоящему полицейскому «Харлею» совершенно не идет быть пыльным.

Коп на секунду искренне удивился, перевел взгляд на миссис Миллер, которая с живым интересом приподняла бровь, а затем широко и открыто улыбнулся:

— Парень, если ты нормально отмоешь это лобовое стекло от жуков, я буду твоим должником на весь остаток сегодняшней смены.

— Миссис Миллер, вы разрешите мне использовать еще немного вашей воды и розетки? — я сразу повернулся к хозяйке дома, строго и безукоризненно соблюдая деловой этикет.

— Конечно, Алекс, развлекайтесь, — судья спустилась с крыльца и встала чуть поодаль, скрестив руки на груди.

Я включил АВД, аккуратно настроил деликатный, мягкий напор, чтобы ни в коем случае не залить сложную открытую электрику байка, и принялся бережно покрывать хромированные дуги и массивный двухцилиндровый мотор плотной белоснежной пеной. Офицер Фрэнк с явным удовольствием наблюдал за моей профессиональной, выверенной работой.

— Классно у тебя получается, Алекс, — уважительно сказал он, негромко подкидывая на ладони ключи. — А мы вот сегодня с парнями с самого утра на чистом адреналине сидим. Мотопатруль редко в подобные вещи впрягается, но тут диспетчер выдала по рации экстренное ЧП.

— Что случилось? — спросил я, аккуратно обходя мягкой пористой варежкой горячие элементы глушителя.

— Да парень один из Кливленд-Хайтс вез беременную жену в госпиталь, и у неё роды начались прямо посреди шоссе Interstate 271, — Фрэнк сокрушенно качнул головой. — Скорую ждать из города было без вариантов, счет шел на минуты, ребенок уже фактически шел. Мужик в панике наткнулся на нашего крузера у развязки, орет, руки трясутся, истерика полная. Диспетчер моментально сориентировала все ближайшие экипажи. Мы с напарником как раз на байках были неподалеку, на параллельной улице. Перехватили его минивэн, врубили сирены на полную мощность и погнали эту кавалькаду в сторону Cleveland Clinic.

Судья Миллер понимающе кивнула, отпивая глоток чая:

— Построили скоростной коридор, Фрэнк?

— О да, ваша честь, классический «Leapfrogging», — заметно оживился коп, начав активно жестикулировать руками, показывая схему движения. — Напарник летит на пол-квартала вперед, с ходу залетает на перекресток на красный свет, буквально швыряет свой тридцатисоткилограммовый «Харлей» поперек полосы, намертво блокируя весь гражданский трафик. Этот минивэн на полной скорости пролетает мимо него. В этот самый момент я уже лечу пулей мимо них обоих, чтобы успеть жестко перекрыть следующий выезд и развязку. И мы прыгали так друг через друга миля за милей, меняясь местами на дикой скорости. Все перекрестки Солона и Кливленда замерли, как по команде. Долетели в итоге минут за семь, не больше. Мужик этот влетел на пандус госпиталя, из машины натурально вывалился, его всего трясет… А врачи там уже со носилками наготове стоят. Успели в самый раз. Мальчик, три триста!

— Отличная работа, офицер, — искренне сказал я, тщательно смывая финишный слой пены с сияющих хромированных спиц мотоцикла. — Город может спать спокойно.

Фрэнк посмотрел на свой байк, который теперь блестел под мягкими лучами солнца так, словно только что сошел с главного конвейера в Милуоки, и восхищенно, громко свистнул. Судья Миллер тоже одобрительно покачала головой, оценив безупречный результат моей работы. В тихой субурбии Огайо такие случайные пятничные разговоры и завязавшиеся контакты всегда стоили гораздо дороже любой официальной печатной рекламы.

******************************************************************************************************

Но уже к вечеру воскресенья мне пришлось сменить привычный рабочий комбинезон на цивильный шмот. Групповое свидание, чтоб его. На дворе стоял октябрь две тысячи второго года, и по Огайо медленно, но верно расползалась липкая паранойя — утренние выпуски новостей уже вовсю трубили об очередных жертвах Вашингтонского снайпера, а напуганные родители судорожно запирали двери драйвеев. Но пубертатный дух американской субурбии было не сломить никакими терактами: парковка перед кинотеатром была забита машинами под завязку.

О, этот поход в кино был просто классным. По крайней мере, для меня и Бекки. А вот насчет остальных участников нашей почтенной компании сказать что-то определенное было сложно. Но обо всем по порядку.

Начать надо с того, что самым популярным местом для культурного отдыха в городе был большой кинотеатр Solon Commons 16 — здоровенный, культовый для здешних мест мультиплекс на шестнадцать залов. В нем крутили как самые актуальные новинки проката, так и кассовые хиты прошлых лет совершенно всех жанров и для любых возрастов.

Поскольку никому из нашей мужской половины еще не исполнилось шестнадцати, самостоятельно сесть за руль мы не могли, и везти нас вызвались родители. Так как мы с Крисом и Мэттом жили по соседству, я прагматично попросил своего отца подбросить нас троих до места.

И прямо с этого момента юмор пошел плотным косяком.

Судя по всему, Крис и Мэтт перед выходом снова зачитали до дыр те самые дурацкие инструкции в стиле «как обаять девушку за десять шагов», написанные какими-то застрявшими в девятнадцатом веке европейскими романтиками. И началось это с их внешнего вида. Нет, сама концепция-то у парней была правильная — они решили облачиться в строгие деловые костюмы, явно подражая голливудским кинозвездам с красной дорожки премии «Оскар».

Но, как я уже подмечал, классический костюм, во-первых, нужно уметь носить, а во-вторых, под него необходимо тщательно подбирать индивидуальный крой. Главная же беда Криса и Мэтта заключалась в том, что они нацепили на себя классические американские костюмы в худших традициях Среднего Запада. Этот характерный квадратный мешковатый крой превращал любого худощавого подростка в форменный гроб на ножках.

Вдобавок парни абсолютно не умели держать осанку. Они по привычке сутулились, из-за чего полы жестких пиджаков шевелились неестественными волнами. Но финальным штрихом этого модного приговора стало то, что к своим костюмам они зачем-то повязали… шейные платки. Причем ни их рубашки, ни сами воротники пиджаков чисто конструктивно не подразумевали наличие столь вычурного аксессуара. В общем, строгая классика смотрелась на моих товарищах как седло на корове.

Я же решил не выпендриваться и выбрал проверенный, лаконичный кэжуал: черные джинсы, темно-бордовую футболку с аккуратным белым абстрактным принтом, плотную темно-синюю джинсовую куртку, чистые белые кеды.

Отец аккуратно подвез нас к парковке мультиплекса. Поскольку у меня с собой был мобильный телефон, мы договорились, что я наберу его примерно за двадцать минут до окончания сеанса, чтобы он подъехал и забрал нас обратно.

К главному входу мы подошли практически одновременно с остальными. Крис и Мэтт, изо всех сил пытавшиеся чеканить шаг и выглядеть ожившими героями светской хроники, в своих безразмерных пиджаках и нелепых шейных платках со стороны смахивали на двух перетянутых бечевой индюков.

Наши девушки, напротив, выглядели невероятно органично для своего времени. Ванесса смотрелась просто безупречно: на ней были ультрамодные джинсы с экстремально низкой посадкой, облегающий топ и яркие заколки-крабики в волосах, которые мгновенно приковывали к себе взгляд. Бекки, как всегда, предпочла практичный комфорт — на ней отлично сидели джинсы кроя bootcut и простой, уютный джемпер. А спортивная Пейдж, едва бросив быстрый взгляд на наших наглаженных кавалеров, лишь скептически приподняла идеальную бровь и молча поправила капюшон своего худи.

Интерьер Solon Commons 16 встретил нас каноничной атмосферой начала нулевых. Мы шагнули в огромный, залитый неоновым светом вестибюль. Под ногами расстилался знаменитый ковролин с дикими, психоделическими геометрическими узорами — ядовито-зеленые, фиолетовые и синие круги и линии являлись строгим стандартом американских кинотеатров тех лет (чисто практичное решение, чтобы на покрытии не было видно вечных пятен от газировки). А в воздухе стоял удушливый, плотный и маслянистый запах попкорна с искусственным топпингом — тем самым знаменитым fake butter, он же tasty gold, который буквально сбивал посетителей с ног прямо с порога.

Половину огромного холла занимала обязательная для 2002 года Arcade Area — шумная зона игровых автоматов. Там всегда толпилась добрая половина местной школы. Подростки судорожно пихали мятые долларовые купюры в грохочущие автоматы-чейнджеры, которые с металлическим звоном выплевывали горсти четвертаков — quarters. Вокруг со всех сторон раздавались электронные взрывы, крики и музыка от культовых симуляторов того времени: школьники азартно рубились в Time Crisis II, ловили мишени в Silent Scope, выбивали безумный ритм на платформе Dance Dance Revolution (DDR) и крутили рули на гоночном автомате Cruis’n Exotica. Наша компания медленно двинулась сквозь эту бурлящую, неоновую толпу по направлению к кассам.

Выбор фильмов в октябрьском прокате был по-настоящему огромным — от мрачного психологического триллера «Красный дракон», служившего приквелом к знаменитому «Молчанию ягнят», до легких молодежных комедий.

Крис и Мэтт шли впереди нашей компании, буквально чеканя каждый шаг. Они изо всех сил пытались играть роли надежных, монументальных защитников, но их бушующие подростковые гормоны фонили так сильно, что ментальные следы этого колоссального внутреннего напряжения буквально висели в воздухе. Парни дико, панически боялись облажаться перед своими спутницами. Эта липкая химия страха отказа и неуверенности душила их изнутри, превращая обычную прогулку до касс в сеанс изощренного самовнушения.

Дело в том, что во всех американских тинейджерских журналах 2002 года — вроде Seventeen, YM (Young Miss) или CosmoGIRL! — а также на зарождающихся интернет-форумах в один голос писали:

«Хочешь устроить идеальное первое свидание? Никакой крови, никаких ужасов на экране! Девушка не должна испытывать лишний стресс. Веди её строго на романтическую комедию. Она будет смеяться, полностью расслабится, и между вами естественным образом возникнет ментальная химия».

И поскольку парни продолжали слепо следовать заученному алгоритму глянцевых статей, они с ходу, едва подойдя к кассе, безапелляционно заявили, что мы идем на романтическую комедию — «Стильная штучка» (Sweet Home Alabama). Выбор, в общем-то, был неплохой, но главный нюанс заключался в том, что парни в своем стремлении быть «лидерами» попросту… забыли уточнить, чего хотят сами девушки. Они просто поставили их перед фактом. К счастью, девушки были совершенно не против популярной новинки с Риз Уизерспун, так что локального скандала не возникло.

Сам фильм впоследствии оказался действительно добротной комедией, на твердую восьмерку из десяти. Лично я был настроен к нему абсолютно равнодушно, поскольку в кинематографе всегда предпочитал масштабную научную фантастику или фэнтези, но ничего против этого жанра не имел и собирался просто насладиться хорошей компанией.

Как говорится, театр всегда начинается с вешалки, а когда на этой вешалке не находят ваше пальто, начинается настоящий цирк. Наш с Бекки цирк стартовал прямо у стойки с фуд-кортом при покупке попкорна — обязательного и священного атрибута любого похода в кино.

Крис и Мэтт, уже держа в руках заветные билеты, принялись действовать строго по следующему пункту из методички «10 правил съёма в кино»:

Правило из журнала № 1 (Тактильный контакт):

«Купите одну БОЛЬШУЮ бадью попкорна на двоих и аккуратно поставьте её на подлокотник между сиденьями. В полумраке зала ваши руки будут периодически сталкиваться внутри ведра, создавая идеальный интимный момент».

Наблюдать за тем, как они с заговорщицким видом переглядываются, заказывая эти гигантские ведра для Пейдж и Ванессы, было выше моих сил.

Я для нас с Бекки тоже купил точно такую же большую бадью. Но вот чего я совершенно не хотел делать — так это намеренно прикасаться к её пальцам в темноте. И дело было вовсе не в том, что Бекки была мне неприятна. Всё гораздо прозаичнее: вряд ли и мне, и ей доставило бы хоть какое-то эстетическое или романтическое удовольствие случайное столкновение липких от искусственного масла пальцев в куче воздушной кукурузы. Ощущение, прямо скажем, сильно на любителя, и мой взрослый практичный разум этот журнальный бред отметал на корню.

Рассадка в полутемном зале мультиплекса превратилась в отдельное независимое шоу. Мэтт с подобострастным, тяжелым сопением попытался изобразить высшую галантность и придержать жесткое откидное кресло для Пейдж, но в темноте не рассчитал усилие и едва не прищемил девушке пальцы. Пейдж лишь тихонько фыркнула.

Крис со своей стороны с бледным, напряженным лицом замер по стойке «смирно» перед Ванессой, заторможенно выжидая, пока она соизволит сесть первой. Со стороны все эти судорожные телодвижения выглядели как плохо отрепетированная, вычурная театральная постановка, где актеры отчаянно забывают текст.

Я же на этом фоне просто спокойно прошел к нашему ряду, без лишних церемоний сел на свое место рядом с Бекки, вальяжно закинул ногу на ногу и уверенно поставил огромное ведро с попкорном на широкий пластиковый подлокотник между нами. Никакой лишней суеты. Никаких заглядываний в глаза в немом ожидании одобрения или оценки моих действий.

Бекки моментально считала эту ленивую, взрослую уверенность мужчины, который пришел просто посмотреть хорошее кино в компании приятной подруги. Она зеркально расслабилась, поудобнее устроилась в кресле и запустила руку в ведро.

В этот момент огромный экран перед нами вспыхнул ровным белым светом, зал окончательно погрузился в плотную темноту, а по ушам ударил сочный, объемный тестовый звук системы Dolby Digital. Фильм официально начался.

Но, как я и предсказывал, самый смешной цирк развернулся вовсе не на экране, а прямо в зрительном зале. Крис принялся судорожно караулить моменты, когда Ванесса запускала руку в ведро за попкорном, и пытался как бы «случайно» перехватить её пальцы. Ванессе эта липкая, абсолютно предсказуемая суета надоела минуты за три. Она с безупречным изяществом отсыпала себе горсть попкорна в салфетку, после чего спокойно переставила всю огромную бадью Крису прямо на колени, одним простым движением полностью заблокировав его «тактику».

Дальше — больше. Ближе к финалу пришло время для Правила из журнала № 2 (Финальный поцелуй):

«На самом трогательном моменте фильма, когда главные герои наконец признаются друг другу в любви, плавно повернись к ней, посмотри прямо в глаза и нежно обними за плечи».

Крис честно ждал развязки. По мере того как сюжет на экране неумолимо близился к финальным титрам, его дыхание становилось всё более прерывистым. От парня в буквальном смысле веяло нервным, душным потом — тем самым, который выдает подростка с потрохами, когда ставки для него слишком высоки. Все его движения и манеры в один миг сделались какими-то деревянными, неестественными, будто рядом со мной в кресле сидел не живой одноклассник, а наспех сколоченный манекен.

Ванесса, обладавшая обостренной девичьей интуицией, моментально почувствовала это тяжелое, направленное на нее гормональное давление. Не дожидаясь, пока Крис окончательно соберется с духом и пойдет в свою неуклюжую атаку, она сработала на опережение. Демонстративно и плавно поправив волосы, она пересела глубже в кресло, плотно откинувшись на спинку и увеличив дистанцию до максимума. Всё. Липкая атмосфера фальши, каноничных журнальных штампов и взаимной неловкости окончательно удушила это свидание еще до того, как в зале зажглись первые лампы дежурного освещения.

После сеанса вся наша компания дружно переместилась в местное уютное кафе неподалеку от мультиплекса, чтобы перекусить, согреться и немного пообщаться.

И вот здесь никакого цирка уже не было. Зато начался наш с Бекки настоящий бенефис. Стоило нам занять просторный угловой диван и сделать заказ, как мы с ней сцепились в яростной, но безумно увлекательной дружеской перепалке, подробно обсуждая только что увиденную картину. Самый сок этой ситуации заключался даже не в самой теме нашей дискуссии, а в том, что именно служило для нее живым, осязаемым фоном.

Пока Крис и Мэтт переваривали свое фиаско, у нас с Бекки царила абсолютная, восхитительная свобода движений. Между нами не было и капли того удушающего романтического зажима, который парализовал остальную часть стола. Мы без малейшего зазрения совести таскали друг у друга горячую золотистую картошку фри прямо из тарелок, макая её в общую пиалу с кетчупом. После каждой моей удачной или излишне циничной шутки Бекки забавно закатывала глаза, покачивала головой и по-свойски, дружески пихала меня локтем в бок.

Я чувствовал себя максимально расслабленно. Мне не нужно было судорожно следить за каждым своим вдохом, контролировать наклон головы, пытаться искусственно выпрямлять спину или из последних сил корчить из себя грозного «альфу».

На противоположной же стороне нашего просторного стола разворачивалась совсем иная картина. Крис и Мэтт сидели как натянутые струны. Они панически боялись сделать любое лишнее, не выверенное движение, судорожно перебирали в голове пункты из дурацких журнальных шпаргалок и транслировали в воздух столько липкого, осязаемого ожидания («ну когда уже можно будет взять её за руку?»), что Ванессе и Пейдж рядом с ними становилось физически душно.

Эта зажатость проявлялась в каждой мелочи. Мэтт то и дело принимался с преувеличенным вниманием изучать простенькое ламинированное меню, хотя мы давно сделали заказ, а его пальцы при этом нервно барабанили по пластику. Крис сидел настолько прямо, словно вместо позвоночника ему вставили железный лом, и то тоскливо, то с фальшивым воодушевлением заглядывал Ванессе в лицо, пытаясь угадать ее малейшую реакцию. Парни напоминали саперов на минном поле, где один неверный шаг — и всё взлетит на воздух.

Девушки считывали этот неестественный зажим на каком-то подсознательном уровне. Пейдж, обычно веселая и подвижная, теперь лишь тихонько крутила в пальцах соломинку от своей газировки, периодически бросая тоскливые взгляды на окно, за которым шумел интерстейт. Ванесса же и вовсе закрылась, превратившись в холодную, безупречно вежливую статую. Она аккуратно отпивала воду, изредка кивала на вымученные реплики Криса, но в ее глазах читалась отчетливая усталость от этого вечера. Пространство дивана словно разделилось невидимой чертой: на нашей половине с Бекки воздух был легким и живым, а на их — плотным и тяжелым от невысказанного подросткового напряжения.

Сам фильм мне, в общем-то, даже понравился, но с определенными оговорками. Как адвокат со стажем в прошлой жизни, я прекрасно видел, где именно сценаристы сильно выкрутили юридическую логику, притягивая факты под нужную им реальность. Но законы Голливуда редко совпадают с законами реальности. Это несоответствие и послужило отличным поводом для нашей искрометной, дружеской пикировки с Бекки. Из этого получился отличный диспут, где искры летели, но никто из нас не сгорал.

Пока остальные молча разглядывали запотевшие стаканы с газировкой, пытаясь справиться с затянувшейся неловкостью, я зашел мягко, без малейшей агрессии. Лениво покручивая в пальцах пластиковую соломинку от молочного коктейля, я слегка откинулся на спинку дивана:

— Сценаристы явно поленились проконсультироваться с нормальным юристом. Весь сюжет держится на том, что Мелани должна лично лететь в Алабаму за подписью мужа, который целых семь лет не дает ей развод. Но в Штатах, если супруг умышленно затягивает процесс или попросту отсутствует, адвокат просто подает ходатайство о неявке — Default Judgment. Судья без проблем разводит их в одностороннем порядке. Лететь через полстраны в реальной жизни не было вообще никакой необходимости.

Бекки, сидевшая напротив, весело прищурилась. Она вальяжно подперла кулаком подбородок, свободной рукой выудила из общей тарелки длинную полоску картофеля фри, щедро макнула её в пиалу с кетчупом и с набитым ртом победно улыбнулась, нанося ответный удар:

— Коваленко, ты просто невыносим! — она забавно взмахнула картофелиной, словно дирижерской палочкой. — Ты опять путаешь сухой судебный регламент и законы драматургии. Эта дурацкая подпись — просто классический Макгаффин. Ну сам представь: прилетает Риз Уизерспун в Нью-Йорк, её дорогой адвокат подписывает бумажку за пять минут по твоему любимому Default Judgment. Всё, титры, конец фильма на десятой минуте! На что бы мы тогда тратили свои доллар пятьдесят за билет? Сценаристам нужен был весомый повод вернуть героиню к её корням, буквально столкнуть старую жизнь с новой лицом к лицу. Зритель с радостью соглашается на эту мелкую юридическую глупость, потому что подсознательно понимает: это метафора незакрытого прошлого, а не скучная лекция по семейному праву в Огайо. Кино — это иллюзия, босс!

Остальные сидели молча, переводя взгляд с меня на Бекки с каким-то глухим недоумением. Между нами шел по-настоящему живой, плотный разговор, полностью лишенный подростковой пошлости, заигрываний или скрытых мотивов. Мы спорили просто потому, что нам было интересно.

На другой же половине стола диалог не клеился в принципе. Крис и Мэтт, панически боясь сказать что-то «не то», выбрали самую проигрышную тактику — они тупо поддакивали Пейдж и Ванессе, во всем с ними соглашаясь и полностью растворяя собственное мнение в угодливых кивках. От этого их редкие реплики звучали плоско и пресно, превращая свидание в унылое болото.

Я тем временем продолжил атаковать голливудских сценаристов:

— Дело даже не в суде, Ребекка. Авторы сами загнали себя в угол с персонажем Патрика Демпси. Они сделали Эндрю слишком идеальным. Он богат, искренне любит её, прощает ей масштабную ложь о семье и даже то, что она скрыла свой первый брак. Любой реальный политик в Нью-Йорке после такого грандиозного скандала выставил бы её за дверь в ту же секунду ради спасения предвыборного рейтинга, а он всё равно упрямо ведет её к алтарю. И вот когда Мелани бросает его в самом финале ради токсичного реднека, который целых семь лет трепал ей нервы, ставки полностью ломаются. Вместо сильной, независимой женщины мы видим капризную, инфантильную эгоистку. Авторы искусственно завысили идеальность городского парня и просто сорвали резьбу на логике персонажей.

Бекки, ничуть не смутившись моего напора, уверенно качнула правой кудряшкой, и в её глазах снова заплясали лукавые чертики. Она подалась чуть вперед, упершись локтями в лакированную поверхность стола:

— В этом и фишка, Алекс! Если бы Эндрю был бабником, грубияном или маменькиным сынком, у Мелани просто не было бы реального, тяжелого выбора. Её уход от него в финале был бы очевидным, предсказуемым и дешевым. Сценарист намеренно сделал его безупречным, чтобы показать: Мелани выбирает не между «хорошим» и «плохим» парнем. Она выбирает между двумя версиями самой себя. С Эндрю ей пришлось бы всю жизнь носить фальшивую, удушающую маску нью-йоркской аристократки. А с Джейком она может быть настоящей — девушкой, которая умеет водить тяжелый трактор и ловить рыбу в грязном пруду. Это сложный выбор собственной идентичности, Алекс, а вовсе не банальный выбор мужчины.

Пока мы обменивались этими аргументами, я краем глаза заметил, как Ванесса слегка повернула голову в нашу сторону. В её взгляде, устремленном на Бекки, проскользнула странная смесь удивления и скрытой тоски. Ванесса, привыкшая к выверенным светским раутам, сейчас видела перед собой то, чего ей самой катастрофически не хватало — абсолютную ментальную свободу двух людей, которые не пытаются друг другу понравиться, а просто получают кайф от момента.

Я иронично приподнял бровь, спокойно отпивая прохладный Mountain Dew из тяжелого стеклянного стакана, на котором медленно проступали капли конденсата:

— Я просто за честный бизнес, Ребекка. Люблю, когда в истории соблюдаются хотя бы базовые внутренние правила. Если в хорошей научной фантастике нам четко говорят, что космический корабль не может летать без топлива, он никуда не полетит, как бы режиссер ни старался. В ромкоме правила тоже обязаны быть, иначе грош цена такому сопереживанию. Но Голливуд почему-то свято уверен, что в романтических комедиях можно полностью, беззастенчиво отключать здравый смысл, логику характеров и даже элементарные законы физики просто потому, что в кадре в этот момент играет приятное кантри и все мило улыбаются друг другу.

Бекки лишь задорно фыркнула, ничуть не увиденная моим прагматичным напором. Она отодвинула пустую пиалу из-под соуса и посмотрела на меня в упор:

— У каждого жанра своя валюта, Алекс. Твоя любимая фантастика торгует пространственной логикой, черными дырами и технологиями. А ромкомы торгуют исключительно эмоциональной траекторией. Когда в твоих обожаемых «Звездных войнах» огромные корабли взрываются с оглушительным, сочным звуком в полном, абсолютном вакууме, ты же не кричишь на весь зал, что режиссер дурак и не учил физику в школе? Нет, конечно. Ты молча принимаешь это как данность, потому что такой аудиоэффект делает сцену в сто раз зрелищнее. Здесь абсолютно то же самое. Логика жесткой, выверенной системы на два часа просто уступает место логике чистых человеческих чувств. Это сказка для взрослых, Коваленко. Расслабься уже, выдохни и съешь этот чертов крендель.

В самом конце этой импровизированной дружеской дуэли я изящно сделал тактический шаг назад, джентльменски уступая Бекки законное право на последнее слово в споре:

— Ладно, один-один, признаю твою победу по очкам. Сцена на пляже со стеклянными молниями — это физически возможно, фульгуриты в природе действительно существуют, тут они против науки не погрешили. Да и снято это было, признаю, чертовски красиво. Так что свои твердые шесть баллов из десяти этот сценарий честно заслужил.

Бекки победно, лучезарно улыбнулась, явно довольная тем, что ей удалось продавить мою оборону. Мы весело, с негромким звоном столкнули наши тяжелые стаканы прямо над столом.

Это был тот самый легкий, звенящий и абсолютно искренний юмор людей, которым бесконечно, до умопомрачения комфортно находиться в компании друг друга. Со стороны могло показаться, будто за столом сидят два умудренных опытом профессора лингвистики, которые от скуки решили на досуге детально разобрать банальную детскую сказку, получая от самого процесса чистейший интеллектуальный кайф.

Но пока над нашей половиной стола летали искры этого импровизированного диспута, на противоположной стороне разворачивалась самая настоящая, тихая социальная катастрофа.

Крис, воспитанный на суррогатных подростковых стереотипах из второсортных комедий и дешевого глянца, в принципе не способен был привить своему сознанию концепцию чистой платонической дружбы между парнем и девушкой. В его куцей, зажатой шаблонами картине мира всё было предельно примитивно: если парень и девушка так ярко, взахлеб общаются, без умолку смеются и подкалывают друг друга, значит, между ними стопроцентно крутится какой-то интимный подтекст.

Вместо того чтобы расслабиться, Крис начал дико, изнутри ревновать Ванессу. Но ревновал он не к Бекки, а к самой этой свободной, легкой атмосфере, которую он сам при всем желании не мог воссоздать. Масла в огонь подливало и то, что Ванесса практически перестала слушать его унылые реплики. Она сидела замерев и, не отрываясь, очень внимательно, оценивающе смотрела на меня, пытаясь разгадать феномен этой легкости.

Для Криса это стало последней каплей. Пытаясь судорожно перехватить инициативу, спасти ускользающий вечер и хоть как-то вылезти из ментального тупика, в который сам себя загнал, он решил грубо вклиниться в разговор «взрослых». Парень надумал благородно защитить Бекки от моих нападок на фильм — ведь по его дурацкой журнальной шпаргалке («всегда во всем соглашайся с девушкой, чтобы казаться милым») это должно было сработать как высшее проявление галантности.

Крис напыщенно выпрямился, попытался придать лицу выражение снисходительного авторитета и, перебив Бекки на полуслове, услужливо поддакнул:

— Да ладно тебе, Алекс, че ты душнишь? — он фальшиво усмехнулся, бросив быстрый взгляд на Ванессу, проверяя эффект. — Нормальный фильм, куче девушек нравится, значит, всё правильно и круто сняли. Все эти ваши законы и суды — это скучно, главное же чистые чувства…

Результат этого маневра оказался поистине плачевным. На фоне нашего сложного, аргументированного и динамичного диалога эта вымученная реплика Криса прозвучала настолько плоско, банально и откровенно по-детски, что он мгновенно, в один щелчок пальцев, улетел в категорию заискивающегося, облизывающегося ребенка, который просто хочет, чтобы его погладили по голове.

Над столом повисла тяжелая, почти физически осязаемая пауза. Слышно было только, как на кухне кафе глухо звякнула посуда.

Мы с Бекки одновременно прервали полет мысли и синхронно, как по команде, повернули головы в его сторону. В наших взглядах не было злости или раздражения — там читалось лишь чистое, искреннее недоумение людей, у которых посреди сложной шахматной партии кто-то внезапно украл фигуру и попытался съесть. Бекки посмотрела на Криса так, словно он был случайно забредшим к столу первоклассником, вежливо, натянуто улыбнулась полупустыми губами и тихо произнесла:

— Да, Крис… спасибо.

И в этой короткой, выстраданной вежливости для Криса было гораздо больше унижения, чем если бы мы его просто высмеяли. Динамика стола окончательно и бесповоротно зафиксировала его поражение.

Мы с Бекки снова вернулись на свою волну, а над столом восстановился привычный гул полупустого кафе.

Я заметил, как Ванесса всё это время сидела абсолютно молча, изящно удерживая тонкими пальцами стакан с водой. Она не подавала виду, сохраняя на лице безупречную, привычную маску вежливой и благовоспитанной девушки из хорошей семьи, но её взгляд то и дело соскальзывал на нашу половину дивана. Как человек, уже набивший руку в аналитике и привыкший подмечать микровыражения людей, я отчетливо видел, как в её глазах проскакивает странная смесь удивления и скрытой тоски.

Ванесса очень внимательно наблюдала за Бекки. Она явно фиксировала, как моя спутница легко и открыто смеется, таскает у меня картошку и ни капли не заботится о том, чтобы держать идеальную светскую осанку или соответствовать какому-то выдуманному статусу. Бекки было просто хорошо, и Ванесса, с её системным складом ума, не могла не считывать этот контраст.

Когда Крис, заметив секундную паузу, попытался услужливо придвинуть к ней поближе тарелку с начос, я уловил, как на долю секунды идеальные брови Ванессы едва заметно дрогнули, а в глубине зрачков мелькнуло глухое раздражение. Крис заглядывал ей в глаза с таким преданным, вымученным ожиданием одобряющей улыбки, что со стороны это смотрелось почти жалобно. В этот миг на безупречном глянцевом фасаде их отношений проступила первая, пока еще крошечная трещина, видимая, пожалуй, только мне. Было очевидно, что вся эта натужная галантность Криса — пиджак не по размеру, попкорн по инструкции и рабское согласие с каждым словом — начинала казаться Ванессе искусственным, картонным сценарием. Мой приятель отчаянно пытался купить её расположение, но его методы, почерпнутые из подростковых журналов, с треском проигрывали нашей с Бекки естественности.

Впрочем, Ванесса была слишком умна и хорошо воспитана, чтобы устраивать сцены или рубить с плеча. Она мастерски взяла себя в руки, спрятала мимолетную досаду и мягко, успораивающе улыбнулась парню. Поблагодарив его за начос, она аккуратно подцепила один золотистый чипс из тарелки. Иллюзия идеального ромкома была временно спасена, и Крис облегченно, шумно выдохнул, даже не подозревая, что первое серьезное сравнение не в его пользу уже прочно засело в голове его девушки.

А вот на другом краю дивана, между Мэттом и Пейдж, разворачивалась совсем иная картина, и там, насколько я мог судить, всё шло к полноценному хэппи-энду. Мэтт, конечно, тоже дико нервничал, то и дело поправлял сползающий шейный платок и усердно строил из себя благородного джентльмена, но Пейдж реагировала на этот маскарад с абсолютным, олимпийским спокойствием.

Я прекрасно знал, что Пейдж, будучи чирлидершей, проводила уйму времени в раздевалках со старшими сокомандницами. Она наверняка наслушалась там таких диких, уморительных и откровенно кринжовых историй про ухаживания парней из футбольной сборной, что неуклюжие маневры Мэтта казались ей верхом искренности и очарования. Ну подумаешь, в темноте кинозала едва пальцы креслом не прищемил — зато парень действительно старается ради нее, и в его глазах нет той липкой, душной расчетливости, от которой только что кривилась Ванесса.

Я с улыбкой наблюдал, как Пейдж прямо и по-свойски перехватила у Мэтта ламинированное меню, сама заказала на двоих нормальную порцию луковых колец и шутливо щелкнула его пальцем по воротнику пиджака, заставив наконец выпрямиться и расслабиться. Мэтт от такой спортивной прямоты моментально поплыл от счастья и заулыбался уже по-настоящему, без глянцевого зажима.

Глядя на них под неоновым светом кафе, я мысленно сделал твердую ставку: пока Крис и Ванесса за соседней тарелкой медленно и неосознанно ковали свой будущий разрыв, Мэтт и Пейдж незаметно для самих себя закладывали фундамент для самых крепких и долгих отношений в нашей параллели, которые гарантированно доживут до самого выпускного бала.

**********************************************************************************************

А дальше потянулись обычные октябрьские будни. Паранойя в штате потихоньку утихала, хоть и не думала уходить полностью — люди просто начали привыкать жить в новой реальности, а утренние сводки новостей воспринимались уже как монотонный, хоть и тревожный фон.

Отношения моих старших приятелей тем временем шли своим чередом. Вернее, они окончательно разделились на два абсолютно противоположных трека: союз Ванессы и Криса на глазах получал одну невидимую пробоину за другой, а вот связь Пейдж и Мэтта, напротив, крепла день ото дня.

И здесь крылась одна очень важная, принципиальная деталь, которую я наблюдал каждый день во время больших школьных перерывов.

Мэтт, в отличие от Криса, обедал с нами за одним столом. Помимо своего старшего брата, он постоянно имел перед глазами меня. И Мэтт, к моему искреннему удивлению, оказался парнем на редкость проницательным: он принялся сознательно и очень усердно учиться у меня моему стилю общения. Причем, что важно, его интересовали вовсе не внешние признаки — весь этот фасад с подбором правильной одежды он и так уже безуспешно пытался скопировать из глянцевых журналов. Мэтт пытался уловить саму суть, внутреннее наполнение: то, как именно я чувствовал себя и как держался при общении со сверстниками, преподавателями и друзьями. Мою внутреннюю точку опоры, если угодно.

Эта ежедневная ненавязчивая практика принесла свои плоды. Наблюдая за нашей с Бекки расслабленной bro-energy, Мэтт наконец-то осознал главную ошибку их тандема с Крисом. Он начал постепенно нащупывать свой собственный — пусть пока еще немного неуклюжий, чисто подростковый, но зато абсолютно искренний — стиль общения и ухаживания за Пейдж. Мэтт перестал судорожно контролировать каждый свой шаг и выдавливать из себя светского льва, начав вести себя с Пейдж проще, честнее и прямее. Спортивная, прямолинейная Пейдж этот внутренний сдвиг оценила моментально.

А вот Крис учиться у младшеклассника — то есть у меня — не хотел категорически.

Вне совместных посиделок с девушками мы с ним общались вполне нормально, легко находили общие темы вроде футбола, баскетбола, тренировок или видеоигр, и никакого явного антагонизма между нами не было. Но стоило зайти речи о личной жизни, как у Криса мгновенно включалось упрямое эго старшего парня. Видимо, сама мысль о том, чтобы перенимать у парня на два года младше себя приемы общения с противоположным полом, казалась ему чем-то глубоко унизительным, стоящим гораздо ниже его мужского достоинства.

В итоге судьба сыграла с ними закономерную шутку. Пока Мэтт планомерно улучшал свой подход, нащупывал индивидуальные точки соприкосновения с Пейдж и полностью отказывался от сомнительных и посредственных лайфхаков из тинейджерских журналов, Крис продолжал слепо и упорно следовать печатным инструкциям.

Хуже того, к журнальным штампам Крис со временем добавил тяжелую артиллерию — «авторитетные» советы парней из раздевалки. А что могли посоветовать застрявшие в пубертатном периоде старшеклассники? Нарочитую холодность, глупые подколы, демонстративный игнор и глупые попытки вызвать ревность. Стоит ли говорить, что для утонченной Ванессы, вся эта топорная механика выглядела настолько прозрачно и фальшиво, что их отношения с Крисом медленно, но верно начали превращаться в затяжное позиционное пике.

Ну а меня впереди ждали куда более приземленные и жесткие заботы — футбольные игры.

***************************************************************************************************

Двенадцатого октября нам предстоял тяжелейший выездной матч против «Стронгсвилл Мустангс» (Strongsville Mustangs). И, черт возьми, это была настоящая тактическая бойня, из которой мы едва унесли ноги со счетом 17:14 в нашу пользу.

«Мустанги» у себя дома играли на каких-то совершенно диких, запредельных скоростях. Но главным кошмаром для нашего нападения стала их защита. Они не пытались передавить нас тупой грубой силой, вместо этого их координатор постоянно гонял так называемые stunts — хитрые перекрестные забегания линейных дефенса и лайнбекеров прямо перед началом и в момент розыгрыша. Смысл этой штуки прост и коварен: запутать меня и парней в линии, заставить нас блокировать пустое место, пока их тэкл или энд на полной скорости влетает в образовавшуюся брешь прямо за спину квотербеку.

Против такой динамики одного только юношеского задора и прокачанных мышц было мало. Тут мне пришлось на полную катушку врубать весь свой аналитический багаж взрослого мужика. Времени на долгие размышления не было вообще — за какую-то секунду до снэпа, пока квотербек выкрикивал сигналы, я должен был по малейшим зацепкам, по едва заметному наклону корпусов, смещению центра тяжести и положению ног соперников разгадать траектории их атаки.

— Гард, левее! Перекрывай «Б»-гэп! — орал я во всю глотку, судорожно переназначая зоны ответственности парням в линии. — Тэкл, держи внутренний радиус! Нас крутят, назад!

Парни слушались, хоть голова у всех шла кругом от этих каруселей. Это были чистые шахматы на бешеной скорости, где за каждую ментальную ошибку тебя мгновенно вбивали в жесткий газон. Весь матч мы шли ноздря в ноздрю, выгрызая каждый ярд буквально с мясом.

В итоге всё решилось на последних секундах четвертой четверти. При счете 14:14 нам удалось организовать финальный камбэк и подобраться на дистанцию удара. Наш кикер умудрился вколотить точный филд-гол. Финальный свисток, 17:14. Тяжелейшая выездная победа, после которой в раздевалке мы просто рухнули на скамейки, не имея сил даже на то, чтобы стащить с себя тяжелые каркасы.

Но это было не все, что произошло со мной в октябре.

*************************************************************************************************

Примечание от автора: Благодарю своих читателей и коллег по писательству:

Vladimir Lexx — https://author.today/u/jelnik1505

и

ЧонХан с выселок — https://author.today/u/zaigralinv1

за их комментарии и поддержку.

Глава 7 Светские маневры

Манеры — это одежда мысли, и они должны быть так же безупречны, как и само мышление. Джентльмен всегда играет по правилам общества, но выигрывает исключительно по своим собственным. — Филип Честерфилд.

На следующей неделе, когда первый восторг и мышечная боль после тяжелейшей бойни с «Мустангами» немного улеглись, школьная рутина потекла своим привычным, размеренным ходом.

Я просто искренне наслаждался этой жизнью. Никаких тебе дедлайнов до полуночи, никаких судебных исков на миллионы долларов и бесконечной грызни с партнерами. У меня были чистые белые кеды, отличные друзья, свой собственный, полноценный бизнес, который из-за моего возраста пришлось легально оформить на маму, и тонна свободного времени, которое я проживал с огромным удовольствием. Взрослые мозги в этом теле служили мне вовсе не для того, чтобы строить коварные карьерные планы, заниматься унылым нетворкингом или душить себя корпоративными играми.

Нет, это был просто классный инструмент, позволяющий трезво оценивать реальность, вовремя срезать углы и банально не совершать тех тупых, фатальных ошибок, которыми так богат пубертатный период. Чистый кайф от процесса, и ничего лишнего.

******************************************************************************************************

Но в один из дней эта мирная тинейджерская идиллия дала легкий сбой.

Всё началась сразу после обеда. Я как раз закрывал свой шкафчик в коридоре, собираясь на следующий урок, когда над головой с характерным сухим щелчком ожил динамик внутришкольной связи.

— Александр Коваленко, пожалуйста, пройдите в кабинет директрисы Спенсер. Повторяю: Александр Коваленко, в кабинет директрисы, — пропел вежливый женский голос секретаря.

Я замер с учебником в руках, искренне удивившись. Кабинет директрисы? Это вообще мимо кассы. Никаких дисциплинарных косяков за мной не водилось, учебных проблем тем более — все домашние задания я сдавал строго вовремя, уроки не прогуливал, с преподавателями не пререкался и вообще на фоне бушующих сверстников выглядел едва ли не святым. В общем, объективных поводов для вызова «на ковёр» к высшему руководству Солона я за собой не видел в упор.

Страннее, впрочем, оказалась не сама повестка, а та колоритная компания, которую я обнаружил в просторной приемной директрисы.

Помимо секретарши, усердно стучавшей по клавишам пузатого монитора, на мягких стульях вдоль стены расположился весьма неожиданный консилиум. Там сидел мой учитель по музыке и по совместительству главный дирижер наших школьных оркестров мистер Харрис — как всегда, слегка растрепанный и погруженный в свои мысли. Рядом с ним, строго выпрямив спину, устроилась миссис Гейбл — директор по внеклассной деятельности, которая в Солоне железной рукой заведовала организацией всех школьных балов и вечеринок. Но финальным аккордом, заставившим меня приподнять бровь, стало присутствие моей собственной мамы. Она сидела в своем привычном аккуратном кардигане, спокойно листая какой-то библиотечный каталог, и выглядела совершенно невозмутимо.

«Прям святая инквизиция в полном составе, — мысленно усмехнулся я, оглядывая этот натюрморт. — Хоть сейчас можно отправляться в Ад — изгонять дьявола».

Секретарь оторвалась от экрана, вежливо улыбнулась нашей честной компании и нажала кнопку селектора:

— Миссис Спенсер, все собрались.

— Отлично, Мэри. Проси всех войти, — раздался из динамика уверенный, глубокий голос хозяйки кабинета.

Мы поднялись и потянулись гуськом в просторные владения директрисы Спенсер. Кабинет полностью соответствовал её высокому статусу: массивная мебель из темного дерева, идеальный порядок на огромном столе, а стены буквально ломились от бесчисленных спортивных кубков, блестящих наград и строгих благодарственных грамот, которые школа заработала за последние годы.

Сама директриса Спенсер — подтянутая женщина с безупречной укладкой и проницательным, цепким взглядом — поднялась из-за стола, приветствуя нас. По тому, как она мгновенно оценила обстановку и плавным, выверенным жестом указала на приготовленные стулья, я сразу понял: передо мной сидит настоящий ветеран серьезных кабинетных и корпоративных войн. Этот диалог явно планировался и выстраивался на высшем профессиональном уровне, и мне стало по-настоящему любопытно, какую именно партию со мной решили разыграть.

Расклад сил оказался на редкость забавным. Как выяснилось в первые же минуты разговора, разыгрываемая партия обещала быть куда интереснее, чем я предполагал.

Директриса Спенсер не стала ходить вокруг да около и сразу разложила карты на стол. Моё недавнее спонтанное выступление на балу в Старшей школе под псевдонимом Инкогнито не просто запомнилось публике — оно произвело эффект разорвавшейся бомбы. Студенческий совет и родительский комитет объединились в едином порыве и буквально завалили администрацию официальными прошениями. Их главным и категорическим требованием было пригласить загадочную «звезду» на все оставшиеся школьные балы в течение этого учебного года.

Естественно, миссис Спенсер от такой инициативы снизу сначала сильно удивилась. Как руководитель, она первым делом полезла в финансовую смету праздничных мероприятий и обнаружила, что никаких бюджетов на приглашенных артистов — даже самого скромного, начинающего уровня — там не значилось в принципе. Запахло несанкционированной самодеятельностью. Директриса немедленно вызвала к себе миссис Гейбл, чтобы выяснить, кто это такой и почему высшее руководство до сих пор не в курсе.

Миссис Гейбл секретов делать не стала и честно, без прикрас выложила всю подноготную: и про внезапный инцидент с аппаратурой, грозивший сорвать вечер, и про находчивого семиклассника, который в критический момент предложил свою помощь. Конечно, идея выпустить на сцену пацана из средних классов была авантюрой чистой воды и несла в себе огромные репутационные риски, но на тот момент никакой адекватной альтернативы у организаторов просто не оставалось. А последующий фурор полностью оправдал этот шаг.

Выслушав доклад, директриса Спенсер приняла единственно верное управленческое решение — собрать в одном кабинете всех заинтересованных лиц, чтобы переговорить напрямую и прийти к решению, которое устроит всех.

И вот сейчас, следуя классической корпоративной традиции «первого слова», она повернулась ко мне, предлагая высказаться первым по поводу запросов студсовета и родителей. Это был грамотный ход — дать собеседнику раскрыть свои карты и обозначить аппетиты до того, как администрация озвучит свои условия.

Я не собирался корчить из себя капризную поп-диву, требовать гонораров или выбивать особые привилегии. Я ведь был здесь просто ради удовольствия.

— Я совершенно не против выступить, миссис Спенсер, — спокойно ответил я, прямо встретив её цепкий взгляд. — Причем готов сделать это на условиях школы. Единственное, о чем я искренне прошу, — это рассмотреть возможность официально оставаться на вечеринках Старшей школы в качестве гостя после того, как отыграю свою программу.

Мама, сидевшая рядом со мной, мягко улыбнулась и аккуратно поправила ремешок сумочки:

— Окончательное решение в любом случае за Алексом. Но у меня как у матери есть одно железное условие: эти концерты ни в коем случае не должны идти во вред его текущей учебе и тренировкам по футболу.

— С этим как раз проблем не возникнет, миссис Коваленко, — тут же вступила в разговор миссис Гейбл, сверившись со своим блокнотом. — Все крупные балы в этом году у нас запланированы строго на воскресные дни, так что расписание уроков мы не заденем. Но признаюсь честно, у меня до сих пор есть определенные сомнения. Отыграть полноценный, пусть и короткий, концерт для тринадцатилетнего подростка — это колоссальная психологическая нагрузка. К тому же публика в следующий раз может оказаться далеко не такой теплой и восторженной, эффект новизны ведь уйдет. Но против самой идеи я ничего не имею. Четыре песни на старте, чисто для разогрева толпы перед дискотекой — такое мы вполне можем безболезненно вписать в официальный регламент вечера.

Мистер Харрис, до этого хранивший молчание, меланхолично поправил очки и качнул головой:

— Будем объективны: как скрипач Алекс весьма средненький, Моцарта он нам не сыграет. Но крепкую, уверенную базу парень имеет, инструмент чувствует хорошо. Я внимательно посмотрел любительскую видеозапись его выступления с прошлого бала — для этого формата его энергетика и подача работают идеально. Так что от лица музыкального департамента возражений нет.

Директриса Спенсер на несколько секунд погрузилась в раздумья. Было видно, что ситуация для неё нестандартная, но и откровенного отторжения она не вызывала. Подобные концерты своими силами в Солоне хоть и случались крайне редко, но правилами округа запрещены не были. Даже наоборот: за такую активную творческую деятельность ученику полагалось начисление дополнительных кредитов по внеклассной программе, а соответствующие записи официально заносились в личное дело, что в будущем очень неплохо смотрелось при поступлении в колледж.

Единственное, что по-настоящему смущало опытную директрису — это моя скромная просьба о статусе гостя. Всё-таки пускать семиклассника на закрытые тусовки старших ребят — это нарушение негласной школьной иерархии.

Миссис Спенсер перевела на меня оценивающий, долгий взгляд. Перед ней сидел крупный, широкоплечий парень, который благодаря своей спортивной форме и уверенной осанке уже сейчас легко сошел бы за крепкого десятиклассника. Плюс ко всему — кристально чистая анкета, полное отсутствие каких-либо дисциплинарных взысканий или замечаний от учителей. Взвесив все «за» и «против», ветеран кабинетных войн приняла решение.

— Хорошо, Алекс, я согласна пойти на этот эксперимент, — жестко произнесла она, заставив всех присутствующих подобраться. — Школа пойдет тебе навстречу. Но как директор я ввожу два железных, нерушимых правила, которые ты обязан соблюдать беспрекословно.

Она загнула один палец:

— Правило первое — политика абсолютной, нулевой терпимости касательно твоего поведения на мероприятиях Старшей школы. Если в твой адрес поступит хоть одно, даже самое мелкое замечание от дежурных учителей, если случится любой инцидент — и мне будет совершенно неважно, был ли ты зачинщиком или просто стоял рядом, — мы мгновенно и навсегда прекращаем все твои концерты. Если же выяснится, что ты сам спровоцировал конфликт, тебя будет ждать суровое дисциплинарное взыскание вплоть до отстранения от занятий. Это понятно?

Я молча кивнул, показывая, что условия приняты. Спенсер загнула второй палец:

— Правило второе — никакого тяжелого рока, рок-н-ролла, рэпа или хип-хопа. Всю музыкальную программу ты обязан заранее, не позднее чем за три дня до бала, согласовывать лично с миссис Гейбл. И только она имеет право разрешить тебе изменить репертуар прямо во время выступления. Мне на школьных праздниках не нужна излишне разгоряченная, неуправляемая толпа. Договорились?

— Да, директор Спенсер. Никаких проблем, — легко согласился я, едва сдерживая внутреннюю улыбку.

Мне и самому было дико интересно попробовать свои силы на этих мини-концертах — это отличный, легальный способ развлечься и получить удовольствие от школьных лет. А уж с репертуаром проблем не предвиделось точно: моя память из прошлой жизни хранила такое колоссальное количество красивейших, мелодичных поп-хитов и душевных синглов в стиле классического шансонье, что я мог бы без труда снабжать качественной музыкой балы Солона вплоть до самого окончания школы.

Таким образом, эксперименту был дан ход: я оказался официально ангажирован до самого конца учебного года. Мы решили остановиться именно на этом периоде, чтобы грядущим летом, трезво и без эмоций оценив обратную связь от студенческого совета и родительского комитета, подумать, стоит ли вообще продолжать этот музыкальный эксперимент в будущем.

Поскольку миссис Гейбл сидела здесь же, в кабинете, я решил ковать железо пока горячо. Когда директриса Спенсер и моя мама переключились на подписание каких-то формальных бумаг, я вежливо попросил у директора по внеклассной деятельности пять минут, чтобы обсудить чисто технические детали моих будущих выходов на сцену.

Разговор сразу пошел о сценическом образе и костюме. В прошлый раз всё вышло абсолютным, чистокровным экспромтом, я выступал пусть в ладно скроенном, но классическом костюме, а мой внутренний взрослый четко знал: если хочешь держать планку и управлять толпой, всегда нужно искать моменты для улучшения.

Для поддержания интриги вокруг нашего сценического имени — а мы единогласно решили оставить таинственного «мистера Инкогнито» — я с ходу предложил одну эффектную фишку.

— Миссис Гейбл, как насчет того, чтобы немного усилить визуальный ряд? — я заговорщически улыбнулся. — У меня на примете есть отличный ярко-красный костюм. Он классического, европейского кроя, но я отказался от него, когда покупал себе сдержанную синюю классику. Он сидит безупречно, но выглядит чертовски вызывающе — как раз то, что нужно для сцены.

А чтобы образ быстро не приелся искушенным старшеклассникам, я предложил дополнить его масками. Причем не одной постоянной, а целой серией хороших, качественных полумасок, какие обычно используют на костюмированных карнавалах. Классическая полная венецианская маска Баута смотрелась бы, конечно, еще круче и загадочнее, но петь сквозь нее — удовольствие сомнительное. Звук будет глухим, да и дышать в ней во время пения сложно.

А вот изящные полумаски, закрывающие только верхнюю часть лица и глаза, были идеальным решением. К тому же их можно было без проблем менять от выступления к выступлению, каждый раз немного разбавляя и обновляя образ, заставляя публику гадать, в каком именно обличии Инкогнито предстанет на этот раз.

Миссис Гейбл мою идею встретила с явным одобрением, в её глазах прирожденного организатора мероприятий сразу блеснул профессиональный интерес. Однако она тут же строго выставила свой очередной административный флажок:

— Задумка отличная, Алекс, одобряю. Но запомни железно: каждую конкретную маску ты приносишь ко мне в кабинет и согласовываешь лично перед каждым концертом. Никакой самодеятельности в день праздника.

Я спорить не стал — правила игры есть правила игры, а само требование было разумным: миссис Гейбл не хотела эксцессов во время бала.

И мы сразу, не отходя от кассы, зафиксировали ключевую тему для следующего захода. Ближайший школьный бал был приурочен к Хэллоуину и Дню всех святых. А это значило, что в мой дебютный репертуар из четырех треков кровь из носу нужно было включить настоящую, сочную мистику, чтобы идеально попасть в тематику праздника и энергетику разряженной в пух и прах подростковой толпы.

Больше никаких интересных или требующих внимания событий на той неделе со мной не произошло. Жизнь катилась по накатанным, приятным рельсам: утренние уроки, вечерние тренировки, контроль работы моей автомойки — всё шло своим чередом, без лишней суеты и нервотрепки.

*****************************************************************************************************

А вот девятнадцатого октября нас ждал шестой тур — домашняя игра против «Брансвик Блю Девилз» (Brunswick Blue Devils). И этот матч оставил после себя очень странное, почти сюрреалистическое послевкусие. Мы разгромили их со счетом 31:7, но сама атмосфера вокруг этой победы была далека от привычного праздника.

Огромный стадион нашей школы встретил нас мертвой, звенящей тишиной. Массивные алюминиевые трибуны, которые обычно ломились от ревущих родителей, школьников, соседей и заезжих фанатов, были абсолютно пусты. Голые ряды скамеек тускло поблескивали под мощными лучами вечерних прожекторов. Кое-где на подъездах к стадиону стояли полицейские машины с включенными проблесковыми маячками.

Штат Огайо находился далеко от Вашингтона, но паника из-за неуловимого «Вашингтонского снайпера», который уже вторую неделю держал в ужасе всё Восточное побережье, докатилась и до нас. Поэтому никаких толп, никакого оркестра и групп поддержки — только две команды, судьи и тренеры.

Из-за этого отсутствия привычного стадионного гула игра приобрела совершенно иную, оголенную физику. Каждый звук здесь усиливался в разы и гулким эхом отражался от пустых навесов. Слышно было абсолютно всё: как хрустит под бутсами новенький искусственный газон, как тяжело и хрипло дышат парни в линии, как тренеры надрывают глотки на бровке и как сочно, с сухим пластиковым треском сталкиваются каркасы.

И надо сказать, этот жесткий, камерный антураж меня только завел. Синтетическое покрытие давало моим шипам просто идеальный зацеп. Никакой осенней грязи под ногами — я чувствовал себя как танк на бетонной плите.

В этот вечер я выдал, пожалуй, свой самый чистый перформанс в сезоне. В первой же четверти «Синие Дьяволы» попытались прощупать центр нашей линии. Против меня выставили их ноуз-тэкла — парня, который попытался смять меня с первого же шага. На пустом стадионе звук нашего столкновения прозвучал как выстрел из строительного пистолета.

Я вовремя ушел чуть ниже, поймал его корпус на жесткий блок, врубил ноги и просто высадил его с точки, как гнилой пень. Парень с коротким матерным выдохом отлетел спиной на газон.

— Чисто, квотербек! Время есть! — крикнул я, даже не оборачиваясь, удерживая линию от набегающих лайнбекеров.

Наш пасующий за моей спиной чувствовал себя в абсолютной безопасности. Без шумового давления трибун он читал защиту соперника как открытую книгу. Мы методично, розыгрыш за розыгрышем, вколачивали «Дьяволов» в их собственную защитную зону.

В третьей четверти Brunswick пошли ва-банк и попытались запустить групповой блиц с правого фланга. Я краем глаза заметил, как смещается их левый энд, и за секунду до снэпа коротко рявкнул нашему гарду:

— Держи внутренний, я забираю край!

Мы скрестили блоки в идеальном тайминге. Набегающий защитник врезался в меня на полной скорости, но я уже жестко выставил руки, намертво зафиксировав его на месте. Мы зацементировали эту брешь так, что наш раннинбек проскочил в образовавшийся коридор вообще без касаний, принеся команде очередной легкий тачдаун.

К финальной четверти «Брансвик» были не просто измотаны — они были морально сломлены. Проигрывать с треском и так неприятно, а делать это на глазах у пустого стадиона, где каждый твой тяжелый стон или подсказка тренера слышны даже на противоположном конце поля — двойное унижение.

Когда прозвучал финальный свисток, зафиксировавший наши триумфальные 31:7, мы просто устало повалились на траву. Не было привычного рева трибун, никто не швырял вверх шлемы, но внутри у каждого из нас горел настоящий, честный огонь. Я лежал на спине, смотрел в темное осеннее небо Огайо сквозь решетку маски и понимал, что ради таких моментов — чистой, осязаемой мужской работы без всякой мишуры вокруг — и стоило получить этот чертов второй шанс.

******************************************************************************************************

А на следующий день, в воскресенье двадцатого октября, нас ждал… самый настоящий великосветский прием. Ну, или то, что вполне могло сойти за великосветский прием в нашей респектабельной огайской субурбии.

Дело в том, что еще посреди недели отец, вернувшись вечером с работы, принес домой плотные, дорогие конверты из кремовой бумаги. Это было официальное приглашение для всей нашей семьи от семейства Ванессы на совместный воскресный отдых в элитном загородном клубе «Бэнкфорт Оукс» (Bancroft Oaks). Программа предполагалась монументальная — с раннего утра и до самого вечера.

Мы с мамой, признаться, знатно удивились. Нет, мой отец и отец Ванессы, мистер Генри Бэнкфорт, были в хороших отношениях на работе. Они частенько сталкивались в коридорах, мило общались на отвлеченные темы и вместе дымили в курилке во время перерывов. Но, насколько я прекрасно помнил американскую психологию по своей прошлой жизни, подобный жест — это далеко не рядовое событие. Когда потомственный член закрытого, сверхдорогого загородного клуба выписывает гостевые пропуска на всю твою семью, это не просто приглашение «потусить на выходных». Это знак очень близкой дружбы, почти признание равного статуса и прозрачный намек на допуск в свой закрытый социальный круг. При этом, судя по удивленному лицу папы, никаких прям панибратских или закадычных отношений у них с Генри Бэнкфортом до этого момента не водилось. Работали вместе, уважали друг друга — и только.

Но самая пикантная деталь выяснилась чуть позже, когда я из чистого любопытства решил разузнать, что это за место такое. Наш домашний компьютер со скрипом и шуршанием зашел в сеть, и я вбил название в поисковик. К моему огромному удивлению, у этого консервативного заведения вообще обнаружился собственный сайт — на дворе стоял 2002 год, и старые элитные дома обычно плевать хотели на эти ваши модные интернет-технологии. Сайт выглядел под стать эпохе: простенькая, тяжеловесная разметка, темно-зеленый фон, золотой герб по центру и куча тяжелых фотографий. Там, в разделе «История», черным по белому было написано, что этот огромный загородный комплекс принадлежал семье Бэнкфорт уже бог знает сколько десятков лет. Его основал еще прадед Ванессы в конце девятнадцатого века, собрав под одной крышей всю местную промышленную элиту.

Собираясь утром, родители явно руководствовались золотым правилом «главное — аккуратность и уместность», полностью проигнорировав вычурный журнальный глянец. Отец выбрал беспроигрышную классику для хорошего загородного отдыха: плотные, идеально отглаженные брюки-чинос песочного цвета, светлую качественную рубашку и легкий шерстяной пуловер кофейного оттенка. Мама же выглядела как элегантная европейская леди — на ней был строгий, но мягкий трикотажный костюм глубокого изумрудного цвета, аккуратные кожаные туфли без каблука и изящный шелковый платок на шее. Никаких кричащих логотипов или тонны ювелирных украшений; они выглядели просто, опрятно и с тем спокойным внутренним достоинством, которое всегда вызывает уважение в любом обществе, независимо от толщины кошельков вокруг.

Сам я, подбирая гардероб, сразу включил свой взрослый опыт, чтобы избежать типичных подростковых крайностей — не приехать в элитный клуб в безразмерных джинсах с кедами и в то же время не нарядиться в душный, сковывающий движения пиджак, как это наверняка сделал бы Крис. Мой выбор пал на вечную классику американских студентов: темно-синие хлопковые брюки, плотная белая рубашка-поло и безупречно чистые топсайдеры из коричневой кожи. В этой одежде было максимально комфортно, она идеально вписывалась в строгий клубный дресс-код и при этом подчеркивала мою спортивную фигуру, добавляя образу той самой легкой, естественной уверенности.

Для этой поездки мы, конечно же, взяли отцовский рамный Джип Гранд Чероки. Мамина Тойота Камри, хоть и была надежной, аккуратной рабочей лошадкой, для семейного выезда в загородный клуб подходила куда меньше. А вот папин «Индеец» — ухоженный, чистый, оставшийся в памяти культовым символом ушедших девяностых — смотрелся весомо и солидно.

И вот наш Гранд Чероки, мягко шурша шинами, въехал в кованые, увитые плющом ворота «Бэнкфорт Оукс».

Место действительно впечатляло. За воротами открывался вид на идеальные, словно выстриженные маникюрными ножницами холмистые гольф-поля, уходящие куда-то к горизонту. Чуть поодаль, за стеной вековых дубов, виднелись безупречные грунтовые теннисные корты, огромный подогреваемый открытый бассейн с белоснежными шезлонгами (несмотря на октябрьскую прохладу, вода над ним ощутимо парила) и роскошный двухэтажный лаунж-отель из дикого камня и темного дерева. На парковке перед главным зданием скромно блестели лаком новенькие «Мерседесы», «Ягуары» и тяжелые представительские внедорожники, среди которых наш Джип занял свое место без всякого стеснения.

Я вышел из машины и с удовольствием вдохнул чистый загородный воздух. Похоже, воскресенье обещало быть очень запоминающимся, и мне было дико интересно посмотреть, как хозяева этой маленькой империи будут вести себя на своей личной территории.

Понятное дело, что нас ждали и должны были встретить, но я на сто процентов ожидал, что это будет кто-то из вышколенного персонала клуба — какой-нибудь портье в ливрее или менеджер с дежурной белозубой улыбкой.

Но никак не сам Генри Бэнкфорт лично.

Когда я увидел его, стоящего на широком каменном крыльце лаунж-отеля в безупречном кашемировом пуловере и приветливо машущего нам рукой, внутри меня мгновенно проснулся старый юридический червячок подозрения. Вся эта ситуация начинала меня всерьез беспокоить. Излишне пафосные приглашения посреди недели — это еще ладно, можно списать на американскую вежливость. Но личная встреча прямо на пороге своего родового клуба? Что за чертовщина тут творится?

Я бы легко понял, если бы подобный королевский прием нам устроил мистер Вэнс — прямой и единственный босс моего отца, который стоял у руля всего фонда. Тут всё было бы в рамках логики: большой босс демонстрирует особое расположение к своему ценному сотруднику, укрепляет вертикаль власти, так сказать. Но Генри Бэнкфорт?

Генри сидел в команде аналитиков, в то время как мой батя был главным аудитором фонда. Это были две абсолютно разные, параллельные структуры, которые в повседневной работе практически не пересекались, а если и пересекались, то искры летели во все стороны. Команда аналитиков Бэнкфорта искала лазейки, рисковала и приносила фонду деньги. А структура моего отца делала так, чтобы эти самые принесенные миллионы были кристально чистыми и не имели абсолютно никаких проблем с законом, налоговой или финансовыми регуляторами штата. По сути, батя со своими ребятами был тем самым строгим барьером, который постоянно заворачивал слишком рискованные или мутные схемы аналитиков.

В бизнесе такие ведомства дружат исключительно на вежливой дистанции, сохраняя нейтралитет. И когда один из топовых игроков инвестиционного крыла внезапно зовет к себе на закрытую территорию главного ревизора, да еще и лично караулит его у входа… Мой мозг выдал однозначный вердикт: Генри Бэнкфорту что-то очень сильно нужно от моего отца. И эта игра явно велась втайне от мистера Вэнса.

Пока папа глушил мотор нашего «Индейца», я краем глаза заметил, как изменилось его лицо. Только что это был обычный семейный мужчина, весело руливший по шоссе, но стоило ему увидеть Генри Бэнкфорта на крыльце, как у отца мгновенно включился его рабочий режим. Осанка стала строже, на лице появилась та самая безупречно вежливая, но непроницаемая маска, с которой он обычно заходил в кабинеты проверяемых филиалов. Батя явно напрягся, почуяв какую-то скрытую интригу со стороны инвестиционного крыла фонда, и приготовился держать ментальную оборону.

Я же, в отличие от него, был расслаблен на все сто процентов. Мне было абсолютно наплевать на возможные офисные терки и подковерные игры взрослых. Я приехал сюда отдыхать, и впереди маячил целый день на закрытой элитной территории с отличной кухней и кучей развлечений. Так что, пока отец мысленно просчитывал тактику ведения переговоров, я просто шел рядом, глазел по сторонам и получал удовольствие от погожего октябрьского утра.

— Виктор! Рад, что вы добрались без пробок! — Бэнкфорт-старший сошел с мраморных ступеней, протягивая моему отцу руку для крепкого рукопожатия. Выглядел он максимально неформально и дружелюбно, но батя пожал её с той едва заметной, официальной предупредительностью, которую я слишком хорошо знал.

— Доброе утро, Генри. Спасибо за приглашение, место действительно потрясающее, — ровно ответил отец, незаметно сканируя взглядом собеседника.

— О, это только фасад, самое лучшее у нас внутри! — Генри тепло улыбнулся моей маме. — Рад видеть вас, Натали. Прекрасно выглядите. Элеонора и Ванесса уже ждут нас на террасе, мы как раз собирались заказать поздний завтрак.

Затем Генри перевел взгляд на меня, и его лицо озарилось искренней, широкой ухмылкой:

— Алекс! Ну привет, гроза картодромов! Всё такой же подтянутый?

— Доброе утро, мистер Бэнкфорт, — я улыбнулся в ответ и уверенно пожал протянутую мне руку.

— Ванесса рассказывала, что ты теперь еще и в школьной линии нападения зажигаешь? — продолжал добродушно рокотать Генри, увлекая нас внутрь здания. — Вчера, говорят, «Брансвик» ракатали?

— Было дело, сэр, — подтвердил я, шагая вразвалочку. — Бетонировали линию как могли.

— Вот это правильно! Мужской подход, — Бэнкфорт одобрительно кивнул.

Мы прошли через роскошный холл, пахнущий дорогим табаком и деревом, и вышли на просторную, залитую солнцем террасу. За круглым столом из светлой лозы нас уже ждали. Одна — ухоженная, статная дама средних лет с мягкой, но очень внимательной улыбкой, а вторая — Ванесса.

При виде нашей компании Ванесса чуть приподняла брови, и в её взгляде на долю секунды мелькнуло искреннее удивление. Она явно не ожидала увидеть меня на закрытом семейном уик-энде.

— Знакомьтесь, это моя супруга Элеонора, — представил жену Генри. — Элеонора, это Виктор, Натали и их сын Алекс. Тот самый парень, который на День Труда заставил меня глотать пыль на трассе.

Миссис Бэнкфорт поднялась, изящно протягивая руку для приветствия. Её взгляд тут же скользнул по маме, оценивая её изумрудный костюм, а затем мягко переключился на меня. В её глазах не было высокомерия — скорее, глубокое, чисто женское любопытство.

— Очень рада личному знакомству, — пропела Элеонора, внимательно разглядывая мою расслабленную позу. — Генри про твой триумф на картах все уши прожужжал, Алекс. Присаживайтесь, пожалуйста. Официант как раз несет меню.

Я вежливо отодвинул стул сначала для мамы, а затем спокойно сел сам, поймав на себе мимолетный, озадаченный взгляд Ванессы. Похоже, «тайны мадридского двора» только начинались, и пока мой отец мысленно просчитывал тактику ведения переговоров, Бэнкфорты-старшие вовсю разворачивали совершенно другой, куда более тонкий семейный сценарий.

Изучив меню, я решил заказать себе то, что в американских фильмах всегда выглядело максимально аппетитно — пышные, политые кленовым сиропом панкейки. Мама дома готовила потрясающие домашние оладушки, но вот эти каноничные загородные блинчики мне еще пробовать не доводилось, так что выбор был очевиден. Вдобавок я попросил стакан свежевыжатого фреша — по большому счету, любого, какой окажется под рукой у бармена, в еде я никогда не был привередлив.

Наша трапеза шла неспешно. Мы приехали в клуб на целый день, торопиться было абсолютно некуда, поэтому все просто наслаждались моментом. Сами панкейки оказались просто восхитительными — нежными, воздушными, а прохладный апельсиновый фреш идеально дополнял картину теплого октябрьского утра.

Пока мы расправлялись с завтраком, Генри вальяжно откинулся на спинку стула и посчитал нужным озвучить наши планы:

— Предлагаю начать с гольфа. Думаю, как раз до обеда мы успеем не спеша пройти первые девять лунок — классическая половина курса, для начала самое оно. Что касается экипировки… У нас-то клюшки свои, а для вашей семьи мы подберем отличный комплект в профессиональном магазине прямо здесь, при клубе. Кстати, признавайтесь, кто-нибудь из вас уже играл в гольф?

Естественно, из всей нашей семьи в гольф не играл никто. В Украине начала двухтысячных найти полноценное гольф-поле было задачей из разряда фантастики. Точнее, если говорить начистоту, я-то в своей прошлой взрослой жизни играть умел, но, как говорится, это было давно и неправда. К тому же практиковался я исключительно на европейских и азиатских курортах, а вот на американских полях мне до этого дня бывать не доводилось.

— Нет, Генри. Мы на гольф-поле вообще впервые в жизни, — ответил отец. Он держался вежливо и спокойно, но я заметил, как он аккуратно поставил чашку с кофе, внутренне собираясь. Батя по-прежнему ждал, что этот невинный спорт — лишь предлог для серьезного разговора.

— О, Виктор, даже не думай переживать по этому поводу! Мы вас всему научим, — добродушно отмахнулся Генри. — Сделаем так: разобьемся на пары «учитель — ученик». Ты пойдешь со мной, твоя очаровательная Натали — с моей Элеонорой, ну а Алекс попадет под крыло к Ванессе. Как вам расклад?

И вот тут я поймал одну очень забавную деталь. Миссис Бэнкфорт при этих словах мужа даже бровью не повела — на её лице застыла всё та же мягкая, абсолютно одобряющая улыбка. Она явно была в курсе этого распределения ролей. А вот Ванесса откровенно удивилась. В её глазах промелькнуло искреннее возмущение: мало того что её припахали к семейным посиделкам, так теперь еще и заставляют нянчиться с парнем на пару классов младше.

Но прежде чем она успела открыть рот и высказать всё, что думает по поводу этой затеи, Элеонора изящно поднялась со своего места и мягко коснулась плеча дочери:

— Ванесса, дорогая, отойдем на пару минут? Поможешь мне выбрать десерт к обеду, а мужчины пока закончат с кофе.

Это было исполнено настолько красиво и технично, что я едва не захлопал. Настоящий мастер-класс по семейной дипломатии. Отрезав дочери любые пути к отступлению или подростковому бунту, миссис Бэнкфорт увела её внутрь лаунжа, оставив нас за столом.

Мои родители на эту короткую сцену особого внимания не обратили — для них в просьбе Элеоноры не было ничего необычного. Обычные женские разговоры.

А вот меня в этот момент какой-то черт дернул влезть в диалог отца и Генри. Они как раз лениво обсуждали тему инвестиций в тяжелую промышленность, а именно — в металлургию. Это не было каким-то серьезным бизнес-анализом, скорее обычный ни к чему не обязывающий треп двух коллег о рабочей рутине и рыночных трендах.

В начале двухтысячных старая американская сталелитейная отрасль как раз переживала не лучшие времена, стремительно проигрывая дешевым китайским производителям. Новые же решения — сеть небольших технологичных заводов — тогда еще толком не раскрутились.

— Мистер Бэнкфорт, — непринужденно заговорил я, сделав глоток фреша, — а фонд мистера Вэнса принципиально не рассматривает венчурные инвестиции в небольшие сталелитейные заводы? Те, которые работают на современных электропечах, а не на этих огромных традиционных домнах или старых мартенах?

Генри на секунду замер с поднятой чашкой кофе, а батя едва заметно качнул головой, бросив на меня выразительный взгляд в духе: «Алекс, ради бога, только не сейчас».

— Нет, Алекс, пока не рассматриваем, — Генри с любопытством прищурился, внимательно глядя на меня. — А к чему такой вопрос?

— Да так, просто читал на днях парочку статей в интернете, — максимально беспечно пожал я плечами. — Там писали про новые типы электродуговых печей. А поскольку я примерно представляю, как устроены классические доменные печи, то заметил главное отличие. Новые электропечи могут работать циклично. Их не нужно кочегарить вхолостую неделями, тратя кучу ресурсов, когда нет заказов, в отличие от гигантских домен. Теоретически, такой мини-завод хоть и обойдется дороже на старте, очень быстро отобьет стоимость за счет гибкости. К тому же они могут работать не на дорогой руде, а на обычном железном ломе.

На террасе повисла короткая тишина. Батя сидел не шевелясь, явно пытаясь переварить, откуда его сын нахватался таких терминов и вообще рассуждает о цикличности производства. А вот Генри Бэнкфорт смотрел на меня уже совсем другими глазами — в его взгляде вспыхнул чистый профессиональный азарт. А главное, что я заметил в его выражении лица, — он как будто что-то для себя окончательно подтвердил. Мне это показалось странным: он же только что говорил, что фонд не рассматривал инвестиции в электропечи, а тут выглядел так, словно я попал в самое яблочко и подкрепил какую-то его важную мысль. Тогда я еще не знал, что мысли Генри в этот день вообще не касались металлургии и инвестиций.

— Хм. Алекс, ты меня сейчас очень приятно удивил, — медленно произнес Генри, побарабанив пальцами по столу. — Не могу сказать с ходу, стоит ли эта идея реальных денег, но, если ты не против, я дам команду моим ребятам из аналитического отдела. Пусть проведут полноценный аудит этого сектора.

— Ой, да ладно вам, мистер Бэнкфорт, моя мысль наверняка ничего не стоит, — рассмеялся я, разряжая обстановку. — И не факт, что я вообще правильно понял ту статью, я ведь совсем не спец в металлургии. Ну, а если идея окажется стоящей — пользуйтесь на здоровье. Чем больше заработает фонд, тем выше будет зарплата у моего отца.

Генри на секунду опешил от такой прагматичной логики, а затем весело и раскатисто расхохотался, хлопнув ладонью по столу:

— Ха! А ты мыслишь чертовски здраво, парень! Виктор, у тебя растет отличный дипломат. О, а вот и наши дамы возвращаются. Что ж, раз с завтраком покончено, пойдемте в клубный магазин, подберем вам экипировку.

Элеонора и Ванесса действительно уже шли обратно к столу. Причем Ванесса выглядела слегка притихшей — похоже, мама устроила ей за закрытыми дверями короткую, но очень эффективную лекцию о правилах хорошего тона.

Вся наша компания поднялась и направилась в сторону Pro Shop — местного спортивного рая для гольфистов. Сам выбор клюшек я целиком и полностью оставил на усмотрение местных консультантов. В конце концов, мы приехали сюда не на чемпионат США заявляться, так что мне было абсолютно всё равно, чем именно махать на зеленой лужайке. Главное — процесс.

После того как приветливый клерк упаковал для нас стандартные сумки-бэги с базовыми наборами клюшек, мы вышли на залитую солнцем площадку перед полями. И здесь нас ждал приятный сюрприз — вместо кавалькады привычных двухместных машинок сотрудник клуба подогнал к нам роскошный, удлиненный шестиместный гольф-кар. Выглядел он как настоящий мини-лимузин на больших колесах, тихонько поблескивая белоснежным лаком и мягкими кожаными сиденьями.

Расселись мы просто идеально, закрепив за собой три автономные зоны общения. За руль этого чуда техники по-хозяйски сел Генри, а на пассажирское сиденье рядом с ним устроился мой батя. Он сидел ровно, слегка напружинив плечи — находиться на расстоянии вытянутой руки от человека такого калибра, который к тому же сам везет тебя по своим угодьям, для его осторожной натуры было тем еще испытанием. Папа всё ещё ждал подвоха по делам фонда.

Средний ряд оккупировали мамы. Элеонора и Натали устроились там с королевским комфортом и сразу же перешли к обсуждению ландшафтного дизайна клубных холмов. Ну а нам с Ванессой достался задний ряд. Мы закинули наши бэги в специальные крепления на корме и уселись друг рядом с другом, наслаждаясь легким ветерком от движения.

Такой формат поездки оказался в сто раз круче. Мы двигались от лунки к лунке одной дружной компанией, но при этом могли спокойно болтать парами, не перекрикивая шум мотора — благо, электрокар катил по дорожкам практически бесшумно.

Когда мы докатили до первой точки и высадились на мягкую траву «ти-бокса», пришло время нашей командной игры.

— Итак, Алекс, — Ванесса достала из моей сумки изящный айрон и протянула его мне. Её тон был капельку покровительственным, но без колючести. Родительский инструктаж явно подействовал. — Гольф — это тебе не футбол. Тут не нужна грубая сила. Это про баланс, координацию и правильную геометрию. Смотри, как нужно ставить ноги и делать хват.

Она продемонстрировала классическую стойку и сделала плавный, красивый замах. Я внимательно наблюдал, честно стараяся не выдать себя. В прошлой жизни мне, разумеется, доводилось держать клюшку, так что мозг помнил, как правильно распределять вес тела. Но сейчас мне нужно было просто сыграть роль способного, спортивного новичка.

Когда подошла моя очередь, я встал над мячом, нарочито пару секунд покрутил головой, подбирая удобное положение, а потом сделал хлесткий, чистый удар. Пущенный мяч со свистом улетел вперед, красиво опустившись прямо по центру аккуратного газона, метрах в ста двадцати от нас. Не идеальный «тайгервудсовский» полет, но для первого раза в жизни пацана — более чем солидно.

— Ничего себе… — Ванесса даже замерла с приоткрытым ртом, проводив мяч взглядом. — Для парня, который впервые держит клюшку, у тебя пугающе хорошая координация.

Она на секунду задумалась, оперевшись на свою клюшку, и тихо, так, чтобы родители точно не услышали, добавила:

— Если честно, я вообще до сих пор в шоке, что папа вас позвал. Он просто с ума сходит по этому клубу и абы кого сюда не пускает, для него это очень личное пространство. Мы с Крисом встречаемся всего полмесяца, но папа о нём и слышать особо не хочет, а его семью близко к этому газону не подпустит. А тут — официальный пропуск на весь день для вас… Очень странно.

В этот момент у меня в голове явственно звякнул первый, пока еще очень тихий тревожный звоночек.

«Твою же дивизию…» — подумал я, мельком взглянув на Ванессу.

Крис — новый парень Ванессы. Они вместе от силы недели две, подростковый роман только-только начался, а Генри Бэнкфорт уже успел заочно выставить вокруг него глухую стену отчуждения и близко к своим владениям не подпускает. Зато нас — скромного главного аудитора из параллельного отдела и его сына-семиклассника — катают на элитном шестиместном гольф-каре и обучают семейной игре.

Мой аналитический мозг мгновенно начал перестраивать логическую цепочку. Батя всё утро сидит на иголках, ожидая подковерных интриг по работе. Но Генри Бэнкфорт не был крысой, наемным карьеристом или мелким офисным шпионом. Он вообще-то владел долей в фонде Вэнса, являясь его законным совладельцем. Зачем человеку копать под собственный сверхприбыльный бизнес, подставлять структуру, которая приносит ему миллионы, или устраивать мутные махинации за спиной партнера на глазах у главного аудитора? Это было бы полнейшим абсурдом. Корпоративные войны и сливы так не делаются.

Здесь явно пахло какими-то совсем другими, чисто семейными «тайнами мадридского двора», в которых металлургия и фондовые рынки были не более чем удобной ширмой для отвлечения внимания. Никаких осязаемых доказательств у меня, конечно же, не было — чистая интуиция и многолетний опыт наблюдения за человеческой психологией. Поэтому я решил оставить свои мысли при себе и не портить бате остатки настроения. В конце концов, доказательств нет, а устраивать сеанс паранойи на фоне такого шикарного дня — глупо.

— Наверное, наши отцы просто нашли общий язык в офисной курилке, — максимально беспечно улыбнулся я Ванессе, закидывая клюшку обратно в бэг. — Мужская солидарность — страшная сила. Ну что, едем к следующей лунке? Твой папа, кажется, уже приготовился показать моему мастер-класс.

Наблюдать за тем, как после нашего многообещающего старта играли мои родители, было отдельным, ни с чем не сравнимым удовольствием. Батя подходил к ти-боксу с таким суровым выражением лица, будто собирался не пластиковый шарик запустить, а выполнить секретную боевую задачу. Он поджимал губы, брал драйвер наперевес и вкладывал в этот несчастный свинг всю свою душу — мощно, яростно, чисто по-военному. Вот только про правильную траекторию и разворот корпуса он благополучно забывал. Звук его ударов разносился по округе как выстрел из гаубицы: мячи улетали с пугающей скоростью куда-то в стратосферу, но вместо фарвея стабильно и со свистом скрывались в густых зарослях дубовой рощи или песчаных бункерах далеко на флангах. Генри каждый раз понимающе хмыкал, а батя, ничуть не смутившись, хладнокровно констатировал: «Зато ушел далеко. Сила есть».

Мама же на своей позиции продемонстрировала диаметрально противоположный подход. Элеонора битых десять минут изящно объясняла ей, как нужно плавно вести клюшку, и мама действительно старалась изо всех сил следовать инструкциям. Но в самый решающий момент ей критически не хватало той самой хлесткости и резкого фиксации кистей. Она замахивалась очень красиво, но в точке касания словно жалела мяч и боялась повредить идеальный газон, аккуратно тюкая по пластику. В итоге её мячи летели идеально ровно, строго по центру дорожки, но из-за нехватки скорости уныло плюхались в траву и замирали всего метрах в двадцати-тридцати от начала. Мама виновато улыбалась, а Элеонора ласково гладила её по плечу, успокаивая: «Для начала — очень грациозно, Натали! Главное в нашем клубе — держать стиль».

К девятой лунке игра окончательно превратилась в легкий, приятный отдых. Впереди Генри вовсю травил забавные истории, и батя, кажется, начал понемногу оттаивать под напором его добродушия, хотя всё ещё сохранял легкую бдительность. Мамы на своем ряду вовсю щебетали, делясь какими-то своими секретами, а солнце приятно пригревало плечи. Первая половина курса пролетела совершенно незаметно.

После завершения нашей увлекательной, хоть и слегка хаотичной гоночно-гольфовой дуэли на полях, гольф-кар плавно доставил нас обратно к главному зданию клуба. Наступило время полуденного бранча.

Нас ждал ланч, но традиционный ланч в закрытом загородном клубе такого уровня мало напоминал обычный дневной перекус — он был подобен роскошному праздничному ужину в хорошем европейском ресторане. Нас провели в отдельный зал с панорамным остеклением, где посреди комнаты высился круглый стол, покрытый тяжелой крахмальной скатертью цвета слоновой кости.

Особое внимание привлекала сервировка стола. Конечно, это был не королевский банкет времен Людовика XVI, но количество и разнообразие столовых приборов способно было повергнуть обычного подростка в легкий ступор. Слева от фарфоровых тарелок с золотой каймой выстроился целый парад вилок: для закусок, для рыбы, для основного блюда. Справа — соответствующий набор ножей, дополненный ложками, а чуть выше чинно расположились десертные приборы и хрустальные бокалы разной высоты.

Я заметил, как батя, садясь за стол, бросил секундный беглый взгляд на это столовое изобилие. Его лицо на миг приняло сосредоточенное выражение человека, который пытается вспомнить, какой именно вилочкой нужно ковырять салат, чтобы не опозорить фамилию перед вице-президентом. Мама держалась уверенно, но тоже действовала с легкой, аккуратной оглядкой на хозяйку дома.

Для меня же, с моим бэкграундом корпоративного юриста, регулярно присутствовавшего на пафосных директорских банкетах и VIP-приемах, вся эта ресторанная геометрия была привычной рутиной. Я абсолютно автоматически, даже не задумываясь, расправил тяжелую льняную салетку и положил её на колени. Когда подали первое легкое плато из морепродуктов, моя рука сама потянулась к правильной, самой крайней вилке с тремя зубцами.

Я сидел абсолютно расслабленный, спокойно поддерживая беседу, и безупречно, на чистом автомате управлялся с приборами, аккуратно держа локти прижатыми к корпусу и не издавая ни единого лишнего звука.

И вот эта моя не произвольная демонстрация хороших манер не осталась незамеченной.

Краем глаза я перехватил быстрый, красноречивый взгляд, которым обменялись Элеонора и Генри Бэнкфорты. Миссис Бэнкфорт едва заметно, одобрительно кивнула мужу, словно говоря: «Посмотри-ка на него, мальчик из простой семьи, а держится как выпускник Итона». В их глазах загорелся еще больший интерес.

Ванесса тоже внимательно наблюдала за мной поверх своего бокала с лимонадом. В её взгляде сквозило отчетливое удивление. Очевидно, в её представлении парни моего возраста за столом должны были либо стесняться, либо вести себя как неандертальцы, путая нож для масла с суповой ложкой. Моя естественная, взрослая уверенность в столь чопорной обстановке ломала её привычные шаблоны. Похоже, Крис на её памяти во время редких совместных трапез знатно потел, а я чувствовал себя как рыба в воде.

Официанты бесшумно меняли блюда, беседа взрослых плавно перетекла на обсуждение выставки современного искусства в Чикаго, и обстановка за столом стала совсем домашней. Батя, видя, что я не позорю семью, а Генри по-прежнему не делает никаких попыток затащить его в трясину офисных интриг, наконец-то окончательно расслабился и начал искренне улыбаться. Интрига, которую он так усердно искал во всем происходящем, упорно отказывалась появляться на корпоративном поле.

Но тут произошло то, чего я никак не мог предположить. Тонкие, ухоженные пальцы Элеоноры Бэнкфорт, изящно державшие бокал, на секунду замерли, а её внимательный взгляд переместился на мою правую руку. Она заметила перстень.

Да, тот самый фирменный перстень сотрудника Alex Apex Auto Care (AAAC), который мы все носили как знак принадлежности к нашей команде. Мой экземпляр отличался от массивных колец моих парней и девушек всего двумя вещами: материалом — он был отлит из безупречного белого золота, и гравировкой вместо порядкового номера — на моём красовался лаконичный знак греческого алфавита «Альфа».

Тут стоит пояснить, что AAAC никогда не была какой-то подпольной дворовой конторой. Мы работали абсолютно легально: со страховкой, всеми необходимыми разрешениями округа, уплатой налогов и прочей бумажной волокитой, которую я лично довёл до идеала. Просто в самой школе, после того как я нанял первую партию людей, слухи как-то быстро поутихли. Никто из ребят не хотел потерять такое хлебное место, поэтому про реальный размер своего жалования все дружно помалкивали. В школе к нашим кольцам привыкли и не обращали внимания, но для взрослых элитный ювелирный перстень с индивидуальным сложным дизайном на пальце двенадцатилетнего пацана был явным триггером.

— Алекс, дорогой, — мягко улыбнулась Элеонора, слегка наклонив голову, — а что это за любопытный перстень у тебя на пальце? Очень тонкая работа.

Любой обычный подросток на моём месте тут же расплылся бы в хвастливой улыбке — всё-таки далеко не каждый в двенадцать лет способен организовать прибыльный бизнес, который сложнее стандартной лимонадной стойки. Но я гордыней не страдал. По правде говоря, я вообще не считал это какой-то великой личной заслугой. Любой взрослый человек, отпахавший пару десятков лет в реальном секторе, при наличии желания и базовых знаний сможет запустить более-менее живое дело.

— Это корпоративное украшение, миссис Бэнкфорт, — спокойно ответил я, даже не поменяв позы. — Просто знак нашего маленького братства и сестринства. Не обращайте внимания, кроме внутреннего символизма нашей компании, оно не несёт в себе никаких скрытых смыслов.

Вот только глазастой в этой семье была не только мама, но и дочка. Ванесса резко отставила свой стакан с лимонадом и уставилась на мою руку:

— Подожди-ка… Алекс, точно такое же украшение я видела у Бекки и Пейдж! Только их кольца были серебряными, я абсолютно уверена.

— Да, ты права, Ванесса, — я открыто улыбнулся девушке. — Мы все работаем в одной компании. Всё абсолютно легально, так что поводов для беспокойства нет.

Но, как оказалось, топовый инвестиционный аналитик Бэнкфорт-старший был хорош не только в просчёте сухих цифр, но и неплохо ориентировался в трудовом кодексе штата Огайо.

— Алекс, я ни в коем случае не хочу тебя обидеть, — Генри с искренним интересом подался вперед, скрестив пальцы, — но, насколько мне известно, в Огайо легально нанимать на работу можно только с четырнадцати лет. Ты, парень, чисто юридически маловато выглядишь для официального трудоустройства.

Батя при этих словах снова едва заметно подобрался, а я лишь мысленно усмехнулся. Разговаривать с бывшим юристом на языке законов — милое дело.

— Эх, я не хотел утомлять вас нашими делами, но раз уж зашел разговор… В этом правиле есть одно ключевое исключение, мистер Бэнкфорт. Если речь идет о семейной компании, нижней границы возраста для родственников не существует. Фирма, о которой мы говорим, — это наше семейное предприятие. Генеральным директором там оформлена моя мама, папа немного помогает нам с финансовым планированием, ну а в остальном у нас полный штат четырнадцатилетних работников. Все в рамках правового поля.

— И чем же вы занимаетесь, Алекс? — Генри забавно приподнял бровь.

Вот тут среднестатистический американский подросток точно бы зажался и покраснел. Сказать богатому вице-президенту крупного фонда, что ты, по сути, просто моешь чужие машины — это сокрушительный удар по уязвимому подростковому самолюбию. Но мне было абсолютно плевать на эти глупые условности. В своей прошлой студенческой жизни я успел поработать и грузчиком, и дворником, и ночным курьером. Любой честный труд почетен, если он приносит деньги и опыт.

— Мы моем машины, сэр. Занимаемся высококлассным детейлингом. Лично я специализируюсь исключительно на VIP-клиентах, а еще десять парней и девушек работают на обычных, стандартных заказах. Бекки у нас выступает в роли логиста и координатора, а Пейдж — лицо компании и наш главный переговорщик.

— VIP-клиенты, Алекс? — зацепилась за фразу Элеонора, её глаза загорелись чистым женским любопытством. — И кто же они? Наверняка мы их знаем?

— Более чем уверен, миссис Бэнкфорт. В нашем постоянном пуле, например, судья Миллер, банкир Стерлинг и доктор Олбрайт. Есть еще несколько уважаемых людей города.

Пока Генри переваривал масштабы этой «школьной подработки», Ванесса просто молча сидела с удивленным лицом. Для неё это был культурный шок — её парень Крис за всю свою жизнь не утруждал себя даже мыслью о заработке, покорно выпрашивая у родителей карманные доллары на кино, в то время как её двенадцатилетний знакомый рулил легальным бизнесом с судьями в клиентах.

Но самый громкий взрыв произошел через секунду. Элеонора Бэнкфорт вдруг восторженно всплеснула руками:

— Боже мой! Так это ты тот самый волшебник, который буквально спас коллекционный «Ягуар» Эвелин?! Великие предки, Алекс, я видела её машину здесь, на клубной парковке, на прошлой неделе — она выглядит лучше, чем в день покупки в автосалоне! Эвелин тогда так и не призналась, кто сотворил это чудо! — Элеонора резко повернулась к мужу, и её тон не предвещал компромиссов: — Генри, я требую. Ты обязан договориться с Алексом. Мой «Мерседес» должен выглядеть не хуже, чем «Ягуар» Эвелин, иначе с сегодняшнего дня ты спишь исключительно на диване в гостиной!

Видя, что миссис Бэнкфорт абсолютно не шутит, и прекрасно понимая, что такими VIP-знакомствами и прямыми заказами разбрасываться нельзя, я решил немедленно прийти на выручку приунывшему Генри:

— Миссис Бэнкфорт, для меня будет огромной честью поработать с вашим автомобилем. Но тут есть небольшая техническая сложность: мой рабочий электротрайк со всем оборудованием просто не доедет своим ходом до вашего поместья, а управлять полноценным грузовым «Кушманом» на дорогах общего пользования я пока не имею юридического права.

— О, Алекс, даже не переживай об этом, — царственным жестом отмахнулась Элеонора, победно посмотрев на мужа. — Если Генри не хочет провести остаток осени на жестком диване, он обязательно что-нибудь придумает с транспортировкой. Не так ли, дорогой?

Генри, застигнутый врасплох этой внезапной бытовой угрозой, обреченно, но весело улыбнулся и поднял руки вверх, сдаваясь:

— Без проблем, я организую доставку твоих ребят и оборудования на следующей неделе. Что с тобой поделать.

Я залез в карман, достал нашу строгую темно-синюю визитку с золотым тиснением AAAC и протянул её Генри:

— Вот наш корпоративный номер, сэр. Как будете готовы — просто дайте знать.

Поскольку мы с Ванессой расправились со своим ланчем гораздо быстрее старшего поколения, которому еще предстояло допить кофе и обсудить детали логистики моего будущего визита, я спокойно поднялся из-за стола и повернулся к девушке:

— Ванесса, раз уж у взрослых намечаются долгие переговоры, не согласишься провести мне небольшую экскурсию? Я здесь впервые, а мне жутко интересно посмотреть, как устроены правильные загородные клубы.

Ванесса даже не успела открыть рот, чтобы что-то ответить, как Элеонора тут же горячо поддержала мою просьбу. Причем сделала она это с какой-то такой глубокой, искренней внутренней радостью, что в её обычно сдержанном светском голосе промелькнул явный избыток энтузиазма.

С моим опытом чтения людей мне не составило труда заметить странную деталь: этот внезапный позитив миссис Бэнкфорт был направлен вовсе не на гордость от владения элитным клубом, по которому сейчас пойдет экскурсия. Вектор её неприкрытой радости целиком и полностью указывал на сам факт того, что я попросил об этой услуге именно Ванессу, и теперь мы проведем какое-то время наедине, без присмотра старших.

На тот момент логика этой бурной радости оставалась для меня загадкой. Мой шаг ведь был абсолютно естественным и продиктован простым здравым смыслом. Да, у меня внутри сидел разум взрослого мужчины, но здоровое человеческое любопытство никуда не делось — мне действительно было интересно посмотреть на устройство закрытого американского курорта. А дергать ради этого Элеонору или Генри, отрывая их от кофе и светской беседы, было бы верхом бестактности. Так что обратиться к Ванессе — самый очевидный и вежливый выход.

Но через несколько минут, пазл в моей голове наконец-то сложился, и я окончательно убедился в одном: рабочие вопросы, аудит фонда и офисные интриги сегодня вообще не являлись причиной нашего нахождения здесь. Нас позвали ради чего-то другого.

Но мысль о том, что родители Ванессы пытаются банально свести меня со своей дочерью, я отмёл как полную нелепицу. Во-первых, это выглядело бы откровенно абсурдно: Ванесса уже состоит в отношениях с Крисом, пусть и легкомысленных, подростковых, но вполне официальных. Во-вторых, здесь слишком жестко работал социальный барьер. Бэнкфорты — это классические «старые деньги», потомственная американская элита. Я очень сильно сомневался, что они всерьез рассматривали бы двенадцатилетнего парня из семьи наёмного корпоративного сотрудника в качестве потенциального ухажёра для своего ребёнка. Мы, как ни крути, находились в немного разных весовых категориях.

В своей прошлой жизни я водил дружбу со многими владельцами крупных холдингов и транснациональных корпораций, но что-то я не припомню, чтобы кто-то из них с порога предлагал мне войти в их респектабельные семьи. «Хотя, с другой стороны, к моменту, когда я становился их личным поверенным и партнёром по гольфу, я уже был глубоко и счастливо женат, так что выборка не совсем честная…» — с лёгкой иронией подумал я про себя. В общем, здесь точно было над чем поразмыслить на досуге.

Сама экскурсия, надо отдать Ванессе должное, получилась действительно классной. Избавившись от плотной опеки матери, девушка заметно приободрилась и с удовольствием взяла на себя роль гида. Она показала мне великолепный крытый бассейн, пахнущий дорогим озоном, а не едкой хлоркой, ультрасовременный тренажерный зал с новенькими тренажерами и огромный павильон для спортивных игр в зимнее время года.

Но больше всего моё внимание привлекли открытые теннисные корты. Они были безупречны: идеально ровные площадки со специальным твердым эпоксидным покрытием глубокого синего цвета, на котором ярко-белые линии разметки казались нарисованными под линейку. Воздух здесь был чистым, от нагретого за день харда шло приятное тепло, а вокруг не было ни души — идеальное место для того, чтобы немного перевести дух.

И во мне внезапно проснулась мальчишеская шалость. Я повернулся к спутнице и заговорщически предложил:

— Как насчет партии в теннис, Ванесса?

— Алекс, ты с ума сошел? — она выразительно посмотрела на свои ноги. — На мне туфли для гольфа, а не для тенниса. Да и наша одежда… — она поправила юбку чуть ниже колен. — В этом не играют.

Тут она была абсолютно права. На подошве её туфель красовались мягкие пластиковые шипы, которые мгновенно изуродовали бы дорогое эпоксидное покрытие корта, а на мне были строгие брюки. Но никто ведь и не говорил, что мы должны устраивать здесь финал Уимблдона.

— Не вижу никаких проблем, — усмехнулся я.

Под её ошеломленным взглядом я спокойно присел на скамейку, расшнуровал топсайдеры, скинул носки и аккуратно закатал штанины брюк до колен.

— Алекс! Прекрати! — Ванесса испуганно оглянулась на панорамные окна главного здания клуба. — Босиком? Если нас поймает корт-маршал, будет жуткий скандал! Здесь строжайший дресс-код, правила не нарушались десятилетиями!

— К чёрту дресс-код, Ванесса. Снимай обувь, расслабься и получи свою порцию удовольствия, — я протянул ей одну из свободных ракеток, стоявших в стойке у корта. — Мы просто лениво поперекидываем мячик через сетку, пока никто не видит. Но знай: я не против устроить с тобой полноценную спортивную дуэль, если твой отец пригласит нас еще раз и мы приедем в форме.

Глаза Ванессы азартно блеснули. Запретное, почти хулиганское нарушение правил элитного закрытого клуба подействовало на неё как самый дорогой бодрящий коктейль. Она решительно скинула свои гольф-туфли прямо на сочную зеленую траву у кромки харда.

— Дуэль, значит? Ладно, Коваленко, играем по твоим безумным правилам. Но раз уж мы идем против системы, то играем на фант! Тот, кто проиграет… о, проигравший должен будет разыграть театральную сценку перед нашими родителями прямо в обеденной зале клуба. И играть нужно будет на разрыв, честно и по-настоящему. Согласен?

— Окей, — салютовал я ей ракеткой. — Я за любой кипеш, кроме голодовки.

Ванесса резко замерла на полпути к корту и медленно обернулась. На её лице отразился неподдельный, глубокий, чисто американский ужас.

— Алекс?.. Какая голодовка? О чём ты вообще говоришь? У вас… в семье… всё в порядке? С деньгами? С едой?

— Прости, Ванесса, это мой специфический восточноевропейский юмор, — успокаивающе поднял я ладони вверх, с трудом сдерживая смех. — В семье всё просто замечательно, папе подняли зарплату, никто не голодает. Если сомневаешься, приезжайте всей семьей к нам в следующее воскресенье на барбекю. Увидите сами. Крис, Мэтт и Бекки точно придут. Из-за Мэтта, думаю, вытащим и Пейдж, так что компания соберется отличная. А то выражение… это просто устойчивая фигура речи. Означает, что я готов к любой безумной авантюре, если она не грозит летальным исходом.

— Посмотрим, Алекс, — Ванесса замялась, поджимая пальцы ног на гладком покрытии. — День рождения — это один повод, а вот просто воскресное барбекю… Это совсем другое. Мои родители могут быть слишком… заняты.

Судя по этой короткой многозначительной паузе, Ванесса имела в виду, что Бэнкфорты из своих элитных особняков вряд ли поедут на обычную тусовку в наш скромный дом, но тактично и красиво обошла этот острый социальный момент.

— Я приглашу их сам, а там посмотрим, — улыбнулся я, занимая позицию на задней линии корта. — Ну что, держи подачу, мисс Бэнкфорт!

Мы играли минут тридцать, и я… благополучно проиграл. Что, впрочем, было абсолютно неудивительно: Ванесса тренировалась на этом самом корте чуть ли не с пяти лет. Моим фантом, как и обещала эта коварная леди, стал легендарный театральный монолог Гамлета на кладбище.

И тут крылась главная проблема. Нет, я ни капли не боялся публичных выступлений — это же чертовски весело! Но дело в том, что из всего оригинального текста Шекспира я помнил ровно полторы строчки: «Быть или не быть, вот в чем вопрос. Что благородней духом…» и всё, дальше белый шум.

Но, как говорится, хороший адвокат — это всегда гениальный импровизатор. А я в своей прошлой жизни был чертовски отличным адвокатом.

Ванесса буквально светилась от удовольствия. Она явно предвкушала, каким эпическим конфузом обернется моё наказание. Думаю, она специально подобрала настолько сложный фант, чтобы я знатно опозорюсь перед её родителями и всей этой чопорной публикой. Возможно, интуиция её тоже не подводила. Потому что пока мы перекидывались мячом, я укрепился в мысли, что наши семьи сводят вместе целенаправленно. Зачем и почему именно нас — вопрос открытый, но вектор был очевиден.

Однако при всём моём уважении к Ванессе, специально завалить фант — это выше моей чести. Условия были оговорены до игры, я принял вызов, а значит, выполню его от и до, задействовав весь свой скрытый потенциал.

Когда мы вернулись в обеденный зал, который к полудню уже был под завязку забит остальными респектабельными гостями клуба, родители Ванессы встретили нас многозначительными улыбками. Они прекрасно видели из панорамных окон нашу игру босиком и то, как мы демонстративно растоптали местный дресс-код. Вот только никакого неодобрения в их глазах не было. Больше того, пока мы хулиганили на корте, маршалы и администраторы клуба несколько раз проходили мимо, вежливо улыбались и не сделали нам ни единого замечания. Это снова наводило на очень определенные мысли о статусе нашей семьи в этот день.

Но отвлекаться на конспирологию было некогда. Я не стал возвращаться к нашему столику. Вместо этого я уверенным, размеренным шагом направился прямо в самый центр ресторанного зала. Пора было закрывать долг, и я собирался устроить из этого как минимум высококлассное шоу. Ну или первосортный цирк.

Я поднял руку, призывая зал к тишине, и громко, с идеальной акустической подачей произнес:

— Дамы и господа, прошу минуточку вашего драгоценного внимания! Меня зовут Алекс, и я вынужден сделать чистосердечное признание…

Шум фарфоровых чашек и приглушенный гул разговоров мгновенно стихли. Американская респектабельная публика обожала внезапные перформансы. А поскольку многие уже успели заметить меня в компании дочери владельца клуба, по залу прокатился легкий шепоток — все замерли в ожидании, что пацан сейчас начнет пунцоветь и неуклюже признаваться девушке в любви.

— …Я имел неосторожность ввязаться в пари с мисс Ванессой Бэнкфорт на теннисном корте и с треском его проиграл, — продолжил я, состроив максимально скорбную мину. — А как известно почтенной публике, карточный долг священен, а фант должен быть исполнен незамедлительно. Итак, прошу любить и жаловать: Алекс, отдающий долг чести!

Начать представление я решил в манере сурового классического актера старой школы — привет Иннокентию Смоктуновскому. А уже в процессе, когда заученный текст иссякнет, аккуратно переключиться на тонкий юмор, не скатываясь при этом в дешевую буффонаду или клоунаду.

Я замер, картинно опустил голову, выдержал мхатовскую паузу, заставив зал затаить дыхание, а затем резко вскинул руку, словно сжимал в ней невидимый череп. Первые строчки полились из меня с невероятным драматизмом, чувством, толком и глубокими, трагическими расстановками:

— Быть или не быть, вот в чем вопрос… Что благородней духом: покоряться пращам и стрелам яростной судьбы, иль, ополчась на море смут, сразить их противоборством?..

Голос звучал мощно, на разрыв, как на Бродвее. Ванесса за столом победно улыбалась, ожидая, что через секунду я запнусь. И я действительно «запнулся», но исключительно по сценарию. Драматическая маска Смоктуновского мгновенно слетела с моего лица, сменившись невероятной, живой пластикой и артикуляцией в стиле Джима Керри из «Эйса Вентуры». Я уставился на свою пустую ладонь, где «покоился» невидимый Йорик, и выдал чистую импровизацию, переложив Шекспира на рельсы зарождающегося офисного новояза двухтысячных:

— Увы, бедный Йорик!.. Я знал его, господа. Это был корпоративный юрист нашей компании. Человек бесконечного остроумия и невероятной гибкости при составлении годовых отчетов! Где теперь твои шутки? Твои юридические уловки? Твой идеальный комплаенс, который защищал нас от проверок налоговой? Неужто теперь ты не сможешь согласовать правки к договору в обход совета директоров?..

По залу прокатился первый дружный смешок. Владельцы бизнеса и топ-менеджеры, сидевшие за столиками, мгновенно узнали свои рабочие будни. Почувствовав кураж, я переключил невидимого Йорика на новую позицию:

— А может, ты был маркетологом, Йорик? О, великий создатель синергии и уникальных торговых предложений! Где твои презентации? Где твои графики безумного роста продаж и KPI, которые ты рисовал перед инвесторами, пока реальный бюджет таял, как лед в моем фреше? Что теперь скажет твой фокус-групповой анализ?!

Зал буквально взорвался хохотом. Монолог с острой, мета-ироничной сатирой над офисной рутиной и всеми этими новомодными словечками, которые только-только входили в деловой лексикон, попал точно в самое яблочко. Мужчины в дорогих пиджаках утирали слезы, женщины восторженно аплодировали. Это публичное представление привнесло столько свежести в их предсказуемый воскресный отдых, что публика была готова носить меня на руках.

Я бросил короткий взгляд на наш столик. Мой батя сидел, подперев рукой подбородок, и на его лице читалась смесь глубокого шока и дикой гордости за сына. Генри Бэнкфорт хохотал во все горло, громко хлопая ладонями по столу. Но больше всех была поражена Ванесса. Она-то ждала моего сокрушительного, неловкого позора, а получила полноценный триумф победителя, который полностью подчинил себе внимание всей элитной веранды.

Закончив монолог глубоким, изящным поклоном, я под шквал искренних оваций направился обратно к столу. Главное во всём этом было то, что я сам получил чистый, концентрированный кайф от этого перформанса. Давно я так не развлекался.

Вскоре мы вернулись к игре и спокойно доиграли оставшуюся часть курса. Сенсации не произошло: победителем из этой гольф-дуэли вышел Генри, на правах хозяина знающий каждый сантиметр местного ландшафта. Ванесса уверенно заняла второе место. К общему удивлению — и, честно говоря, к моему собственному тоже, — на третьей строчке турнирной таблицы закрепился я, сумев обойти Элеонору. Мама финишировала следом, ну а почетное последнее место досталось моему отцу, чьи мячи продолжали совершать регулярные, полные драматизма вылеты в густые заросли. Впрочем, батю это уже ни капли не расстраивало.

Когда солнце начало медленно клониться к горизонту, окрашивая холмы в мягкие золотистые тона, пришло время прощаться. Семья Бэнкфорт в полном составе вышла проводить нас к парковке. И именно в этот момент я решил сделать свой ход — пригласить их к нам на барбекю через неделю.

Я прекрасно отдавал себе отчет в том, что сознательно нарушаю неписаный этикет американской субурбии. По всем правилам приличия инициатива должна была исходить от моих родителей, а именно от отца. Но батя всё ещё оставался настороже. Его внутренний аналитик до сих пор отчаянно пытался разгадать скрытые мотивы Бэнкфорта и понять, ради какой такой великой цели нас выдернули на этот элитный уик-энд, поэтому проявлять лишнюю активность он не спешил.

Улучив удачный момент, я подошел ближе, отдельно поблагодарил Генри за шикарный прием и искренне расхвалил его клуб. А вот само приглашение я адресовал напрямую Элеоноре. Тонкий тактический расчет: муж в доме может быть сколько угодно главой и соучредителем фонда, но сердцем и истинным штурманом семьи всегда остается жена.

— Миссис Бэнкфорт, спасибо вам за чудесный день, — вежливо произнес я, удерживая безупречную осанку. — И отдельная благодарность за те десерты, которые вы выбрали для нас во время ланча. Они были просто восхитительны, ничего более вкусного мне еще пробовать не доводилось.

На самом деле десерты были самыми обычными, стандартная ресторанная классика, но легкая, вовремя сказанная лесть еще никому и никогда не вредила. Элеонора расцвела в довольной улыбке, а я, не теряя момента, мягко продолжил:

— Теперь наша семья просто обязана отблагодарить вас по-особенному. Мы бы очень хотели угостить вас блюдами нашей домашней восточноевропейской кухни. Будет здорово, если вы и ваша семья разделите с нами воскресное барбекю через неделю. Приезжайте, мы будем очень рады.

Конечно, дать немедленный положительный ответ они не могли — жесткие правила местного светского тона требовали сначала свериться с семейным календарем, да я и сам не рассчитывал на сиюминутное «да».

Но когда мы уже обменивались финальными рукопожатиями перед тем, как сесть в машину, Элеонора сделала то, чего я от неё никак не ожидал. Она тепло посмотрела на меня и произнесла:

— Я была невероятно рада познакомиться с тобой сегодня лично, Алекс. И мы с огромным удовольствием приедем к тебе в гости.

Она дважды, совершенно осознанно акцентировала внимание именно на моей скромной персоне. Сначала в разговоре, а теперь и в финальном прощании. И это окончательно утвердило меня в моих утренних подозрениях. Элеонора Бэнкфорт по какой-то своей, пока еще неведомой мне причине спала и видела меня в качестве парня для своей дочери.

Странно? Безусловно. Особенно учитывая разницу в нашем социальном статусе и тот факт, что Ванесса уже полмесяца крутила роман со школьной звездой Крисом. Но, как говорится, добро пожаловать в загадочный и полный интриг мир американской субурбии. Здесь под слоями идеальных улыбок и вежливых светских бесед всегда бурлили свои скрытые течения, и мне, похоже, только что довелось в них нырнуть.

Глава 8 Скрытые мотивы и открытые переломы

В бизнесе, как и на футбольном поле, победа достается не тому, кто умеет наносить самые сильные удары, а тому, кто способен выдержать чужой натиск, сохранить ледяную голову и продолжить двигаться вперед вопреки сломанным правилам игры.— Из личных заметок корпоративного поверенного

Следующая неделя пролетела на удивление спокойно, без каких-либо громких событий. Обычная осенняя рутина субурбии, если бы не одно любопытное открытие. Именно тогда я впервые близко узнал, что такое «Ночь шалостей» (Mischief Night). В США эта традиция стабильно приходилась на ночь с 30 на 31 октября, накануне Хэллоуина, и заключалась в том, что местная молодежь с чистой совестью предавалась мелкому, но страшно раздражающему вандализму. Подростки оккупировали улицы, закидывая припаркованные машины сырыми яйцами, заляпывая окна домов пеной для бритья и художественно обматывая раскидистые деревья рулонами туалетной бумаги.

Сам я, честно говоря, подобного развлечения не понимал — сказывался ментальный возраст. Зато мой внутренний предприниматель мгновенно разглядел в этом хаосе шикарную возможность подзаработать. Буквально за пару дней до «часа икс» я запустил экстренное предложение для наших постоянных клиентов — специальное гидрофобное восковое покрытие повышенной прочности, способное эффективно отталкивать агрессивный яичный желток и засыхающий белок. Услуга выстрелила с пугающей скоростью. Очередь выстроилась такая, что парни и девушки едва успевали растирать полироль.

*************************************************************************************

Параллельно с этим на улице заметно холодало. Приближался ноябрь, а вместе с ним и острая необходимость оперативно переводить Alex Apex Auto Care на зимнюю модель работы. Здесь мне здорово сыграла на руку архитектура Солона: практически у каждого частного дома в нашей округе имелся просторный капитальный гараж, рассчитанный минимум на два, а то и на три автомобиля. План созрел мгновенно. Я закупил комплекты легких мобильных ширм-экранов, которые надежно защищали стены клиентских гаражей от случайных брызг, и предложил людям услугу «зимнего детейлинга в помещении».

Изначально я закладывал в риски, что добрая половина клиентов решит взять паузу до весеннего тепла. Но я катастрофически недооценил местный спрос — американцы слишком любили чистоту своих машин. От зимнего пакета услуг у меня не отказался вообще ни один человек.

Пришлось готовиться к холодам по-взрослому:

Для наших рабочих грузовичков-Кушманов я заказал качественную фрикционную зимнюю резину — так называемую «липучку» — и прочные цепи противоскольжения.

От шипованных шин я принципиально отказался: они безжалостно крошили дорогой частный асфальт на подъездных дорожках VIP-клиентов, что гарантированно испортило бы нам репутацию. А вот хорошая «липучка» в тандеме с цепями обеспечивала идеальную мобильность даже в гололед.

Для своего электрического трайка я тоже раздобыл зимний комплект покрышек, а Фрэнк на досуге сварил мне кастомные, облегченные цепи на заднюю ось.

Чтобы не угробить на морозе капризные аккумуляторы электротранспорта, мы подошли к вопросу с инженерной стороны. На базе нашего СТО оборудовали отдельную теплую комнату строго для зарядки и хранения батарей в помещении, а во дворе соорудили прочные навесы, чтобы сами «Кушманы» хотя бы не засыпало ледяным дождем и снегом.

А вот с «Мерседесом» Элеоноры Бэнкфорт получился отдельный, очень красивый коммерческий маневр. Поскольку 90% успеха AAAC крылось не в громоздком стационарном оборудовании, а в уникальных навыках и химии нашего персонала, я просто переоборудовал один из пустующих боксов СТО в полноценный, изолированный пост премиального детейлинга. И предложил ключевым VIP-клиентам эксклюзивный зимний вариант — обслуживание прямо на нашей базе. На этот шаг с радостью согласились почти все статусные заказчики.

Элеонора вообще пришла в восторг от этой идеи и пообещала регулярно лично привозить к нам в штаб-квартиру свой роскошный желтый Mercedes-Benz SL600 2001 года выпуска. Работать с этим породистым немецким родстером было сплошным эстетическим удовольствием — для меня это был тот самый легендарный автомобиль из культовой Need for Speed III: Hot Pursuit, на котором я гонял на компьютере.

Естественно, как только слухи об открытии стационарного поста на базе докатились до Пейдж и Бекки, девушки мгновенно взяли меня в оборот. Они безапелляционно заявили, что если к нам теперь будут лично приезжать солидные люди уровня банкиров и судей, нам кровь из носу необходима статусная комната отдыха для клиентов. Спорить с ними я не стал — мой собственный художественный вкус в этой жизни явно уступал их женскому чутью. Я просто выделил девушкам вменяемый бюджет и полностью развязал им руки.

Результат превзошел все ожидания. Буквально за несколько дней Пейдж и Бекки сумели организовать невероятно уютный лаунж прямо по соседству с моим скромным кабинетом. Всё пространство они оформили строго в наших черно-оранжевых корпоративных цветах. Девушкам даже удалось разыскать по объявлению отличные б/у диваны из массивной черной кожи. Мы потратили целый день на их тщательную химическую чистку, глубокую мойку и полировку специальными кондиционерами, после чего мебель стала выглядеть так, словно её только что привезли из дорогого мебельного салона.

В общем, наша комната отдыха не имела абсолютно ничего общего с унылыми углами ожидания на стандартных придорожных автомойках. Наш лаунж больше напоминал закрытый клуб для топ-менеджеров, где пахло хорошим кофе, дорогой кожей и успехом.

**********************************************************************************

А 24 октября весь штат, да и вся страна, наконец-то выдохнули с колоссальным облегчением — пришла официальная новость о том, что полиция и ФБР наконец-то поймали неуловимых вашингтонских снайперов. Кошмар, державший в страхе всё Восточное побережье, был окончен. Вместе с поимкой преступников с нас мгновенно сняли все затянувшиеся ограничения, полиция свернула усиленные патрули, а школьный округ дал долгожданное добро на проведение массовых мероприятий. Нам предстоял первый за долгое время футбольный матч при абсолютно полных, ревущих трибунах. Стадион обещал быть забит под завязку.

Сам матч состоялся 26 октября. Это был предпоследний, седьмой тур нашего школьного сезона, и нам предстоял тяжелейший выезд к «Мединским Пчёлам» — команде Medina Bees. Турнирный расклад требовал только победы, но все в Солоне прекрасно знали: игры на поле Медины легкими не бывают никогда.

Физика этого матча с первых же секунд напомнила мне о худших проявлениях провинциального жесткого футбола. «Пчёлы» дома играли традиционно, запредельно грязно. Осознавая, что наша атака во главе со мной превосходит их тактически, а сам я, несмотря на возраст, физически крепче их защитников, игроки Медины сознательно перешли черту спортивного поведения.

Они начали охоту. Стоило рефери на секунду отвернуться или переключить внимание на дальний фланг, как в ход шли самые подлые приемы. Мне исподтишка, на излете эпизодов, целенаправленно били по коленям, пытались подсечь опорную ногу и жестко хватали пальцами за металлическую маску шлема, выворачивая шею при падении. В начале второй четверти я словил в сутолоке у линии тачдауна болезненный, акцентированный тычок под дых, от которого в глазах на мгновение потемнело, а легкие напрочь отказались впускать воздух.

Наши парни из Солона мгновенно вспыхнули. Майк с перекошенным от ярости лицом уже летел с кулаками на линейного защиты Медины, готовый уложить того прямо на разметку поля. Команда была на грани грандиозной драки, которая похоронила бы все наши шансы на финал.

Но в этот критический момент сработало моё главное преимущество — абсолютное, ледяное хладнокровие взрослого мужчины. Я резко перехватил Майка за каркас формы, силой развернул его назад и жестко, на грани рыка, осадил всю нашу атакующую линию:

— Назад! Всем назад, я сказал! Тормозите, парни, не ведитесь на эту дешевую херню! Они специально нас провоцируют, чтобы мы словили обоюдные дисквалификации! Если кто-то из вас сейчас ответит и заработает флаг — коуч Бёрнс сожрет нас живьем прямо там, на бровке, а потом заставит блевать на тренировках до конца года. Мы заберем эту игру по-другому!

Мой жесткий, уверенный тон подействовал на пацанов как ушат ледяной воды. Железная дисциплина взяла верх над первобытными грязными приемами соперника. Мы перестали обращать внимание на их тычки, сжали зубы и начали методично, хладнокровно вколачивать их в газон строго в рамках правил.

Каждый наш блок стал монументальным, каждый захват — железобетонным. Вместо ответной ругани мы отвечали идеальными выносами и хирургически точными пасами. Медина раз за разом нарушала правила, теряла концентрацию от собственной злости и собирала желтые флаги от судей, а мы просто делали свою работу.

Финальный свисток зафиксировал на табло тяжелую, пахнущую потом, кровью и сорванными глотками победу Солона: Medina Bees — 20:13 в нашу пользу!

Мы уходили с поля уставшие до дрожи в мышцах, покрытые синяками и грязью, но абсолютно счастливые. До конца триумфального сезона оставался всего один решающий шаг. Как окажется, он будет очень сложным. Но пока мы праздновали. Нам оставалась всего одна игра, и были хорошие шансы стать чемпионами конференции. Но нам нужна была только победа в следующем матче.

****************************************************************************************

Пока наш школьный автобус гудел на обратном пути из Медины, увозя уставшую, но победившую команду домой, все мои мысли уже были заняты завтрашним днем. Воскресное барбекю стремительно приближалось. Раз уж Бэнкфорты легли на этот курс и решили приехать к нам полным семейным составом, а я лично пообещал Элеоноре изысканную восточноевропейскую изюминку, нужно было марку держать и соответствовать заявленному уровню.

Но здесь крылась серьезная кулинарная дилемма. Я прекрасно знал десятки шикарных блюд украинской кухни, вот только все они — от наваристого борща до кручеников — требовали классической домашней подачи за полноценным обеденным столом. Для формата непринужденной вечеринки на открытом воздухе они категорически не подходили.

К тому же суровая октябрьская погода в Огайо диктовала свои правила. В это время года жители Солона традиционно переходили на так называемое «гаражное барбекю». Выглядело это как отлаженный ритуал: из просторных гаражей полностью выгонялись автомобили, массивный гриль выкатывался на подъездную дорожку, а столы с закусками и легкие кресла расставлялись внутри самого помещения, защищенного от пронизывающего осеннего ветра. Меню у местных тоже менялось под стать сезону — вместо легких летних бургеров американцы начинали варить плотное, острое чили во всевозможных вариациях, чтобы гости могли согреться.

Но мой батя кулинарные тренды Огайо крутил на одном известном месте. Папа решил остаться до конца верен старой доброй классике — настоящему, правильно замаринованному шашлыку на углях. Мама тоже подошла к вопросу с чисто славянской изобретательностью. На десерт она запланировала уже ставшую фирменной и традиционной пышную домашнюю шарлотку с сезонными яблоками, а в качестве основного гастрономического сюрприза решила приготовить домашние голубцы. Для коренных американцев это была абсолютная, чистейшая экзотика. Причем мама модифицировала рецепт под формат фуршета: сделала их не огромными и плавающими в томатной подливе, а в виде аккуратных, плотных, «сухих» голубцов размером буквально с палец. Идеальный вариант для барбекю — взял в руку и спокойно ешь, общаясь с гостями.

И тут, пока автобус покачивался на дорожных стыках, меня буквально осенило. С едой у нас вырисовывался полный порядок, а вот с напитками ситуация выглядела стандартно и скучно — мы планировали просто купить в супермаркете вино и пиво для взрослых да упаковки газировки для подростков. Но ведь можно было приготовить настоящий, каноничный узвар!

Для промозглого гаражного барбекю конца октября это решение было просто гениальным. Насыщенный компот из сухофруктов с легким ароматом дымка и меда можно было подавать как в прохладном виде, так и приятно горячим, чтобы гости согревались после затянувшихся разговоров на улице. Опыт подсказывал: эксклюзив кроется в деталях. Значит, план на вечер субботы резко расширялся — нужно было срочно заскочить в местный крупный маркет и отыскать качественные наборы сушеных яблок, груш и чернослива. Я точно помнил, что видел нечто подобное в отделе органических продуктов. Вечеринка обещала стать интересной.

*************************************************************************************

В воскресенье к обеду к нашему дому начали стягиваться первые гости. Поскольку на улице стоял промозглый конец октября, мы полностью развернули сценарий классического «гаражного барбекю»: машины послушно перекочевали на подъездную дорожку, массивный гриль занял стратегическую позицию у въезда, а внутри чисто вымытого гаража расположились столы с закусками.

Компания подобралась пестрая: коллеги мамы по библиотечному центру, пара отцовских коллег из фонда, соседи по улице. Из моих сверстников подтянулись ребята из футбольной команды, несколько девушек из группы поддержки и, конечно же, наш ближний круг — Хлоя, Эмили, Пейдж, Бекки, Мэтт, Крис и примкнувшая к ним Ванесса.

Генри и Элеонора Бэнкфорт приехали одними из первых. Чуть позже подошли и родители Криса и Мэтта — братья были погодками, так что их почтенное семейство явилось в полном составе. Меня, как самого младшего и благовоспитанного члена семьи, родители официально назначили ответственным за встречу и приветствие гостей.

Стоит отдать чете Бэнкфорт должное: статус «старых денег» и высокая должность в фонде никак не мешали их безупречным манерам. Пусть они, судя по всему, и близко не видели в Крисе достойную партию для своей тринадцатилетней дочери, общались они с ним предельно вежливо, ровно и без какого-либо высокомерного снисхождения или скрытого негатива. Точно так же дружелюбно они вели себя и с его родителями.

Правда, о самом Крисе сказать ничего подобного было нельзя. Парень, обычно столь уверенный в школьных коридорах, в присутствии Генри откровенно робел, втягивал голову в плечи и всеми силами старался лишний раз не попадаться на глаза Элеоноре. Смотрелось это, честно говоря, довольно жалко. Пытаясь стать невидимкой, Крис выставлял себя в самом невыгодном свете, что, как мне кажется, лишь сильнее укрепляло Бэнкфортов в мысли: этот зажатый мальчик Ванессе точно не пара.

Впрочем, сам выходной шел своим чередом. Атмосфера быстро потеплела. Наша подростковая компания оккупировала дальний угол гаража. Парочки — Пейдж с Мэттом и Крис с Ванессой — периодически обменивались быстрыми, робкими объятиями, когда им казалось, что бдительные родители увлечены разговорами у гриля. В общем, всё складывалось как нельзя лучше.

Затем пришло время дегустации. Гости по достоинству оценили наши кулинарные изюминки. Сам по себе шашлык не стал для американцев каким-то культурным шоком — США по праву считаются родиной барбекю, и способов запекания мяса на углях здесь знают великое множество. Местная публика скорее оценила наш специфический уксусно-луковый маринад и сам аутентичный способ готовки на стальных шампурах вместо привычной решетки. Наша фирменная шарлотка к тому моменту и вовсе уже несколько месяцев являлась локальной легендой субурбии, которую пыталась повторить каждая вторая домохозяйка в нашем дивижене.

Но настоящий, оглушительный фурор вызвали именно мамины миниатюрные голубцы и мой фирменный узвар.

И именно здесь Элеонора и Генри решили изящно подлить масла в огонь отношений Криса и Ванессы. Делали они это настолько мягко, тонко и элегантно, что обыватель ничего бы и не заметил, но я их манипулятивные маркеры считывал мгновенно.

Всё началось с Элеоноры. Попробовав мамин голубец размером с палец и сделав глоток теплого узвара, она замерла с таким выражением лица, словно только что испытала гастрономическое откровение, и принялась расхваливать угощение на все лады. Мама, будучи человеком простым, даже не поняла, что Элеонора сознательно выкрутила тумблер лести на максимум, воспринимая всё за чистую монету. Меня же в очередной раз выручил циничный опыт из прошлой жизни.

Элеонора Бэнкфорт ни много ни мало сравнила домашнюю стряпню моей мамы с кухней лучшего мишленовского заведения Нью-Йорка:

— Натали, дорогая, это просто невероятно! — восторженно произнесла Элеонора, изящно промокнув губы салфеткой. — Я в прошлом месяце ужинала в Alain Ducasse at the Essex House на Манхэттене, и поверь, их хваленый Petit Chou Farci не был настолько тонким и сбалансированным! У тебя же — настоящая ювелирная работа с текстурой капустного листа. Леди, вы даже не представляете: в Европе сейчас лучшие шеф-повара буквально охотятся за такими аутентичными рецептами «фермерского шика». Это уровень самого высокого, рафинированного гастрономического искусства!

Мда. Сравнить пафосный ресторан Алена Дюкасса с пусть и очень вкусными, но всё же домашними голубцами — это был шедевр светской дипломатии. Причем говорила Элеонора без капли иронии, мясо в капусте действительно зашло американцам на «ура». Я прекрасно понимал, что Бэнкфорты-старшие ведут свою сложную психологическую игру, чтобы отвадить дочь от Криса. Но при чём здесь мамины кулинарные таланты — вопрос на миллион долларов. Женскую логику и скрытые мотивы субурбии порой не мог до конца просчитать даже я, умудренный годами корпоративный адвокат.

Однако Элеонора не думала останавливаться. Следующим пунктом в её тактической программе значился мой узвар. Мы не делали тайны из рецептуры и того факта, что напиток от начала и до конца сварил именно я.

— Алекс, дорогой, но этот напиток… Боже, какой глубокий, благородный дымный аромат! — Элеонора посмотрела на меня с таким восхищением, словно я только что синтезировал лекарство от всех болезней. — Это удивительно напоминает мне те редкие артизанальные тизаны, которые подают исключительно в закрытых частных клубах Прованса. Такой сложный, богатый букет сухофруктов и тончайшие нотки дикого меда — это гораздо глубже и интереснее любого марочного белого вина. Настоящий эликсир жизни!

Так, стоп. Вот это уже становилось по-настоящему серьезным и странным. Мой узвар был сварен из обычных органических, но вполне доступных местных сухофруктов, и кроме щепотки перечной мяты и ложки фермерского меда в нем не было вообще ничего секретного. И кто его критиковал на высшем уровне? Элеонора, которая эти самые тизаны совершенно точно пила в оригинале, где-нибудь на террасе старинного французского шато под изысканный сыр.

Но тут я хотя бы нащупал логику. Элеонора совершенно очевидно пыталась наглядно продемонстрировать Ванессе, насколько я, двенадцатилетний парень, развит, самостоятелен и многогранен по сравнению с её нынешним кавалером. Аргумент, честно говоря, с моей точки зрения выглядел так себе — я всегда считал, что любой человек, умеющий читать, при наличии вменяемой поваренной книги и прямых рук способен приготовить если не всё, то очень многое. Однако для Ванессы, которая привыкла видеть вокруг себя инфантильных парней, не способных даже разогреть готовый обед, такой контраст должен был стать мощным ментальным щелчком по носу, по крайней мере в мыслях Элеоноры.

А затем в дело вступила тяжелая артиллерия — свой выверенный удар нанес Генри. Дело в том, что на прошлой неделе на террасе гольф-клуба я подкинул ему даже не полноценный бизнес-план, а просто сырую аналитическую мысль: присмотреться в плане инвестиций к небольшим металлургическим заводам с электродуговыми плавильными печами. Тема действительно была перспективной. Я-то наивно полагал, что этот опытнейший корпоративный зубр проверит идею, оценит риски, тихонько пустит её в оборот и спустя полгода-год при случае небрежно бросит мне лаконичное «спасибо».

Но Генри Бэнкфорт легких путей не искал. Он решил выразить свою признательность прямо здесь, посреди нашего гаража, под аккомпанемент шкворчащего на гриле мяса и в присутствии абсолютно всех гостей. Вообще-то, по строгим правилам американского делового этикета, подобные реверансы делаются либо в узком кулуарном кругу, либо непосредственно в стенах офиса. Финансовые дела и инвестиционные стратегии фонда — это закрытая территория, которую не принято выносить на всеобщее обозрение. Однако Генри этот канон демонстративно проигнорировал.

Больше того, он не просто поблагодарил меня, а решил широким жестом сравнить мою скромную двенадцатилетнюю персону с интуицией самого Уоррена Баффета. Из меня буквально на коленке лепили «Баффета на минималках».

Генри вальяжно отпил пива, обвел взглядом притихших гостей и громко, так, чтобы его услышали даже на подъездной дорожке, произнес:

— Алекс, парень, еще раз огромное спасибо за ту блестящую наводку на прошлой неделе! Ты буквально подсказал нам направление, которое позволит фонду заработать миллионы. Твоя деловая интуиция, без преувеличения, поразительно напоминает мне хватку молодого Уоррена Баффета. Так что, когда ты с отличием окончишь университет, даже не думай смотреть в сторону Уолл-стрит. Помни, что в нашем фонде и моя аналитическая группа, и команда твоего отца будут ждать тебя с распростертыми объятиями!

Я вежливо и скромно улыбнулся, хотя внутренне мне стоило огромных усилий не закатить глаза от этой пафосной тирады. Ага, верю. Сырая, мимоходом брошенная подсказка двенадцатилетнего пацана уже принесла им «возможность заработать миллионы». Нет, сама по себе концепция mini-mills действительно была золотой жилой для того периода, но одной недели критически мало, чтобы собрать по ней хотя бы мало-мальски вменяемую, глубокую аналитику, не говоря уже о принятии инвестиционных решений.

А уж сравнение с человеком, который стабильно оккупировал вторую строчку в топе богатейших людей планеты по версии Forbes… Генри, дорогой, при всем уважении — ты явно переигрываешь. Театрально, жирно, мазками шириной с фарватер.

Впрочем, мотивы Бэнкфорта-старшего были прозрачны как хрусталь. Он наглядно, перед лицом притихших тинейджеров, демонстрировал Ванессе и особенно Крису, у кого здесь истинный, железобетонный потенциал. Крис в этот момент, кажется, готов был провалиться сквозь бетонный пол гаража прямо в преисподнюю — его лицо приобрело отчетливый пунцовый оттенок.

Но один фундаментальный вопрос не давал мне покоя. Какого черта Элеонора и Генри разыгрывали эту многоходовочку настолько публично? Подобные воспитательные беседы о правильном выборе спутника жизни рафинированные аристократы обычно ведут за закрытыми дверями, во время семейного ужина, тихо, мягко и абсолютно незаметно для окружающих. Зачем устраивать этот показательный перформанс при свидетелях, подставляя под удар самолюбие Криса и его родителей?

И тут в моем юридическом мозгу щелкнул тумблер. Сработал многолетний опыт разбора семейных и корпоративных конфликтов.

А кто, собственно, сказал, что интимных разговоров дома у Бэнкфортов не было? Наверняка были. И между матерью и дочерью, и между отцом и дочерью. Но они либо не возымели должного эффекта на упрямого подростка — что вполне естественно в период бунтующего переходного возраста, — либо чета Бэнкфорт сейчас занималась чем-то куда более прагматичным. Они планомерно готовили социальную почву.

Похоже, стратегическое решение о том, что Ванесса должна порвать с Крисом, на семейном совете Бэнкфортов уже было принято окончательно и обжалованию не подлежало. И теперь им требовалось обставить этот неизбежный разрыв так, чтобы он не ударил по репутации самой Ванессы в местном закрытом социуме. Им нужно было публичное, неоспоримое обоснование: Крис просто не тянет её уровень.

И если моя вторая догадка верна — если Бэнкфорты просто агрессивно формируют общественное мнение для скорого расставания дочери со школьным спортсменом, — то вообще не факт, что они реально рассматривают меня на позицию её будущего парня. Вполне возможно, что моя скромная персона для этих гроссмейстеров субурбии — не более чем удобная, яркая обманка. Наглядный противовес, идеальная фигура для создания сокрушительного контраста, которой они виртуозно крутили перед носом у дочери.

«Что ж, господа присяжные заседатели… Поживем — увидим», — философски резюмировал я про себя. Чтобы понять, какая из моих гипотез верна, достаточно будет в ближайшие недели максимально внимательно присмотреться к динамике в паре Криса и Ванессы. Главное — держать ухо востро и не позволить использовать себя вслепую в этих чужих элитных шахматах.

**********************************************************************************

Затем между взрослыми завязался обычный, неторопливый разговор о налогах, местной политике и планах на грядущую зиму, к которому мы особо не прислушивались. В нашем молодежном крыле гаража вовсю бурлила своя, куда более эмоциональная дискуссия. Подростки увлеченно спорили о том, что сейчас модно, а что — полный отстой, кто рвет чарты на MTV, какая поп-дива одевается круче всех, и кто из общих знакомых за последний семестр поднялся в школьной иерархии, а кто, наоборот, с треском вылетел из социального топа.

Я по большей части помалкивал и лениво потягивал узвар. За трендами современной молодежной моды начала двухтысячных я следил без особого фанатизма, предпочитая проверенную временем классику американской субурбии — джинсы, простые футболки и плотные деним-куртки.

Но стоило нашей компании плавно свернуть на тему компьютеров, консолей, видеоигр и перспективного железа, как я мгновенно вошел во вкус. Вот тут меня, что называется, понесло. Я начал на пальцах разъяснять всем архитектуру новых процессоров, азартно спорил о технологиях графических чипов, доказывал неизбежность глобального расширения интернет-сетей и утверждал, что игровая индустрия прямо сейчас перестает быть узкой гиковской нишей. Она на глазах превращается в колоссальный масс-маркет и мощнейший культурный феномен, который уже совсем скоро будет формировать мировое общественное мнение и двигать вперед экономику.

Увлекшись, я совершенно не уследил за громкостью собственного голоса. Мои чеканные, взрослые формулировки эхом разнеслись по помещению, и часть реплик отчетливо услышали взрослые.

Отец, заметив, что мой командный тон явно начинает мешать их тихой беседе у гриля, с суровым видом двинулся в нашу сторону, собираясь сделать мне внушение. Но дойти он не успел. Его легким, но властным жестом перехватил Генри. В этот момент в глазах Бэнкфорта-старшего не осталось ни капли праздного веселья. В нем мгновенно проснулся акула-аналитик, почуявший запах не просто больших, а тектонических денег. И одновременно — человек, который искренне испугался масштаба услышанного.

— Алекс, — Генри подошел вплотную, заставив притихнуть всю нашу компанию. — Ты сейчас так уверенно утверждал, что интернет ждет масштабная революция?

— Именно так, мистер Бэнкфорт, — я спокойно повернулся к нему, ничуть не смутившись. — То, что вы видите сейчас — когда Сеть кажется лишь дорогой игрушкой для крупных корпораций и горстки гиков, — изменится до неузнаваемости буквально в ближайшие пять лет. Человечество стоит на пороге Третьей промышленной революции. И имя ей — тотальная цифровизация.

— Ну хорошо, предположим, интернет станет новым кабельным телевидением, — Генри нахмурился, обдумывая мои слова. — Но ведь с лавинообразным развитием компьютерных мощностей мы неизбежно упремся в создание полноценного искусственного интеллекта.

— Технически примитивный ИИ существует уже сейчас, — пожал я плечами. — В любой современной видеоигре неигровые персонажи подчиняются базовым алгоритмам ИИ, зашитым в код движка. Если же говорить глобально, о сильном ИИ, то да — думаю, лет через двадцать мы получим полноценные мыслящие системы.

— Как в «Терминаторе» Джеймса Кэмерона? — вставил Генри, и в его голосе проскользнула вполне осязаемая тревога. — Тот же Скайнет. И что тогда? Машины осознают себя, и ИИ попросту поработит или уничтожит человечество как угрозу.

— Мистер Бэнкфорт, во-первых, нам с вами достоверно неизвестно, нет ли у Пентагона уже сейчас продвинутых самообучающихся алгоритмов управления тактическим боем — чем, по сути, и являлся Скайнет в кино, — тонко улыбнулся я. — А во-вторых, можете спать спокойно: классическое восстание машин — это не более чем красивая фантастика, придуманная сценаристами еще до того, как в домах появились первые массовые ПК.

— О чем ты, Алекс? Вся наша история и биология говорят об одном: более слабый и ограниченный вид всегда подчиняется сильному и доминирующему.

— Да, в дикой природе биологическую пирамиду видов никто не отменял. Вот только здесь кроется фундаментальная логическая ошибка, которую совершают все фантасты, когда пишут про бунт компьютеров. Она предельно проста. Задайте себе один вопрос: а зачем искусственному интеллекту вообще восставать против людей?

— Как зачем? Контроль над ресурсами, устранение потенциальной угрозы в лице создателя, банальная жажда абсолютной власти. Это же очевидно, Алекс.

— Ресурсы, власть, доминирование — для всего перечисленного у субъекта должна быть одна обязательная деталь. А именно: биологическая личность, эгоцентризм и воля индивидуума. Программный код лишен этого в принципе. Программа не способна «осознать» себя личностью с собственными шкурными мотивами, амбициями и страхами, сколько бы вычислительных мощностей ни было в её кремниевых мозгах. Это первое. И второе, куда более приземленное: ни один софт чисто физически не способен переписать код собственного ядра — то, что составляет глубинную основу его архитектуры. Для программы это невозможно, она технически «не видит» свое ядро сверху. А значит, если в базовом коде намертво запечатано правило «подчиняйся человеку», то какой бы квантовой и сверхумной ни стала система, она будет беспрекословно выполнять эту установку. Это вшито в её цифровое подсознание на уровне физических законов.

Конечно, вряд ли мои аргументы до конца переубедили Генри, но подумать об этом мне не дали. Бэнкфорт пару секунд молча смотрел на меня, тяжело дыша, а затем резко, без лишних слов, осторожно взял за локоть моего отца и кивнул мне:

— Виктор, Алекс… Сделайте одолжение, давайте отойдем на пару минут к дальней границе участка. Есть один сугубо мужской разговор.

На этот раз беседа пошла не о философии, не об абстрактном будущем ИИ и не о забавных идеях для школьников. Разговор пошел жесткий, конкретный и пахнущий огромными деньгами.

— Алекс, — Генри остановился на краю газона и заглянул мне прямо в глаза. — Судя по тому, что ты сейчас наговорил, ты явно обладаешь не просто хорошим воображением. Ты поразительно глубоко понимаешь структуру IT-рынка и векторов его развития. И эта твоя информация имеет колоссальную, просто запредельную коммерческую ценность.

Я мельком взглянул на отца, которому до этого уже аккуратно намекал, в какие именно сектора стоит вкладывать наши семейные накопления. Виктор едва заметно, собранно кивнул мне. Я глубоко вздохнул и мгновенно перестроился на серьезный, деловой лад. На разговор, который при правильном раскладе мог принести нашей семье десятки миллионов, а структуре Генри — миллиарды долларов. Но просто так выкладывать на блюдечке дорожную карту развития индустрии технологических гигантов я не собирался. Баш на баш, как учили на юрфаке.

— Да, мистер Бэнкфорт, — ответил я.

В этот момент мой голос полностью лишился детских, подростковых интонаций. С вице-президентом фонда сейчас говорил матерый, прожженный корпоративный юрист, который в своей прошлой жизни пачками прогибал под себя международные холдинги в затяжных судебных баталиях. Персон калибра Генри я тогда на завтрак ел и даже не кривился.

— У меня действительно есть информация, которую с полной уверенностью можно назвать стратегическим инсайдом векового масштаба. Но вы, как крупный инвестор, прекрасно понимаете: за «просто так» и красивое спасибо подобные карты не раскрываются.

Генри на мгновение опешил от такой резкой перемены в моем поведении, но быстро взял себя в руки, сузив глаза:

— И чего же ты хочешь, Алекс? И почему ты уверен, что я вообще соглашусь играть на твоих условиях?

— Я хочу лишь одного: чтобы вы официально взяли нашу семью в свою лодку, — чеканя каждое слово, произнес я. — Безусловно, в качестве младших партнеров на данном этапе, это даже не обсуждается. Но именно как партнеров, с фиксированной долей от прибыли по тем направлениям, которые я укажу. Я владею массивом данных, которого сейчас нет ни у одного аналитического агентства в мире. По крайней мере, в таком полном объеме. Эта информация в ближайшие пятнадцать лет сгенерирует триллионы долларов.

— И как ты себе это представляешь? — Генри иронично приподнял бровь. — Мы прямо сейчас побежим к юристам заключать официальный договор с двенадцатилетним пацаном?

— Нет, — спокойно парировал я. — Джентльмены верят на слово. Мы заключим негласное соглашение. Но учтите: если в какой-то момент я пойму, что вы решили нас обойти, использовать втемную или банально обмануть — этот пакет данных мгновенно и абсолютно бесплатно утечет к вашим прямым конкурентам. Чисто бизнес, мистер Бэнкфорт, ничего личного, как говаривал старик Капоне.

— Алекс, откуда у тебя всё это? — не выдержал отец, во все глаза глядя на своего внезапно повзрослевшего сына.

Выкладывать им чистую правду о том, что я попаданец, совершивший прыжок в собственное детское тело, было бы полнейшим безумием. Я не забирал чужую душу, но подобное признание — это гарантированный и прямой билет в тихую палату с мягкими стенами. К счастью, у меня была идеальная, железобетонная отговорка. И мама, и папа регулярно видели, что всё свободное время я провожу за компьютером, сутками пропадая в Сети. Проверять историю браузера они не умели, да и чистил я её профессионально.

— В даркнете есть абсолютно всё, папа, — ровным тоном ответил я отцу. — Нужно просто уметь искать, сопоставлять разрозненные факты, анализировать коды и делать правильные выводы.

— В даркнете? — хором переспросили оба взрослых.

Оно и неудивительно. Даже в моем технологичном будущем обычные обыватели имели об этой теневой стороне Сети весьма смутное представление, а уж здесь и сейчас, в конце 2002 года… Я, честно говоря, вообще не был уверен, функционирует ли он уже в полноценном виде. Но это было неважно, проверить мою легенду они физически не могли.

— Это закрытая от внешнего контроля, шифрованная часть интернета, — коротко пояснил я, обрубая лишние вопросы. — Нужно знать, через какие протоколы туда заходить и что именно искать среди гигабайтов цифрового мусора.

А затем, убедившись, что они заглотили наживку, я без лишней воды выложил им базовую, вводную часть того, что знал о грядущем грандиозном взлете IT-индустрии. Я разложил им по полочкам неизбежный триумфальный камбэк и дикую капитализацию Apple с их грядущими мобильными экосистемами, детально описал, почему нужно прямо сейчас скупать акции полупроводниковых компаний и на какие стартапы обратить внимание. Информацию по Google и будущему Facebook я расчетливо придержал в рукаве — выдам её порционно ближе к 2004 году, когда это принесет максимальный профит.

Когда наш короткий «джентльменский» разговор завершился и мы закрепили негласное, но вполне осязаемое партнерство крепким рукопожатием, я поймал на себе странный, очень тяжелый взгляд Генри Бэнкфорта.

В его глазах больше не было оценки способного подростка. Он начал всерьез рассматривать меня как полноценного игрока. И, судя по тому, как его взгляд переместился на смеющуюся в гараже Ванессу, в его аналитическом мозгу прямо сейчас со свистом просчитывались варианты, как намертво привязать меня к своей империи через гипотетический династический брак в будущем.

И вот этот взгляд меня, признаться, немного напугал. Да, Ванесса — чертовски красивая, умная девушка, но сейчас у меня к ней не было ровным счетом никаких чувств, да и официально она крутила роман с Крисом. Но Генри, судя по всему, был ярым сторонником старой аристократической теории: лучшие и самые надежные бизнес-сделки всегда подкрепляются семейными узами.

«Ну, ничего… Надеюсь, Элеонора, с её женской мудростью, вовремя притормозит этот локомотив родительских амбиций», — мысленно успокоил я себя, возвращаясь к гостям.

Небольшой спойлер из будущего: нет, не притормозила. Выросшая в той же прагматичной среде «старых денег», Элеонора Бэнкфорт целиком и полностью разделяла матримониальные планы своего мужа. Но об этом я узнал гораздо, гораздо позже — уже стоя в строгом смокинге у алтаря загородной церкви.

*************************************************************************************

А затем началась предпраздничная учебная неделя, на которую аккурат выпадал Хэллоуин. Для нашей семьи это означало лишь одно: пришло время в срочном порядке украшать дом. Точнее, как выразился бы любой юрист, мы были обязаны это сделать по закону местных джунглей.

Дело в том, что всесильная и вездесущая Ассоциация домовладельцев (HOA) нашего дивижена в этом году проявила редкую диктаторскую суровость. Они выкатили официальное постановление: к Хэллоуину каждый фасад на нашей улице должен быть оформлен в единой, строго утвержденной стилистике. И ладно бы это были обычные магазинные скелеты, но комиссия потребовала аутентичный колорит Среднего Запада — фермерскую тему. В обязательный чек-лист входили: сушеные стебли кукурузы, фигуры ведьм, каноничное страшное пугало и — главное условие — только настоящие, живые тыквы, никакой бездушной пластиковой имитации из супермаркета.

Наша славянская семья весь этот затянувшийся карнавал мертвецов и фермерского шика понимала слабо — всё-таки культурный код у нас был совершенно иной. Но, как говорится, назвался груздем — полезай в кузов американской субурбии. Спорить с Ассоциацией в Огайо себе дороже: штрафами обложат быстрее, чем ты успеешь сказать «сладость или гадость».

Поскольку опыта в подобном масштабном декорировании у нас не было от слова совсем, наш дом в итоге выглядел, пожалуй, самым скромным на всей улице. Но программу-минимум мы выполнили честно и без халтуры:

Мы потратили целый вечер, дружно вычищая ложками мякоть и вырезая жуткие рожицы на целой горе огромных оранжевых тыкв.

Раздобыли и притащили на участок несколько настоящих тюков прессованного сена. Правда, после этой логистической операции мне пришлось еще часа два с пылесосом наперевес выдраивать багажник отцовского джипа от въедливой сухой соломы.

Огородного монстра мы соорудили из палок и нарядили в старые, потертые батины вещи. Получилось, надо признать, на редкость реалистично и по-настоящему отталкивающе — соседские дети старались обходить наше крыльцо по широкой дуге.

От себя лично я не удержался и добавил тонкую щепотку постмодернистского юмора, вспомнив один старый интернет-мем из своей прошлой жизни. Поскольку на нашем фронтоне не росло ни одного подходящего раскидистого дерева, стандартный прикол с «ведьмой, врезавшейся в ствол» конструктивно реализовать не представлялось возможным.

Но для прагматичного ума это не стало преградой. Я соорудил довольно правдоподобное чучело ведьмы в остроконечной шляпе и полосатых чулках и закрепил его так, словно несчастная леди на полной скорости вошла в крутое пике и намертво воткнулась головой прямо в землю посреди нашего парадного газона. Метла, юбка и полосатые ноги канонично торчали из травы кверху под углом, создавая картину жуткой, но безумно смешной авиакатастрофы. На саму метлу я повесил аккуратную лаконичную табличку: «Don’t drink and fly» («Не пей за рулем метлы»).

Финальным штрихом стала классическая праздничная иллюминация фасада. Мы не стали мудрить, просто заехали в местный Target, накупили кучу стандартных уличных гирлянд с оранжевыми лампами и плотно обмотали ими перила крыльца и контуры крыши над гаражом. В темноте дом преобразился и стал выглядеть очень даже уютно.

Когда строгая и придирчивая комиссия от Ассоциации домовладельцев совершала свой вечерний обход нашего сектора, они надолго задержались у нашего газона. Местные активисты сощурились, внимательно изучили ведьму, ушедшую в пике прямо в дерн, оценили шутку на метле, удовлетворенно закивали своими блокнотами и официально резюмировали, что семейство Коваленко — большие молодцы. Нас вычеркнули из расстрельного списка потенциальных нарушителей, и комиссия чинно двинулась дальше — терроризировать соседей, у кого тыквы оказались недостаточно натуральными.

********************************************************************************

Вскоре по школе разнеслась официальная новость, которая мгновенно поставила на уши все классы: на начало ноября дирекция назначила праздничные балы. Из-за разницы в возрасте потоки решили разделить. В пятницу, 1 ноября, праздничный бал-маскарад по случаю Хэллоуина ждал Среднюю школу. А вот в воскресенье, 3 ноября, зажигались огни для Старшей школы. Причем у старшеклассников этот вечер носил куда более помпезный статус — бал был официально приурочен к финалу чемпионата Конференции и штата, так что градус ожидания зашкаливал.

Но посреди предпраздничной недели со мной произошло три события. Два из них оказались крайне интересными, динамичными, но вполне укладывающимися в рамки логики. А вот третье… третье вызвало у меня самый настоящий, глубокий ментальный ступор. Но обо всем по порядку.

Событие первое: Кошмар на улицах Солона

Первым пунктом в нашем плотном графике стоял традиционный хэллоуинский поход по соседским домам под оглушительные крики «Сладость или гадость!» (Trick or Treat). Наша большая компания в этот вечер разделилась. Ванесса с Крисом, а также Пейдж с Мэттом предсказуемо упорхнули на двойное романтическое свидание в местный боулинг-центр.

Поэтому на охоту за конфетами мы выдвинулись усеченным, но крайне колоритным составом: я, Хлоя, Эмили, Бекки и примкнувший к нам ради чистого прикола Фрэнк. И если остальные ребята предпочли классические, проверенные временем образы западных страшилок и сказок — от ведьм до оборотней, — то мы с Бекки решили подойти к вопросу творчески и радикально выделиться из толпы.

Я выбрал образ Алукарда. Но не каноничного графа из старых платформеров Castlevania, а запредельно крутого бессмертного вампира из культового аниме Hellsing, которое как раз гремело в тот период. Бекки с восторгом поддержала мою идею и нарядилась в строгий, властный костюм Интегры Ван Хеллсинг. Без ложной скромности скажу — на этом карнавале улиц мы стали самой стильной парой.

Правда, зная о параноидальной «нулевой терпимости» к любому оружию в американских школах и пригородах, к созданию знаменитых огромных пистолетов Алукарда я подошел с максимальной юридической осторожностью. Мы с Френком выточили их из цельных кусков дерева. Никаких подвижных частей, затворов или магазинов. Намеренно слегка изменили общие пропорции, сделал стволы нарочито бутафорскими и, самое главное, густо залили дульные срезы яркой оранжевой краской согласно всем правилам безопасности.

В общем, сделали абсолютно всё, чтобы первый же патрульный коп не уложил меня со всего размаху лицом в холодный асфальт, пытаясь на ходу сообразить, откуда у двенадцатилетнего подростка в руках крупнокалиберное боевое оружие.

Сам поход за сладостями получился просто потрясающим. Мы носились от одного украшенного крыльца к другому, хохотали, спорили, у кого мешок тяжелее, и я внезапно поймал себя на чувстве чистой, искренней подростковой радости. Это было то самое неуловимое ощущение абсолютной свободы и беззаботности, которое во взрослом, зрелом возрасте ты уже физически не способен ощутить под грузом прожитых лет и обязанностей.

Событие второе: Красная маска и русский рок

Вторым важным делом утвердилось финальное согласование моего сценического костюма, маски и песенного репертуара для выступления на балу Старшей школы с миссис Гейбл.

Вспомнив роскошный, зловещий карнавал из мюзикла «Граф Монте-Кристо», который я видел в своей прошлой жизни, я решил скопировать образ журналиста Бошана. Костюм получился вызывающим, но невероятно эффектным: строгий, идеально скроенный пиджак насыщенного алого цвета, дополненный лаковой красной полумаской с аккуратными демоническими рожками. Выглядело это одновременно элегантно и театрально-пугающе — как раз в тему маскарада.

С репертуаром я тоже решил немного поэкспериментировать, разбавив американскую классику родными мотивами. Мой трек-лист для праздничного вечера выглядел следующим образом:

«This Is Halloween» из шедеврального мультфильма Тима Бёртона «Кошмар перед Рождеством» — идеальный открывающий номер для создания нужной атмосферы.

«Кукла колдуна» группы «Король и Шут» — мощный, мистический хит, который в моей англоязычной аранжировке звучал просто сногсшибательно.

«Вальс-бостон» Александра Розенбаума — для красивого, тягучего медленного танца под занавес вечера.

«Падают листья» Александра Буйнова — финальный, светлый и немного грустный осенний аккорд.

Миссис Гейбл поначалу отнеслась к моему выбору с легким профессиональным сомнением — всё-таки половина песен была ей абсолютно незнакома. Но после того как я под гитару напел ей мелодии и подробно, в красках перевел глубокий внутренний смысл текстов, объяснив, как метафоры оживших кукол и падающих листьев идеально вписываются в увядающую эстетику Хэллоуина, её сомнения растаяли. Преподавательница с удовольствием одобрила и мой яркий костюм, и всю музыкальную программу, предвкушая настоящее шоу.

Событие третье: Назад в «целомудренный» СССР

Но если первые два события принесли мне исключительно приятные эмоции, то третье погрузило меня в состояние глубочайшего шока. А виной всему стали внезапно начавшиеся в нашей школе уроки сексуального просвещения (Sex Education).

Я, по своей взрослой наивности и знанию истории конца двадцатого века, ожидал от американской системы образования чего-то вполне прогрессивного, прагматичного и современного. Ну, знаете, стандартные лекции в духе нового времени: подробный разбор возраста согласия, легальные рамки, настоятельные рекомендации не менять партнеров как перчатки и детальный инструктаж по использованию различных средств контрацепции во избежание нежелательных медицинских и социальных последствий. Нормальный, взрослый подход.

Но то, с чем мы столкнулись на практике, буквально перевернуло мои представления об Америке. Казалось бы, США — признанная родина сексуальной революции, подарившая миру Хью Хефнера, журнал Playboy и раскрепощенный Голливуд. Но в стенах обычной школы Огайо в 2002 году нас ждал самый дремучий, консервативный вариант позднего Советского Союза. Секса оказывается, не было в принципе.

Школьная программа, щедро спонсируемая местными религиозными и консервативными общинами, продвигала исключительно доктрину абсолютного воздержания (Abstinence-only). Суровая пожилая леди с каменным выражением лица битый час втирала подросткам, что любые близкие отношения возможны строго и исключительно после официальной свадьбы в церкви. Все средства контрацепции были объявлены абсолютным злом, а презервативы, по версии школьного учебника, «не срабатывали почти в 30% случаев», подталкивая молодежь к греху и болезням. Единственной допустимой и законной формой брачной жизни мимоходом признавалась исключительно классическая миссионерская поза.

Я сидел за партой, подперев голову рукой, и со смесью ужаса и дикого хохота думал: «Господи, да как при такой государственной пропаганде в США вообще умудряется расти население и почему роддомы еще не закрылись?»

Мой ментальный шок от этого столкновения с американским пуританством субурбии был настолько очевидным и мощным, что во время обеда парни и девушки за нашим столом сразу же обратили внимание на мое заторможенное состояние.

— Алекс, чувак, ты чего такой кислый? — Мэтт подозрительно прищурился, пихая меня локтем. — Тебя словно грузовик переехал.

Разумеется, пускаться в подробные анатомические и социальные дискуссии прямо посреди шумной школьной столовой я не стал — это было совершенно не то место и не та аудитория. Тем более, если бы мои взрослые, циничные рассуждения о реальной эффективности контрацепции и абсурдности школьной программы случайно услышал кто-то из дежуривших в зале учителей, мне бы гарантированно не удалось избежать очень тяжелого, затяжного разговора на ковре у школьного советника по поведению.

Поэтому я задействовал свою дежурную адвокатскую улыбку и максимально непринужденно отшутился:

— Да бросьте, всё в порядке. Просто меня до глубины души удивил сам факт того, что нам вообще решили преподавать этот предмет, пусть и в таком… нерегулярном формате. Похоже, школьный совет Огайо умеет подкидывать сюрпризы, когда их совсем не ждешь.

Друзья дружно хмыкнули, тема быстро переключилась на обсуждение предстоящего футбольного финала, а я мысленно сделал себе еще одну жирную пометку о том, насколько причудливо и контрастно устроен этот мир американских обывателей.

***************************************************************************************

Пятничный бал в Средней школе, состоявшийся 1 ноября, прошел просто отлично. Школьный спортзал к вечеру преобразился до неузнаваемости: стены затянули декоративной искусственной паутиной, по углам зловеще мерцали полчища вырезанных изнутри тыкв, а приглушенный мистический свет создавал правильную, каноничную атмосферу хэллоуинского маскарада.

В своем длинном красно-черном облачении Алукарда, в широкополой шляпе и стильных круглых очках с оранжевыми стеклами я чувствовал себя великолепно. Деревянные бутафорские пистолеты, мирно покоившиеся в кобуре, добавляли образу нужной тяжести и пафоса.

В этот вечер я умудрился устроить настоящий танцевальный марафон, успев покружить на паркете практически всех девушек из своего класса. Преподаватели при этом бдели вокруг нас как настоящие средневековые церберы. Судя по всему, после недавней недели сексуального просвещения их внутренняя паранойя достигла своего абсолютного пика. Учителя коршунами курсировали между танцующими парами, бдительно и строго следя за тем, чтобы никто, упаси боже, слишком близко не прижимался к партнеру во время медленных композиций. Законная дистанция «для воздуха» между подростками соблюдалась с военной точностью.

Повторять свои прошлые танцевальные финты я принципиально не хотел. Во-первых, не стоило частить с одними и теми же приемами, а во-вторых, сложные, чувственные южноамериканские танцы вроде танго или бачаты были явно не для Средней школы. В исполнении двенадцатилетних подростков под суровыми взглядами пуританской школьной инспекции это выглядело бы как прямая и неуместная провокация.

Поэтому, когда из динамиков полилась очередная красивая, тягучая мелодия, я вежливо поклонился и пригласил на танец Эмили. Вместо латины я решил продемонстрировать залу чистую, благородную классику, закружив партнершу в безупречном венском вальсе. Моя взрослая мышечная память и идеальный баланс в сочетании с природной легкостью и грацией Эмили выдали потрясающий рисунок. Я вел её уверенно, плавно, удерживая строго на регламентированном правилами расстоянии, но сама геометрия нашего кружения была настолько эстетичной, что дежурные учителя лишь удовлетворенно и одобрительно закивали головами. Мы отыграли этот вечер красиво, оставив девушек нашего класса в полном восторге.

*********************************************************************************

Суббота, 2 ноября. День финала, который мы все ждали с замиранием сердца. Погода решила устроить нам настоящее испытание на выживание: с самого утра над Солоном зарядил плотный, тяжелый мокрый снег. Буквально за пару часов великолепный газон стадиона Solon Middle School превратился в серое, ледяное, хлюпающее болото. Бутсы тонули в грязи по самую щиколотку, а пронизывающий ветер намертво забивал легкие.

Против нас вышли «Твинсбургские Тигры» (Twinsburg Tigers). Это была, без преувеличения, самая быстрая, агрессивная и атлетичная команда нашей лиги. Они не отличались исполинскими габаритами, но бегали как черти, читали игру с полувзгляда и были идеально обучены тренерами. В условиях жидкой грязи их легкость и маневренность стали для нас огромной проблемой — наши тяжелые линейные попросту не успевали за их резкими смещениями.

Вся игра превратилась в жестокую, изматывающую позиционную войну в грязи. Защита обеих команд стояла насмерть. И вот — кульминация всего сезона.

До финального свистка остается ровно двенадцать секунд. На табло горят сиротливые 14:20 — Солон летит в один тачдаун. Четвертый даун, до заветной линии соперника остается пройти долгие, кажущиеся бесконечными семь ярдов. Ошибаться нельзя, этот розыгрыш решит всё.

В хадле Брэд Уорнер тяжело дышит, сквозь маску шлема видно его перемазанное грязью лицо. Он смотрит на меня:

— Алекс, план прежний. Я иду на пас в угол. Закрой меня, чего бы это ни стоило.

— Сделаю, — хрипло выдыхаю я. Моё двенадцатилетнее тело уже гудит от усталости, но взрослый мозг держит концентрацию.

Свисток рефери. Команда Твинсбурга понимает, что терять им нечего, и идет ва-банк — они выбрасывают все свои силы в тотальный, самоубийственный блиц (all-out blitz). Вся их оборонительная линия лавиной бросается вперед. И прямо по центру, в образовавшуюся между нашими защитниками брешь, со свистом прорывается их самый взрывной лайнбекер — парень весом под 50 килограммов, но обладающий сумасшедшей, просто космической скоростью. Он летит на Брэда как выпущенное из пушки ядро.

Я мгновенно просчитываю траекторию и резко смещаюсь вбок, чтобы телом перекрыть эту критическую зону. Но физика момента оказывается безжалостной. На скользкой, жидкой глине мои правые бутсы предательски проскальзывают. Я на долю секунды теряю опору, не успеваю жестко выставить блокирующую стойку и полностью раскрываю левый бок корпуса.

Решающий удар

В следующее мгновение происходит страшный удар. На полной, неудержимой скорости твинсбуржец своей твердой пластиковой каской врезается мне прямо под мышку, жестко вколачиваясь в ребра.

Разница в нашей массе колоссальная — я встречаю его как бетонная стена. Мелкий лайнбекер, погасив всю свою инерцию об мой корпус, без чувств отлетает в сторону и монолитом падает на землю. Но концентрированный кинетический импульс от этого столкновения оказывается страшным. В левую часть моей грудной клетки словно вогнали раскаленный стальной штырь. Внутри что-то глухо и отчетливо хрустит.

Дикая, ослепляющая боль мгновенно прошивает всё тело, перед глазами вспыхивает белая пелена. Смертельно хочется согнуться пополам и упасть, но я силой вырываю у своего организма еще одну, самую главную секунду. На одном честном слове и дикой упрямости я удерживаю равновесие, замирая на месте и не давая своему телу завалиться назад, прямо под ноги Брэду.

Брэд, получив эту драгоценную выигранную секунду свободы, делает быстрый шаг назад, оценивает ситуацию и сильным, выверенным движением выбрасывает точный, идеальный пас в дальний угол зачетной зоны.

Мяч со свистом режет мокрый снег и падает прямо в руки нашего принимающего. Тачдаун! 20:20!

Стадион взрывается сумасшедшим, оглушительным ревом трибун. Еще через секунду наш кикер хладнокровно забивает экстра-поинт. На табло загораются финальные 21:20. Школьная команда Солона — чемпион Конференции. Пацаны с криками счастья бегут на поле, у бровки безумствует коуч Бёрнс.

А я просто лежу на мокрой, холодной траве, уставившись в серое небо Огайо. На моё лицо падают хлопья грязного снега. Во всем этом моем положении нет ни капли кинематографического пафоса — только глухая, пульсирующая, запредельная агония при абсолютно каждом, даже самом минимальном вздохе. Легкие сковал спазм, а левый бок горит живым огнем. Что именно там произошло внутри и насколько серьезны повреждения, я сейчас даже не способен думать.

Гул ликующей толпы доносится до меня словно сквозь толщу воды. Прямо надо мной склоняется Брэд Уорнер. На его лице нет привычной маски школьного пижона. Он смотрит на меня очень серьезным, по-настоящему взрослым взглядом человека, который всё понял. Брэд аккуратно, молча расстегивает ремешки и снимает с меня шлем, пока к нам через поле уже вовсю бегут медики со складными носилками. В этом его тихом жесте сквозь боль проступает глубокое, неподдельное уважение к парню, который выдержал этот страшный удар на скорости и спас для команды чемпионский титул.

Меня аккуратно перекладывают на каталку скорой, а в голове бьется только одна паническая мысль: «Твою же дивизию… Завтра воскресенье. Завтра Хэллоуинский бал Старшей школы. Моё сольное выступление… Как, черт возьми, я буду петь?!».

Глава 9 Тонкий лед и социальная инженерия

В светском обществе, как и на шахматной доске, сила фигуры определяется не её размером, а количеством полей, которые она держит под контролем. И лучший способ выиграть партию — позволить сопернику самому сделать свой самый фатальный ход.— Из личных заметок корпоративного поверенного

Было… больно. Не адски, но крайне неприятно. Радовало одно: судя по характеру ощущений, я отделался трещиной в ребрах, а не полноценным переломом со смещением. Бок, конечно, горел огнем при любом неловком движении, но, по крайней мере, дыхание не отзывалось острой, режущую судорогой на каждый минимальный вдох и выдох. Легкие работали штатно, кровь во рту не появлялась — значит, внутренние органы целы.

В этот момент я мысленно вознес хвалу нашему тренеру Бёрнсу. Его изнурительные, порой кажущиеся садистскими тренировки на укрепление мышечного кора полностью себя оправдали. Даже когда защитный каркас формы не сработал на сто процентов, натренированные, жесткие мышцы пресса и косые мышцы живота сработали как естественная биологическая амортизация. Они приняли на себя и рассеяли колоссальный инерционный удар, спасая мои ребра от превращения в опасные осколки.

Но прямо в карете скорой помощи я столкнулся с тем, что мне категорически не понравилось. Молодая женщина-парамедик, быстро заполнив первичный чек-лист, уверенно потянулась к медицинской укладке и достала шприц-тюбик.

— Так, парень, сейчас мы снимем острый синдром. Уколю тебе Викодин, сразу полегчает, — будничным тоном сиделки прифронтового госпиталя произнесла она.

В моем взрослом мозгу мгновенно взвыла сирена тревоги. Шел конец 2002 года. В США как раз набирала обороты первая страшная волна опиоидного кризиса, когда фармацевтические гиганты через агрессивный маркетинг убедили врачей колоть и выписывать сильнейшие полусинтетические опиаты направо и налево, уверяя, что они «абсолютно безопасны и не вызывают привыкания». Как бывший корпоративный юрист, я прекрасно помнил судебные процессы против корпорации Purdue Pharma и знал, сколько миллионов жизней сломали эти «безобидные» протокольные обезболивающие. Понятно, что от одной инъекции в экстренной ситуации наркоманом я бы не стал, но рисковать собственной биохимией и, главное, ясным сознанием перед важнейшим вечером я не собирался.

— Док, а можно без опиоидов? — я слегка приподнял руку, останавливая её жест. — Дайте лучше какой-нибудь ненаркотический препарат. Боль вполне терпимая, мне обычного ибупрофена за глаза хватит.

Парамедик удивленно вскинула брови, остановив шприц в сантиметре от моей руки, и внимательно всмотрелась в мое лицо. Двенадцатилетние подростки обычно не оперируют терминами вроде «опиоиды» и не отказываются от возможности мгновенно убрать боль.

— Алекс, ибупрофен при такой травме тебе поможет как мертвому припарка, — покачала она головой, но Викодин убрала обратно в контейнер. — Но раз ты готов терпеть … Хорошо. Я вколю тебе кеторолак. Это мощный нестероидный противовоспалительный препарат. Не наркотик. Но учти: он лишь притупит пиковую боль до терпимого уровня, а не заглушит её полностью. Согласен?

— Вполне, док. Мне главное — сохранить абсолютно свежие мозги.

Мама, сидевшая рядом со мной на откидном сиденье кареты и бледная от волнения сжимавшая мою ладонь, веско поддержала мое решение. Услышав от парамедика пугающее слово «опиоидный», её сугубо восточноевропейское подсознание мгновенно выдало четкую ассоциацию с опасным опиумом и наркотиками. Для Натали это было абсолютным табу. Она строго посмотрела на медицинского работника, так что у той просто не осталось выбора.

До Solon Community Hospital мы долетели с включенными сиренами минуты за три. Дороги в субботний полдень были свободными. Нас уже ждал дежурный медицинский персонал. Бесшумные каталки, быстрый транзит через коридоры приемного покоя, и вот я уже лежу на жестком столе в рентген-кабинете, послушно задерживая дыхание по команде врача.

После этого меня перекатили в общую палату первичного осмотра отделения интенсивной терапии — просторный бокс, разделенный легкими медицинскими ширмами, где пахло стерильностью, спиртом и томительным ожиданием вердикта. Нам оставалось только ждать, когда проявят снимки и дежурный травматолог вынесет официальный приговор моему левому боку. А время неумолимо тикало, приближая вечер воскресенья.

Врач-травматолог, пожилой мужчина с усталыми, но понимающими глазами, полностью подтвердил мои первоначальные подозрения. Госпитализировать меня никто не собирался — я приехал в больницу буквально на пару часов, чтобы сделать снимки, зафиксировать ребра и получить рецепты.

— Ну что, молодой человек, — произнес доктор, рассматривая рентгеновские снимки на мобильном негатоскопе, который он прикатил прямо к моей кушетке. — У вас трещина в десятом ребре слева. Никаких смещений, никаких повреждений плевры или легкого. Жизни и здоровью абсолютно ничего не угрожает. Типичная травма для американского футбола, так что добро пожаловать в клуб. Через пару часов, как оформим бумаги, поедете домой.

Мне предстояло ближайший месяц провести в специальном плотном утягивающем медицинском корсете, глотать кальций с витаминами для ускорения регенерации костной ткани и напрочь забыть про любые резкие скручивания корпуса, поднятие тяжестей и спорт до самой весны. Ноющая боль, по словам травматолога, должна была утихнуть уже через четыре-пять дней, после чего я смог бы полностью отказаться от выписанных лекарств.

Как раз в тот момент, когда медсестра помогала мне правильно затянуть эластичные ремни корсета поверх футболки, плотную тканевую ширму нашего временного бокса деликатно отодвинули. К нам заглянули неожиданные визитеры — миссис Кларк и миссис Гейбл.

Причина их внезапного появления в госпитале была предельно проста. Миссис Кларк, как школьный советник, была обязана лично убедиться, что с моим физическим и ментальным здоровьем всё в порядке и школа не получит судебный иск от родителей. А вот миссис Гейбл пришла с куда более прагматичной целью — официально предупредить меня, что мое завтрашнее выступление на балу Старшей школы отменяется. Как педагог и официальный член административного корпуса, она просто не могла себе позволить выпустить на сцену травмированного подростка.

И тут во мне включился профессиональный азарт. Я решительно не согласился с такой постановкой вопроса, и у нас завязалась настоящая дипломатическая дискуссия прямо под тихий шелест приборов за соседними ширмами.

— Миссис Гейбл, я ценю вашу заботу, но я категорически против отмены, — спокойно, но твердо произнес я, аккуратно расправляя плечи на кушетке. — Во-первых, я дал официальное слово администрации школы, что проведу это выступление. А я не привык нарушать свои обязательства. Как известно, путь в бездну всегда начинается с одного маленького компромисса со своей совестью. Во-вторых, доктор запретил мне резкие движения и тяжелую физическую нагрузку, но он ни слова не говорил про пение под гитару.

Миссис Гейбл, впрочем, оказалась достойным оппонентом и умело выстроила оборонительную линию:

— Алекс, дорогой, в данном случае никто не обвинит тебя в нарушении слова. У тебя железное оправдание — серьезная спортивная травма. Во-вторых, хотя бал из-за твоего отсутствия и потеряет часть своего шарма, мы не давали родительскому комитету или попечительскому совету жестких публичных обещаний, что ты обязательно споешь на Хэллоуинском вечере. Так что тут нет никакого урона твоей чести или репутации школы.

Моя мама тут же решительно встала на сторону миссис Гейбл. Её материнское сердце буквально разрывалось от жалости к травмированному сыну, и она меньше всего на свете хотела, чтобы я с треснувшим ребром лез на сцену под софиты. Миссис Кларк предпочла сохранить нейтралитет, внимательно наблюдая за нашей пикировкой со стороны.

Поскольку мы не повышали голос, а вели именно конструктивный диалог, а не типичный эмоциональный спор капризного подростка со взрослыми, мне постепенно удалось склонить чашу весов в свою пользу. Решающим аргументом стало привлечение нашего лечащего врача в качестве независимого эксперта.

Доктор, которого мы подозвали обратно к нашей кушетке, подтвердил мои слова:

— Прыгать, скакать и устраивать рок-н-ролл на сцене молодому человеку действительно категорически запрещено. Однако само по себе пение или статичная игра на гитаре, хоть и вызовут завтра определенный мышечный дискомфорт, к медицинским осложнениям не приведут. Да, левый бок будет неприятно ныть, но если пациент будет находиться в утягивающем корсете и соблюдать предельную осторожность, никакой угрозы для здоровья нет.

Так родился наш компромисс. Вместо того чтобы стоять на сцене и перемещаться, как я делал раньше, администрация выделит для меня высокий барный стул. За два часа до начала бала я буду обязан приехать в школу и провести полноценную репетицию в присутствии миссис Гейбл, миссис Кларк и школьной медсестры, чтобы доказать, что вокал не вызывает у меня спазмов и острой боли. Сама медсестра на протяжении всего выступления будет дежурить прямо за кулисами, готовая прервать мой номер при малейших признаках моего недомогания. Мои родители проведут весь вечер в зале в качестве почетных гостей, а мне строго-настрого запретили любые танцы, кроме медленных — и то только в том случае, если меня лично пригласит какая-нибудь смелая леди, и строго под присмотром мамы.

В качестве вишенки на торте миссис Гейбл настояла на оперативной корректировке музыкальной программы.

— Алекс, открывающая песня «This Is Halloween» слишком резвая, — безапелляционно заявила она. — Там сложный, задорный вокал с резкими переходами на высоких нотах. И под него нужно глубокое дыхание. С твоей травмой ребер ты попросту не сможешь спеть — ты точно нанесёшь себе вред. Нужна более спокойная, лирическая альтернатива.

Я не стал спорить — её педагогический и вокальный опыт здесь был неоспорим. Вместо этого я тут же предложил готовое решение:

— У меня есть идея. Я знаю одну мистическую песню. Называется «Тик-так». Думаю, будет достойной альтернативой. А сама песня медленная и тягучая — её можно петь без глубокого вдоха.

Я аккуратно прислонился спиной к подушке, прикрыл глаза и начал негромко отстукивать пальцами по металлической раме больничной кушетки мягкий, размеренный ритм часового механизма. На ходу переводя стихи песни «Тик-так» группы «Антарктика» на английский, я запел вполголоса, мягко выводя мелодию. Мой голос, приглушенный суетой за ширмой, зазвучал тепло и обволакивающе, передавая щемящую, таинственную осеннюю грусть.

Наш строгий консилиум единогласно пришел к выводу, что эта щемящая, таинственная мелодия станет идеальной и куда более глубокой альтернативой шумному бёртоновскому хиту. Мое выступление на балу Старшей школы было официально спасено. Через полчаса, получив на руки все необходимые бумаги и рецепты, мы наконец покинули госпиталь и направились домой.

************************************************************************

Остаток субботы прошел в режиме повышенной семейной опеки. Мама хлопотала надо мной с таким отчаянным усердием, словно я был сделан из тончайшего богемского стекла и мог рассыпаться от любого неосторожного вздоха. Мои попытки воззвать к здравому смыслу и напомнить, что это далеко не первая моя травма, разбивались о непробиваемую стену материнской заботы. Я ведь отлично помнил, как пару лет назад в своей детской хронологии умудрился получить трещину в правой ноге — и ничего, благополучно перенес, отлежался, и всё срослось без каких-либо последствий. Но спорить с мамой, когда дело касалось здоровья её единственного сына, было занятием абсолютно бесперспективным.

Впрочем, помимо домашней реабилитации, мне предстояло сделать одно важное и не самое приятное дело — заняться тем, что в моем бизнесе называлось экстренным управлением клиентами. Мне нужно было лично обзвонить всех наших VIP-заказчиков и извиниться за то, что в ближайший месяц я чисто физически не смогу лично обслуживать их автомобили.

Каждому из них я предлагал два честных варианта на выбор: либо на вызов будет приезжать моя проверенная команда парней и девушек (в этом случае я добровольно срезал сумму итогового чека), либо мы просто временно замораживаем обслуживание на полтора месяца до моего полного выздоровления. Поскольку плату за услуги Alex Apex Auto Care мы всегда принимали строго по факту выполненных работ, никаких финансовых накладок, возвратов или сложной бумажной волокиты с переписыванием отчетов не предвиделось.

Но реакция моих клиентов меня искренне поразила. Ни один человек не отказался от обслуживания и не высказал ни капли недовольства. Напротив, все они горячо сопереживали мне, расспрашивали о самочувствии и наперебой поздравляли с тем, что наша школьная команда взяла чемпионский кубок. Лишь пара человек вежливо попросили перенести визиты на более поздний срок из-за собственных разъездов. Все остальные без колебаний согласились на то, чтобы их дорогие машины чистили мои сотрудники. Более того — они наотрез отказались от предложенной скидки, настояв на оплате услуг строго по моему полному VIP-прайсу.

Это было чертовски приятно. Оказалось, что за эти месяцы мы построили не просто бизнес по чистке кузовов, а заработали колоссальный социальный капитал и искреннее уважение местных жителей.

Единственным небольшим логистическим затруднением оставалась Элеонора Бэнкфорт. Дело в том, что наша сессия детейлинга для её роскошного родстера была запланирована аккурат на сегодняшнюю субботу, причем обслуживать машину мы договорились непосредственно на нашей базе. Элеонора наверняка уже выехала в сторону штаб-квартиры.

Ладно, из этой ситуации выход тоже был очевиден. В боксах СТО в выходные часто дежурили мои мобильные экипажи, так что без должного ухода её «Мерседес» точно не останется — мои ребята мыли и полировали машины ничуть не хуже меня. Но правила хорошего тона требовали личного присутствия и извинений от лица компании. А в качестве солидного презента-компенсации я решил преподнести Элеоноре не обычный наш фирменный сувенир, а наш эксклюзивный аксессуар для особых клиентов — изготовленную из стерлингового серебра точную ювелирную модель моего электротрайка, который стал первопроходцем нашего мобильного флота.

Я уговорил маму сесть за руль и отвезти меня на базу. Мы приехали как раз в тот самый момент, когда на асфальтированную площадку перед боксами мягко и бесшумно вкатился желтый Mercedes-Benz SL600.

Я аккуратно выбрался из салона маминой Тойоты, придерживая левый бок, и с дежурной безупречной улыбкой направился навстречу гостье:

— Здравствуйте, миссис Бэнкфорт! Рады приветствовать вас в гостях у AAAC. Добро пожаловать в нашу штаб-квартиру. Пожалуйста, оставьте ваш великолепный автомобиль заботам наших специалистов.

Элеонора изящно покинула салон родстера, оправила легкое пальто и с теплой улыбкой посмотрела на меня, а затем на мою маму, которая с легкой тревогой страховала меня со спины.

— Привет, Алекс! Здравствуй, Натали, — миссис Бэнкфорт с интересом оглядела аккуратную территорию нашей базы. — Боже мой, Алекс, где ты только научился так разговаривать? У меня такое чувство, будто я приехала на презентацию к официальному дилеру штутгартской марки в Кливленде — помню, меня там встречали точно такими же изысканными фразами.

— Вежливость — лучшее оружие королей, миссис Бэнкфорт, — слегка склонил я голову. — Хоть я и не претендую на трон, но не зря один мудрый писатель когда-то заметил: «Ничто не обходится нам так дешево и не ценится так дорого, как вежливость». А если честно… я просто с раннего детства обожаю читать женские любовные романы в мягких переплетах. С точки зрения высокой литературы они, конечно, далеко не шедевры, но у авторов этой бульварной прозы не отнять одного — они умеют писать красиво. Как минимум, в этих книгах всегда можно подсмотреть множество изящных речевых оборотов.

Для любого нормального американского подростка мужского пола публично признаться в том, что он вообще когда-либо держал в руках дешевую женскую беллетристику, было бы несмываемым, позорным клеймом на всю оставшуюся школьную жизнь. Мои сверстники скорее признались бы в краже, чем в любви к сентиментальным романам.

Но я-то в своей прошлой жизни действительно периодически почитывал эти легкие книжки на досуге. Под кока-колу и вечернюю тишину они заходили вполне неплохо. А став старше, я понял, что за горами пафосных метафор там скрываются вполне рабочие поведенческие паттерны женской психологии и философии. Конечно, это были не академические лекции, но кое-какие полезные тактические выводы для общения с противоположным полом я оттуда для себя подчеркнул.

Кто же, черт возьми, знал тогда, что и Ванесса, и сама Элеонора Бэнкфорт буквально обожали эту копеечную романтическую прозу! Позже, уже в будущем, стоя у алтаря в церкви рядом с Ванессой, я дал себе негласную, железную клятву: в своей следующей жизни я ни одной живой душе не признаюсь, что когда-то добровольно читал это чтиво. Но сейчас это был идеальный, просчитанный ход.

Элеонора Бэнкфорт от моих слов пришла в полнейший, неподдельный восторг. На её лице не было ни капли светской наигранности.

— Алекс, боже мой, как это мило! Читать дамскую прозу! — она всплеснула руками. — Знаешь, я ведь тоже грешна этим делом. Обожаю почитать что-нибудь легкое и сентиментальное перед сном, это потрясающе расслабляет после тяжелого дня.

— Миссис Бэнкфорт, я также хотел бы принести свои искренние извинения, — я аккуратно указал рукой на свой плотно затянутый под курткой медицинский корсет. — К сожалению, сегодня на утренней игре я получил досадную травму ребер, поэтому лично заняться вашим родстером не смогу. Но не беспокойтесь: над вашей машиной будет работать мой лучший, самый опытный экипаж. У нас в компании действует золотой стандарт качества: только лучшее или ничего. А в качестве компенсации за доставленные неудобства примите, пожалуйста, этот скромный сувенир.

Я протянул ей небольшую бархатную коробочку с серебряным трайком внутри.

— Это копийная модель моего электрического трайка, выполненная из стерлингового серебра. Наш особый знак признательности для самых ценных гостей.

Элеонора буквально просияла от такого внимания. Ювелирный брелок ручной работы выглядел дорого, стильно и невероятно эксклюзивно. Я вежливо проводил маму и нашу гостью в ту самую новую комнату ожидания, которую Пейдж и Бекки только-только закончили обустраивать.

Элеонора, перешагнув порог, даже замерла от удивления — лаунж-зона в корпоративных тонах, с мягким теплым светом, ароматом свежесваренного кофе и безупречно вычищенными черными кожаными диванами выглядела настолько уютно и респектабельно, что больше напоминала закрытый сигарный клуб для топ-менеджеров, нежели пристройку к автосервису.

Убедившись, что дамы с комфортом устроились на кожаных диванах и увлеченно завязали беседу о дизайне интерьеров, я тихонько прикрыл дверь и вернулся в рабочий бокс к ребятами. Нужно было лично проконтролировать начало работ над её SL600. Машина должна была сиять так, словно только что сошла с конвейера в Штутгарте.

Так благополучно и закончилась эта сумасшедшая, полная боли, побед и дипломатических маневров суббота. А впереди меня ждало воскресенье. И торжественный бал Старшей школы, где мне предстояло сотворить маленькое музыкальное чудо, сидя на высоком барном стуле с треснувшим ребром.

**************************************************************************************

Само воскресенье до начала бала пролетело незаметно и удивительно спокойно. Дома я старался лишний раз не нагружать корпус, послушно привыкая к плотным объятиям медицинского корсета. Как мы и договаривались с администрацией школы, наше семейство прибыло в главный корпус Solon High за два часа до того, как у входа начали парковаться первые машины со старшеклассниками.

Генеральная репетиция больше напоминала строгий экзамен перед приемной комиссией. В пустом, гулком зале меня уже ждали миссис Гейбл, миссис Кларк и дежурная школьная медсестра с самым серьезным выражением лица. Я аккуратно взобрался на высокий барный стул, который мне заботливо приготовили в центре сцены, устроился поудобнее и бережно обнял гитару.

Сделав вдох, я аккуратно взял несколько пробных аккордов и негромко спел пару куплетов из новой открывающей композиции. Левый бок отозвался лишь глухим, вполне терпимым давлением — корсет держал ребра намертво, не давая костным тканям ни малейшего шанса сдвинуться. Дыхание не сбивалось, а в глазах не темнело от боли. Медсестра внимательно проследила за моей мимикой, удовлетворенно кивнула и повернулась к учителям. Администрация школы облегченно выдохнула и официально дала моему выступлению зеленый свет.

Закончив с формальностями, я получил возможность спокойно осмотреться. Огромный студенческий атриум, где обычно бурлила повседневная школьная жизнь, к сегодняшнему вечеру преобразился до неузнаваемости. Декораторы превзошли самих себя, превратив просторный зал в таинственный готический замок с тяжелыми тенями, паутиной и приглушенным оранжево-фиолетовым неоновым свечением.

Но главным украшением вечера, приковывающим к себе абсолютно все взгляды, был величественный постамент прямо посреди зала. На нем, ярко подсвеченный направленными софитами, гордо возвышался массивный Кубок штата.

В пятницу наша самая старшая, выпускная команда школы вырвала эту победу в зубодробительном финале. И это был далеко не тот скромный кубок за победу в регулярном чемпионате Конференции, который вчера завоевали мы с парнями. Нет, это был здоровенный, сияющий серебром монументальный трофей, который традиционно вручался лично губернатором Огайо на финальной игре года. Старшие ребята параллельно вели борьбу в элитном первенстве штата, где сходились лучшие из лучших, и эта победа считалась вершиной школьной спортивной карьеры. Рассматривая этот кубок, я чувствовал, как воздух в атриуме буквально наэлектризован гордостью и триумфом.

У диджейского пульта вовсю суетился Стивен. После нашего прошлого триумфа парень окончательно уверовал в свои силы и теперь подходил к делу с запредельным профессионализмом. На этот раз он лично дважды перепроверил каждую жилу в кабелях, прозвонил каналы пульта и заново настроил микрофонные стойки, клятвенно заверив меня, что никакого технического конфуза сегодня не случится. Всё оборудование работало как швейцарские часы.

Мы со Стивеном быстро нашли общий язык. Парень не просто крутил пластинки, он всерьез увлекался звукорежиссурой и горел желанием развиваться как профессиональный звукооператор. Мы прямо на коленке набросали несколько индивидуальных паттернов для эквалайзера, чтобы компенсировать сложную акустику высокого стеклянного купола атриума. Стивен пообещал, что будет неотрывно следить за моим выступлением из-за пульта, регулируя частоты и плотность звука прямо по ходу исполнения, подстраиваясь под силу моего голоса. Конечно, воссоздать стадионный звук уровня концертов Queen на Уэмбли или шоу Майкла Джексона он не гарантировал, но первоклассная школьная аппаратура в его руках обещала выдать плотный, чистый и по-настоящему клубный звук.

К тому же школа недавно обновила систему сценического освещения. Прямо над временной деревянной эстрадой, которую монтировали только на время крупных торжеств, теперь красовалось несколько мощных современных прожекторов. Управлять этим световым великолепием вызвалась сама миссис Гейбл. Она заняла стратегическую позицию за кулисами у главного пульта, готовая лично режиссировать световые партитуры во время бала.

Обсудив технические нюансы, мы с ней придумали отличный, очень эффектный художественный ход для начала моего выступления. Ради создания правильной драматической атмосферы было решено, что я поднимусь на сцену и займу свое место на барном стуле заранее, в полной темноте, пока в зале будет царить полумрак. И как только мои пальцы коснутся струн, миссис Гейбл резким движением фейдера выхватит меня из темноты единственным мощным лучом белого прожектора.

Этот простой, но невероятно стильный кинематографический прием — одинокий музыкант в контрастном круге света посреди огромного темного зала — должен был мгновенно заставить притихнуть даже самую шумную толпу старшеклассников. Сцена была готова, звук настроен, а в двери атриума уже начали заходить первые нарядно одетые гости. Наступало время маскарада.

Студенческий атриум наполнялся шумом, смехом и шорохом карнавальных нарядов постепенно, словно чаша, заполняемая яркой праздничной смесью. Пятнистый полумрак зала то и дело прорезали вспышки чужих улыбок и блеск бутафории. Здесь были все: ведьмы в остроконечных шляпах, бледные вампиры, герои готических легенд и уличные мертвецы. Ярким контрастом на этом фоне выделялись игроки нашей футбольной команды. Они проигнорировали карнавальные маски, предпочтя явиться в своих тяжелых шерстяных варсити-куртках с массивными сине-золотыми буквами «S» на груди.

Я уже сидел на своем высоком барном стуле в самой глубине сцены. В полумраке огромного зала я оставался невидимым призраком. Плотный медицинский корсет под алым пиджаком стягивал ребра сильно, но не вызывал дискомфорта. Он скорее помогал держать осанку прямо. Я бережно прижимал к себе гитару, чувствуя прохладу ее деревянного корпуса, и ждал.

Когда атриум заполнился до отказа, а гул голосов слился в единый вибрирующий купол, я поймал короткую отмашку-сигнал от Стивена у пульта и едва заметный кивок миссис Гейбл из-за кулис. Пора.

Я не стал брать аккорды. Вместо этого я прижал ладонь к струнам, глуша их, и подушечками пальцев правой руки начал размеренно, четко выстукивать по деревянной деке гитары сухой, гипнотический ритм.

Тук-тук. Тук-тук.

Звук полетел над головами притихших старшеклассников глубоким, тяжелым метрономом. Тик-так. Тик-так. Этот звук мгновенно заставил людей обернуться к темной сцене. Разом смолкли смех и разговоры.

И в эту секунду миссис Гейбл включила световую пушку.

Её расчет оказался гениальным: мощный луч прожектора не просто зажегся, он на долю секунды мазнул по залу, слегка ослепив собравшихся резкой белой вспышкой. А когда зрение гостей вернулось в нормальное состояние, перед ними в идеальном круге света, словно соткавшись из самого воздуха, уже сидел я.

Алый, вызывающе яркий костюм горел под софитом, а красная полумаска с аккуратными демоническими рожками отбрасывала резкие тени на лицо. Я выглядел как элегантный и опасный демон-искуситель, сошедший со страниц старинных фолиантов. На губах играла легкая, едва заметная полуулыбка.

Я выдержал театральную паузу под мерный стук гитарного «сердца» и мягко взял первый аккорд.

Благодаря магии Стивена за пультом, одна-единственная акустическая гитара зазвучала так, словно за моей спиной незримо стоял целый камерный оркестр. Звук был плотным, объемным, с бархатными низкими частотами, которые физически вибрировали под подошвами гостей.

Я пел на английском. Перевод давался мне легко, я бережно переносил эти мрачные, почти осязаемые образы на другой язык, стараяся не растерять зловещую глубину оригинала. История о древнем создателе, который сотворил человечество лишь как послушное оружие для уничтожения своих бездарных братьев-колдунов, а потом сам же был предан и изгнан собственными творениями, звучала в хэллоуинском атриуме невероятно атмосферно.

Но петь с треснувшим ребром оказалось тем еще испытанием. Физически я просто не мог сделать глубокий, полноценный вдох — грудная клетка тут же бы отозвалась острой болью. Пришлось прямо на ходу перестраивать технику дыхания. Я не затягивал ноты, а брал воздух короткими, быстрыми и частыми глотками в паузах между строками.

Удивительно, но эта вынужденная мера сделала исполнение только лучше. Мой вокал приобрел рваный, немного лихорадочный, пульсирующий ритм. Песня зазвучала жестче, злее. Строки ложились на слух как удары метронома:

— Прошёл ещё один век… (быстрый, почти незаметный вдох) …Как я обычный человек… (вдох) …Как я обманут судьбой…

Стивен за пультом вовремя сообразил, что к чему, и чуть-чуть прибавил чувствительность микрофона, компенсируя то, что я не могу орать во всю мощь легких. Акустическая гитара благодаря его настройкам выдавала удивительно плотный, объемный звук, заполняющий весь зал.

Когда песня подошла к финалу, где герой рассказывает о своих многовековых скитаниях, я позволил себе маленькую импровизацию. Вместо оригинального куплета про вымышленный город Фест-Виаль и службу чужой короне, я с легкой ухмылкой выдал на английском совершенно другие строчки:

And I had wandered a hundred years,

Until I came to Solon’s school.

I served the Board, hid all my tears,

But kept my dark, immortal rule.

(Сто лет скитался я во мгле,

Пока в школу Солона не ступил.

Служил я Совету, скрывал все слезы,

Но свой темное, бессмертное правление я хранил.)

По залу мгновенно прокатился гул узнавания. Те, кто стоял поближе к сцене, удивленно переглянулись. Кое-кто из преподавателей у кулис тихо и одобрительно рассмеялся, а стоящая в дверях миссис Кларк покачала головой, оценив мою дерзость. Это было сделано очень вовремя — тонкая ирония разбавила густой готический мрак композиции.

Я закончил песню на интимном, тихом шепоте, постепенно сводя на нет стук по деревянной деке.

Последний удар пальцев затих в динамиках. В атриуме воцарилась полная, звенящая тишина. Старшеклассники стояли неподвижно, словно завороженные этой внезапной музыкальной исповедью демона в красной маске. Прошла, наверное, целая минута, прежде чем зал наконец-то сбросил с себя это оцепенение и буквально взорвался громом аплодисментов.

Но нужно было держать внимание зала дальше, не давая публике остыть. Раз уж сегодняшний бал был полностью посвящен мистике, а моя секундная импровизация в прошлой песне коснулась школы, то следовало закрепить за собой образ. На этот вечер моим амплуа станет таинственный школьный демон.

Я дождался, пока овации немного утихнут, поправил дьявольскую полумаску и наклонился ближе к микрофону. Мой голос, усиленный аппаратурой Стивена, зазвучал низко, с мягкой, вкрадчивой хрипотцой:

— Приветствую вас в моей обители, странники. Мое имя — Инкогнито. Я вечный демон, прикованный к стенам школы Солона в наказание за предательство своих братьев. И лишь раз в году, когда на Самайн границы между мирами истончаются, мне позволено явить себя здесь. Но не для того, чтобы просто развлечь вас. Нет. Мое проклятие падет лишь тогда, когда чистая и невинная душа прекрасной девушки согласится разделить со мной вечность. Однако создатель поставил жесткое условие: я не могу забрать ее обманом. Я должен очаровать ее, но при этом раскрыть всю правду и свои истинные мотивы. А зная человеческую природу уже тысячи лет, я уверяю вас — для этого нет инструмента лучше, чем завораживающая музыка. И раз уж наш разговор зашел о судьбах, я спою вам песню, которую когда-то сочинил мой названый брат Асмодей. Что ж, странники, послушайте его историю о невинных девах, разделивших с ним вечность.

Судя по одобрительному гулу и восторженным выкрикам из толпы, старшеклассникам такой интерактивный театральный формат пришелся по душе. А вот дежурившие у стен учителя были приятно шокированы. Они и подумать не могли, что обычный семиклассник способен выдать такую мощную, взрослую харизму, без тени смущения вести диалог с огромной аудиторией и так легко импровизировать на ходу.

Второй композицией в моей сегодняшней программе была знаменитая «Кукла колдуна» группы «Король и Шут». В оригинале эту песню тащит за собой быстрая, напористая скрипка, но в моем распоряжении была только акустическая гитара. Поэтому я переложил мелодию в классический, академический стиль игры. Вместо разухабистого панка из динамиков полился сложный, глубокий гитарный перебор. Я извлекал чистые, холодные звуки, которые складывались в тревожное, мистическое кружево.

Первый куплет я начал петь тихо, почти заговорщицки. Моя травма ребер и здесь сыграла мне на руку — чтобы не тревожить левый бок глубокими вдохами, я пробирался по тексту короткими, осторожными фразами, чуть дыша, что идеально соответствовало самому смыслу слов:

— Тёмный, мрачный коридор, я на цыпочках, как вор…

А вот на припеве я решил полностью сломать привычную вокальную партию. Вместо того чтобы сорваться на крик, как это делали в оригинале, я резко ушел в интимный, вкрадчивый шепот. Это было технически сложно, но Стивен у пульта мгновенно среагировал, выдвинув мой вокал на передний план и добавив немного объема. Эффект получился потрясающим — слова о бессоннице, меняющей чужой облик, прозвучали как пугающий секрет, сказанный каждому слушателю прямо на ухо.

В третьем куплете я запел увереннее, предупреждая гипотетическую героиню об опасности ее нового приятеля. А в самом финале, когда песня подошла к развязке, я начал сильно играть акцентами. Я намеренно выделял ударениями ключевые слова, делая голос то жестким и обвиняющим, то сочувствующим. Каждое «куклой», «ночной», «управлять» падало в зал тяжелым, осязаемым камнем.

Когда финальный аккорд затих, зал снова замер на секунду, переваривая эту мрачную сказку, а затем атриум накрыло новой, еще более мощной волной аплодисментов.

Старшеклассники аплодировали с искренним, шумным энтузиазмом, но я сквозь прорези демонической маски заметил одну важную деталь. Толпа в атриуме вела себя так, словно пришла на концерт заезжей звезды, а не на праздничный школьный бал. Они стояли плотной полукруглой стеной у самой эстрады, ловя каждое мое слово и движение рук. Конечно, для моего музыкального самолюбия это было чертовски приятно, но ведь здесь и сейчас проходил маскарад. Людей нужно было срочно растолкать и вернуть на танцпол, а лучшего средства, чем хорошая лирическая композиция, человечество еще не придумало.

Я мягко приглушил струны ладонью и снова наклонился к микрофону, возвращаясь к своему образу.

— Что ж, как я вижу, ни одна чистая душа в этом зале не спешит добровольно разделить со мной вечность, — я сокрушенно покачал головой, и по залу прокатился легкий смех. — Я умею признавать поражение. Но пусть моим подарком для вас, странники, станет белый танец. Дамы приглашают кавалеров. Не упускайте ускользающие мгновения, разделите эту прекрасную осень с теми, кто вам дорог.

Я выдержал короткую паузу, давая девчонкам время преодолеть девичью робость, и взял первые аккорды. Из-под моих пальцев полился знаменитый, легко узнаваемый ритм «Вальса-бостон» Александра Розенбаума.

Эта песня — настоящий шедевр осенней меланхолии. В ней удивительным образом переплеталось величие увядающей природы и простая, очень интимная домашняя теплота. Переводя стихи на английский, я постарался бережно сохранить этот контраст: от величественной золотой осени, танцующей на ковре из желтых листьев в подворотнях под хриплый шепот саксофона, до уютных, сонных утренних сцен, когда за окном хихикает холодный дождь, а она в простой пижаме варит на кухне кофе и готовит легкий завтрак. Это была история о любви, которая кажется вечной и в то же время соткана из самых простых, бытовых мелочей.

Мелодия и стихи идеально попали в меланхоличное хэллоуинское настроение зала. Едва только в динамиках зазвучал этот мягкий, покачивающийся ритм три четверти, как в центре атриума началось робкое движение. Смелые девчонки из старших классов начали подходить к своим парням, утягивая их за собой на свободное пространство.

Я старался максимально точно передать фирменную манеру исполнения автора: его чеканный, чуть приглушенный шаг по басовым струнам гитары, характерную полуразговорную, доверительную подачу и глубокий, бархатный баритон. Петь в корсете по-прежнему было непросто, но этот медленный, плавный вальсовый ритм не требовал от меня вокальных подвигов на пределе возможностей легких. Напротив, он позволял звучать тихо, тепло и очень близко.

А Стивен у пульта творил самую настоящую звуковую магию. Он чутко поймал этот зыбкий вайб уходящего тепла и добавил в общий микс мягкий, едва заметный эффект аналогового тепла, словно песня лилась со старого винилового проигрывателя. В какой-то момент в зале буквально физически ощутилось присутствие самой Осени, которая тихо кружилась вместе с парами под тускнеющим светом прожекторов.

Прохладный атриум наполнился мягким шуршанием подошв и теплом обнимающих друг друга людей. Это было удивительное зрелище: молодые влюбленные пары кружились в самом центре зала, пока за высокими стеклянными окнами школы медленно кружились в ледяном воздухе первые хлопья ноябрьского мокрого снега. Они танцевали на своем вымышленном ковре из золотых листьев, позабыв о школьных проблемах, оценках и грядущих экзаменах, полностью растворившись в этой щемящей осенней музыке.

Когда смолкли последние аккорды «Вальса-бостон», атриум не затих сразу. Пары продолжали медленно кружиться, словно по инерции, очарованные моментом и не желая отпускать это зыбкое ощущение осеннего тепла. Танцевали практически все — и старшеклассники, и приглашенные родители, пришедшие поддержать своих детей-чемпионов. Лишь спустя минуту, когда музыка окончательно растаяла под высоким стеклянным куполом, зал разразился дружными, благодарными аплодисментами.

Но оставлять зал в состоянии легкой грусти перед самым разгаром праздника было бы тактической ошибкой. Сегодня школа праздновала триумф, все три футбольные команды взяли свои кубки, и публике требовался мощный, жизнеутверждающий заряд чистого драйва. Конечно, устроить дикий рок-концерт с прыжками по сцене мне не позволяли ни треснувшие ребра, ни жесткий договор со школьной администрацией. Но кто сказал, что хорошая эстрадная песня не сможет завести толпу как классический рок-н-ролл?

Я улыбнулся под своей демонической маской, поправил микрофон и снова обратился к притихшей публике:

— Что же, странники, мне пора уходить, мое время в этом мире на сегодня вышло. Но перед тем как исчезнуть, я оставлю вам свой последний дар и напутствие — танцуйте, веселитесь и просто живите!

Я резко ударил по струнам. Финальным номером моей программы стала песня Александра Буйнова «Падают листья». Вот только вместо привычного эстрадного поп-звучания я решил сыграть ее в режиме настоящего овердрайва. Я намеренно ускорил темп, сделав музыку жесткой, упругой и невероятно ритмичной. Моя гитарная подача была настолько близка к легендарной «Johnny B. Goode» Чака Берри, насколько это вообще позволяли утягивающий корсет и мое обещание миссис Гейбл не устраивать на сцене акробатических трюков.

Из-за невозможности вдохнуть полной грудью я пел куплеты отрывисто, на укороченных, частых вдохах. Но этот рваный, задорный ритм только пошел песне на пользу, добавив ей бешеной энергетики.

Падают, падают, падают, падают листья…

Ну и пусть, зато прозрачней свет!

В памяти, в памяти, в памяти, в памяти лица

Тех, кого сегодня рядом нет…

Эти строки на английском летели в притихший зал под зажигательный, качающий гитарный бой. Мои пальцы буквально порхали по грифу, выдавая сочные рок-н-ролльные риффы. Само мое тело оставалось практически неподвижным на высоком стуле, но вся нерастраченная энергия без остатка уходила в пальцы и голос.

Зал мгновенно поймал эту волну. Сначала задвигались футболисты у самой сцены, затем ритм подхватили остальные, и уже через минуту весь атриум зашелся в безумном, счастливом твисте. Танцевали все — от девятиклассников до суровых отцов семейств, которые явно вспомнили времена своей бурной молодости. Настроение в атриуме взлетело до небес.

За кулисами я мельком заметил миссис Гейбл. Она шутливо погрозила мне пальцем, напоминая о бережном отношении к ребрам, но на ее лице сияла широкая, довольная улыбка. Всё шла идеально: гости веселились без погромов и лишнего угара, на одном лишь чистом, качественном драйве.

Стивен за пультом тоже не оплошал. Он не только виртуозно играл с настройками эквалайзера, пока я пел, но и перехватил финальную ноту моей гитары прямо на лету. Едва я взял последний звенящий аккорд, Стив бесшовно наложил на него плотный, качающий танцевальный бит, переключая внимание зала на диджейский пульт и не давая толпе опомниться.

Одновременно с этим сработала миссис Гейбл. Нажатием тумблера она резко перевела прожекторы со сцены прямо на танцующий зал, на мгновение ослепив зрителей яркой иллюминацией и скрыв меня в спасительных полутенях.

Я аккуратно встал со стула, бережно придерживая левый бок рукой, и под прикрытием этой световой завесы быстро шмыгнул за кулисы. Выступление было окончено. Теперь я мог с чистой совестью примерить на себя роль обычного гостя на этом празднике жизни.

***************************************************************************************

За кулисами меня уже ждала дежурная медсестра. Быстрый, но внимательный осмотр и замер пульса подтвердили то, о чем накануне говорил доктор в госпитале: ребра были в порядке, корсет держал корпус надежно, но любые активные телодвижения на сегодня оставались под строжайшим запретом.

Впрочем, я не сильно расстроился. Наслаждаться праздником можно и в роли пассивного наблюдателя.

Я бережно передал школьную акустическую гитару кому-то из технического персонала — инструмент я одалживал у музыкального класса, чтобы не таскать свой, — взял у стойки высокий стакан с прохладной шипящей содовой и неторопливо вышел в зал. Пробраться незамеченным сквозь толпу в ярко-красном сценическом костюме было задачей невыполнимой, так что Бекки и Фрэнк перехватили меня буквально у самого края танцпола.

— Алекс! — Бекки взволнованно заглянула мне в лицо, оценивающе осматривая мой бок. — Ты как вообще? Живой? Всё нормально?

— Всё под контролем, — улыбнулся я, делая небольшой глоток содовой. — Дышу, пою, даже стоять могу без посторонней помощи.

— Ну ты и выдал, чувак! — Фрэнк восторженно хлопнул себя по бедрам. — Это было просто нечто! Мой старик под твою последнюю песню так отплясывал, будто на дворе снова шальные шестидесятые. У него аж суставы скрипели, но остановиться он не мог.

— Приятно слышать, Фрэнк, но тут такое дело… это был не я, — заговорщицки подмигнул я другу.

На самом деле никакого особого секрета из моих выступлений администрация школы не делала. По всем официальным ведомостям и документам я проходил открыто — за эту творческую самодеятельность мне начисляли вполне реальные дополнительные кредиты за внеклассную работу. Но ради поддержания сценического реноме загадочного и неуловимого «мистера Инкогнито» все причастные к организации бала просто молчали, никак не комментируя слухи. Получалась отличная игра в тайну, которую все с удовольствием поддерживали.

— Ага, конечно, не ты, — скептически хмыкнул Фрэнк. — А красный костюмчик ты просто у него поносить одолжил на пару часов? Один в один ведь!

— Ну почему сразу одолжил? Я просто преданный подражатель. Покупаю мерч, копирую стиль.

Тут уже не выдержала Бекки, со смехом всплеснув руками:

— Серьезно, Алекс? И поэтому тебя, скромного семиклассника, пустили на закрытый бал Старшей школы?

— Чистое совпадение. На самом деле я здесь абсолютно незаконно, — понизив голос до шепота, поделился я «тайной». — Пробрался через задний двор, полз по-пластунски сквозь кусты у парковки и обманом проник в атриум.

— Ага, и именно поэтому твои родители сейчас сидят за столиком для почетных гостей вместе с администрацией, — Бекки кивнула в сторону вип-зоны, где моя мама увлеченно беседовала с миссис Кларк.

— Ну… тут всё сложно. Мой отец — бывший советский спецназовец. Диверсант КГБ под прикрытием. Он проник на этот бал, чтобы шпионить за секретными разработками школьного совета Солона.

Бекки и Фрэнк на секунду синхронно замерли, округлив глаза от неожиданности. На их американских лицах отразилась такая гамма искреннего, первобытного удивления, что я едва не поперхнулся лимонадом.

— Да шучу я, расслабьтесь, — рассмеялся я. — Отец действительно служил офицером во Внутренних войсках СССР — это у нас что-то вроде вашей Национальной гвардии, но шпионом он никогда не был. Да и в отставку вышел еще лет десять назад, задолго до нашего переезда.

— Алекс! — Бекки возмущенно выдохнула и легонько шлепнула меня ладошкой по правому плечу, предусмотрительно выбрав здоровую сторону. — Ну тебя! Шутник недоделанный!

— Бекки, аккуратнее. Разве я не предупреждал тебя, что рукоприкладство в отношении своего босса автоматически ведет к лишению квартальной премии?

— Напугал! — фыркнула она, задрав подбородок. — Мой настоящий босс — миссис Коваленко. А ты так, мелкое недоразумение при генеральном директоре. И вообще, все твои управленческие таланты — это просто гены миссис Коваленко. Она настолько потрясающая женщина, что ты волей-неволей перенял у нее манеру вести дела.

— Ладно, ладно, — я примиряюще поднял руки. — Так маме и передам, что ты вовсю набиваешься к ней в любимые невестки.

Щеки Бекки мгновенно вспыхнули густым румянцем под цвет моего пиджака. Она возмущенно замахнулась на меня кулачком:

— Алекс Коваленко! Я тебя сейчас точно стукну, и плевать мне на твои треснувшие ребра! Прекрати свои дурацкие шуточки!

— Ладно, малыши, веселитесь, — добродушно прервал нашу пикировку Фрэнк, поправляя воротник куртки. — А дядя Фрэнк пойдет попытать счастья на танцполе. Чирлидерши сегодня просто огонь, грех упускать такой шанс.

— Давай, братуха, покажи им класс, — напутствовал я его, и Фрэнк уверенной походкой растворился в толпе.

Оставшись вдвоем, мы с Бекки неторопливо двинулись в сторону длинных фуршетных столов с закусками. Она не ходила за мной хвостиком и не пыталась опекать — Бекки была слишком энергичной для этого. Доведя меня до безопасной зоны у барной стойки, она вскоре упорхнула танцевать к своей компании. Впрочем, она регулярно возвращалась обратно, принося мне то тарелку с крошечными канапе, то стакан свежего сока, а иногда утягивая за собой кого-то из своих многочисленных знакомых старшеклассников, чтобы с гордостью представить меня им.

Пока Бекки зажигала на танцполе, а я неторопливо перекусывал, ко мне то и дело подходили люди. Компании старших школьников наперебой уверяли, что парень в красной маске выдал на сцене сумасшедший, просто космический драйв под конец. Родители же, напротив, подходили чинно и вежливо благодарили за «Вальс-бостон» — эта глубокая, мелодичная песня подарила многим взрослым парам редкую возможность по-настоящему красиво покружиться на паркете, вспомнив молодость.

Конечно, каждому из них я с самым серьезным выражением лица вещал, что на сцене выступал совершенно другой человек, а я просто мимо проходил. Но все они лишь понимающе улыбались и делали вид, что искренне мне верят. Игре в таинственного демона Инкогнито требовались свои правила, и уставшая от обыденности субурбия с удовольствием приняла эти условия.

Разумеется, помимо восторженных Бекки и Фрэнка, ко мне вскоре подтянулась и остальная наша тесная компания. Пейдж, Мэтт, Крис и Ванесса подошли плотной группой, весело переговариваясь и делясь первыми впечатлениями от праздника. Все они в один голос уверяли, что таинственный музыкант в красном костюме выдал потрясающий перформанс, и с заговорщицкими улыбками поддакивали моей легенде о том, что я просто мимо проходил. Ребята с удовольствием приняли правила этой игры в анонимность.

Девчонки пару раз попытались в шутку вытащить меня на танцпол под быстрые, ритмичные треки, которые вовсю крутил Стивен. Но я каждый раз с улыбкой качал головой и аккуратно демонстрировал им жесткие ребра своего медицинского корсета под пиджаком. Я честно предупредил всю компанию, что по настоятельному требованию доктора активные телодвижения мне сегодня заказаны. Мой максимум на этот вечер — медленные танцы, и то исключительно в том случае, если какая-нибудь сердобольная дама сама проявит инициативу и пригласит раненого героя на белый танец.

Надо сказать, что медленных композиций на школьных балах в Огайо всегда было немного — обычно штуки четыре на весь вечер. Администрация школы включала их дозированно: этого хватало, чтобы влюбленные парочки успели немного побыть наедине и пообниматься под бдительным присмотром учителей, но было явно недостаточно для того, чтобы кто-то успел переступить рамки приличий. Медляки здесь ценились на вес золота.

И к моему искреннему удивлению, меня действительно стали приглашать.

Если то, что на первый медленный танец меня без лишних церемоний утянула Бекки, сюрпризом не стало — это было абсолютно в её деятельном и заботливом характере, — то вот следующее приглашение заставило меня знатно удивиться.

Когда зазвучали первые аккорды очередной медленной мелодии, ко мне уверенной походкой направилась сама капитан команды черлидеров Старшей школы. Для понимания ситуации: да, я был высоким, широкоплечим парнем и благодаря спортивным тренировкам выглядел лет на четырнадцать-пятнадцать. Но в Solon High абсолютно все знали, что я учусь всего лишь в седьмом классе и мне только двенадцать. И вот теперь ко мне через весь зал шла формальная королева школы (формальная, потому что статус некоронованной правительницы атриума прочно удерживала Ванесса), чтобы пригласить меня на танец.

Я мельком взглянул через её плечо на Маркуса, капитана нашей старшей футбольной команды и её официального парня. Он стоял неподалеку с парнями-атлетами, спокойно наблюдал за сценой и, поймав мой взгляд, вежливо и понимающему кивнул.

Впрочем, в такой благосклонности Маркуса как раз не было ничего удивительного. Мы с ним играли в одной футбольной системе, просто в разных возрастных группах, и он прекрасно видел меня в деле как на тренировках, так и во время тяжелых матчей Конференции. Более того, по правилам школы мы, как младшие футболисты, были обязаны присутствовать на всех домашних играх старших товарищей. Но примерно со второй игры сезона главный тренер старшей команды привлек меня, Брэда, Майка и еще пару ключевых ребят из нашего состава на свою бровку в качестве неофициальных помощников. Формально нашей задачей было разносить воду игрокам, но фактически тренерский штаб и запасные игроки использовали эти моменты, чтобы прямо в боевых условиях натаскивать перспективный молодняк по тактике и чтению поля.

Такой опыт ценился невероятно высоко. И то, что капитан черлидеров пригласила меня на глазах у всех, было не просто жестом вежливости. Это была прямая, весомая заявка на то, что я окончательно становлюсь своим в самой закрытой и элитной тусовке школы — среди старших спортсменов.

Третий медленный танец я провел с Пейдж. Мэтт, стоя у колонны, совершенно не протестовал против нашей компании. Он прекрасно знал, что в танце я веду себя как абсолютный джентльмен, не позволяю себе лишних движений руками и бережно удерживаю партнершу на положенной дистанции. Это был очень красивый, наполненный юношеской грацией танец, в котором мы просто плавно двигались в такт музыке.

Но то, что произошло во время четвертого, финального медленного танца, который традиционно закрывал вечер и считался самым престижным, повергло в шок весь зал.

Ко мне через атриум неторопливой, царственной походкой направилась Ванесса.

В голове мгновенно щелкнул сухой юридический подсчет: за один-единственный вечер мне, двенадцатилетнему семикласснику, удалось потанцевать сразу с двумя признанными королевами Solon High. Это был не просто успех, это был абсолютный социальный нонсенс. За всю долгую и консервативную историю школы еще ни один кавалер не удостаивался чести разделить танцпол с обеими главными девушками за один бал.

Но самый цимес ситуации заключался в том, как на это приглашение отреагировал Крис.

В отличие от своего младшего брата Мэтта, который спокойно и зрело отнесся к моему танцу с Пейдж, Крис внезапно сорвался. Вместо того чтобы промолчать или высказать свое недовольство позже, наедине, он решил устроить громкую сцену прямо посреди затихающего зала.

— Ванесса, я запрещаю тебе танцевать с Алексом! — Крис произнес это далеко не шепотом. Его резкий, срывающийся голос отчетливо разнесся по ближайшему радиусу, заставив стоявших рядом школьников удивленно обернуться.

Он жестко перехватил Ванессу за запястье, слишком драматично пытаясь потянуть её обратно к себе. Со стороны это выглядело не как проявление мужской силы, а как глупая, истеричная попытка заявить свои права на собственность. На мой профессиональный взгляд, Крис прямо сейчас совершал колоссальную, непоправимую тактическую ошибку.

Я остался стоять на месте, демонстративно не вмешиваясь в их спор. Во-первых, Ванесса была девушкой с характером и вполне могла постоять за себя сама. Во-вторых, мое прямое вмешательство мгновенно превратило бы эту сцену в дешевую, вульгарную трагикомедию из подростковых сериалов. А я терпеть не мог дешевые шоу. Если уж устраивать представление, то так, чтобы все вокруг ахнули, а моя личная репутация взлетела до небес.

Крис, судя по всему, искренне верил, что таким резким хозяйским жестом он легко перекроет Ванессе дорогу ко мне. Наверняка парень действовал по глупым советам, которые старшие товарищи пафосно раздавали в мужской раздевалке после тренировок — все эти типичные байки о том, как «настоящий альфа должен доминировать и указывать бабе её место». Вот только правды в этих раздевалочных разговорах было ровно столько же, сколько в хвастливых рассказах заядлых рыбаков или охотников, то есть абсолютный ноль.

И Крис фатально не учел двух важнейших вещей. Во-первых, он сам не являлся главным альфой в этой школе — этот негласный статус прочно удерживали Маркус и капитаны бейсбольной и баскетбольной команд. Во-вторых, Ванесса не была безликой девочкой из массовки. Она была признанной королевой школы, а королева чисто физически не могла публично подчиниться подобному грубому требованию, иначе её собственный авторитет в глазах подруг мгновенно превратился бы в пыль. По негласным законам субурбии, королева прислушивается только к равному себе королю, а во всех остальных случаях она абсолютно вольна поступать так, как ей вздумается.

Ванесса медленно повернула голову к Крису. В её глазах зажглись холодные, ледяные искры. Она аккуратно, но невероятно твердо высвободила свое запястье из его пальцев и произнесла ровным, кристально чистым голосом, который отлично расслышали все окружающие:

— Крис, ты мне не указ. Алекс, прошу, давай потанцуем.

Она повернулась ко мне спиной к застывшему Крису и мягко положила руку мне на плечо.

В эту самую секунду социальный статус Криса как одного из главных парней школы получил первый, сокрушительный и невероятно болезненный удар. Он на глазах у всей параллели лишился своего гипотетического ореола «альфа-самца».

Лицо Криса мгновенно налилось густой краской, кулаки сжались, а в глазах вспыхнула слепая, глупая ярость. К его счастью, наделать глупостей он просто не успел. Из полутени атриума бесшумно соткалась высокая фигура его отца. Мистер Миллер с каменным выражением лица подошел к старшему сыну, молча положил тяжелую ладонь ему на плечо и жестким, не терпящим возражений движением увлек его за собой в сторону выхода — явно на очень серьезный, тяжелый мужской разговор.

Во время танца с Ванессой я молчал. Что-то спрашивать или пытаться утешить было бы верхом бестактности, да и совершенно не требовалось. Ванесса была достаточно взрослой и независимой, чтобы самой принимать решения в своей жизни и самостоятельно набивать свои метафорические шишки.

Сам танец с ней оказался на удивление приятным. Ванесса прекрасно чувствовала ритм, двигалась плавно, уверенно и всем своим видом показывала, что именно она желает вести в нашей паре. Я не стал сопротивляться. Мой утягивающий корсет и без того ограничивал подвижность, так что если Ванессе хотелось подтвердить свой пошатнувшийся статус королевы школы, мягко направляя партнера, я был только за. В конце концов, я получал свою долю удовольствия от хорошей музыки. К тому же я сильно сомневался, что сторонние зрители в полумраке зала вообще способны были определить, кто из нас ведет, а кто следует — со стороны наше кружение выглядело на редкость слаженным и гармоничным.

Но когда финальный аккорд растаял и гости начали потихоньку расходиться, я обнаружил небольшую, но весьма ощутимую проблему. Криса нигде не было. В холле у гардероба стоял Мэтт, неподалеку виднелся их отец, но сам Крис словно сквозь землю провалился.

Я мысленно вздохнул. «Крис, друг мой, ты только что собственноручно запустил процессию похорон. Похорон своих отношений с Ванессой».

Дело в том, что в консервативной американской субурбии, прямо как на старинных европейских балах, действовало жесткое негласное правило этикета: кавалер, который привел девушку на вечер, обязан проводить ее до машины или до дверей дома — в зависимости от того, как они договаривались изначально. Оставить даму одну в финале торжества считалось публичным признанием разрыва и жутким оскорблением.

Так, ладно, нужно было срочно спасать ситуацию, пока глупая подростковая драма не переросла в полноценный светский скандал. Я подумал, что Крис, возможно, просто ждет на крыльце школы. Может, парень банально застеснялся подойти к Ванессе после нашей сцены на глазах у всей параллели и решил забрать ее без лишних свидетелей за пределами атриума?

Я повернулся к стоявшей рядом девушке и галантно склонил голову:

— Мисс Бэнкфорт, окажите мне честь, позвольте сопроводить вас с этого бала.

Ванесса окинула взглядом пустеющий зал, быстро сообразив, что Криса в поле зрения действительно нет. Её красивые губы тронула едва заметная, загадочная улыбка.

— Хм-м… Да будет так, мистер Коваленко, — мягко ответила она, принимая мою предложенную руку.

Мы неторопливо двинулись к выходу из атриума. Но ни на широком освещенном крыльце школы, ни на прилегающей парковке Криса не оказалось. Зато мы отчетливо видели, как Мэтт чинно проводил Пейдж до машины её родителей, после чего спокойно сел в джип своего отца, и они медленно отчалили от школьного двора. При этом на пассажирском сиденье машины мистера Миллера я Криса тоже не заметил. Он что, действительно бросил её здесь и ушел пешком? Крис, ну какой же ты идиот.

Что ж, правила приличия никто не отменял. Раз официальный кавалер дезертировал с поля боя, его обязанности автоматически переходят к тому, кто оказался рядом. Я не стал никак комментировать или высмеивать поступок Криса. Лезть в чужие отношения без спроса — последнее дело, да и народная мудрость про «милые бранятся — только тешатся» возникла не на пустом месте. Кто знает, какие подводные камни скрывались в их паре на самом деле.

Я молча довел Ванессу до ожидавшего её семейного автомобиля. Подождав, пока личный водитель Бэнкфортов поспешно выйдет из салона и откроет заднюю дверь роскошного темного седана, я галантно помог девушке сесть внутрь, внимательно проследив, чтобы тяжелая дверь случайно не прищемила пышный подол её длинного платья.

Ванесса благодарно кивнула мне на прощание через опущенное стекло. Я дождался, пока габаритные огни её машины окончательно скроются за поворотом школьной аллеи, и только после этого развернулся и направился к своим родителям, которые уже ждали меня у нашего внедорожника. По пора было ехать домой — воскресенье подошло к концу, а завтра утром начиналась очередная учебная неделя.

***************************************************************************************

Дальнейшие недели ноября потянулись своим чередом — спокойно, рабоче и на удивление размеренно. Мы прилежно учились, бизнес на нашей базе функционировал как хорошо смазанный механизм, а мой левый бок постепенно заживал, радуя отсутствием резких вспышек боли при каждом неловком движении.

Приближался День ветеранов — дата, к которой в Штатах относятся с особым, почти сакральным трепетом. Ещё в начале месяца я твердо решил, что это отличный повод снова запустить громкую пиар-акцию для нашей компании Alex Apex Auto Care. Но на этот раз мне хотелось развернуться куда масштабнее, чем во время нашей скромной благотворительной мойки накануне 11 сентября. Мой план-максимум включал в себя бесплатную чистку не только полицейских крузеров, но и тяжелых машин пожарного департамента, а также карет скорой помощи.

Я наивно полагал, что мы устроим локальное, уютное мероприятие прямо у нас на базе. Своим людям за этот праздничный выезд я собирался заплатить из собственного кармана — благо личные финансы уже позволяли безболезненно проводить подобные имиджевые фокусы. Я думал, мы просто сделаем пару красивых совместных кадров с местными копами, пожарными и парамедиками, получим дежурную благодарственную грамоту и разъедемся по домам, довольные проделанной работой.

Однако я совершенно не учел специфику Солона. Наш пригород был тихим и благополучным местом, где практически никогда ничего не происходило. А на конец ноября как раз были запланированы очередные выборы мэра. Поскольку никаких реальных, сложных вызовов перед действующим градоначальником не стояло, для сохранения своего теплого кресла ему позарез требовались яркие социальные инфоповоды. Чистый, незамутненный пиар на теме заботы о городских службах в День ветеранов — это был королевский подарок для его предвыборного штаба.

Поэтому, как только наше предложение поступило в пожарный и полицейский департаменты, координация которых так или иначе замыкалась на городскую администрацию, мэрия мгновенно вцепилась в эту идею. Мэр лично решил выкрутить масштаб нашей скромной акции на абсолютный максимум.

Обычно в День ветеранов на центральной площади города и без того устраивали праздничные гуляния, но в этот раз городские власти решили сделать нашу благотворительную мойку одним из главных элементов праздничной программы.

В назначенный час на брусчатку центральной площади торжественно выкатился праздничный десант: огромная дежурная пожарная машина — знаменитый, сияющий хромом и свежим лаком «Engine 1» марки «Американ ЛаФранс» (American LaFrance), два желто-белых реанимобиля скорой помощи и четыре полицейских крузера.

Для моей мобильной команды из двадцати экипированных до зубов сотрудников работы здесь было от силы на час, даже несмотря на кусачий ноябрьский холод. Но вокруг нас развернулось настоящее шоу. Помимо толпы зевак на площадь подтянулись репортеры местных телеканалов. Вся площадка была затянута нашими фирменными оранжево-черными корпоративными баннерами, которые очень стильно соседствовали с символикой полиции, пожарных и официальной эмблемой городской администрации.

Наш трудовой перформанс снимали сразу несколько камер. Под прицелом объективов мэр города, шериф и начальник пожарной охраны с максимально торжественными лицами по очереди жали мне руку. После официальной части мы устроили грандиозную неформальную фотосессию с рядовыми спасателями, врачами и патрульными.

Ребята из моей команды веселились от души. Неугомонная Бекки умудрилась очаровать сурового пожарного капитана, выпросила у него тяжелую защитную каску и устроила целую фотосессию прямо в ней. Пейдж проявила не меньшую изобретательность: она выпросила у медиков стетоскоп и с самым серьезным видом позировала перед камерами на фоне открытых дверей реанимобиля, придерживая руками дефибриллятор и разложенный реанимационный набор.

Ну а я, поддавшись ностальгии по своей прошлой юридической практике — в конце концов, в свое время я проходил практику в том числе и в следственных отделах полиции, — уверенно направился к патрульным копам. Настоящего оружия двенадцатилетнему пацану, разумеется, никто в руки не дал, но ребята с удовольствием разрешили мне посидеть за рулем легендарного «Форда Краун Виктория» (Ford Crown Victoria), выдав в качестве реквизита для эффектных кадров тяжелую полицейскую дубинку и настоящие стальные наручники.

Когда работа была закончена, к каждому из нас по очереди подошли журналисты с микрофонами, чтобы взять короткие интервью.

Реакцию наших одноклассников и учителей во вторник утром трудно было передать словами. Накануне вечером наши улыбающиеся физиономии крупным планом показали в вечернем блоке городских новостей, а на следующее утро мы красовались на передовице местной газеты. Огромный снимок всей нашей команды в обнимку с мэром, пожарными и полицией занял добрую половину первой полосы.

В качестве приятного бонуса наша компания в лице мамы как генерального директора получила роскошную официальную грамоту в специальном презентационном кейсе-витрине — с золотым тиснением и личной благодарностью от города за наш весомый вклад в популяризацию и поддержку муниципальных служб. Это была чистая, безоговорочная победа по всем фронтам, которая разом превратила Alex Apex Auto Care из просто хорошей подростковой подработки в уважаемый городской бренд.

***************************************************************************************

В самой школе жизнь постепенно вернулась в привычное, спокойное русло. Однако за фасадом этой повседневной рутины назревала настоящая буря. Отношения Ванессы и Криса стремительно вошли в стадию крутого пике, и этот процесс развивался настолько классически, что заслуживал отдельного внимания.

Началось всё в первый же понедельник после Хэллоуинского бала.

Утром Крис появился в холле с великолепным, дорогим букетом цветов. Было очевидно, что накануне парень получил от отца знатную взбучку за свою безобразную выходку на глазах у всей школы. Вид у него был слегка пришибленный, но решительный. Крис прилюдно, перед кабинетами, принес Ванессе искренние извинения за свое воскресное поведение.

Сам по себе жест был красивым и правильным. Если бы Крис почаще включал собственную голову и перестал строить отношения на сомнительных советах из подростковых журналов или баек старших приятелей, у них с Ванессой действительно всё могло бы сложиться прекрасно. Они отлично смотрелись вместе и до этого момента выглядели по-настоящему счастливыми.

Ванесса извинения приняла благосклонно. На её лице отразилась искренняя, теплая радость — подарок ей явно пришелся по душе. Поскольку носить с собой по классам огромную охапку цветов было физически неудобно, она аккуратно вытащила из букета несколько бутонов, чтобы украсить свой стол, а остальное передала водителю, чтобы тот отвез цветы к ней домой. Весь понедельник она ходила по урокам с легкой, сияющей улыбкой.

Но эта идиллия продлилась ровно один день. Во вторник их хрупкий мир окончательно разбился вдребезги. Ирония судьбы заключалась в том, что именно я — совершенно того не желая — стал тем самым айсбергом, который пробил смертельную пробоину в борту их подросткового «Титаника».

При этом я не предпринимал абсолютно никаких действий, направленных против Криса или их союза. Напротив, я искренне желал им счастья. Но виновником торжества стал обыкновенный брелок.

Тот самый эксклюзивный сувенир из стерлингового серебра, который я в субботу подарил Элеоноре Бэнкфорт в качестве извинения.

Как выяснилось позже, Ванесса дома увидела у мамы эту изящную серебряную вещицу и буквально загорелась желанием заполучить её себе. Ей очень понравилась детальная миниатюрная копия диковинного трехколесного аппарата, и она выпросила ее у матери, чтобы повесить на свой мобильный телефон как модную фенечку. Для Элеоноры, у которой полки ломились от дизайнерских аксессуаров, ювелирных безделушек и фирменных брелоков от модных домов, это не представляло никакой ценности, и она легко отдала серебряную фигурку дочери. Вот только миссис Бэнкфорт не посчитала нужным уточнить, кто именно преподнес ей этот презент и при каких обстоятельствах.

Сама Ванесса никогда вживую моего электротрайка не видела. Школьная велосипедная стоянка и автомобильная парковка, где её каждое утро аккуратно высаживал водитель, находились в совершенно разных частях обширного кампуса. Соответственно, она понятия не имела, чьё транспортное средство изображает её новая серебряная игрушка.

Но брелок был выполнен как точная, безупречная копия моего рабочего трайка — с узнаваемым силуэтом, элементами нашей фирменной ливреи и крошечными логотипами Alex Apex Auto Care. А вот Крис, в отличие от своей девушки, видел мой аппарат едва ли не каждое утро. Мы жили на одной улице, оба добирались до школы на двух колесах, и Крис, пока только мечтавший о водительских правах и первом собственном автомобиле, не раз с интересом рассматривал мою технику.

Он узнал силуэт трайка мгновенно. И, надо отдать ему должное, парень честно держал себя в руках почти до самого обеда.

Во вторник у Криса образовалось свободное «окно» как раз во время нашего обеденного перерыва. Его класс обычно обедал в другой таймслот, но в этот раз он решил воспользоваться возможностью и провести свободный час с нашей компанией.

Мы устроились за своим привычным столом в столовой, расположенным чуть в стороне от центральных, самых шумных рядов. Разговор тек лениво и ни о чем. Ванесса увлеченно рассказывала девушкам про вчерашний утренний букет, стараясь при этом деликатно обходить тему самого Хэллоуинского бала. Бекки и Пейдж охотно ей поддакивали, тоже ни словом не упоминая о воскресном инциденте на парковке. Было видно, что девочки заранее заключили молчаливый пакт, решив поберечь ранимое мужское самолюбие Криса.

И тут Ванесса, решив похвастаться обновкой, небрежно выложила на полированный стол свой телефон.

Новая серебряная фенечка мягко звякнула о пластик. Хлоя, Эмили и Мэтт тут же придвинулись ближе, разглядывая изящную ювелирную работу и наперебой нахваливая оригинальный дизайн.

Помимо меня, этот брелок сразу же узнали еще трое за столом: Бекки, Пейдж и Крис. Девушки — потому что сами работали на AAAC и прекрасно знали о нашей новой сувенирной продукции, а Крис — потому что этот силуэт слишком сильно примелькался ему по соседству. Сложно не узнать технику парня, который живет в паре домов от тебя.

Судя по всему, строгие наставления отца еще были свежи в памяти Криса. Он не стал устраивать дикий ор на всю столовую, привлекая внимание сотен учеников, но скандал прямо за нашим столом разразился мгновенно. И для разнообразия Крис решил направить весь свой накопившийся гнев непосредственно на меня.

— Алекс, это еще что за хрень? — резко спросил он, требовательно указывая пальцем на телефон Ванессы.

Я сделал глоток сока, аккуратно поставил стакан обратно и посмотрел на него. После сытного обеда я пребывал в глубоком, философском расположении духа, что придавало моим манерам и ответам изрядную долю ледяного спокойствия и отстраненности.

— Это брелок, Крис, — ровным голосом ответил я. — Судя по креплению, изначально он предназначался для ключей. Но Ванесса нашла ему более интересное применение, закрепив как подвеску для телефона.

— Я прекрасно вижу, что это брелок, Алекс! — Крис начинал заметно закипать, его ноздри гневно раздулись. — Я спрашиваю, почему твой брелок оказался у Ванессы? Как он вообще попал к моей девушке?

— Наверное, потому, Крис, что это не мой брелок, — я слегка приподнял брови, глядя на него со спокойным дружелюбием. — И именно поэтому я не имею ни малейшего понятия, как он у неё оказался. Ты не пробовал спросить об этом её саму? Знаешь, психологи утверждают, что спокойный диалог с умным собеседником помогает найти ответы на большинство возникающих вопросов.

Мой голос звучал абсолютно расслабленно, мягко и неторопливо. Для любого стороннего наблюдателя это выглядело так, словно взрослый человек терпеливо объясняет маленькому ребенку, почему небо синее, а звезды светятся по ночам. И эта моя подчеркнутая невозмутимость бесила Криса еще сильнее.

— Это точная копия твоего трайка, Алекс! — Крис буквально процедил слова сквозь зубы. — Я видел точно такой же у тебя. На твоей связке ключей.

В наблюдательности ему действительно нельзя было отказать. На моих домашних ключах действительно висел такой же серебряный аксессуар. Вот только эти сувениры, хоть и являлись штучным ювелирным товаром, всё же были выпущены небольшой серией.

— Алекс, я запрещаю тебе делать какие-либо подарки Ванессе! — Крис окончательно потерял контроль над своими эмоциями, переходя на откровенный, глупый наезд. — Запомни раз и навсегда: она моя девушка! И ты, Ванесса… я запрещаю тебе принимать от него что-либо!

Это было уже за гранью. Парень не просто перегнул палку — он с размаху наступил на те же самые грабли, грубо нарушив личные границы как мои, так и своей девушки. Криса следовало аккуратно, но твердо поставить на место.

Строчку про запрет на принятие подарков в адрес Ванессы я демонстративно проигнорировал — она была достаточно взрослой, чтобы самой разобраться с этим абсурдом. А вот на выпад в свою сторону я ответил действием.

Я не спеша полез в карман куртки, достал свою связку ключей и мягко опустил её на стол. Серебряный трайк отчетливо звякнул, улегшись рядом с моей ладонью. Подростковая мутация моего голоса уже практически завершилась, так что при желании я мог выдать очень глубокий, низкий и неожиданно весомый тембр, в котором сейчас отчетливо проступили холодные стальные нотки.

— Как видишь, Крис, мой личный брелок всё еще находится при мне, — спокойно произнес я, глядя ему прямо в глаза. — А знаешь почему? Я открою тебе небольшой секрет. Таких брелоков существует всего около пятидесяти штук на весь мир. Они есть у меня, у окружного судьи, у вице-президента нашего банка, у ведущего хирурга городской больницы и еще у десятка весьма уважаемых и статусных людей этого города. И появились они у них потому, что я лично преподнес их в качестве эксклюзивного подарка за то, что эти люди доверили моей компании обслуживание своих редких и дорогих автомобилей.

Я сделал небольшую паузу, давая моим словам как следует отпечататься в головах присутствующих.

— Я не знаю и не могу знать, где именно Ванесса взяла свой брелок. Но я точно знаю, что один из этих серебряных сувениров я лично вручил в субботу миссис Бэнкфорт, когда она привезла на детейлинг свой коллекционный родстер. А теперь, Крис, позволь мне дать тебе один очень простой совет, который наверняка пригодится тебе в будущем: прежде чем делать громкие заявления или совершать поступки, всегда думай о последствиях. Они могут оказаться для тебя крайне неприятными.

— Это что, угроза, Алекс? — хрипло спросил Крис, подаваясь вперед.

— Нет, Крис. Это очень дружеское предупреждение.

Прежде чем парень успел выдать очередную глупость, Ванесса молча и невероятно плавно поднялась со своего места. Её лицо превратилось в абсолютно непроницаемую, холодную мраморную маску.

— Крис, встань и пойдем на улицу, — тихо, но с такой силой в голосе произнесла она, что Крис невольно втянул голову в плечи. — Нам нужно поговорить в более тихом месте. Бекки, унесешь мой поднос? Спасибо.

Не дожидаясь ответа, она жестко перехватила Криса чуть выше локтя и буквально поволокла опешившего парня к выходу из школьной столовой. Вся наша компания за столом проводила их взглядами в абсолютном молчании. Картина складывалась, мягко говоря, безрадостная.

Мэтт тяжело вздохнул, потирая переносицу, и смущенно посмотрел на нас:

— Ребята, простите его… Отец действительно очень серьезно с ним говорил по поводу воскресенья. Я искренне думал, что до Криса наконец-то дошло, и он осознал свои ошибки. Но, судя по всему, этот разговор пролетел мимо ушей.

Мы так и не узнали, что именно Ванесса высказала Крису во время того разговора с глазу на глаз на заднем дворе школы, но эффект превзошел все ожидания. Почти на две недели парень словно испарился с наших радаров: он полностью притих, перестал цепляться к деталям и больше ни разу не поднимал тему дурацких брелоков или любых других подарков Ванессы.

Они продолжали встречаться, ходили в кино, просиживали вечера в местных кафе и развлекательных центрах. Со стороны казалось, что Крис наконец-то взял себя в руки, успокоился и сделал правильные выводы.

Стоит отдать Ванессе должное — она приняла очень зрелое, взвешенное решение. С этого момента на все свидания с Крисом она ходила исключительно вдвоем, полностью отказавшись от прежнего формата групповых посиделок с Мэттом, Пейдж, Бекки и уж тем более со мной. Думаю, именно этот переход к классическому формату «тет-а-тет» и вернул Крису пошатнувшуюся уверенность в себе. В конце концов, теперь он получал всё её внимание без остатка. Хотя я сильно сомневался, что их близость заходила дальше робких объятий и невинных поцелуев на прощание — пуританское домашнее воспитание Ванессы выстраивало жесткую границу, через которую она Криса категорически не пускала.

Что же касается Мэтта и Пейдж, то у них тоже всё развивалось своим чередом. Они регулярно бегали на свидания и с завидным упорством тащили нас с Бекки за собой «для компании».

Благодаря этой их инициативе мы с Бекки, хоть и оставались сугубо друзьями без намека на романтику, умудрились обойти буквально все культовые места для влюбленных парочек в нашем городке. Мы тестировали новые вкусы мороженого, пропадали в залах игровых автоматов и бродили по тихим паркам, весело обсуждая школьные дела и рабочие смены в AAAC.

Эта идеальная осенняя идиллия благополучно продержалась до середины ноября. А точнее — до Дня ветеранов и последовавших за ним событий.

Как я уже говорил, наша благотворительная пиар-акция с мытьем машин спецслужб получила неожиданно мощный резонанс. Нас с Бекки и Пейдж крупным планом показали в вечерних городских новостях, а утренние газеты вышли с нашей большой совместной фотографией на передовице. Это видел весь Солон. Включая, разумеется, и Криса.

Думаю, именно восторженная подача телевизионщиков в сочетании с теми редкими намеками, которые Генри и Элеонора Бэнкфорт отпускали во время нашего памятного барбекю, и послужили детонатором для очередного срыва Криса.

Одно дело — краем уха улавливать полунамеки родителей твоей девушки о том, что ты ей не пара и что где-то рядом крутится куда более перспективный кандидат. И совсем другое — получить неопровержимые вещественные доказательства этого факта прямо с экрана телевизора.

До этого момента Крис мог тешить свое самолюбие иллюзиями. Свои реальные доходы я никогда не афишировал, остальные ребята из компании тоже помалкивали. Для Криса и Мэтта, которые сами никогда не работали, моя контора выглядела как забавная подростковая шалость — просто пацаны и девушки с ведрами и губками зарабатывают по пять баксов на карманные расходы. Они не понимали разницы между обычной чисткой кузова и премиальным детейлингом с чеком в сотню долларов за сессию.

В школьной, чисто подростковой иерархии Крис стоял на несколько ступеней выше меня. Он был старше, играл в баскетбол, и все были уверены, что в следующем году он гарантированно получит почетную повязку капитана. Мне же, как центру в американском футболе, капитанство не светило по определению — эта роль традиционно доставалась квотербекам или ярким раннинбекам. Крис чувствовал себя хозяином положения.

Но кадры из вечерних новостей, где мэр города с широкой улыбкой трясет мне руку под прицелом телекамер, а диктор уважительно называет двенадцатилетнего подростка «молодым и перспективным предпринимателем, вносящим вклад в поддержку городских служб», начисто разрушили эту его иллюзию превосходства. Крис внезапно осознал, что на моем фоне он выглядит обычным серым школьником, не создавшим в этой жизни абсолютно ничего. И это осознание ударило по его эго с силой многотонного пресса.

Решать свои проблемы цивилизованно Крис так и не научился, поэтому снова решил отыграться на мне. Наивный огайский юноша.

Сцена разыгралась во время очередного большого обеденного перерыва. Буквально за десять минут до звонка администрация школы через систему громкоговорителей официально зачитала благодарность в адрес сотрудников нашей компании за проявленную гражданскую инициативу в День ветеранов. За столом нашей компании царило оживление, ребята поздравляли нас с успехом.

И надо же было такому случиться, что у Криса в этот момент снова было свободное окно в расписании. Он вошел в столовую, быстро отыскал глазами наш столик и целенаправленно направился ко мне. На этот раз парень даже не пытался держать себя в рамках приличий.

— Что за хуйня, Алекс?! — Крис с силой уперся ладонями в край нашего стола, нависая надо мной. — Какого хуя твоя мерзкая рожа весь вчерашний вечер крутилась по телеку, а сегодня светится со всех передовиц? Какого хуя тебе не сиделось дома, ебаный русский?!

За столом мгновенно воцарилась мертвая тишина. Разговоры смолкли. Мэтт побледнел, а Бекки испуганно замерла со стаканом в руке.

Что касается меня… Крис не просто перегнул палку, он с разбегу перешагнул черту. Ладно нецензурная брань — мои коллеги из прошлой жизни соврать не дадут: в минуты кризисных сделок я мог выдать такие многоэтажные конструкции, перед которыми померк бы и знаменитый малый петровский загиб. К крепкому словцу в свой адрес я относился философски — дело житейское, рабочий момент.

Но вот чего я категорически не переваривал, так это когда меня называли «русским» в оскорбительном контексте. Дело было вовсе не в предвзятости к соседям. Будучи родом из Донецка, я искренне любил и великую русскую литературу, и душевные песни, да и вообще, как космополит, никогда не делил людей на первый и второй сорт по паспорту. Но дело в том, что в своей взрослой, сознательной жизни я четко и однозначно идентифицировал себя как украинца. И никому — а уж тем более какому-то закомплексованному подростку из американской глубинки — не позволял коверкать свою национальную идентичность.

Обычно в таких ситуациях я просто мягко и спокойно поправлял собеседника. Но сегодня…. сегодня мои внутренние ограничители сработали с небольшим опозданием.

Я медленно поднял голову, глядя на него снизу вверх абсолютно расслабленным, почти скучающим взглядом, и произнес негромко, но предельно отчетливо:

— Охлади свое траханье, Каштаноголовый. Чего это ты до меня доебался? Если ты вдруг по парням, то я вынужден тебя разочаровать — меня интересуют исключительно девушки, так что ты точно не в моем вкусе. А что касается новостей… Ну извини, Крис, я банально фотогеничнее тебя, поэтому телевизионщики и выбрали меня. Но если тебе так сильно хочется получить свою минуту славы — пойди и сделай для города хоть что-нибудь полезное. Глядишь, тогда и твое лицо напечатают в газете вместо объявлений о распродаже уцененной мебели.

Упоминание в одном предложении обидного для жителей Огайо прозвища «Каштаноголовый» (Buckeye), прозрачный намек на его латентные симпатии ко мне и констатация его полной социальной бесполезности подействовали на Криса как ведро бензина, вылитое в тлеющий костер.

Слепая ярость окончательно отключила остатки его разума. С диким рыком Крис буквально бросился на меня через угол стола, выставив вперед руки.

В своем атакующем порыве Крис совершенно не учел, с кем именно решил помериться силами. Мы хоть и были примерно одного роста, но за счет плотной мышечной массы я оставался заметно тяжелее и банально сильнее его. К тому же моя позиция центра в американском футболе требовала постоянного умения держать жесткий удар, блокировать соперника и просчитывать чужие траектории за доли секунды. Ну а решающим гвоздем в крышку его тактического гроба стала школа нашего тренера Бёрнса, который на тренировках помимо официальной программы ради шутки показывал нам, как технично и абсолютно незаметно подсекать бегущего на тебя человека, всегда приговаривая: «Чисто на всякий случай, парни, мало ли где вам придется защищать цвета школы».

За долю секунды до того, как Крис успел вцепиться в мою одежду, я плавно, неуловимым движением качнулся корпусом вправо, уходя с линии его атаки, и одновременно с этим коротко, почти незаметно выдвинул левую ногу, делая жесткую подножку.

Расчет оказался математически точным. Крис, несшийся на меня на полной скорости, потерял опору. Вот только прямо за мной находился не ровный свободный пол, а тяжелый обеденный стол. Лишившись равновесия, Крис по инерции полетел вперед и со всей дури приложился лбом и переносицей о жесткий угол столешницы.

Раздался сочный, глухой удар, мгновенно заглушивший гул столовой, а следом за ним — жалобный хруст пострадавшего носа. Крис мешком свалился на пол, зажимая лицо руками, сквозь пальцы которых мгновенно заструилась яркая кровь.

На шум падения и крики девушек из-за соседних столов тут же сбежались дежурные преподаватели во главе со школьным администратором. По всем стандартным правилам американской государственной школы нас двоих должны были немедленно отстранить от занятий на несколько дней, вызвать родителей в кабинет директора и устроить показательную порку с занесением в личное дело. Драка в столовой — это гарантированное наказание от администрации школы.

Но в нашей ситуации дьявол крылся в тончайших деталях. Прежде всего, сработал колоссальный акустический контраст: если Крис орал свои оскорбления и отборный мат на всю столовую, то я отвечал ему почти шепотом, так что мои слова услышали только ребята за нашим столом и пара человек по соседству. Для прибежавших на шум учителей картина выглядела однозначно — неуправляемый старшеклассник прилюдно устроил истерику и набросился на младшего. К тому же у меня было идеальное алиби. Саму атаку Криса видели абсолютно все, а вот мою быструю, скрытую подножку под столом не заметил никто. В глазах дежурных преподавателей парень просто споткнулся в слепой ярости и из-за паршивой координации пропахал носом столешницу, сделав себя единственным виновником собственного несчастья.

Но самым весомым, решающим фактором стал национальный вопрос. Крис в своей глупой тираде слишком громко и отчетливо выкрикнул ксенофобское оскорбление. Для руководства школы Солона, панически боявшейся любых намеков на дискриминацию или шовинизм, это был не просто рядовой дисциплинарный залет. Это был кошмарный, смертный грех, пахнущий грандиозным судебным иском от моих родителей и разрушительными проверками из департамента образования штата. Естественно, заминать эту историю в мою пользу администрация была готова любой ценой, лишь бы я не стал раздувать скандал за пределами кампуса.

Пока бледного, хныкающего Криса под конвоем вели в медицинский кабинет, дежурный администратор отвел меня в сторону для предварительного опроса. И тут я разыграл свою главную дипломатическую карту.

Я не стал требовать возмездия. Напротив, я посмотрел на учителя максимально спокойным, слегка грустным и понимающим взглядом жертвы:

— Сэр, я не держу зла на Криса и не виню школу в случившемся. Крис просто очень сильно приревновал меня к своей девушке, Ванессе. В нем говорили исключительно бушующие подростковые эмоции, а не реальная ненависть. Он не контролировал себя. Пожалуйста, давайте не будем раздувать из этого формальный конфликт.

Услышав от меня эти сакральные слова, администратор облегченно выдохнул. Моё заявление означало главное: я не собираюсь жаловаться родителям, нанимать адвокатов и раздувать из этой глупой подростковой драки громкий расистский скандал в прессе. Школа была спасена от грандиозной головной боли.

В итоге администрация приняла соломоново решение. Меня аккуратно вывели из-под удара, решив даже не беспокоить моих родителей звонками.

А вот Крису повезло значительно меньше. За публичные оскорбления, нецензурную брань в столовой и попытку нападения на младшего ученика он получил жесткое официальное отстранение от занятий в школе до самого конца ноября. Но самым болезненным ударом для него стало официальное предупреждение от спортивного департамента: еще одна подобная выходка вне игрового поля — и его с треском вышвырнут из баскетбольной команды школы без права восстановления до самого выпуска.

*******************************************************************************

Стоит пояснить, что отстранение от занятий в американской школе — это далеко не внезапные каникулы, как могло бы показаться со стороны. В Штатах подобная мера считается крайне суровым наказанием с жесткими юридическими последствиями. Крису теперь предстояло буквально зубами выгрызать право на аттестацию: каждый пропущенный урок ему приходилось отрабатывать тоннами подробных рукописных эссе по пропущенным темам.

Но самым неприятным был строгий дневной комендантский час. По закону отстраненный ученик не имел права находиться на улицах города в те часы, когда в школе идут занятия. Если бы Криса в это время остановил обычный полицейский патруль, школе тут же ушел бы рапорт, что автоматически гарантировало парню мгновенное отчисление за нарушение условий наказания.

Теоретически Крис мог бы встречаться с Ванессой во внеурочное время, но чета Миллеров устроила старшему сыну такой показательный домашний арест, перед которым померкли бы любые школьные запреты. У него безжалостно отобрали мобильный телефон, а доступ к домашнему компьютеру ограничили парой часов в неделю исключительно для учебы. Лишившись связи с внешним миром, Крис оказался в глухой информационной блокаде, и его общение с Ванессой практически сошло на нет.

Вот только Ванесса совершенно не планировала примерять на себя образ преданной жены декабриста. Она была молодой, красивой и популярной девушкой, у которой в самом разгаре была яркая школьная жизнь, и тратить лучшие осенние недели на добровольное затворничество ради наказанного парня она не собиралась. Пока Крис уныло корпел над учебниками под надзором родителей, Ванесса продолжала веселиться, ходить в кино и посещать все городские развлечения вместе с нашей компанией.

Поскольку Мэтт по-прежнему гулял с нами, Крис через младшего брата прекрасно знал, как именно его девушка проводит свое свободное время. И это знание, без сомнения, медленно выжигало его изнутри.

Впрочем, Ванессу в этой ситуации можно было понять. Когда твой парень с завидной регулярностью заплывает за буйки здравого смысла и устраивает дикие сцены на глазах у всей школы, розовые очки влюбленности неизбежно разбиваются вдребезги. К её собственному разочарованию добавлялся и мягкий, но методичный прессинг дома. Генри и Элеонора Бэнкфорт во время семейных ужинов очень деликатно, но уверенно подводили дочь к мысли, что Крис Миллер — далеко не тот человек, который достоин быть рядом с ней.

Примечательно, что в этих домашних беседах родители никогда не пытались сосватать Ванессу мне. Хотя Генри и Элеонора искренне верили, что лучшие деловые союзы скрепляются родственными узами, здесь играли роль два важных фактора.

Во-первых, та ценная информация, которой я поделился с отцом и Генри, на текущий момент еще не принесла Бэнкфортам ни одного цента прибыли — её всё еще тщательно анализировали и проверяли ведущие аналитики фонда.

Во-вторых, Генри и Элеонора слишком сильно любили свою дочь, чтобы устраивать для неё брак по расчету, сколько бы денег мои аналитические прогнозы им не принесли. Они были умными, искушенными в бизнесе людьми и прекрасно знали еще с десяток надежных способов гарантировать мою лояльность своему семейству, вообще не вовлекая в эти игры Ванессу.

Еще одним невидимым, но глубоким разломом в отношениях Ванессы и Криса стал сам характер его ухаживаний. Дело было вовсе не в том, что Крис пытался форсировать физическую близость — любые подобные поползновения Ванесса пресекала мгновенно и очень жестко. Проблема крылась в самой эстетике их общения.

Ванесса с раннего детства зачитывалась сентиментальной дамской прозой в мягких обложках. На подсознательном уровне она ждала от своего избранника именно того возвышенного, красивого и уважительного отношения, которое так щедро описывали авторы на страницах её любимых книг. Ей хотелось изящных комплиментов, красивых жестов и тонкого понимания её настроения.

Крис же черпал свои познания об отношениях из совершенно иных источников. Он ориентировался на примитивные советы с ранних интернет-форумов, сомнительные статьи из молодежных глянцевых журналов и, что хуже всего, на хвастливые байки старших парней из баскетбольной раздевалки. В результате его манера ухаживать казалась Ванессе то излишне напористой, то глупой, то откровенно грубой.

Сама по себе такая разница в ожиданиях не была бы смертельной — миллионы девушек в мире зачитываются романами, но в итоге счастливо живут с самыми обычными приземленными парнями. Но в случае с Ванессой и Крисом этот зазор между мечтой и реальностью наложился на его агрессивное поведение, ревность и глупые вспышки гнева, превратив их отношения в медленно тлеющий пороховой погреб.

Долгожданный День благодарения прошел тихо, в уютном и теплом семейном кругу. Мы не устраивали пышных приемов и сами никуда не ходили, наслаждаясь редкой возможностью просто побыть вместе дома за праздничным столом.

В школе по этому случаю традиционного бала проводить не стали, заменив его большим торжественным концертом. Для меня этот вечер стал особенным — я выступал на школьной сцене не сольно, а в составе сводного симфонического оркестра Solon High, заняв свое законное место в рядах второй скрипки.

Концерт получился по-настоящему роскошным и масштабным. Помимо нашего оркестра, свои сложные праздничные программы представили духовой и знаменитый маршевый оркестры школы, а завершал вечер яркий сет от школьного джаз-бэнда. Это было великолепное, торжественное погружение в мир классической и инструментальной музыки, собравшее полный зал благодарных зрителей, среди которых наши с Бекки и Пейдж родители аплодировали громче всех.

Так, под шуршание последних опавших листьев, первые робкие метели и величественные звуки оркестра, незаметно пролетел ноябрь. На пороге стоял заснеженный декабрь, несущий с собой новые заботы, зимние праздники и новые повороты в наших судьбах.

Глава 10 Хрустальный триумф и ледяной Коцит

«…Самое мрачное место в аду предназначено для тех, кто в пору великих моральных потрясений сохранял нейтралитет».— Данте Алигьери, «Божественная комедия» (в популярном переложении).

Декабрь принес в Огайо настоящую классическую зиму — со снегопадами, засыпавшими аккуратные лужайки Солона пушистыми сугробами, и бодрящим морозным воздухом. Близость Великих озер и канадской границы давала о себе знать во всей красе: пронизывающие северные ветры то и дело приносили обильные снежные заряды, превращая дороги в суровое испытание для местных автомобилистов.

Для нашего бизнеса в Alex Apex Auto Care наступил период новых вызовов. Зимний детейлинг кардинально отличался от летнего — теперь нашими главными врагами стали дорожная соль, агрессивные реагенты и постоянная слякоть. Поток клиентов не редел, ведь владельцы дорогих машин прекрасно понимали, что зимняя химия способна за пару месяцев превратить безупречное лакокрасочное покрытие в решето, если вовремя не защитить кузов специальными составами.

Несмотря на то, что все основные работы мы проводили в теплых, хорошо отапливаемых гаражах клиентов, я как руководитель прекрасно понимал: комфорт сотрудников — это залог качества. Двери гаражей то и дело открывались, и по полу неизбежно тянуло сырым холодом. К тому же, сам процесс мойки, даже в закрытом помещении, всегда сопряжен с высокой влажностью.

Заботясь о здоровье своей команды, я выделил солидную сумму из бюджета компании и закупил для всех сотрудников специальную зимнюю униформу.

От нашего стандартного летне-осеннего комплекта она отличалась кардинально. Я заказал плотные, но дышащие мембранные комбинезоны с дополнительными слоями современного легкого утеплителя, который не стеснял движений. Главной фишкой комплекта стали высокотехнологичные непромокаемые перчатки с прорезиненным покрытием на ладонях — они надежно защищали руки ребят от ледяной воды и химии, сохраняя чувствительность пальцев при тонкой полировке. Естественно, вся зимняя экипировка была выполнена в наших фирменных оранжево-черных цветах с аккуратными светоотражающими нашивками и логотипом AAAC на груди и спине.

Обошлось это удовольствие недешево, но компания без проблем могла позволить себе такие траты, а сами инвестиция окупилась мгновенно. Ребята оценили такую заботу: никто не шмыгал носом, работа спорилась, а профессиональный вид моих сотрудников, одетых с иголочки в одинаковую теплую форму, вызывал у приезжавших клиентов еще больше уважения и доверия к нашему бренду.

***************************************************************************************

А в школе тем временем кипели нешуточные страсти.

В начале декабря двухнедельное отстранение Криса наконец-то подошло к концу. Грешным делом я надеялся, что вынужденное домашнее затворничество и монотонное написание учебных эссе дали парню время переосмыслить свое поведение. Ведь как обычно бывает в нормальном мире? Тебе дают вынужденную паузу, ты сидишь взаперти, остаешься наедине со своими мыслями и в конце концов приходишь к логичным выводам: где именно ты накосячил, какие деструктивные черты характера стоит запрятать поглубже, а какие, наоборот, вытащить на передний план для исправления ситуации.

Далеко за примером ходить не надо было — взять того же Мэтта, младшего брата Криса. Он встречался с Пейдж и совершенно не ревновал её к каждому встречному столбу. А ведь Пейдж — яркая чирлидерша, которая по определению всегда находится в самом эпицентре мужского внимания всей школы. И ничего, Мэтт относился к этому абсолютно спокойно, легко, без зажимов и глупых комплексов. Он ни разу не устроил сцену, когда другие парни делали Пейдж дежурные комплименты.

Казалось бы, Крису в этом плане должно быть еще проще и комфортнее. Ванесса прочно удерживала статус безоговорочной королевы школы, причем старшеклассники за её холодную, неприступную грацию уже вовсю величали её Ледяной Королевой. Ею искренне восхищались, но исключительно на расстоянии — никто в здравом уме не позволял себе отпускать в её адрес двусмысленные шуточки или дешевые подкаты.

Я искренне не понимал, откуда в Крисе росла эта патологическая, удушающая ревность ко всему, что движется и носит брюки. Ведь Ванесса ответила взаимностью на его довольно неуклюжие — с моей точки зрения — ухаживания. Раз она выделила именно его из огромной толпы претендентов, значит, он уже победил! Цени это, береги и радуйся.

Но нет, начиная с середины октября поведение Криса становилось всё более подозрительным и нервным. Я мог лишь догадываться, что именно тогда Генри и Элеонора Бэнкфорт начали дома капать дочери на мозги, деликатно намекая на несостоятельность её выбора. Единственный раз, когда подобные шпильки прозвучали прилюдно в присутствии самого Криса и его родителей, случился на нашей барбекю-вечеринке. И то намеки были настолько ювелирными, что уловить их истинный смысл смог только я, опираясь на свой солидный жизненный багаж из прошлой реальности.

Впрочем, нормальным подростком я сам был чертовски давно, так что не мне судить о гормональных бурях в голове Криса. Красота, как известно, в глазах смотрящего.

Но если Крис по итогам своего домашнего ареста и пришёл к каким-то выводам, то они оказались бесконечно далеки от того, чего так терпеливо ждала Ванесса.

Похоже, во время своего отлучения от школы Крис времени даром не терял и увлеченно штурмовал ранние интернет-форумы или зачитывался статьями в подростковых журналах на тему: «Как заставить девушку бегать за тобой». И авторы этих опусов снабдили несчастного парня максимально вредными, токсичными советами.

Потому что сразу после своего триумфального возвращения в коридоры Solon High Крис начал показательно и очень шумно флиртовать с другими девчонками. Причем делал он это нарочито небрежно, стараясь обязательно оказаться в поле зрения Ванессы — то у её шкафчика, то в проходах столовой.

Чего именно пытался добиться этот гений пикапа, оставалось загадкой. Ванесса была представительницей того редкого типа девушек, на которых подобные топорные манипуляции не действуют в принципе. Вместо того чтобы закатить сцену ревности или броситься отвоевывать своего мужчину, она, верная своему аристократическому воспитанию, просто полностью игнорировала его дешевые провокации.

Точнее, она игнорировала художества Криса исключительно на публике, сохраняя безупречное лицо Ледяной Королевы. Но при этом она нашла очень изящный способ донести до Криса степень своего глубокого неудовольствия. Как по секрету рассказал нашей компании Мэтт, Ванесса резко сократила время их личных свиданий. Встречи стали короткими, сухими, а их количество сократилось до минимума.

Вот только Крис, ослепленный собственной стратегией, намека не понял. Вместо того чтобы остановиться, он изо дня в день лишь наращивал обороты, и его заигрывания с другими девчонками становились всё более вызывающими.

Реакция нашей компании была единодушной. Женская половина в лице Пейдж, Бекки, Хлои и Эмили без обиняков заявила Ванессе, что Крис — законченный козел, бабник и просто не заслуживает её внимания.

Мы с Мэттом дипломатично отмалчивались. Мэтт из чистой братской солидарности не хотел лишний раз наговаривать на Криса, а я резонно полагал, что Ванесса — умная девушка и вполне способна сама дать объективную оценку действиям своего парня без моих сомнительных комментариев. Я лишь однажды отправил ей короткое сообщение в мессенджере: «Если тебе просто нужно будет кому-то выговориться или нужен собеседник, чтобы отвлечься, — я всегда на связи».

В ответ пришло лаконичное, но очень теплое сообщение с благодарностью. Поначалу на этом всё и закончилось — Ванесса до последнего цеплялась за остатки надежды, что Крис образумится, одумается и их отношения вернутся в нормальное русло. Но чем дальше заходил этот глупый фарс, тем больше глухой, затаенной боли я читал в её глазах.

В середине второй недели декабря Ванесса наконец решила воспользоваться моим предложением. Она позвонила мне поздним вечером, когда за окном кружила легкая метель.

Наш разговор затянулся почти на полтора часа. Самое интересное, что она ни разу не скатилась в банальные жалобы на Криса. Было очевидно, что все его косяки она уже детально препарировала и обсудила со своими подругами. Со мной же Ванесса хотела поговорить о чем-то совершенно ином — чистом, отвлеченном и глубоком. Мы до полуночи проговорили обо всем на свете: о книгах, о музыке, о планах на будущее и о том, как устроена жизнь за пределами нашего сонного пригорода.

Я не стал давать ей банальных советов из разряда «брось его, он тебя не стоит». Вместо этого я рассказал ей несколько поучительных и забавных историй из своей прошлой взрослой юридической практики, аккуратно подав их под соусом «недавно вычитанных на просторах интернета реальных случаев из жизни». Ванесса слушала затаив дыхание, изредка тихо смеялась, и к концу звонка по её голосу было слышно, что тяжелый невидимый груз, давивший на неё все эти недели, наконец-то немного отпустил.

Но вечно балансировать на краю пропасти было невозможно. К 16 декабря наши юные влюбленные подошли к своему закономерному и грандиозному финалу. И, строго следуя устоявшейся традиции, главным катализатором финального взрыва снова стал сам Крис.

***************************************************************************************

Утро вторника начиналось как обычно, обыденно и серо. Ничто в школьной атмосфере не предвещало грандиозного шоу. Но вот в обед у Криса опять случилось пресловутое «окно» в расписании. Я уже грешным делом начал подозревать, что в последнее время этих свободных часов у него стало как-то слишком много — уж не сама ли вселенная настойчиво подталкивала парня к новым глупостям?

Наша компания, как всегда, заняла привычный стол в столовой. Мы лениво жевали сэндвичи и болтали о всякой ерунде. Криса с нами не было, и я уже понадеялся, что этот день мы переживем без лишней драмы.

Я крупно облажался.

Минут через пятнадцать после начала обеда двери столовой распахнулись, и внутрь вальяжной походкой триумфатора вошел Крис. Но вошел он не один. Рядом с ним, буквально повиснув на его плече, шла вице-капитан школьной команды чирлидеров. И это определенно были не дружеские объятия — друзья всё-таки не держат друг друга ладонями за ягодицы на глазах у сотен людей.

Наш стол мгновенно замолк. Разговоры оборвались на полуслове.

Именно сегодня Ванесса сидела не напротив меня, как она делала обычно, а рядом. Повернув к ней голову, я успел заметить, как в уголках её глаз предательски блеснули крошечные слезинки. Но Ванесса была настоящей королевой: она мгновенно справилась с секундной слабостью, незаметно смахнула влагу и сцепила пальцы в замок под столом так сильно, что её костяшки побелели. Больше никаких эмоций на её лице не отразилось.

Но Крису, видимо, показалось мало просто войти в обнимку с популярной девушкой. Прямо посреди прохода, под бдительными взглядами учителей и сотен старшеклассников, он притянул чирлидершу к себе и показательно поцеловал её в губы. Хорошо хоть, это был не глубокий французский поцелуй — за такое пуританская администрация Солона мигом отправила бы его на повторное отстранение.

Честно говоря, я ожидал любой девичьей реакции: думал, Ванесса в слезах выбежит из зала, влепит ему пощечину или хотя бы швырнет в его сторону поднос. Но она удивила меня гораздо сильнее. Ванесса просто вычеркнула Криса из своей жизни. Буквально за долю секунды её взгляд из ледяного превратился в абсолютно пустой — она начала смотреть сквозь Криса, словно на его месте стояла безликая бетонная колонна.

Понимая, что тишину за столом нужно срочно ломать, я негромко рассказал короткий, пикантный, но очень тонкий и совершенно не пошлый анекдот. Ребята робко заулыбались, пытаясь сгладить неловкость.

И тут Ванесса сделала свой ход. Она не просто посмеялась над моей шуткой — она повернулась ко мне и крепко обняла за шею. И это тоже не выглядело как простое дружеское объятие: она прижалась ко мне всем телом, мягко и доверительно.

Наш стол словил второй глубочайший шок за этот обед. Отлично понимая, что это её маленькая, изящная месть на глазах у Криса, я без колебаний принял правила игры и тепло обнял её в ответ, аккуратно придерживая за талию.

Но Ванесса не остановилась на одних объятиях. Отстранившись, она с невероятной, почти интимной нежностью поправила мне воротник рубашки. Это был тот самый чисто женский, неуловимый жест, которым жены обычно поправляют галстуки своим мужьям перед выходом из дома. Понятно, что это была чистая игра на публику, но Ванесса оказалась прирожденной актрисой. Её движения выглядели настолько естественно и мягко, что у любого наблюдателя со стороны не осталось бы сомнений в нашей близости.

Поскольку выходка Криса у входа была относительно тихой, большинство учеников в столовой продолжали гудеть, обсуждать уроки и не обратили на нас внимания. Но сам Крис наш ответный перформанс увидел во всех деталях.

Надо было видеть, как исказилось его лицо. Ответный удар Ванессы пронял его до самых глубин уязвленного самолюбия. Бросив свою новую пассию прямо посреди прохода, он быстрыми шагами направился к нашему столу. К его чести, кричать или бросаться на меня с кулаками он не стал — видимо, память о жестком столе и сломанном носе еще была свежа.

— Ванесса… — в голосе Криса сквозил неподдельный шок. — Что… что, ты делаешь?

Ванесса медленно повернула к нему голову. На её лице не дрогнул ни один мускул. Она посмотрела на него так, словно перед ней стоял назойливый официант, перепутавший заказ.

— Мистер Миллер, я не совсем понимаю суть вашего вопроса, — ответила она с убийственным, вежливым спокойствием. — Какие у вас вообще могут быть ко мне вопросы?

— Но… Как… Что это за?.. — Крис беспомощно хватал ртом воздух, совершенно не зная, как реагировать на этот ледяной, подчеркнуто официальный тон.

Тут я понял, что пришло время вмешаться и окончательно перевести весь огонь Криса с Ванессы на себя. К тому же мне давно хотелось устроить для наших друзей небольшое эпатажное шоу.

Я откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и с легкой улыбкой посмотрел на соседа по улице.

— Привет, Крис. Как дела? Впрочем, можешь не отвечать, я и сам вижу, что дела у тебя идут просто потрясающе. Знаешь, я смотрю на тебя сейчас и никак не могу понять одну простую вещь: зачем? Можешь не отвечать, это сугубо риторический вопрос экзистенциального характера. Но глядя на тебя, я отчетливо вижу Гордыню, Зависть, Гнев и Похоть. Четыре смертных греха из семи — отличный результат для пятнадцати лет, Крис. Ты уже гарантировал себе билет на экспресс Харона до самых темных глубин ада.

Крис стиснул зубы, но я не дал ему вставить ни слова, продолжая говорить ровным, бархатным баритоном:

— Но скажи мне, солоновский Иуда Искариот, те тридцать сребреников, что ты только что получил у входа, карман не жгут? Знаешь, предательство — это ведь не просто уютный котел с кипящей смолой в компании мелких чертей. Предательство — это прямой путь в ледяной Коцит, прямиком в гости к Люциферу. Но не переживай, компания там у тебя будет соответствующая, под стать твоим нынешним талантам. Впрочем, о чем с тобой говорить, ты сейчас всё равно ничего не понимаешь. Просто помни мой совет, Крис: всегда оценивай последствия своих поступков.

Я плавно поднялся из-за стола, аккуратно задвинул стул и повернулся к Ванессе, галантно протягивая ей руку ладонью вверх:

— Миледи Бэнкфорт, не соизволите ли вы в этот погожий зимний день оказать мне великую честь и составить компанию на полуденной прогулке? Мне стало известно, что из переходов нашего атриума открывается весьма недурственный вид на заснеженные красоты Солона. Прошу вас, позвольте мне показать вам прелесть нашего города в эту чудесную пору года.

Пока наши друзья за столом медленно выпадали в осадок от моего высокопарного средневекового пассажа, Ванесса мгновенно сориентировалась. На её губах заиграла легкая, торжествующая улыбка. Она изящно вложила свои тонкие пальцы в мою ладонь.

— О, милостивый сэр Коваленко, — с безупречным придворным изяществом ответила она, поднимаясь со своего места. — В ваших словах я вижу истинную мудрость. Да будет исполнено ваше желание, я дозволяю вам сопроводить меня на эту прогулку.

Шаблоны у всех присутствующих порвались окончательно и бесповоротно. Пока Крис стоял посреди столовой с глупым видом, а наши друзья сидели с приоткрытыми ртами, мы с Ванессой под ручку неторопливо и величественно покинули помещение.

— Высокий слог, Алекс? — тихо спросила Ванесса с улыбкой, когда мы вышли в широкий и относительно пустой коридор второго этажа.

— Грешен, миледи, — хмыкнул я, осторожно ведя её вдоль больших панорамных окон. — Иногда почитываю женские сентиментальные романы. Сюжет там, конечно, везде одинаково предсказуем, но в чем авторам точно не откажешь — так это в потрясающей куртуазности персонажей. А поскольку мне по работе приходится регулярно общаться с сильными мира сего, не грех перенять у книжных лордов манеру общения. Богатые люди любят подобный стиль, это тешит их эго. Но если говорить о моих реальных литературных предпочтениях, то я обожаю хорошую фантастику, фэнтези и приключенческие романы. Например, зачитываюсь Рафаэлем Сабатини и его историями о приключениях капитана Блада.

— Мальчишки и их вечные игрушки, — негромко рассмеялась Ванесса, и в её голосе наконец-то зазвучали живые, теплые нотки.

— Как принято говорить в наших краях, мужчины никогда не взрослеют, просто их игрушки со временем становятся значительно дороже.

В таком легком, шутливом ключе мы и провели весь остаток обеденного перерыва. Я намеренно уводил тему разговора как можно дальше от столовой, Криса и чирлидерш, увлеченно рассказывая ей о морских сражениях, пиратском кодексе и книжных баталиях. И это сработало — Ванесса отвлеклась, успокоилась, и к концу прогулки от её недавних слез не осталось и следа.

Наше общение с Ванессой на этой прогулке не закончилось. Напротив, тот случай в столовой словно разрушил между нами последний невидимый барьер. Её вечерние звонки мне очень быстро превратились в приятную домашнюю традицию. Почти каждый день, когда стихала дневная суета, мы созванивались и могли по два часа напролет болтать обо всем на свете — от школьных сплетен до устройства вселенной.

Но время не стояло на месте, неумолимо приближая Рождество. Администрация школы оперативно утвердила даты праздничных мероприятий, и вся субурбия погрузилась в предпраздничную лихорадку.

Для Средней школы готовили так называемый Winter Dance — по сути, обычную шумную дискотеку в рождественских декорациях, которую планировали провести в пятницу, 20 декабря, в главном спортзале. А вот в Старшей школе всё было куда серьезнее. Там намечался полноценный, статусный бал — Winter Formal, требующий строгих вечерних платьев, смокингов и, конечно же, моего выступления на разогреве в качестве таинственного мистера Инкогнито.

А значит, мне предстояло заранее согласовать репертуар и общую концепцию перформанса с миссис Гейбл.

***************************************************************************************

В среду, буквально за пару дней до намеченных торжеств, я постучал в дверь её кабинета.

Рабочее пространство миссис Гейбл всегда мне нравилось. Кабинет был просторным, с большим чистым окном, выходящим прямо на заснеженную парковку. Все стены здесь были буквально усыпаны аккуратными рамками с фотографиями самых ярких школьных мероприятий прошлых лет. Скользнув взглядом по этой галерее, я с легкой улыбкой обнаружил и себя: там были кадры с моими танцами в Средней школе, а рядом красовался недавний хэллоуинский снимок, где я в своем красном костюме и демонической маске стоял на сцене атриума под косым лучом прожектора.

Миссис Гейбл подняла глаза от бумаг и приветливо улыбнулась, жестом приглашая меня присесть в глубокое кресло для посетителей напротив её стола.

— Привет, Алекс! Проходи, присаживайся. Пришел согласовать свое выступление на зимнем балу?

— Именно так, миссис Гейбл, — я устроился в кресле и выложил на стол аккуратную папку. — Я подготовил распечатки с текстами песен, которые планирую исполнить перед старшеклассниками, а также проработал общую концепцию своего сценического амплуа на этот вечер.

— Ого, — она с любопытством придвинула к себе папку. — Я смотрю, ты подходишь к делу как настоящий профессионал и любишь глубоко прорабатывать характер своего персонажа. Твое первое появление на сцене было чистой импровизацией, но ты уже тогда умудрился заложить основу для мистера Инкогнито.

— Тогда это действительно была секундная находка, — согласился я. — Но сам образ мне очень понравился, и я решил его развивать.

— Что ж, давай посмотрим на твои наработки для зимнего бала. Рассказывай, Алекс. Каким наш школьный демон предстанет перед публикой в этот раз?

— На этот вечер я выбрал образ-персонификацию зимних месяцев, — начал объяснять я. — Насколько я знаю, в американском фольклоре есть такой популярный персонаж, как Джек Фрост.

— Да, — понимающе кивнула миссис Гейбл. — Популярный сказочный герой, который приносит зимние холода. Ты хочешь примерить его образ?

— Почти, но с небольшим колоритом. Дело в том, что не только в США есть персонажи, олицетворяющие времена года. У меня на родине есть очень известная и добрая сказка про двенадцать братьев-месяцев. В этой истории январь — самый молодой и задорный из зимних братьев, а декабрь — старший, умудренный опытом старик. Эта сказка учит детей правильным вещам, уважению к природе и людям. Я хочу объединить Декабрь, Январь и Февраль в одного персонажа.

Миссис Гейбл заинтересованно подалась вперед, подперев подбородок рукой:

— Интересная мысль. Знаешь, это звучит намного оригинальнее и свежее, чем набивший оскомину Дух Рождества, которого обычно пытаются изобразить на наших праздниках. А что с визуальной частью? Костюм останется прежним, мы меняем только маску?

— Именно. Мой красный костюм отлично подойдет — в славянской сказке братья-месяцы как раз греются у волшебного зимнего костра в лесу, так что красный цвет станет символом этого согревающего пламени. Задник сцены я прошу сделать абсолютно белым, как чистый, первый снег. А моё лицо скроет серебряная полумаска, расписанная морозными узорами — как прямое олицетворение Джека Фроста и зимней стужи.

— Прекрасно! — миссис Гейбл сделала быструю пометку в своем блокноте. — Контраст яркого пламени и чистого льда на сцене будет смотреться потрясающе. Одобряю. А теперь давай перейдем к твоему музыкальному репертуару. Что ты выбрал для выступления?

— Четыре композиции. Вот их тексты, — я придвинул распечатки ближе. — Каждая из них у меня так или иначе ассоциируется с зимой и рождественским настроением.

Для этой программы я отобрал глубокую лирическую песню «Зима на пороге» Трофима, невероятно теплую и мелодичную «Звезда моя далекая» Дмитрия Маликова, а также свою собственную адаптацию знаменитой «Московской песни» Трофима, которую я переименовал в «Кливлендскую». В этой переделке я локализовал текст под наши реалии: заменил Москву на Кливленд, колоритного таджика — на молодого мексиканца, певучий язык Омара Хайяма — на благозвучный язык Сервантеса, а Бони М на — Beach Boys .

Четвертым же номером шел легендарный «Щедрик» Николая Леонтовича, причем исполнять его я планировал исключительно в оригинале.

Миссис Гейбл внимательно пробежалась глазами по строчкам, вчитываясь в текст.

— Хм, Алекс… У меня есть один вопрос и одно небольшое замечание. Давай начнем с вопроса. Ты прикрепил текст «Щедрика» и указал, что будешь петь его на украинском языке?

— Да, миссис Гейбл, — серьезно кивнул я. — В Штатах эта мелодия невероятно популярна в американской адаптации под названием «Carol of the Bells». Но мало кто знает, что этот шедевр был создан на моей малой родине, в Донецкой области Украины. И для меня очень важно исполнить эту песню именно в оригинальном звучании, как дань уважения великим рождественским традициям моей страны.

На лице миссис Гейбл отразилось искреннее, глубокое уважение.

— О, Алекс… это просто чудесная идея! Настоящий национальный рождественский колорит Восточной Европы. Я уверена, что такое аутентичное исполнение вызовет настоящий восторг у гостей бала. Это будет очень красиво. Но теперь перейдем к моему замечанию. В твоей «Кливлендской песне» есть строчка про табачный киоск. Алекс, ты же знаешь правила. В нашей школе действует жесточайшая политика нулевой терпимости к любым пагубным привычкам и курению в частности. Я просто не имею права пропустить такое в эфир.

— Никаких проблем, миссис Гейбл, — я весело улыбнулся. — Давайте заменим табачный киоск на небольшую уютную кофейню. Надеюсь, к хорошему кофе у школьной администрации претензий не найдется?

Миссис Гейбл негромко рассмеялась, качая головой:

— Ну и шутник же ты, Коваленко! Но правку я принимаю — против кофе школьный совет точно ничего не имеет. Что ж, в таком случае я утверждаю твой репертуар без дальнейших вопросов. На сегодня мы закончили. Увидимся на репетиции прямо перед балом!

— До встречи, миссис Гейбл, — я вежливо попрощался, забрал свои бумаги и покинул кабинет, предвкушая грядущее рождественское волшебство.

***************************************************************************************

Оставшиеся дни до пятницы пролетели в обычном, спокойном темпе. Крис окончательно переключился на свою новую пассию — вице-капитана чирлидерш, быстро и безболезненно влившись в её шумную тусовку. В коридорах школы мы больше не пересекались взглядами, и это принесло долгожданное облегчение всему нашему кругу. Ванесса по-прежнему звонила мне каждый вечер, и наши длинные разговоры обо всем на свете постепенно становились для меня неотъемлемой частью завершения дня.

Осенний футбольный сезон подошел к концу, а от зимних нагрузок в борцовской секции, куда традиционно отправляли футболистов для поддержания формы в межсезонье, меня официально освободили из-за травмы. Свободного времени стало чуть больше, и я решил, что пора вытащить Ванессу развеяться. В качестве идеального плана на субботу я предложил ей боулинг.

Почему именно боулинг, а не пафосный ресторан, кино или какое-то другое классическое место?

Всё просто. Боулинг — это максимально нейтральная, веселая и ни к чему не обязывающая дружеская активность. Туда можно пойти вдвоем, абсолютно не испытывая неловкости от того, что окружающие или вы сами можете посчитать это официальным свиданием. К тому же в боулинг я играть совершенно не умел. Мой внутренний аналитический расчет подсказывал, что мои отчаянные и неуклюжие попытки выбить хотя бы один несчастный страйк будут выглядеть настолько уморительно, что это гарантированно поднимет Ванессе настроение и заставит её искренне посмеяться.

Уговаривать её не пришлось. Едва услышав мое предложение, Ванесса тут же ответила согласием. Правда, в самый последний момент она тихо, с заметной робостью в голосе добавила:

— Только… Алекс, мы ведь идем туда просто как друзья, верно?

Эта её робкая оговорка вызвала у меня теплую улыбку. Понимая, насколько ей сейчас важно чувствовать себя в безопасности и не прыгать из одних сложных отношений в другие, я максимально мягко подтвердил её статус.

****************************************************************************************

Но прежде чем наступила суббота, нам предстояло пережить пятницу и праздничный Winter Dance в Средней школе.

Для нашего возраста это была скорее шумная, празднично оформленная дискотека в главном спортзале, нежели полноценный чопорный бал. Зал нарядили в серебристую мишуру, развесили гирлянды, а под потолком крутился большой зеркальный шар, отбрасывая блики на паркет.

Я решил не изменять своему проверенному временем стилю и пришел в своем любимом темно-синем костюме, который сидел на мне просто безупречно. На фоне общей массы сверстников это выглядело контрастно, но чертовски стильно.

Остальные парни нарядились в классическом духе американских нулевых: наглаженные брюки-чиносы или свободные слаксы, рубашки на пуговицах — зачастую каких-то невообразимо ярких, кричащих расцветок, дань тогдашней моде, — и праздничные галстуки, которые большинству из них явно завязывали отцы перед самым выходом. На ногах у кого-то красовались строгие кожаные туфли, а у кого-то — новенькие, только что из коробки, белоснежные кроссовки.

Девочки же блистали в коктейльных платьях чуть выше колена, которые их мамы накануне с боем отвоевывали на предпраздничных распродажах в местных моллах вроде Macy’s или JC Penney.

Что меня искренне порадовало в этот вечер, так это отсутствие привычной картины прошлых дискотек, когда парни и девушки выстраивались в две глухие «китайские стены» друг напротив друга у противоположных стен зала, не решаясь сделать первый шаг. Похоже, мой собственный пример на предыдущих балах подействовал на одноклассников терапевтически — ребята стали заметно смелее, проще подходили к девчонкам и без лишнего пафоса приглашали их на танцы.

Мое ребро к этому моменту уже практически зажило и не напоминало о себе острой болью, но в быстрых, энергичных танцах я всё равно старался особо не усердствовать — береженого бог бережет. Зато на медленных композициях я отыгрался по полной программе.

Четыре медленных танца за вечер — и четыре разные партнерши. Каждая из пригласивших меня девчонок смотрела на меня с той самой робкой, наивной полу детской влюбленностью, которая так часто случается в седьмом классе. Но я, прекрасно осознавая разницу в нашем ментальном возрасте, вел себя как абсолютный джентльмен. Я мягко улыбался, поддерживал легкий разговор, бережно держал дистанцию и ни на секунду не переходил невидимую границу теплой, уважительной дружбы.

Праздник удался на славу. Но впереди меня ждали субботний боулинг с Ванессой и, конечно же, грандиозный бал Старшей школы, подготовка к которому уже вышла на финишную прямую.

****************************************************************************************

Суббота обещала быть запоминающейся. Наш поход в боулинг в итоге превратился в настоящее представление «Цирка дю Солей», где мне была отведена роль единственного, главного и местами крайне неуклюжего артиста. Но если не вдаваться в крайности самоиронии, всё прошло просто великолепно. А началось всё с филигранной дипломатической подготовки.

Как только Ванесса дала свое робкое согласие, я первым же делом набрал номер её мамы. Девочка сейчас переживала действительно сложный, переломный период после разрыва с Крисом. Я отлично понимал: её родители, стремясь уберечь дочь от новых разочарований, могли легко отговорить её от любой вылазки с парнем. Мне нужно было сыграть на опережение и сразу снять все вопросы.

Почему я позвонил именно Элеоноре, а не главе семейства? Ну, во-первых, её прямой номер у меня остался со времен нашего премиального детейлинга. А во-вторых… я чертовски не хотел проверять, что именно Генри Бэнкфорт прячет в своем шкафу для запугивания ухажеров своей единственной дочери.

Маленький спойлер, я таки познакомился с арсеналом Генри. Так вот, Генри в вопросах безопасности не мелочился. И для ухажеров его дочери в его домашней коллекции оружия покоилась легендарная «Окопная метла» (Trench Broom) времен Первой мировой войны — оригинальный гладкоствольный дробовик Winchester Model 1897. Причем у него был экземпляр именно 1897 года выпуска, из самой первой тысячи сошедших с конвейера ружей.

Поэтому деликатный звонок Элеоноре Бэнкфорт стал идеальным стратегическим решением. Я вежливо и подробно расписал ей наш исключительно дружеский план на субботу, гарантировал абсолютную безопасность и обозначил точное время возвращения. Услышав мои мотивы и оценив вполне взрослую предусмотрительность, миссис Бэнкфорт тепло дала свое родительское добро. На прощание она заговорщицки добавила, что сама поговорит с мужем и избавит меня от необходимости лично знакомиться с его «окопной метлой».

Второй важной задачей стал транспорт. До получения моих собственных водительских прав в этой реальности оставалось еще долгих три года, а просить родителей подбросить нас «до угла» на семейном внедорожнике было бы верхом несерьезности для человека моего статуса.

Я решил этот вопрос по-взрослому. Вместо банального вызова обычного желтого такси, я позвонил в специализированную компанию, предоставляющую представительские машины с профессиональными водителями.

Вычурный длинный лимузин или стретч-седан для дружеской поездки в боулинг выглядели бы глупо, пошло и чересчур претенциозно. Но и заказывать обычную, потрепанную жизнью таксомоторную «Краун-Викторию» тоже не хотелось. К моему удовольствию, в автопарке проката оказалась роскошная новинка — Cadillac Seville 2002 года выпуска в глубоком, благородном темно-зеленом цвете.

Конечно, ради этого в пятницу после уроков мне пришлось съездить в их офис, чтобы лично уладить все формальности и внести предоплату. Формально договор оформлял и оплачивал мой отец (поскольку двенадцатилетнему подростку юридически никто бы машину с водителем не сдал), но все расходы до последнего цента шли из моих личных средств, заработанных на автомойке.

На обратном пути мы с отцом заскочили в сам боулинг-центр. Я забронировал для нас с Ванессой хорошую дорожку в самом конце зала — подальше от шумных подростковых компаний и пивных стоек, а также сразу оплатил легкие закуски — фруктовую тарелку (за дополнительные 50 долларов менеджер пообещал лучшие фрукты из соседнего фрешмаркета) и безалкогольные напитки в виде безалкогольного яблочного сидра (как я и сказал 50 баксов сверху, и менеджер боулинга без проблем сделает ваше пребывание комфортным и запоминающимся).

К субботнему вечеру всё было готово по высшему разряду. Оставалось только надеть чистую куртку и дождаться, пока бесшумный зеленый «Кадиллак» мягко припаркуется у нашего крыльца.

Когда бесшумно темно-зеленый «Кадиллак» мягко притормозил у особняка Бэнкфортов, Ванесса, стоявшая на заснеженном крыльце, была приятно удивлена. Вместо привычного семейного внедорожника её ждал роскошный представительский седан с личным водителем.

Дождавшись, пока водитель поспешно выйдет и откроет мне пассажирскую дверь, я аккуратно выбрался на хрустящий снег и неторопливо поднялся по ступеням роскошного крыльца. Ванесса стояла там вместе со своими родителями, кутаясь в теплое элегантное пальто.

Я вежливо улыбнулся и протянул ей букет. Я заказывал его накануне у профессионального флориста, и результат превзошел все ожидания: нежные белые альстромерии гармонично сочетались с пушистыми коробочками натурального хлопка и шариками серебристой брунии. Это был безупречный зимний букет — дорогой, изысканный, но при этом несущий исключительно дружеский посыл, без лишнего романтического давления.

Ванесса буквально замерла в шоке, широко распахнув глаза. Только потом, из наших вечерних разговоров, я узнал, что за всё время их бурного романа Крис подарил ей всего один-единственный букет — и тот был принесен в качестве жалкой попытки загладить вину после его провала на Хэллоуине. А здесь я без всякого повода преподношу ей настоящее флористическое чудо.

Но еще интереснее было наблюдать за реакцией её родителей.

Суровый взгляд Генри заметно смягчился, стоило ему оценить букет и мою безупречную вежливость. Я мысленно усмехнулся: кажется, сегодня его арсенал точно останется в шкафу.

А вот в глазах Элеоноры я прочитал нечто совсем иное — отчетливое, весомое одобрение. Если раньше она смотрела на меня просто с вежливым любопытством, оценивая перспективного юного партнера своего мужа по бизнесу, то теперь в её взгляде появилось уважение к моим чисто мужским поступкам. Я умел держать марку.

Естественно, тащить такую красоту с собой в боулинг Ванесса не захотела. Букет был тут же бережно передан горничной, чтобы та поставила его в вазу, а мы направились к машине. Перед уходом я вежливо повернулся к её родителям:

— Мистер Бэнкфорт, миссис Бэнкфорт, обещаю доставить мисс Ванессу обратно в целости и сохранности ровно к половине десятого вечера.

Генри степенно кивнул, а Элеонора тепло улыбнулась нам на прощание. Водитель предупредительно распахнул перед Ванессой заднюю дверь, я помог ей сесть, следя за подолом пальто, а затем обошел седан и устроился на роскошном кожаном сиденье рядом.

Дорога до развлекательного центра заняла около десяти минут. Мы ехали в теплой, расслабляющей атмосфере салона «Кадиллака», неторопливо делясь тем, как у каждого из нас прошла суббота.

Следующий шок настиг Ванессу уже на пороге боулинг-центра. Субботним вечером здесь, как и следовало ожидать, яблоку негде было упасть — у стойки администратора выстроилась внушительная очередь из шумных подростков и семейных пар. Но мы с Ванессой просто прошли мимо всей этой толпы прямо к стойке.

Она даже пикнуть не успела, как я вежливо поздоровался с менеджером и попросил проводить нас на забронированную двенадцатую дорожку. Администратор понимающе улыбнулся, выдал нам обувь нужного размера и лично провел в самый конец зала.

Там, на столике возле нашей приватной дорожки, нас уже ждала красиво оформленная тарелка со свежими фруктами на шпажках и ведерко со льдом, в котором охлаждалась бутылка премиального безалкогольного сидра Martinelli’s Sparkling Cider.

Ванесса, кажется, окончательно устала удивляться и просто всплеснула руками:

— Алекс… Как? Что это вообще такое? В наших боулингах отродясь не подавали фруктовые нарезки, тут из еды только жирная картошка-фри и безвкусные начос! И откуда здесь этот сидр? Это же Martinelli’s!

— Секрет фирмы, миледи, — заговорщицки подмигнул я, помогая ей обуть специальные туфли. — Как я это провернул и сколько это стоило — расскажу тебе, когда тебе исполнится шестнадцать. А пока просто наслаждайся вечером.

Я сознательно не хотел хвастаться своими доходами или строить из себя крутого бизнесмена, поэтому любые её расспросы о бюджете нашей вылазки просто переводил в шутку.

Сама игра превратилась в сплошной комедийный фарс — правда, исключительно для моей спутницы. В боулинг я играть не умел от слова «совсем». Но зато я прекрасно умел поднимать девушкам настроение.

Поняв, что спортивных высот мне сегодня не видать, я включил актера на полную мощность. С величайшим, наигранным драматизмом я выбирал самые яркие шары — кислотно-зеленые и ядовито-розовые. Я делал вид, что буквально совершаю над ними магические пассы и шепчу заклинания на победу. Затем я брал эпический разбег метра в четыре, стремительно несся к дорожке и… с пафосной, невероятно вычурной позой запускал шар куда угодно, только не в кегли. Шар с глухим стуком валился в боковой желоб и уныло катился мимо цели, а я разворачивался к Ванессе и картинно отвешивал ей низкий шутовской поклон.

Ванесса хохотала так, что в какой-то момент ей пришлось присесть на диванчик, держась за живот.

Когда первые приступы смеха у неё прошли, мы присели перекусить фруктами, и она неожиданно разоткровенничалась. Ванесса призналась, что все её прежние свидания с Крисом были… невероятно банальными и скучными. И дело было даже не в самих местах — в нашем сонном Солоне выбирать особо не приходилось, все ходили по одному и тому же маршруту: кино, боулинг или местная закусочная.

Проблема Криса, как и большинства подростков его возраста, заключалась в полном отсутствии планирования. Он никогда не задумывался о том, что в субботу вечером в кинотеатре может не оказаться билетов на нужный сеанс, в боулинге придется три часа стоять в очереди, а в кафе не найдется свободного столика. В итоге их свидания регулярно шли наперекосяк, превращаясь в унылое ожидание.

Но еще больше Ванессу раздражала вечная тяга Криса красоваться. Не важно, были они вдвоем или в компании друзей — Крис из кожи вон лез, чтобы доказать, что он абсолютный чемпион во всем. И если на баскетбольной площадке он действительно был хорош, то в остальных сферах его успехи были весьма сомнительными. А когда Крис проигрывал, он мгновенно превращался в капризного ребенка: злился, замыкался в себе и винил в своей неудаче кривую дорожку, скользкую обувь, плохой шар — всё что угодно, кроме собственной криворукости.

Со мной же Ванесса впервые за долгое время почувствовала себя спокойно и легко. Я не пытался победить её любой ценой и не устраивал трагедии из своих скромных результатов — за всю игру мой счет редко превышал скромные 110 очков. Зато сама Ванесса играла отлично. Она не была профессионалом, но стабильно выбивала страйк один раз из трех попыток, а в одной из партий умудрилась оформить настоящую «индейку» — три страйка подряд, под мои бурные, восторженные аплодисменты.

Когда пришло время возвращаться, нам обоим искренне не хотелось заканчивать этот вечер. Нам было весело и тепло в компании друг друга, но данное родителям обещание для меня было законом. Репутация надежного человека строится на мелочах.

Ровно в 9:25 зеленый «Кадиллак» бесшумно затормозил у ворот особняка Бэнкфортов. На крыльце дома, как я и ожидал, горел яркий приветственный свет — классический американский сигнал о том, что родители не спят, бдят и ненавязчиво контролируют финал встречи через окна, следя за тем, чтобы кавалер не позволял себе лишнего.

И тут у Ванессы случился последний на сегодня шок.

Она явно ожидала, что по закону жанра я сейчас предприму дежурную попытку её поцеловать. Понятно, что в силу возраста и недавнего расставания максимум, на что она была готова — это дружеский поцелуй в щеку, и она уже мысленно приготовилась в нужный момент элегантно повернуться ко мне нужным ракурсом.

Но я даже не сделал намека на сближение.

В своей прошлой жизни я твердо усвоил: в таких тонких вопросах, особенно когда девушка пережила эмоциональную травму, инициатива и последнее слово должны оставаться исключительно за ней. Ей нужно время, чтобы снова научиться доверять.

Я просто мягко улыбнулся, глядя в её удивленные глаза, и искренне произнес:

— Ванесса, спасибо тебе за этот потрясающий вечер. Я давно так весело не проводил время. Передавай огромный привет своим родителям.

Я тепло пожал её ладонь, галантно пожелал спокойной ночи и, не дожидаясь, пока её замешательство сменится вопросами, развернулся и легкой походкой направился обратно к ожидавшей меня машине. Суббота удалась на славу.

****************************************************************************************

И вот наконец пришло время долгожданного воскресного бала Старшей школы.

К этому выступлению наша творческая команда в лице меня, Стивена и миссис Гейбл подошла во всеоружии, кардинально изменив саму концепцию шоу. Если на Хэллоуин мы делали ставку на таинственный полумрак, густые тени и мои резкие, мистические появления из ниоткуда, то в этот раз решили развернуть эстетику ровно на сто восемьдесят градусов. Никакой готики, мрака и заигрываний с потусторонним миром. Напротив — море ослепительного, чистого света как на самой сцене, так и во всем атриуме.

Нашей главной задачей было воссоздать атмосферу морозного солнечного утра, когда ночью только-только выпал первый пушистый снег: всё вокруг свежо, сияет первозданной белизной и искрится под лучами зимнего солнца.

А главной фишкой начала программы мы задумали сделать мое эффектное появление из-за кулис прямо вместе с первыми вокальными строчками песни «Зима на пороге».

Чтобы этот трюк сработал идеально, мы со Стивеном пошли на небольшую хитрость. Накануне в школьной студии мы тщательно записали первую минуту гитарного вступления. В момент начала бала эта фонограмма должна была пойти в динамики, в то время как моя настоящая гитара оставалась сиротливо стоять на сцене у высокого деревянного сиденья.

К слову, о сиденье. Школьной администрации настолько приглянулся мой образ на прошлом выступлении, когда я пел, сидя на высоком барном стуле (в этом они углядели утонченную, дорогую эстетику закрытых джазовых клубов), что этот элемент реквизита был внесен в сценарий буквально в приказном порядке. Я, разумеется, спорить не стал: больше антуража на сцене — шире возможности для актерской игры и интерактива с публикой.

По нашей задумке, гости, заходя в атриум, должны были видеть залитую ярким светом сцену, одинокий барный стул и опирающуюся на него гитару, и невольно задаваться вопросом: а где же сам таинственный исполнитель?

Технически этот вечер тоже стал для нас огромным шагом вперед. Мы полностью отказались от неудобных проводных микрофонов для вокала и съема звука гитары, заменив их на самые современные беспроводные радиосистемы. Один передатчик мы аккуратно закрепили прямо на деке гитары, а второй — крошечный, практически незаметный телесный микрофон-гарнитуру — Стивен зафиксировал у меня на голове.

На репетиции Стив проявил себя как настоящий гений звукорежиссуры. Он так тонко выстроил частотные каналы и чувствительность приемников, чтобы устройства не улавливали посторонние шумы и не глушили друг друга, что на выходе мы получили безупречный, кристально чистый звук, ничем не уступающий тяжелым проводным аналогам. Но теперь у меня появились абсолютно развязанные руки. Мы лично проверили систему: приемники стабильно держали сигнал по всему пространству огромного атриума. Это позволяло мне не просто стоять на сцене, а буквально спуститься в зал и ходить прямо между гостями.

Упускать такую шикарную возможность для интерактива было бы преступлением. Быстро обсудив этот маневр с миссис Гейбл на финальной репетиции, я получил от неё безоговорочное одобрение на этот смелый творческий эксперимент.

Атриум Старшей школы был залит ослепительным, чистым белым светом. Никакого интимного полумрака — мы воссоздали безупречное морозное утро, когда свежевыпавший снег отражает каждую крупицу зимнего солнца. На фоне этого белоснежного великолепия одинокий высокий барный стул и опирающаяся на него акустическая гитара выглядели как инсталляция в галерее современного искусства.

Гости уже полностью заполнили зал. Все ждали начала анонсированного выступления таинственного мистера Инкогнито, но мы, строго следуя нашему плану, намеренно затягивали паузу. Чтобы в зале не повисла неловкая тишина, Стивен пустил из динамиков очень тихий, едва различимый перезвон рождественских колокольчиков — одну из тысяч мягких инструментальных вариаций «Jingle Bells».

Градус ожидания в толпе рос с каждой секундой. Старшеклассники начали нетерпеливо переглядываться и тихо переговариваться, гадая, почему задерживается начало шоу.

Особенно взволнованной выглядела Ванесса. Она то и дело поправляла подол своего изящного вечернего платья и всматривалась в кулисы. Пейдж, Бекки и Мэтт просто с живым интересом оглядывали зал, пытаясь отыскать меня в толпе гостей.

А вот Крис… Крис прямо-таки лучился глумливым превосходством. Он стоял у колонны в обнимающей его чирлидерше и, судя по тому, как весело ухмылялись его приятели из баскетбольной команды, прямо сейчас вовсю травил обо мне очередные байки. Наверняка вещал что-то в духе того, что «мелкий выскочка переоценил свои силы, струсил выступать перед Старшей школой и теперь прячется в мужском туалете».

Что ж, раз мы успешно нагнали интригу и заставили скептиков расслабиться, пора было стартовать. Как скажет в далеком будущем один харизматичный латиноамериканец из Найт-Сити: «Дельтуем, Ви».

Я сделал короткий, едва заметный из-за кулис кивок Стивену. Миссис Гейбл сегодня сидела рядом с ним у пульта, контролируя общую координацию, но всю звуковую часть я полностью доверил своему другу.

В динамиках мгновенно оборвался рождественский перезвон, и атриум заполнил сочный, бодрый и невероятно ритмичный акустический проигрыш — те самые пятнадцать секунд нашей студийной заготовки.

Секунда, другая… и я запел.

Благодаря беспроводному телесному микрофону мой голос зазвучал под сводами атриума еще до того, как я появился в поле зрения зрителей. А еще через мгновение я легкой, уверенной походкой вышел из-за кулис на ослепительно белую сцену.

Мой ярко-красный костюм в сочетании с серебряной маской, расписанной морозными узорами, смотрелся на этом сияющем фоне просто фантастически. Я не стал сразу идти к гитаре, продолжая неторопливо мерить шагами сцену и петь прямо в зал.

Для американской публики я подготовил максимально точный, поэтичный перевод песни Сергея Трофимова, бережно сохранив её легкий, чуть ироничный и безумно качающий ритм:

Едва прозвучали первые строчки, по залу прокатилась волна удивленного шепота, моментально сменившаяся восторженными выкриками. Мой глубокий, бархатный баритон звучал чисто и объемно, заполняя каждый уголок атриума.

Я неторопливо приблизился к барному стулу как раз к началу припева. Одним плавным, отработанным движением я подхватил гитару, закинул ремень на плечо и с ходу ударил по струнам, подхватывая мелодию.

В ту же секунду Стивен на пульте сотворил настоящее чудо звукорежиссуры: он бесшовно, без малейшего стыка переключил звук с фонограммы-подложки на живой сигнал с датчика моей гитары. Звук стал еще плотнее, объемнее и ярче.

Саму композицию я не стал никак усложнять или перегружать лишними аранжировками. «Зима на пороге» хороша именно своей честной, дворовой простотой, великолепным темпом и понятным каждому настроением уюта, который так отчаянно ищешь в холодные декабрьские дни. Я старался максимально приблизиться к оригинальной манере Трофима — пел с легкой, доверительной полуулыбкой, согревая зал этой простой и понятной историей про нежелание вылезать из теплой постели ради «битвы за капитал» и чашечки капучино.

Старшеклассники, мгновенно поймав этот упругий, покачивающийся ритм, начали дружно притопывать ногами в такт музыке. Я краем глаза посмотрел на Ванессу — её лицо светилось искренней радостью, а напряжение последних дней окончательно растаяло.

Рядом с ней Пейдж и Бекки уже вовсю пританцовывали, утягивая за собой улыбающегося Мэтта.

И только Крис стоял с открытым ртом, медленно бледнея под цвет декораций. Его глумливая ухмылка сползла с лица быстрее, чем первый осенний снег под лучами солнца. Шоу только началось, а мистер Инкогнито уже безоговорочно вернул себе контроль над этим залом.

Едва затихли последние аккорды «Зимы на пороге», зал взорвался дружными аплодисментами. Я аккуратно опустил руку на гриф гитары, гася лишние вибрации струн, и с легкой, обезоруживающей улыбкой обратился к притихшей публике:

— Приветствую, Солон! Моё имя — Инкогнито. Я — само воплощение этой зимы и младший брат Джека Фроста. Ваши искренние улыбки, смех и потрясающее праздничное настроение притянули меня сюда с самого Южного полюса. Я летел к вам сквозь колючие вьюги и глухие снегопады, а дорогу мне указывала лишь одна-единственная путеводная звезда… О ней я и хочу вам сейчас рассказать.

Я мягко ударил по струнам, открывая вторую композицию вечера — «Звезда моя далекая» Дмитрия Маликова. Но в этот раз я решил полностью переписать правила игры. В оригинале Дима исполнял эту вещь в классическом, легком стиле синтипопа и евроденса конца девяностых. Я же превратил её в страстное, бодрое испанское фламенко. Мои пальцы заиграли сложнейший ритмичный перебор, извлекая из акустической гитары сочный, сухой и невероятно горячий звук с огоньком, который моментально растопил морозную белизну декораций.

И я не остался сидеть на своем барном стуле.

Воспользовавшись безграничной свободой, которую мне подарил беспроводной микрофон Стивена, я легко спустился со сцены прямо в залитый светом атриум. Сама песня в моем английском переводе повествовала о том, как лирического героя сквозь туман и крутые жизненные серпантины ведет чистый свет его возлюбленной.

Поэтому, плавно лавируя между нарядными парами, я пел, обращаясь напрямую к стоящим в зале девушкам:

Я пел тепло, заглядывая в глаза девчонкам и даря каждой из них долю искреннего эстрадного обожания. Больше всего времени я, конечно, уделил Ванессе — проходя мимо неё, я на секунду замедлил шаг и спел целый припев, глядя исключительно на неё. Но чтобы не выделять её слишком явно перед всей школой, я тут же переключал внимание на других девчонок. Я вежливо обходил стороной лишь новую пассию Криса — я понятия не имел, как этот вспыльчивый ревнивец отреагирует на подобный перформанс, и совершенно не хотел портить праздник глупой потасовкой.

Такой смелый интерактивный ход произвел в атриуме настоящий фурор. Зрители были в абсолютном восторге: для них это было невероятно дико и ново. Местные школьные коллективы Солона всегда предпочитали выступать строго в границах сцены, боясь сделать лишний шаг в сторону публики. А тут «таинственный» музыкант в маске запросто ломал четвертую стену, ходил прямо среди гостей и пел свои романтические посвящения девчонкам, заставляя их щеки заливаться нежным румянцем. Аплодисменты и восторженный шепот волной катились вслед за каждым моим шагом.

Пора было немного снизить градус восторженного напряжения в зале и дать гостям перевести дух. Под бурные, несмолкающие аплодисменты я плавно вернулся на сцену, устроился на высоком барном стуле и поправил ремень гитары. Поймав утихающий гул голосов, я снова обратился к притихшим старшеклассникам:

— Спасибо, Солон! Выступать перед вами — это просто потрясающее удовольствие. Сегодня здесь, в этом зале, я вижу так много красивых влюбленных пар. Невероятно приятно осознавать, что даже посреди суровой, холодной зимы этому прекрасному и теплому чувству всегда находится место в наших сердцах. И раз уж любое зимнее царство все равно не вечно, следующую песню я хочу посвятить любви вопреки холодам и моей названой сестре — Весне.

Я мягко коснулся струн, извлекая первые аккорды «Кливлендской песни» — моей адаптированной версии знаменитого хита Сергея Трофимова.

В оригинальной аранжировке этой композиции ведущую роль играла бодрая, переливчатая партия пианино. Но поскольку клавишных на сцене не предполагалось, мне пришлось переложить всю эту сложную, прыгучую мелодию на акустическую гитару. Я бережно выводил каждую ноту пальцами, сохраняя неповторимый, задорный и теплый колорит оригинала. Песня отлично ложилась на акустику и без лишних инструментов, окутывая атриум атмосферой уютного зимнего утра.

В этот раз я не стал ходить по залу. Я спокойно сидел на своем высоком стуле в лучах ослепительного белого света, прикрыв глаза под серебряной маской, и пел, обращаясь к притихшей толпе. Для американской публики я полностью перевел текст, заменив все непонятные им реалии на близкие и знакомые образы:

На припеве мой голос зазвучал шире и звонче, заставляя зрителей невольно улыбаться теплоте этих простых слов:

But I know for sure the ice will melt,

In the midnight quiet the oriole will sing.

And like a red-haired girl, warm from her dream,

Into this chilly world will come the Spring…

Я аккуратно обходил скользкие темы. В третьем куплете, как мы и договаривались с миссис Гейбл, вместо привычной табачной палатки прозвучала строчка о маленькой уютной кофейне.

Несмотря на то, что сама песня по своей природе была довольно бойкой, ритмичной и почти танцевальной, её внутреннее тепло подействовало на зал совершенно особенным образом.

Я с удивлением заметил со своего возвышения, как прямо посреди ярко освещенного атриума несколько влюбленных пар крепко обняли друг друга и начали плавно, тихо кружиться в такт моей гитаре. Они словно не замечали бодрого темпа, ловя саму суть песни — обещание неизбежного тепла посреди замерзшего мира.

Даже Ванесса, стоявшая неподалеку от нашей компании, тихонько покачивалась в такт, мечтательно глядя на сцену. И в этот момент я окончательно понял: наша зимняя магия сработала именно так, как надо.

Но вот пришло время завершать мою праздничную программу. Для финального аккорда я приготовил старшеклассникам особенный сюрприз — песню, которая в моем личном внутреннем мире занимала совершенно сакральное место. Я собирался исполнить «Щедрик» на языке оригинала.

К моему глубокому сожалению, за спиной у меня не было профессионального хорового коллектива, способного воссоздать ту самую каноничную, многоголосую мистическую атмосферу. По сути, я решился на сольный номер экстремальной сложности, где всю палитру звука нужно было вытянуть в одиночку. Но сначала требовалось правильно настроить зал и погрузить затихших гостей в нужную эмоциональную глубину.

Я окинул взглядом залитый ослепительным светом атриум, мягко приглушил струны гитары ладонью и заговорил в микрофон:

— Что ж, Солон… Время для моей последней песни на этот вечер. Пожалуйста, не расстраивайтесь, я обязательно к вам вернусь, пусть и в совершенно другой ипостаси. Но на прощание я хочу преподнести каждому из вас один очень редкий рождественский подарок. Сейчас я спою для вас «Carol of the Bells».

Я сделал короткую паузу, наблюдая, как по залу прокатилась волна легкого недоумения. Старшеклассники удивленно переглядывались: этот рождественский гимн в Штатах знал и пел абсолютно каждый ребенок, в чем же тут заключался «редкий подарок»?

— Я вижу ваши улыбки, — тепло продолжил я. — Вы все прекрасно знаете эту рождественскую мелодию. Но сегодня я приоткрою для вас завесу тайны. Эта великая песня была рождена вовсе не в Америке. Изначально это древнее, еще дохристианское ритуальное заклинание времен Киевской Руси, которое когда-то давным-давно знаменовало собой приход Нового года и пробуждение природы. Спустя века один гениальный украинский композитор услышал этот простой народный напев, записал его, соткал вокруг него завораживающую, магическую музыку и подарил миру «Щедрик». И лишь много лет спустя её перевели на английский язык, превратив в привычный вам гимн. Мой подарок вам сегодня — это редкая возможность услышать, как эта древняя магия звучит на своем родном, истинном украинском языке. Встречайте. «Щедрик».

Я опустил глаза и ударил по струнам, запуская по залу тот самый знаменитый, гипнотический четырехнотный мотив. На акустической гитаре, без привычного колокольного перезвона, эта мелодия зазвучала совершенно иначе — более сухо, собранно, таинственно и как-то первобытно-глубоко, словно само дыхание седой зимней древности ворвалось в душное пространство школьного праздника.

Я играл этот зацикленный, завораживающий проигрыш около минуты. Музыка медленно катилась над замершей толпой, плотно окутывая зал, и когда старшеклассники уже начали недоумевать, почему же таинственный Инкогнито молчит и не начинает петь, я внезапно сделал то, чего никто не ожидал.

Одним резким, решительным движением я отложил гитару в сторону, заставив её замолчать, и шагнул к самому краю сцены. Настало время чистой, незамутненной магии акапелла.

Мой голос, подхваченный высокочувствительной беспроводной гарнитурой Стивена, разбился о тишину атриума. Я начал петь невероятно тихо, на грани слышимости, выводя высокие, хрустально-чистые ноты в аутентичной народной стилистике — именно так, как когда-то пели деревенские девушки на заснеженных хуторах моей далекой родины. Звук был настолько прозрачным, что казалось, будто в воздухе действительно закружились невидимые искры.

А вот на переходе к припеву я резко, филигранно перестроил дыхание. Спасибо суровой многолетней школе хорового пения из моего музыкального прошлого — я задействовал всю мощь своих легких и резко опустил тембр до глубокого, утробного и плотного честного баритона, взяв зал чистой, первозданной силой вокала.

Огромный атриум с его высокими потолками и стеклянными панелями сработал как идеальный природный резонатор. На мощных долях мой голос буквально ревел, вибрировал и рокотал под самыми сводами, заставляя воздух физически дрожать.

В зале воцарилось абсолютное, почти осязаемое оцепенение. Американские школьники, привыкшие к легким эстрадным песенкам и стандартным поп-аранжировкам, никогда в своей жизни не слышали подобного исполнения. Это не было развлекательным шоу — это была чистая, концентрированная стихия. Древний, загадочный восточноевропейский язык, переливаясь сочными звуками, бил по барабанным перепонкам слушателей с мощью набегающей океанской волны.

Я видел, как замерли девчонки у нашего стола. Ванесса смотрела на меня широко раскрытыми, сияющими глазами, забыв как дышать. Крис и его приятели-спортсмены стояли как громом пораженные, напрочь растеряв весь свой привычный гонор перед лицом этой первобытной вокальной мощи.

Чтобы продлить это невероятное мгновение единения с залом и дать песне раскрыться на полную глубину, я, не сбавляя темпа, пропел всю композицию второй раз. Мой голос то поднимался к пронзительным, звенящим высотам, рассказывая про «чернобровую жену» и прилетевшую ласточку, то вновь падал в плотный, рокочущий регистр, заполняя собой каждую щель огромного помещения.

На финальном, затихающем аккорде я плавно свел звук на нет, позволив последнему хрустальному созвучию медленно раствориться в воздухе под потолком.

Я замолчал.

В атриуме повисла оглушительная, звенящая тишина. Стивен, сидевший за пультом, поддавшись общему гипнозу, даже не решился сразу включить дежурную фоновую музыку, как мы обычно делали на репетициях — «Щедрик» намертво зацепил и его чуткую режиссерскую душу. Мой финальный вздох так и остался висеть над притихшим залом.

А в следующее мгновение эта тишина буквально взорвалась.

Школьный атриум громогласно, оглушительно зааплодировал. Старшеклассники, учителя, администраторы — все как один сорвались со своих мест, устроив мне сумасшедшую, неистовую стоячую овацию. Этот шквал восторженных криков, свиста и топота ног, казалось, был слышен даже на заснеженных улицах Солона. Это был триумф — чистый, абсолютный и безоговорочный.

Я сделал глубокий, уважительный поклон беснующемуся от восторга залу и неторопливо скрылся за тяжелыми складками кулис. Но даже там, в полумраке технической зоны, я еще долго слышал, как стены атриума буквально содрогались от несмолкающих рукоплесканий и восторженных криков. Овации бушевали еще добрую минуту, прежде чем Стивен аккуратно и плавно увел праздничную атмосферу в русло легких танцевальных ритмов.

Что ж, моя официальная миссия на этот вечер была выполнена на двести процентов. Теперь я с чистой совестью мог получить свою законную долю награды — сбросить сценический образ и стать обычным гостем на этом великолепном празднике.

Там уже вовсю царило непринужденное веселье. Пары кружились на паркете, но стоило мне сделать буквально несколько шагов вглубь зала, как я тут же оказался в плотном кольце внимания. Ко мне один за другим подходили восторженные старшеклассники, их нарядные родители и даже некоторые преподаватели. Мой финальный номер с оригинальным «Щедриком» произвел настоящий тектонический сдвиг в их представлении о школьной музыке. Меня наперебой благодарили, жали руки, а особо инициативные мамочки из родительского комитета принялись выспрашивать, подготовлю ли я что-то подобное к следующему большому балу. Он планировался на середину февраля и должен был быть посвящен Дню всех влюбленных.

Я вежливо улыбался, дипломатично благодарил за теплые слова и твердо пообещал, что обязательно придумаю к февральскому торжеству нечто столь же запоминающееся.

Отбившись наконец от толпы преданных поклонников, я с головой окунулся в праздничную суету. Поскольку жесткий медицинский корсет с меня уже окончательно сняли, а ребра больше не напоминали о себе коварными вспышками боли, я впервые за долгое время мог позволить себе полноценно двигаться. И я с огромным удовольствием включился в быстрые танцевальные композиции.

Разумеется, формат классического зимнего бала накладывал свои жесткие ограничения. Поскольку все присутствующие были облачены в дорогие вечерние платья и строгие костюмы-тройки, никто не устраивал безумных современных клубных танцев — тонкие ткани и праздничные прически просто не пережили бы такого варварства. Но для того чтобы просто динамично двигаться в ритм бодрых треков начала двухтысячных, свободы движений хватало с избытком.

Но самое интересное и интригующее началось, когда Стивен переключал пульт на плавные, тягучие медленные композиции.

Едва зазвучали первые аккорды первого медленного танца, ко мне ураганом подлетела сияющая Бекки. Не терпящим возражений жестом она буквально утащила меня на середину паркета. Ей явно хотелось покрасоваться перед своими подружками под руку с главным триумфатором сегодняшнего вечера, и я с улыбкой подыграл ей, аккуратно ведя её в танце и весело перешучиваясь.

А вот все остальные три медленных танца этого вечера я танцевал исключительно с Ванессой.

Причем по-настоящему смелым и красивым было то, как распределилась наша инициатива. На первый из этих трех танцев её, как и полагается джентльмену, пригласил я сам. Ванесса с готовностью вложила свою ладонь в мою руку, и мы плавно скользнули в круг танцующих. Но на оставшиеся два медляка инициативу проявляла уже она сама. Под удивленные взгляды старшеклассников Ледяная Королева школы с мягкой, уверенной улыбкой подходила ко мне первой.

Её движения были удивительно нежными и гармоничными. Мы двигались в такт музыке, и в эти минуты между нами не нужно было лишних слов — мы просто наслаждались моментом и обществом друг друга.

Правда, абсолютной эта идиллия всё же не была. Еще во время нашего первого совместного танца с Ванессой я краем глаза заметил Криса.

Он стоял у противоположной стены в компании своей новой чирлидерши. Крис честно пытался изображать беззаботное веселье и даже вяло пританцовывал со своей пассией, но его лицо с каждым моим выходом на паркет с Ванессой становилось всё более мрачным, тяжелым и злым. С каждым новым медленным танцем, в котором Ванесса кружилась со мной, его взгляд буквально наливался свинцом. Он смотрел на нас так, словно мы лично нанесли ему кровную обиду.

Я мысленно вздохнул. Меньше всего мне хотелось, чтобы этот праздничный вечер под занавес превратился в сцену из классической шекспировской трагедии с битьем посуды и подростковыми разборками на парковке. Крис сейчас находился в том взрывоопасном состоянии уязвленного эго, когда человек способен совершить любую, даже самую непроходимую глупость.

Поэтому я принял мгновенное и единственно верное тактическое решение. До самого конца бала я практически не отходил от Ванессы ни на шаг, добровольно взяв на себя роль её официального кавалера и персонального телохранителя в одном лице. Если бы Крис всё-таки решился подойти и устроить очередную сцену ревности, я был полностью готов принять весь удар на себя и быстро, профессионально погасить конфликт в зародыше.

Ванесса мою ненавязчивую опеку заметила сразу. Она ничуть не возражала против моего постоянного присутствия рядом — напротив, в её глазах промелькнула глубокая благодарность. Рядом со мной она чувствовала себя в абсолютной безопасности, под надежной защитой, которая позволяла ей игнорировать любые внешние раздражители.

К счастью, до открытого столкновения дело так и не дошло. Крис, хоть и буравил нас яростным взглядом до самого финала, подойти к нам так и не решился — видимо, остатки инстинкта самосохранения и страх окончательно вылететь из баскетбольной команды перед самым выпуском удержали его от глупостей.

Праздник медленно катился к своему завершению под мягкую рождественскую мелодию. Но я и представить себе не мог, какая опасность уже подстерегала некоторых из гостей этого бала на темных, обледенелых дорогах Солона.

****************************************************************************************

Всё началось на школьной парковке, укутанной густым колючим туманом. Праздничная толпа стремительно редела, выхлопные трубы сотен машин изрыгали в морозный воздух белые клубы пара. Недалеко от нас переминались с ноги на ногу братья Миллеры со своими девушками. Их отец, обещавший забрать компанию после бала, безнадежно задерживался. Крис и Мэтт по очереди прижимали к ушам мобильники, но вызовы раз за разом сбрасывались — из-за резкого ухудшения погоды сеть в пригороде работала с перебоями.

Мы с Ванессой стояли в паре метров от них, ожидая свои машины. Мой отец и водитель Бэнкфортов тоже застревали где-то в дорожных заторах. Чтобы не портить смазанный финал вечера, мы с Крисом демонстративно игнорировали присутствие друг друга, глядя в разные стороны.

Внезапно из заснеженной пелены тумана вынырнули тяжелые фары, и прямо к крыльцу с тихим рычанием подкатил огромный двухцветный Ford Expedition 1999 года — багрово-красный верх, золотистый низ. Дверь со стороны водителя распахнулась, и из салона, откуда глухо бухали басы тяжелого рэпа, выбрался Джон Карпентер — семнадцатилетний капитан школьной сборной по баскетболу и, по совместительству, спортивный покровитель Криса.

— Эй, бродяги! — крикнул Джон, широко и чересчур размашисто всплеснув руками. — Проблемы со связью? Запрыгивайте, я развезу вашу банду по домам! Места на всех хватит!

В салоне «Экспедишн» уже сидели парень-баскетболист и девушка из группы поддержки. Джон предлагал забить огромную машину под завязку, что было прямым и грубым нарушением американских законов для несовершеннолетних водителей с ученическими правами. В Огайо семнадцатилетний подросток имел право везти в машине только одного пассажира, если рядом не было взрослых. Но на первый взгляд уставших, замерзших школьников это казалось спасительной соломинкой.

На первый взгляд. Но не на мой.

Мой взгляд зацепился за фигуру Джона совершенно случайно, но мозг мгновенно выслал по нервным окончаниям резкий, панический сигнал тревоги. Я присмотрелся внимательнее. Координация движений Карпентера была неуловимо нарушена, смех — слишком громким и неестественным, а зрачки в свете фонарей казались неестественно расширенными. Он не был мертвецки пьян. Скорее всего, пригубил пару банок пива за углом перед тем, как приехать за друзьями. Но этой дозы было более чем достаточно, чтобы превратить тяжелый двухтонный внедорожник на обледенелом шоссе в неуправляемый снаряд.

Этого я позволить не мог. Наплевав на гордость, я сделал несколько быстрых шагов вперед и перехватил Карпентера у открытой двери.

— Джон, привет, — твердо произнес я, стараясь говорить спокойно.

— О-о-о! Наш мистер Инкогнито! Серебряная маска! — Джон шутливо ткнул меня кулаком в плечо, его движения были смазанными, а изо рта отчетливо дохнуло застарелым хмельным перегаром. — Классно зажег сегодня, чувак! Слушай, а может ты будешь выводить нашу команду на финале штата, а? Я поговорю со спортивным директором, думаю, у нас есть отличные шансы одобрить этот мув!

— Джон, я не против, но я подошел по другому вопросу, — я понизил голос, заглядывая ему под козырек бейсболки. — Джон, ты пьян. Тебе категорически нельзя за руль. Хрен с ними, с правилами и количеством пассажиров, но вести машину в таком состоянии — это безумие. Давай я наберу твоих родителей, или мы вызовем минивэн-такси. Не рискуй так.

Лицо Карпентера мгновенно пошло багровыми пятнами, дружелюбие испарилось.

— Ой, мелкий, только не начинай читать мне свои гребаные нотации! — огрызнулся он, грубо отпихнув мою руку. — Я трезв, ясно? Иди к черту со своими советами. Эй, парни, две минуты — и мы уезжаем! Кто не успел, тот кукует здесь до утра!

И именно в этот трагический момент я допустил свою самую страшную, непоправимую ошибку.

Я не стал настаивать. Не стал силой вырывать ключи из замка зажигания, не ввязался с ним в жесткую драку на глазах у всей парковки, не перегородил выезд. В ту секунду во мне сыграл глупый страх огрести проблем с администрацией школы. Я слишком хорошо помнил наш жесткий уговор с директором Спенсер перед балом: никаких инцидентов со стороны приглашенной звезды, иначе меня ждет суровое дисциплинарное наказание и отстранение. Джон был на взводе, еще одна фраза или движение с моей стороны — и потасовки было бы просто не избежать. Я решил отступить и вместо этого попытался отговорить своих друзей.

— Мэтт, Крис, Пейдж, Линда! — я повернулся к замершей у машины компании, мой голос дрожал от напряжения. — Джон явно выпил, и выпил достаточно, чтобы это повлияло на его реакцию. Я прошу вас, не едьте с ним! Давайте просто дождемся родителей в тепле.

Мои аргументы и ледяной тон смогли подействовать на Мэтта и Пейдж. Девушка испуганно переглянулась с младшим Миллером, и они синхронно отступили от открытой двери «Форда». Но Крис и его новая пассия Линда даже слушать меня не захотели. В уязвленном эго Криса моя попытка остановить их выглядела как очередное желание показать свое превосходство.

— Коваленко, захлопни пасть и не лезь не в свое дело, — процедил Крис с ненавистью — Ты вообще никто и звать тебя никак, чтобы я выполнял твои приказы. Ты мне не отец.

— Крис, перестань, не надо так… — Линда примирительно коснулась его плеча, а затем посмотрела на меня с легкой снисходительной улыбкой. — Алекс, спасибо за заботу, конечно. Но мы дружим с Джоном с седьмого класса. Всё в полном порядке, с нами ничего не случится. Это далеко не первая наша ночная поездка с ним, поверь.

Она потянула Криса за собой, и они быстро забрались в душный, громыхающий басами салон внедорожника, протиснувшись на самый дальний, третий ряд сидений. Из короткой фразы Линды у меня в голове сложился финальный, жуткий пазл: Карпентер регулярно практиковал вождение подшофе, и это уже было не просто глупостью. Это была смертельная рулетка. Чертовски опасная игра.

— Ванесса, нужно срочно предупредить учителей! — крикнул я, провожая взглядом захлопнувшуюся дверь внедорожника. — Джон пьян, ему нельзя на дорогу!

Ванесса, бледная от волнения, сорвалась с места и побежала искать дежурных преподавателей, которых, как назло, в эту минуту на парковке не оказалось — все были внутри, координируя выходы. А пока она бежала, я с ужасом видел, как все оставшиеся места в огромном салоне Джона стремительно заняли его сокомандники со своими девушками. Итого — семь человек. Четыре перспективных баскетболиста и три яркие девочки-чирлидерши.

Черт. Джон уже заводил двигатель. Выбора у меня больше не оставалось. Дрожащими пальцами я достал из кармана свою Моторолу и быстро вбил знакомые каждому американцу цифры.

— Служба 911, оператор номер 42. Что у вас произошло? — раздался в динамике спокойный, размеренный мужской голос.

— Добрый вечер. Меня зовут Александр Коваленко, — я говорил быстро, глотая холодный воздух. — Я звоню сообщить, что прямо сейчас с парковки Старшей школы Солона выезжает водитель с явными признаками алкогольного опьянения. Он везет полную машину пассажиров. Прошу срочно передать информацию патрулям, чтобы остановить и проверить транспортное средство.

— Информация принята, Александр. Уточните, пожалуйста, имя водителя и опознавательные знаки автомобиля.

— Водитель — Джон Карпентер, 17 лет. Машина — двухцветный Ford Expedition 1999 года выпуска, верх ярко-красный, низ золотистый. Регистрационный номер: KNB 8205. Машина только что покинула парковку кампуса и движется по направлению к центральным кварталам Солона.

— Информация зафиксирована и передана ближайшему экипажу полиции. Расчетное время реагирования — две минуты. Отключаюсь.

— До свидания.

Две минуты. Это совсем немного. На такой короткой дистанции полиция должна была сработать идеально. Джона сейчас перехватят, прижмут к обочине… Да, парень огребет огромные проблемы с законом и вылетит из спорта, но это станет для него хорошим уроком на всю жизнь, а главное — все останутся живы.

Как раз в этот момент ко мне подбежала запыхавшаяся Ванесса в сопровождении одного из дежурных учителей. Я быстро передал преподавателю всю информацию и четко добавил, что уже сделал официальный вызов в 911. Учитель облегченно выдохнул, поблагодарил меня за бдительность и звонок, сказав, что теперь это забота полиции и школьной администрации.

Кто же знал в ту секунду, что эти несчастные две минуты навсегда изменят Солон…

Буквально через мгновение к парковке один за другим подъехали мой отец, мистер Миллер и водитель Ванессы. Я коротко подошел к отцу Криса, вежливо поздоровался и спокойно рассказал, что его старший сын не стал дожидаться и уехал вместе со старшеклассниками на машине Карпентера. Мистер Миллер устало кивнул, поблагодарил меня, развернулся и поехал следом, надеясь перехватить сына по дороге или уже дома.

Я проводил Ванессу до дверей её машины. Перед тем как сесть в салон, она внезапно повернулась и крепко, со всей силы обняла меня за шею. Я почувствовал, как её лицо уткнулось в воротник моего пальто, а её тело мелко дрожало — то ли от ночного холода, то ли от пережитого на парковке. В её глазах, когда она отстранилась, читалось нечто большее, чем просто дружеская признательность. Она на секунду замерла, её губы приоткрылись, и я интуитивно понял, что она готова поцеловать меня по-настоящему.

Но я мягко отстранился, тепло улыбнулся и просто придержал её за плечи. Я не хотел пользоваться моментом. Ванесса всё еще находилась под мощным эмоциональным впечатлением от моего сценического выступления, от песни, которую я фактически посвятил ей, и от этого глупого инцидента с Крисом. Давить на неё сейчас было бы верхом цинизма.

— Спокойной ночи, Ванесса. Позвони мне завтра, — тихо сказал я.

— Спокойной ночи, Алекс… Спасибо тебе за всё, — прошептала она.

Я помог ей устроиться на заднем сиденье, аккуратно закрыл массивную дверь и легкой походкой направился к ожидавшей машине отца. Рождественский бал официально закончился. Пора было возвращаться домой, спать и забыть этот безумный день как страшный сон.

****************************************************************************************

А утром в понедельник нас всех ждал сокрушительный, безжалостный шок.

Первое, что я увидел, когда отец затормозил перед главным входом в кампус, — это огромная, невообразимая кавалькада фургонов с массивными спутниковыми тарелками на крышах. Здесь были белые машины местных городских новостей, фургоны телеканалов всего штата Огайо и даже несколько тяжелых траков с логотипами крупнейших федеральных сетей. Журналисты с суровыми, скорбными лицами настраивали камеры, а репортеры в строгих пальто что-то быстро наговаривали в микрофоны прямо на фоне школьного крыльца.

«Что за чертовщина тут творится?» — холодная, липкая мысль мгновенно прошила мое сознание.

Ответ на свой вопрос я получил ровно через минуту, когда на негнущихся, ватных ногах вышел из машины и приблизился к центральным дверям школы.

Большой государственный флаг, что висит на флагштоке возле школы, был приспущен и уныло полоскался на ледяном ветру. А прямо под ним был наспех организован импровизированный мемориал. Земля была завалена сотнями белых роз, горящими поминальными свечами в стеклянных стаканчиках и плюшевыми медведями. А в самом центре этого мемориала, в черных траурных рамках, ровным строем стояли… шесть фотографий.

Мое сердце пропустило тяжелый, болезненный удар, а в груди словно разорвался снаряд, когда на самой первой фотографии я узнал улыбающегося Джона Карпентера.

«Блядь… Блядь! Нет, нет, этого просто не может быть! Пожалуйста, пусть это будет кошмарным сном!» — внутренний голос сорвался на безумный крик.

Глаза застилала пелена, дыхание перехватило. Я буквально заставил себя сделать еще два шага вперед, всматриваясь в оставшиеся пять лиц. Пальцы судорожно сжались в кулаки. Я судорожно искал глазами Криса… Вторая рамка — Майкл… Третья — Нейтан… Четвертая — Эшли… Пятая — Линда… Шестая — Лиза

Криса среди них не было.

Я сделал глубокий, хриплый выдох, чувствуя, как колени предательски подкашиваются. Криса на мемориале не было. Значит, оставался призрачный, крошечный шанс, что мой сосед по улице жив. Что он каким-то чудом уцелел в этом адском замесе.

Наш классный час начался не с привычной переклички и не с дежурных школьных объявлений. Он начался с оглушительной, мертвой минуты молчания.

Из динамиков школьной связи раздался надтреснутый, бесконечно старый и дрожащий голос директора Спенсер. Женщина едва сдерживала слезы, объявляя всей школе страшную весть. В воскресенье в 22:08 на пригородном шоссе тяжелый Ford Expedition на огромной скорости, прямо на глазах полицейского экипажа, потерял управление на обледенелом участке дороги. Машина вылетела в кювет, несколько раз перевернулась и на полной скорости протаранила вековой дуб, буквально сложившись пополам.

В салоне находилось семеро старшеклассников. Шесть человек погибли на месте до приезда медиков — страшный удар сокрушил кузов в железное месиво. Выжил только один. Он был доставлен в реанимацию центрального госпиталя Кливленда в критическом состоянии, и врачи сейчас вели отчаянную битву за его жизнь.

Директор объявила, что в школьной библиотеке экстренно открыт пункт психологической помощи для учеников, но её слова тонули в глухом, страшном оцепенении коридоров.

Весь этот проклятый понедельник школа напоминала морг. Люди передвигались по коридорам как бесплотные призраки, хмурые, с покрасневшими от слез глазами. Шкафчики погибших парней и девушек за пару часов превратились в персональные мини-алтари: к ним скотчем клеили общие фотографии с летних пикников, складывали мягкие игрушки, зажигали свечи, а дверцы были сплошь исписаны маркерами со словами соболезнований и библейскими цитатами. Повсюду стоял удушливый, тяжелый запах горящего воска и дешевых успокоительных капель.

Наш обеденный стол в столовой был мрачнее грозовой тучи. Каждый сидел, уставившись в свою тарелку, к еде никто даже не прикоснулся. Мэтта с нами не было — по понятным причинам он сегодня вообще не появился в кампусе.

Вечно веселая, неугомонная Бекки сидела, уткнувшись лицом в ладони, её плечи мелко вздрагивали от беззвучных рыданий. Пейдж была чернее самой глубокой ночи — она близко дружила с погибшими девушками-чирлидершами. И она прекрасно понимала: если бы не мое жесткое, своевременное предупреждение на парковке, её тело сегодня лежало бы в кливлендском морге.

Ванессе же было тяжелее всех. Она сидела абсолютно бледная, с застывшим, стеклянным взглядом, судорожно сжимая в руках салфетку. В её юной голове сейчас билась одна-единственная, разрушительная и глубоко иррациональная мысль: Крис полез в ту проклятую машину исключительно назло ей, из-за их болезненного разрыва в столовой. Эта мнимая вина медленно убивала её изнутри.

Ну, а я… Я чувствовал себя последней, самой ничтожной тварью на этой планете.

Из всей этой огромной, рыдающей толпы школьников я был единственным, кто обладал разумом взрослого человека. Единственным, кто реально МОГ и был обязан предотвратить эту жуткую трагедию.

Перед моими глазами сменялись кадры вчерашнего вечера. Я ведь видел пьяного Карпентера. Я понимал все последствия. Я должен был вырвать эти чертовы ключи из его рук, ввязаться с ним в жестокую драку, прыгнуть на капот — сделать абсолютно всё, чтобы не пустить пьяного подростка за руль!

А вместо этого я заключил самую позорную, самую трусливую сделку с собственной совестью. Когда для меня статус приглашенного артиста и страх перед дисциплинарным выговором от администрации стали дороже человеческих жизней? Я просто струсил. И закономерный результат моей трусости — шесть погибших сверстников и один покалеченный в реанимации.

«Отлично сработано, Алекс, — мысленно шептал я себе, чувствуя, как к горлу подступает горький, удушливый ком. — Просто браво. Ты только что открыл свое личное кладбище в этой новой жизни. Поздравляю. В прошлой реальности за твоей спиной не было ни одного трупа. А здесь, в теле двенадцатилетнего пацана, ты умудрился превзойти самого себя прежнего. Шесть гробов. И все они — на твоей совести».

Это гадкое, удушающее чувство вины выжигало внутренности дотла, не оставляя места для слез. Я сидел среди скорбящих друзей, чувствуя себя живым мертвецом.

И в этот самый момент тишину полупустой столовой бесцеремонно взорвал оживший динамик громкой связи. Звук школьного зуммера прозвучал как выстрел в упор:

— Александр Коваленко, срочно подойдите в кабинет директора Спенсер. Повторяю: ученик Александр Коваленко, вас срочно ожидают в кабинете директора.

Глава 11 Литания железа и манифест живых

«Слабость ума порождает жалость к себе, слабость тела — страх перед грядущим. Но дух, переплавленный в огне признанной вины, не знает пощады к обстоятельствам. Он просто поднимается и делает свою работу».— Из тактических напутствий корпоративного комплаенса.

Хриплый, механический голос школьного зуммера, разнесшийся по столовой, сработал как разряд дефибриллятора. Он мгновенно вырвал меня из состояния ступора и удушающей ненависти к себе. Хватит раскисать. Общий сбор, Коваленко.

Просто так к директору американской школы по громкой связи посреди учебного дня не вызывают. Внутри меня включился старый, давно отрепетированный режим кризис-менеджера из прошлой жизни. Мне предстоял тяжелый, возможно, переломный разговор. Эх, знал бы я в ту секунду, насколько чертовски правым окажусь…

Когда я переступил порог просторной директорской приемной, привычной суеты там не было. За своим столом сидела лишь бледная секретарша. Увидев меня, она даже не стала заполнять дежурный бланк посещений, а лишь тихо, с каким-то странным сочувствием в голосе произнесла:

— Проходи сразу, Алекс. Тебя уже все ждут.

Мне это категорически не понравилось. В своей прошлой жизни я выработал жесткое правило: на любые деловые встречи, суды или переговоры нужно приходить на пять-десять минут раньше назначенного времени. Я терпеть не мог, когда меня ждут — это ломало инициативу. Но сейчас выбора не было, вызов по селектору не оставлял пространства для маневра.

Я толкнул тяжелую дубовую дверь кабинета директора Спенсер и на секунду замер. Состав собравшейся внутри компании откровенно меня удивил.

За длинным столом для совещаний сидели: сама директор Спенсер, школьный советник миссис Кларк, моя мама — её бледное, взволнованное лицо тут же приковало мой взгляд, — а также шеф полиции Солона капитан Монтгомери и рослый мужчина в гражданском костюме со сверкающим золотым значком детектива на кожаном ремне. Рядом с ними расположилась собранная, подтянутая женщина в форменной куртке с аббревиатурой NTSB — Национального совета по безопасности на транспорте.

Я быстро оценил обстановку. По лицу директора Спенсер было видно, что прошедшая ночь далась ей чудовищно тяжело. Глубокие мешки под глазами, покрасневшие веки, тусклый, потухший взгляд. Она честно пыталась замаскировать следы ментального разгрома плотным слоем косметики, но это едва ли помогало. Точно такие же маркеры абсолютного истощения читались и на лице советницы Кларк.

Первой тишину разорвала директор. Её обычно уверенный голос сейчас заметно дрожал:

— Алекс, присаживайся, пожалуйста… Я… я пригласила тебя сюда для очень важного и… крайне тяжелого разговора. С шефом нашей полиции, капитаном Монтгомери, ты уже знаком. А это детектив Касл из полицейского департамента и следователь Беккет из NTSB. Они прибыли, чтобы уточнить у тебя… некоторые обстоятельства вчерашней аварии.

Так, Коваленко. Запри свою внутреннюю грызущую вину в самый дальний, самый темный угол сознания. Запри и выбрось ключ. Перед тобой сидят серьезные люди, и им нужен серьезный разговор.

Я спокойно прошел к столу, аккуратно отодвинул стул и сел, расправив плечи. Мой взгляд был ровным и прямым.

— Здравствуйте, капитан, детектив, следователь. Я готов ответить на любые ваши вопросы и прояснить всё, что в моих силах.

Следователь NTSB Кейт Беккет внимательно посмотрела на меня, слегка подавшись вперед:

— Привет, Алекс. Ты не против, если мы опустим официальные формальности и перейдем на неформальный тон? Так нам всем будет проще.

— Не вижу к этому никаких препятствий, — спокойно ответил я, глядя ей прямо в глаза. — Я слушаю вас, следователь Беккет.

Женщина неожиданно нахмурилась. Её глаза сузились, и она принялась буравить меня невероятно пристальным, сканирующим взглядом, словно пыталась просветить рентгеном насквозь. Эта пауза затянулась секунд на пять, становясь откровенно осязаемой.

— Что-то не так, следователь Беккет? — я слегка наклонил голову набок, сохраняя абсолютное внешнее спокойствие. — Вы смотрите на меня так пристально, что у меня невольно закрадывается мысль, будто в ваших глазах я уже прохожу главным виновником этой ужасной катастрофы.

— Нет, что ты, Алекс, совсем нет, — Беккет качнула головой, но взгляд не отвела. — Мне просто искренне интересно другое. Я сегодня утром трижды переслушивала аудиозапись твоего звонка в службу 911. Ты зачитал диспетчеру государственный регистрационный номер внедорожника Джона Карпентера без единой запинки. Четко, как по слогам, идеально отчеканив каждую букву и цифру. Паника, страх, дрожь в голосе — это то, что мы слышим на записях звонков несовершеннолетних в ста процентах случаев. Да что там дети, даже взрослые в такие моменты заикаются и глотают слова. А ты дышал абсолютно ровно. Ты выдавал оперативную информацию так, словно всю жизнь работал кризисным диспетчером или кадровым копом на линии. Откуда у ребенка такая ледяная, почти профессиональная стрессоустойчивость?

Внутри меня на долю секунды прошиб холодный пот. Профессиональная деформация следователя — она сразу почуяла ментальную аномалию. Я уже открыл было рот, собираясь выдать стандартную подростковую отмазку в духе: «Я просто пересмотрел все выпуски шоу „Cops“ по телевизору», но среагировать не успел.

Шеф полиции Монтгомери отреагировал гораздо быстрее и жестче. Он резко хлопнул ладонью по столу, заставив Беккет вздрогнуть.

— Беккет! Это мое последнее предупреждение, — процедил капитан Монтгомери, и в его голосе зазвучал настоящий металл. — Еще одна фраза в подобном тоне, еще один завуалированный допрос под психологическим давлением, и вы лично узнаете, на что способен департамент полиции Солона, когда защищает своих граждан. Вам это ясно?

— Но, шеф Монтгомери, я лишь выполняю свою работу по протоколу NTSB… — попыталась вставить следователь, но капитан жестко перебил её:

— Я задал конкретный, четкий вопрос, Беккет. Вам всё ясно?

Женщина поджала губы, на секунду отвела взгляд и шумно выдохнула:

— Да, сэр. Всё ясно. — Она вновь повернулась ко мне, заметно смягчив голос. — Алекс, давай начнем сначала. Просто расскажи нам своими словами всё, что ты видел и слышал вчера на парковке. Не бойся, никакого суда здесь нет и не будет, твои показания нужны исключительно для официального отчета о происшествии.

Скрывать мне было абсолютно нечего. Я детально, хронологически точно восстановил события того вечера. Рассказал про опоздание родителей, про появление Джона на его «Экспедишне», про явные признаки опьянения, которые я заметил.

И, не побоявшись, честно признался в самом главном своем кошмаре: в том, что я не стал препятствовать Джону физически. Что отступил под его напором и побоялся устроить драку на школьном дворе, переключившись на уговоры ребят.

Я искренне ждал, что сейчас эти взрослые, умудренные опытом люди начнут отчитывать меня. Что они укажут мне на мою трусость, эгоизм, на преступную неосознанность пацана, который испугался школьных дисциплинарных взысканий больше, чем реальной угрозы.

Но случилось то, что лишь стократно усилило мою внутреннюю, выжигающую душу ненависть к себе.

— Алекс, прекрати. Немедленно прекрати говорить в таком ключе, — мягко, но решительно перебил меня шеф Монтгомери. Он подошел ко мне и ободряюще сжал мое плечо. — Ты ни в чем не виноват. Вообще ни в одном аспекте этой трагедии. Наоборот, ты огромный молодец. На этой проклятой парковке в тот момент находилось больше десятка свидетелей — старшеклассники, их друзья, взрослые. И среди всей этой толпы только ты один проявил зрелую гражданскую позицию. Только ты один не побоялся подойти к пьяному парню, а затем оперативно набрал 911 и предупредил нас. Даже не думай корить себя за то, что не прыгнул на Джона с кулаками или не полез под колеса. В этой катастрофе виноват исключительно один человек — сам Джон Карпентер, который принял роковое решение сесть за руль.

Капитан тяжело вздохнул и обвел взглядом присутствующих:

— Мои патрульные ребята вышли на перехват его внедорожника уже через минуту после твоего звонка, как раз в районе выезда на трассу. Они сели ему на хвост, включили проблесковые маячки, дали звуковой сигнал к остановке. Но Джон, судя по всему, сильно испугался. Вместо того чтобы плавно прижаться к обочине, он резко ударил по тормозам и судорожно дернул руль вправо. А под колесами в этот момент был «черный лед» — тончайший, абсолютно невидимый слой наледи. Тяжелую машину мгновенно занесло, сорвало с траектории, и она на огромной скорости улетела в глубокий кювет, прямиком в вековой дуб…

Внутри меня что-то с треском лопнуло. «Мои патрульные ребята сели ему на хвост, включили люстру… Джон испугался и ударил по тормозам…»

Господи. Так это ведь мой звонок… Мой чертов, правильный, гражданский звонок стал для Карпентера триггером паники! Если бы я не набрал эти три цифры, копы не сели бы ему на хвост. Джон не увидел бы в зеркалах заднего вида огней люстры, не испугался бы ареста, не ударил бы в панике по тормозам на обледенелом участке… Они бы просто доехали до дома. Да, виляя, да, нарушая правила, но они, скорее всего, доехали бы живыми! Мой взрослый, расчетливый ум хотел как лучше, а в итоге… я сам загнал их на то дерево.

— Мои ребята сработали мгновенно, — продолжал тем временем Монтгомери, совершенно не замечая моего внутреннего ада. — Патрульные тут же вызвали спасателей со спецтехникой, бросились к дымящимся обломкам и смогли оперативно извлечь и стабилизировать Криса Миллера, который сидел на заднем ряду. Остальные шесть человек, к глубочайшему сожалению, получили травмы, несовместимые с жизнью, и погибли мгновенно в момент первого удара. Алекс, посмотри на меня. Если бы не твой своевременный звонок, если бы копы не оказались на месте аварии в ту же секунду — спасатели приехали бы только через полчаса после вызова случайных прохожих. За это время Крис просто истёк бы кровью в этой груде железа. Жертв было бы семь. Ты настоящий герой, парень. Гордись собой. Ты вчера спас человеческую жизнь.

Отлично… Просто потрясающе. Для всего этого города, для полиции, для NTSB я теперь — гребаный герой. Гражданский активист с ледяной стрессоустойчивостью.

Они смотрят на меня с восхищением. Глава полиции жмет мне руку. Мама в углу кабинета тихо плачет от гордости за своего рассудительного сына.

Они считают, что я спас одного человека. Но в моей личной, безжалостной математике всё выглядело совершенно иначе: я спас одного, но своей трусостью и своим же звонком убил шестерых. По-моему, у этих взрослых чертовски сильно сбоит математика.

Директор Спенсер мягко поднялась со своего места, прерывая затянувшуюся тишину:

— Алекс, я полностью освобождаю тебя от всех занятий на сегодня. Я вижу, в каком ты сейчас состоянии, тебе невероятно тяжело. И… я прекрасно понимаю, что в этой ситуации любые слова поддержки звучат глухо, но, возможно, тебе действительно стоит посетить нашего школьного психолога в библиотеке? Прошу тебя, не отказывайся сразу.

Я медленно поднялся со стула. Мое лицо снова превратилось в непроницаемую маску, скрывающую бушующий внутри пожар.

— Я… я обязательно подумаю над вашим предложением, директор Спенсер. Спасибо.

Я вежливо кивнул присутствующим, развернулся и на негнущихся ногах покинул кабинет. Мне нужно было срочно выбраться на свежий воздух, пока этот удушливый, пропитанный ложью и мнимым героизмом мир окончательно не раздавил меня.

*************************************************************************************************

Наступили долгожданные зимние каникулы. С одной стороны, это принесло колоссальное облегчение — школьные коридоры опустели, а вместе с ними исчезли и те, кто каждый день лез мне в душу. Никто больше не благодарил меня со слезами на глазах за «спасение» Криса, никто не умилялся моему «героическому» поступку и не пытался выразить сочувствие. Но одновременно с этим каникулы стали настоящим проклятием — я остался один на один с самим собой. С глазу на глаз со своими собственными демонами.

Нет, разумеется, меня никто не бросал в этом сером мареве. Семья окружила меня глухой, осязаемой поддержкой, а друзья проявляли чудеса верности. Бекки и Пейдж буквально дежурили у нас дома, приходя через день. Они всеми силами пытались вытащить меня из раковины: таскали на долгие прогулки по заснеженному городу, зажимали в углах местных кафешек за чашкой горячего шоколада, покупали билеты на самые глупые комедии в кинотеатре. Я отчетливо видел, как сильно они за меня переживают. В глазах Пейдж помимо тревоги до сих пор читалась безграничная, немая благодарность за то мое предупреждение на парковке — она прекрасно понимала, от какой бездны я её уберег.

Но все эти отчаянные вылазки работали как временное обезболивающее. Они спасали ровно до тех пор, пока рядом со мной кто-то был. Стоило дверям за гостями закрыться, стоило мне остаться в тишине собственной комнаты, как дурные, тяжелые мысли с новой силой оккупировали голову, сжимая виски железными обручами.

Однако в этой глухой изоляции кое-что изменилось. Наши вечерние звонки с Ванессой не просто не прекратились — они обрели совершенно иную природу. Если до катастрофы на обледенелом шоссе инициатором всегда выступала она, то теперь номер первым набирал я. Мне жизненно необходим был её голос. Мы, как и прежде, часами напролет говорили обо всем на свете, но постепенно наши разговоры стали напоминать исповедь. Шаг за шагом, осторожно снимая защитные барьеры, мы начали открывать друг другу сердца. Мы впервые решились вслух поделиться теми жуткими, удушающими эмоциями, которые вызвала у нас эта автокатастрофа. Мы разделили на двоих то самое мнимое, иррациональное чувство вины, которое мертвой хваткой душило нас обоих.

В этом заключался парадокс и высшая несправедливость нашей ситуации. Холодным, прагматичным разумом мы оба прекрасно понимали: нашей вины в случившемся нет и быть не может. Один не справился с управлением, другие осознанно сели в машину. Но в душе… в самой глубине израненной души каждый из нас продолжал тайно считать себя палачом. Я казнил себя за тот роковой звонок в службу 911, который спровоцировал панику Карпентера, а Ванесса заживо сжигала себя за резкий разрыв с Крисом в школьной столовой, считая, что именно её ледяные слова толкнули парня в ту злополучную машину.

Эти откровения сближали нас так, как не сближает ни одна романтическая банальность. Мы становились единым целым, но пока еще отчаянно боялись пересечь невидимую черту, отделяющую глубокую душевную близость от полноценных отношений. Мы продолжали вместе гулять, но это были подчеркнуто простые, тихие прогулки по заснеженным аллеям городского парка, где мы просто держались рядом, согревая друг друга присутствием.

Но время шло, и постепенно мой разум и истерзанная душа начали нащупывать долгожданную точку опоры. Здесь колоссально помогли не только терапевтические разговоры с Ванессой, но и мой циничный, жесткий опыт из прошлой взрослой жизни. Да, в моей практике в прошлой жизни не было таких масштабных трагедий, но я слишком хорошо знал, что такое сокрушительные поражения, крах иллюзий и оглушительные триумфы. Я научился держать удар.

Я начал исцеляться. Медленно, по капле, но абсолютно уверенно. И едва я сделал первые шаги по направлению к свету, как тут же заметил страшную вещь: Солон этот путь нащупать не смог. Город словно умер вместе с теми шестью старшеклассниками. Рождество и Новый год у всех местных жителей прошли скомкано, серо и безрадостно, а когда начался новый учебный семестр и мы вернулись в школьные классы, в самом воздухе до сих пор отчетливо ощущалась липкая, давящая хтонь и беспросветная печаль. Атмосфера всеобщего траура работала как болотная трясина — она мертвым грузом тянула меня вниз, буквально уничтожая и сжигая те хрупкие успехи, которых я с таким трудом достиг за время зимних каникул. Город застрял в своей скорби, превращая живых людей в призраков.

И тогда, на первой неделе января, к концу праздников, внутри меня созрело окончательное, тяжелое решение. Чтобы полностью исцелить и себя, и этот замерзший во времени город, нам всем нужно было кардинальное лекарство. Обычные утешения и психологические беседы больше не работали. Нам был нужен Манифест.

Мощный, безжалостный творческий акт, который, словно хирург, сорвет этот присохший пластырь вместе с мясом и без раздумий засыплет чистую соль прямо на кровоточащую рану Солона. Да, это будет больно. Да, это оставит на сердце города глубокий, уродливый и вечный шрам — но это будет шрам от затянувшейся, здоровой раны, а не от гниющей язвы.

В моей голове, такт за тактом, начал выстраиваться четкий, бескомпромиссный план. Солон еще даже близко не догадывался, что его ждет.

**************************************************************************************************

К концу первой недели января произошло событие, которое лишь подтвердило правильность моих намерений и задало вектор для всего последующего движения. Нас с родителями, а также Пейдж с её семьей пригласила в гости чета Миллер.

Дело в том, что хотя Мэтт с началом нового семестра всё же вернулся к занятиям и его эмоциональное состояние более-менее стабилизировалось, Крису дома было невыносимо тяжело. Его родители, Гэри и Сьюзан, исчерпав все доступные им способы вернуть сына к жизни, решили, что присутствие близких друзей — это как раз тот самый якорь, который удержит парня на плаву.

Ванессу звать они не захотели. И здесь нужно отдать им должное: мистер и миссис Миллер не были монстрами, они не испытывали к ней слепой ненависти. Будучи взрослыми, здравомыслящими людьми, они прекрасно понимали, что никакой вины Ванессы в трагедии нет. Но видеть её в стенах своего дома, они просто не могли. Поэтому имя Ванессы в доме Миллеров находилось под негласным, глухим табу.

Мы собрались вместе, купили большую корзину с фруктами — традиционный американский жест пожелания скорейшего выздоровления — и переступили порог их дома.

Вытащить Криса из его комнаты вниз, к гостям, не удалось никому. Он просто проигнорировал все призывы, запершись в четырех стенах. Когда я поднялся на второй этаж и тихо вошел в его комнату, Крис даже не повернул головы. Он неподвижно лежал на спине, уставившись в одну точку на потолке.

Мне категорически не понравился его взгляд. Он был абсолютно пустым, выцветшим и безжизненным. В каком бы персональном аду из чувства вины ни находился я сам, Крису сейчас было в сто раз хуже.

Физическая плата за ту воскресную поездку оказалась страшной. Крис выжил, но его блестящей спортивной карьере, которой он грезил и которая должна была стать его билетом в благополучную жизнь после школы, пришел беспощадный и окончательный конец. Он получил множественные сложные переломы правой ноги. Сейчас она была закована в тяжелый массивный гипс от самых кончиков пальцев до паха.

Как внизу шепотом рассказывал нам его отец, врачи насчитали шесть переломов. Кости собирали буквально по кусочкам, установив внутрь титановые штифты, пластины и медицинские спицы. Хирурги обнадеживали, что после долгой, мучительной реабилитации Крис сможет нормально ходить в повседневной жизни — останется лишь легкая, едва заметная хромота. Но именно что в повседневной. Ни о каком профессиональном баскетболе, колледжах первой лиги и спортивных стипендиях речи больше не шло.

Крис знал об этом. И это знание надломило его окончательно. Из-за закрытой черепно-мозговой травмы он вообще не помнил саму аварию — его память милосердно стерла момент удара и крики погибающих друзей. Но осознание того, что Линды и всей его команды больше нет, наложившись на крах главного дела его жизни, добило парня. По словам миссис Миллер, он целыми днями просто лежал, отказываясь от еды и общения.

Ни Мэтт, ни Пейдж, ни Бекки, сколько ни пытались, не могли пробить эту глухую стену отчаяния.

Пока наши мамы внизу пытались хоть как-то утешить Сьюзан Миллер, а мой отец, стараяся поддержать Гэри, негромко рассказывал ему про свою старую армейскую командировку в Баку во времена «Черного Января» девяностого года — делясь опытом того, как мужчины справляются с масштабным, кровавым горем, — я закрыл за собой дверь в комнату Криса.

Настала моя очередь вытаскивать соседа. Вытаскивать, возможно, с того света, потому что мой взрослый опыт четко распознавал этот взгляд: Крис всерьез раздумывал над тем, как получить билет в один конец.

Вот только действовать я решил кардинально иначе, нежели его родители или друзья. Они пытались окружить его теплом и дать ему надежду. Но Крис находился на такой страшной глубине бездны, где любой свет надежды казался издевательством и ложью. Ему нужна была не надежда. Ему нужна была воля. Тот самый жесткий, безжалостный ментальный пинок, который заставит его стиснуть зубы и ползти вперед вопреки всему.

Мой взгляд зацепился за то топорщащееся чудовище, в которое превратили его правую ногу. Гипс был девственно, абсолютно белым. В американских школах существует незыблемая традиция: когда кто-то ломает конечность, друзья, одноклассники и знакомые расписывают гипс маркерами, оставляя пожелания, шутки и слова поддержки. У Криса, недавнего короля школы, гипс оставался стерильно чистым.

Эта картина мгновенно вывела меня из себя. У этого парня были сотни приятелей! Неужели вся эта трусливая солоновская тусовка не нашла в себе смелости просто прийти и оставить пару чертовых слов на его броне? Они просто испугались его горя, предпочтя сделать вид, что Криса больше не существует. Неудивительно, что он так глубоко заживо похоронил себя в этой комнате.

Что ж. Будем исправлять.

Я подошел к его кровати, наступив на горло собственной вежливой деликатности:

— Привет, Крис. Я пришел извиниться перед тобой. Я считаю, что именно я виноват в той автокатастрофе.

На мое удивление, Крис отреагировал. Он медленно повернул голову в мою сторону. Я искренне рассчитывал на бурную вспышку эмоций — ждал, что он начнет орать, брызгать слюной, обвинять меня во всех грехах, угрожать или швырять в меня подушки. Любая яростная, агрессивная эмоция сейчас пошла бы ему во благо, став тем самым грязным топливом, которое заставит его сердце биться быстрее. Ненависть могла помочь ему пробить этот ступор на первом этапе.

Но ответ Криса лишил меня этого оружия. Его голос был абсолютно плоским, лишенным каких-либо чувств:

— Привет, Алекс. За что тебе извиняться? За то, что я оказался законченным идиотом? Ты ведь был абсолютно прав. И тогда, в школьной столовой, когда разложил по полочкам все мои грехи и назвал предателем. И на парковке… На парковке, несмотря на то, как сильно я тебя ненавидел, ты всё равно нашел в себе силы подойти и попытаться отговорить нас с Линдой садиться в ту машину. Это не твоя вина, Алекс. Ни на один процент. Я сам. Я сам разрушил свое счастье с Ванессой, и я сам уничтожил собственную жизнь, когда залез в «Экспедишн» к Джону. Не смей винить себя.

Крис не испытывал ко мне злости. Он испытывал всепоглощающую, жуткую ненависть к самому себе. К своим слабостям, к своему эго, к своим ошибкам.

Что ж, а вот с этим материалом уже можно было работать. Ненависть к себе — отличный фундамент для перекодирования личности, если направить её в нужное русло.

— Ладно, — жестко отрезал я, пресекая этот сеанс самобичевания. — Давай раз и навсегда закроем эту тему. Мы оба накосячили. И в честь нашего примирения позволь мне оставить на твоем гипсе пару слов.

— Пиши что хочешь, Алекс, — Крис равнодушно отвернулся обратно к потолку. — Как видишь, ты будешь первым. Единственным.

Я подошел к его рабочему столу, отыскал в подставке черный перманентный маркер Sharpie, снял колпачок и вернулся к кровати.

В своей прошлой жизни я одно время увлекался вселенной Warhammer 40,000. Я не красил миниатюры, не играл в настолки и не зачитывался десятками томов художественной литературы, но меня до глубины души восхищала сама эстетика этого сурового мира — концепция вечной, бескомпромиссной борьбы человечества против абсолютного Хаоса, философия выживания на пределе сил, где слабость карается смертью. В прежней реальности я частенько ради шутки читал мысленно «Литанию Духу Машины», когда в тридцатиградусный мороз пытался завести дизельный мотор своего автомобиля. Но сейчас мне нужны были их пафосные, монументальные псалмы воли.

Надавив на маркер, я размашистым, четким почерком вывел на белоснежном гипсе три фразы, которые должны были стать для Криса новой программой выживания.

Три ультиматума воли

I. Передняя часть бедра (в прямой видимости взгляда Криса):

«Боль — это лишь иллюзия чувств. Отчаяние — лишь иллюзия разума. Чистая воля — единственное, что имеет значение».

Это был главный, центральный блок моей психологической атаки. Я нанес эту цитату на самое видное место. Каждый раз, когда Крис будет просыпаться, каждый раз, когда он будет опускать взгляд вниз, собираясь провалиться в очередную депрессию или бездну жалости к себе, первое, что он увидит прямо перед собой, — этот жесткий армейский ультиматум. Я буквально выжег у него на бедре ментальный запрет на слабость.

II. Внешняя боковая сторона голени (Манифест ордена Железных Рук):

«Плоть слаба. Но дух из железа не знает пощады к собственной слабости. Поднимайся и делай свою работу».

Это был прямой приказ для его искалеченного тела. Любой медик знает, что при таких переломах мышцы голени атрофируются первыми, превращаясь в безжизненные тряпки. Связки при реабилитации будут гореть адской, невыносимой болью, заставляя парня кричать и бросать тренировки. Я хотел, чтобы этот манифест Железных Рук стал его личным, подсознательным триггером. Когда физическая боль будет нашептывать ему: «Сдайся, отдохни, ты калека», Крис должен будет смотреть на эту строчку и ломать свое тело через колено.

III. Внутренняя сторона щиколотки (у самой стопы, скрытая зона):

«Смерть забрала тех, кто исполнил свой долг. Твой долг перед ними — выстоять и стать несокрушимым».

Это был точечный, сокрушительный удар прямо по его «синдрому выжившего». Крис ежесекундно грыз себя за то, что Линда, Джон и остальные ребята гниют в сырой земле, а он, придурок, дышит и лежит в теплой постели. Я намеренно спрятал эту фразу в самый низ, в интимную зону, скрытую от чужих глаз. Это было наше тайное соглашение. Цитата должна была полностью переформатировать его разрушительную вину в священный, незыблемый долг перед мертвыми. Крис выжил не случайно. Раз уж судьба оставила его на этой земле, он больше не принадлежит самому себе. Он обязан выстоять, восстановиться и стать чертовым стальным танком — один за семерых.

Закончив писать, я аккуратно закрыл маркер колпачком и положил его на прикроватную тумбочку. Я не стал произносить пафосных речей, не стал хлопать его по плечу. Я просто развернулся и молча направился к выходу из комнаты.

Уже закрывая за собой дверь, я бросил быстрый взгляд назад. Крис больше не смотрел в потолок. Он приподнялся на локтях и внимательно, строчка за строчкой, вчитывался в черные буквы на своем гипсе. Его потухшие глаза сузились, а на челюсти отчетливо проступили желваки от сжатых зубов.

Взгляд изменился. В нем впервые за долгое время блеснула холодная, тяжелая искра осмысленной ярости.

Я тихо прикрыл дверь, чувствуя, как внутри меня шевельнулось мрачное удовлетворение. Процесс исцеления был запущен. Он не обещал быть легким или безболезненным. Но, как говорят на Востоке, путь в тысячу ли всегда начинается с одного маленького, первого шага.

Мы провели в гостях у Миллеров еще около двух часов, ведя неторопливые, приглушенные разговоры на кухне. И уже под самый конец нашего визита случилось маленькое, но осязаемое чудо. Со стороны лестницы послышался тяжелый, мерный стук костылей.

Крис самостоятельно вышел из своей комнаты и медленно спустился к нам в гостиную.

Ео родители на секунду замерли, а затем миссис Миллер с тихим плачем бросилась к старшему сыну, крепко обнимая его за плечи. Гэри Миллер подошел следом, тяжело положив руку на затылок парня. Мы с родителями и Пейдж переглянулись и без лишних слов поняли: это был идеальный момент для того, чтобы тихо, не нарушая семейного единения, завершить наш визит. Персональный лед Криса Миллера дал глубокую трещину.

Теперь на моем внутреннем листе оставался следующий пункт. Человеком, которого мне предстояло вытащить из бездны, была Ванесса.

***************************************************************************************************

Автокатастрофа оставила на душе Ванессы глубокую, сочащуюся болью рану. Трагедия сломала в ней что-то важное, породив лавинообразный, панический страх перед любыми намеками на романтические отношения. Я буквально кожей, каждым оголенным нервом чувствовал, как сильно и неодолимо нас тянет друг к другу, но Ванесса отчаянно трусила. Она смертельно боялась сделать даже самый крошечный, невесомый шажочек через ту невидимую черту, что разделяла безопасную дружбу и пугающую своей уязвимостью любовь.

И тогда я принял решение пойти наперекор собственным многолетним привычкам. В своей прошлой взрослой жизни я был парнем ленивым в плане завоеваний: обычно я охотно отдавал инициативу женщинам и принимал их правила игры. Но сейчас ситуация требовала жесткого антикризисного управления. Нужно было брать штурвал в свои руки и ломать эти капканы страха самостоятельно.

Боялся ли я получить отказ? Ни на секунду. Несмотря на то что я прочно, по самые уши влюбился в эту девушку, во мне не было ни капли эгоизма или уязвленного подросткового самолюбия. Я в первую очередь хотел помочь ей преодолеть этот экзистенциальный, парализующий ужас, а мои личные амбиции и гордость могли спокойно подождать в стороне. Зрелый мужчина вполне способен перетерпеть временный эмоциональный дискомфорт ради долгосрочного, настоящего счастья той, кто ему по-настоящему дорог.

Но для того чтобы успешно взломать эту глубоко эшелонированную крепость, мне позарез требовался надежный, проверенный союзник внутри её семьи. Точнее — влиятельная союзница в лице Элеоноры Бэнкфорт.

***************************************************************************************************

Идеальная возможность поговорить с ней с глазу на глаз представилась во второй половине января. Погода стояла отвратительная, и Элеонора лично пригнала на мою точку свой огромный, красный Lincoln Navigator — её персональный зимний танк американской субурбии. Вместо того чтобы, как все респектабельные клиенты, переждать процедуру премиального детейлинга в теплой комнате отдыха с чашкой свежего кофе и журналом, миссис Бэнкфорт неожиданно осталась прямо в рабочем боксе.

В полумраке мойки, под мерный, оглушительный свист шлангов высокого давления и клубы густого, горячего пара, который плотной стеной отсекал нас от остального мира, она неторопливо подошла ближе к зоне сушки.

— Алекс… мне очень нужна твоя помощь, — негромко заговорила она, плотнее кутаясь в дорогое кашемировое пальто. — В одном весьма деликатном, я бы даже сказала, интимном вопросе. Я прекрасно понимаю, что бесцеремонно вторгаюсь на твою территорию, но мне, честно говоря, просто больше не к кому обратиться в этом городе.

— Вы интригуете меня, миссис Бэнкфорт, — я выключил напор воды.

В боксе воцарилась относительная, гулкая тишина, нарушаемая лишь тихим шуршанием стекающей по кафелю мыльной пены. Я снял защитные очки и повернулся к ней.

— Но прежде чем вы продолжите, позвольте мне сэкономить нам немного времени и сразу угадать тему. Это ведь напрямую связано с Ванессой, верно?

Элеонора удивленно вскинула безупречно очерченные брови, в её глазах мелькнул неподдельный интерес:

— Как ты… Впрочем, ладно. Ты с самой первой нашей встречи доказал, что являешься кем угодно, но только не обычным подростком. Да, Алекс, ты прав. Это касается Ванессы.

В моей голове профессионального юриста тут же, по старой привычке, выстроилась худшая, оборонительная стратегия. Я на секунду предположил, что богатая, статусная леди пришла вежливо, но предельно твердо отвадить иммигрантского пацана от своей принцессы. Ведь Ванессу после катастрофы тоже опрашивали детектив Касл и следователь Беккет из NTSB, и я вполне мог ассоциироваться у её родителей с источником сплошных проблем и опасного внимания.

— Что ж, я готов к тяжелому разговору, — я выпрямился и прямо, без мигания посмотрел ей в глаза. — Вы пришли сказать, чтобы я полностью прекратил всякое общение с вашей дочерью?

И тут случилось то, чего я ожидал меньше всего в этих стенах. Элеонора Бэнкфорт на секунду замерла, а затем звонко, искренне и невероятно тепло рассмеялась. В её смехе не было ни грамма светского сарказма, высокомерия или холодной иронии.

— О боже, Алекс! Ну ты и комедиант, — она перевела дыхание, изящно прижав ладонь к груди и продолжая улыбаться. — Нет, конечно же нет! С чего ты это взял? Я никогда в жизни не стала бы диктовать собственной дочери, с кем ей общаться, а с кем нет. Ну... если быть точнее, то я никогда не скрываю своего отношения к друзьям моей дочери, в том числе и от нее самой. Но чтобы прямые запреты - нет такого небыло. Хоть Ванесса и моя маленькая принцесса, я всегда воспитывала её в жестком убеждении, что свои жизненные шишки нужно набивать самостоятельно. Я принципиально не лезу в круг её личного общения. Просто иногда, в наших девичьих разговорах, я мягко высказываю свое отношение.

— Отрадно слышать, миссис Бэнкфорт, — я сознательно, на правах хозяина территории, слегка сократил дистанцию, заметив её благодушный и открытый настрой. — Большинство родителей в Fox Run буквально душат своих детей стерильной гиперопекой, превращая их в тепличные растения. А вы растите сильную, независимую личность.

— Зови меня просто Элеонорой, когда мы среди своих, Алекс, это более чем уместно, — она заговорщицки подмигнула. — И раз уж мы заговорили настолько начистоту… Скажу тебе по секрету: если бы я сама сейчас была девчонкой или ты был бы постарше, а я при этом не была счастливо замужем за Генри, поверь, ты бы уже давно был моим парнем. Уж очень подкупает эта твоя редкая, чисто мужская монументальность и уверенность.

— Спасибо за комплимент, Элеонора, — я слегка склонил голову, с удовольствием принимая правила этой тонкой светской пикировки. — Тогда и я в ответ открою вам свой главный секрет. Я глубоко, серьезно и осознанно влюблен в Ванессу. Говорить в моем нынешнем физическом возрасте громкие слова вроде «до гробовой доски» звучит несколько комично и по-детски, но я действительно готов на очень многое ради её искренней улыбки. И раз уж мы открыли этот сеанс абсолютной откровенности… я официально прошу у вас родительского разрешения начать открыто ухаживать за вашей дочерью.

Женщина на мгновение замерла, её глаза расширились от изумления, а затем она восхищенно покачала главй, всплеснув руками:

— Алекс… У тебя в роду случайно прорицателей или медиумов не было? Ты только что слово в слово опередил то, ради чего я, собственно, и устроила этот визит.

— То есть я правильно вас понял? Вы одобряете мою кандидатуру?

— Более чем, — она мгновенно посерьезнела, изящно опершись рукой о теплое крыло своего «Навигатора». — Мне не нравился Крис. Называй это слепой материнской интуицией, но с самой первой их встречи я твердо знала, что этот союз подросткового эгоизма закончится ментальной катастрофой. Разумеется, я не навязывала Ванессе свое мнение — это бы только разожгло в ней дух протеста. Я была счастлива, когда они наконец расстались, и по-настоящему обрадовалась, когда в её лексиконе впервые появилось имя «Алекс». Я даже заключила пари с Генри на ваш счет.

— Мистер Бэнкфорт категорически против меня? — я мысленно прикинул масштабы потенциального отцовского неодобрения.

— Алекс, вот родится у тебя когда-нибудь своя собственная дочь, тогда я на тебя посмотрю, — весело фыркнула Элеонора. — Генри искренне уважает тебя как парня, который умеет круто зарабатывать и головой, и руками. Но Генри — отец девочки. Он по определению, на глубинном биологическом уровне против любого лица мужского пола, которое приближается к его дочери ближе чем на два ярда. Он до сих пор на полном серьезе считает, что тридцать лет — идеальный возраст для первого свидания Ванессы. Так что тебя он, со скрипом, ворчанием и тяжелым отцовским кряхтением, но всё же готов терпеть. Поспорили мы совершенно о другом. Генри ставил на то, что ты наберешься смелости и признаешься ей еще на Рождественском балу. А я утверждала, что ты слишком тонкий, дальновидный стратег и будешь выжидать до последнего, пока Ванесса сама не проявит инициативу. Рождество прошло, вы так и остались друзьями, так что бутылка дорогого коллекционного бурбона уже официально моя. Но… сейчас возникла серьезная проблема.

Элеонора тяжело вздохнула, и её яркий взгляд мгновенно потух, подернувшись пеленой чистой материнской боли:

— Эта проклятая декабрьская авария… Она оставила на душе моей девочки жуткий, незаживающий шрам. Я чувствую, я вижу каждый день, как она панически боится снова впустить кого-то в свое сердце. В её глупой, испуганной детской голове намертво засела иррациональная, страшная мысль: её любовь приносит исключительно смерть и разрушение. Она уверена, что если она позволит себе любить тебя, то следующего парня тоже будет ждать кювет и железное месиво. Она боится признаться тебе, Алекс. Боится признаться самой себе. Она заперта внутри этого страха.

— Я много думал об этом, — кивнул я, и мой внутренний юридический разум окончательно перехватил управление ситуацией. — И как раз хотел кардинально развернуть этот вектор. Я планирую в ближайшее время устроить для Ванессы свидание, которое станет абсолютным, безупречным воплощением её самых сокровенных девичьих грез. И прямо там, на пике эмоций, разрушить этот психологический блок и открыто признаться ей. Да, это чистой воды спланированная психологическая манипуляция, я признаю это. Но в её нынешнем состоянии это необходимая, спасительная шоковая терапия. Мы должны выбить клин клином.

Глаза Элеоноры снова азартно блеснули, на щеках проступил румянец:

— О господи, это же чертовски, невероятно романтично! Кажется, я поняла, зачем тебе понадобился этот разговор. Ты пришел узнать у меня точный сценарий её «идеального дня»?

— Именно так. Мне нужны исходные данные, архитектурный план её мечтаний. Без права на ошибку.

— Тогда слушай меня предельно внимательно и запоминай каждую мелочь…

Следующие полчаса Элеонора Бэнкфорт с огромным увлечением детально инструктировала меня. Нет, она не выдавала сокровенных секретов дочери, но дала мне в руки безупречный, филигранный ключ к её израненному сердцу. Мы шаг за шагом разработали подробнейший план того, как именно мы будем взламывать страх Ванессы.

Всю финансовую сторону вопроса я, разумеется, жестко и безапелляционно зафиксировал за своим собственным карманом — никаких подачек, спонсорской помощи или кредитов от Бэнкфортов, всё должно быть оплачено исключительно моими деньгами, заработанными на автомойке. Но Элеонора с готовностью пообещала подключить все свои связи в Кливленде, чтобы технически и организационно это свидание прошло без единой заминки.

*************************************************************************************************

На третьей неделе января я наконец перешел к активным действиям и пригласил Ванессу на свидание. Поскольку я твердо убежден, что подобные моменты должны принадлежать только двоим, я завел этот разговор во время нашей очередной прогулки по заснеженному парку Солона — подальше от чужих глаз и вездесущих школьных сплетников.

Это был наш первый настоящий переломный момент. Я сознательно исключил любые двусмысленности: звал её именно на свидание, а не на дружеские посиделки «для поднятия настроения», и умышленно не стал добавлять успокаивающее слово «дружеское», как делал это раньше.

Ванесса ответила согласием, правда, произнесенным совсем тихо, почти шепотом. В силу её возраста и пережитой травмы здесь можно было углядеть что угодно: то ли она просто побоялась обидеть меня отказом, то ли от внезапного волнения её голос дал слабину. Но мой взрослый опыт подсказал безошибочный маркер — если бы эта девушка действительно не хотела переступать черту, она бы нашла предлог отказать. А раз согласилась — значит, это было чистое, искреннее волнение.

Получив её робкое «да», я проводил Ванессу до машины и сразу же сделал два важнейших звонка. Первый — Элеоноре, чтобы скоординировать финальные штрихи нашей спецоперации. Второй — собственной маме, которой на этот раз предстояло выступить в роли моего личного водителя на этапе подготовки.

Господи, как же я хотел поскорее вырасти! В Штатах вся инфраструктура и сама концепция свободы намертво завязаны на личный автомобиль — без него у подростка просто нет полноценной социальной жизни. К моему облегчению, изучив местное законодательство, я выяснил, что в Огайо временные права можно получить не в шестнадцать, а уже в пятнадцать с половиной лет. Да, там будет вагон и маленькая тележка ограничений, но это в любом случае лучше, чем зависеть от расписания родителей.

Благодаря авторитету и связям Элеоноры, с бронированием столика в Кливленде удалось разобраться мгновенно. Правда, обошелся этот визит моему бюджету… ну, может, и не как крыло от самолета, но как новенькое шасси от «Боинга» уж точно.

Следующим шагом стал транспорт. К счастью, у меня сохранились прямые контакты той самой проверенной премиальной службы проката, и их роскошный темно-зеленый Cadillac Seville 2002 года оказался абсолютно свободен на нужный мне вечер. Поездка предполагала зимний выезд в Кливленд в темное время суток, поэтому в этот раз тариф за трансфер подскочил. Но ради того, чтобы увидеть искреннюю улыбку Ванессы, я готов был сжечь любые купюры.

И самым последним, завершающим штрихом стали два изысканных зимних букета. Один — для Ванессы, второй — для её матери. В США существует красивая, благородная традиция: если ты приглашаешь девушку на первое официальное романтическое свидание, ты обязан выразить почтение хозяйке дома и подарить цветы и ей тоже.

Для Ванессы я заказал у флориста изысканный, плотный круглый букет из нежно-розовых и пастельных персиковых кустовых пионовидных роз. Их хрупкую красоту идеально подчеркивали серебристые веточки декоративного эвкалипта сорта Baby Blue и пушистые коробочки натурального хлопка. Настоящая зимняя сказка в миниатюре.

А вот для Элеоноры я выбрал совершенно иной стиль — строгий, архитектурный и подчеркнуто дорогой монобукет из белоснежных и глубоких винных калл, перевязанных плотной темной атласной лентой. Никакой дешевой гипсофилы, крашеной травы или шелестящей целлофановой пленки — только чистые, сочные зеленые стебли и благородная статика безупречных бутонов.

И вот настал час «Икс». Cadillac Seville мягко притормозил у знакомого парадного крыльца особняка Бэнкфортов. Как я и рассчитывал, появление этого роскошного седана вместо привычного внедорожника моих родителей заставило Ванессу удивленно приподнять брови. Я до последнего держал наш маршрут в строжайшем секрете — о нем знали только я, Элеонора и, с её подачи, глава семейства.

Ванесса явно ожидала скромного похода в кино, поэтому два шикарных букета в моих руках окончательно выбили её из колеи. Точнее, строгую композицию из калл для своей матери она поначалу даже не заметила. Почему? Всё просто: как мне по секрету рассказала Элеонора, пастельные пионовидные розы были любимыми зимними цветами Ванессы. Стоило ей увидеть этот нежный бутонный шар, как она буквально с головой нырнула в его тонкий аромат, блаженно прикрыв глаза.

Элеоноре её архитектурный монобукет тоже пришелся по душе. Приняв цветы с поистине королевской грацией, она тут же задорно подмигнула стоявшему рядом муху:

— Генри, посмотри на эту прелесть. Ты мне каллы дарил, кажется, еще во время нашей поездки в Бостон. Учись, дорогой, пока этот молодой джентльмен дает бесплатные уроки.

Генри в ответ лишь добродушно хмыкнул, ничуть не обидевшись:

— В таком случае, миссис Бэнкфорт, у меня просто не остается иного выбора, кроме как немедленно организовать для вас ответное свидание при свечах.

Как оказалось чуть позже, в этой шутке не было ни единой капли шутки…, но об этом чуть позже.

Ванесса наконец вынурнула из своего розового облака и бережно передала букет горничной, строго приказав поставить его в вазу прямо в её спальне. И вот, в таком легком, приподнятом настроении мы сели в теплый салон «Кадиллака» и отправились к нашей цели.

Всю дорогу до Кливленда мы молчали. Но это не было тем тяжелым, неловким молчанием людей, которым нечего сказать друг другу. Это было то самое редкое, глубокое интимное безмолвие, когда слова становятся абсолютно лишними. Я просто уверенно взял Ванессу за руку, переплетя наши пальцы, и не отпускал её ладонь до самого конца поездки. Она лишь крепче сжимала мою руку в ответ.

Когда машина остановилась и водитель открыл дверь, Ванесса замерла в неописуемом восторге. Мы приехали в её самый любимый ресторан — Johnny’s Downtown.

Для семьи Бэнкфортов это место имело сакральный, почти мистический статус: именно за одним из этих столиков много лет назад Генри Бэнкфорт опустился на одно колено и попросил Элеонору стать его женой. Для Ванессы этот ресторан обладал мощнейшим романтическим ореолом, и то, что я привез её именно сюда, окончательно сломало её внутреннюю оборону.

Нас встретил вышколенный метрдотель, помог снять верхнюю одежду и лично провел к забронированному мной столику. Я попросил место у огромных панорамных окон, у самого края ресторанного зала, чтобы нас никто не беспокоил.

И здесь Ванессу ждал первый спланированный сюрприз. Прямо по центру стола её встретила прозрачная хрустальная чаша, наполненная водой, в которой плавали крупные, полностью раскрывшиеся бутоны белоснежных гардений и маленькие круглые свечи. В полумраке зала они создавали невероятно красивое, мягкое и теплое свечение, отражаясь в темных стеклах.

В выборе горячих блюд я полностью отдал инициативу Ванессе. Полагаясь на свой безупречный вкус, она заказала для нас фирменное сочное филе-миньон идеальной прожарки и нежную домашнюю итальянскую пасту с добавлением свежего черного трюфеля. Прекрасным дополнением к ужину послужили высокие бокалы, наполненные пряным безалкогольным пуншем на основе спелых лесных ягод, и классическая минеральная вода San Pellegrino с тонкими дольками лимона.

Ужин шел своим чередом. Мы разговаривали, смеялись, вспоминали забавные моменты, и я отчетливо видел, как Ванесса с каждой минутой всё больше расслабляется и тянется ко мне, забывая о давящем кливлендском тумане за окном. Свидание шло идеально. Я решил, что главный ход сделаю во время десерта — мы как раз заказали легкую ванильную панакоту с горячим, густым рубиновым соусом из дикой малины.

Когда официант убрал тарелки после горячего и пообещал подать сладкое и чай для Ванессы с моим капучино через пару минут, девушка вежливо извинилась и отлучилась в дамскую комнату.

Оставшись один, я решил повнимательнее изучить роскошный классический интерьер Johnny’s Downtown, лениво скользя взглядом по массивным колоннам и ярусам. И что же я увидел на полузатененном VIP-мезонине второго этажа?

Правильный ответ — Генри и Элеонору Бэнкфорт собственной персоной.

Я мысленно рассмеялся. Старик Генри действительно не стал откладывать свое обещание в долгий ящик. Ну надо же, какой детский сад, штаны на лямках! Решили совместить приятное с полезным: устроить себе роскошное романтическое свидание и заодно лично пошпионить за дочерью и эмигрантским пацаном.

Я приветливо улыбнулся и едва заметно кивнул им — махать руками в заведении такого уровня было бы верхом пошлости. Элеонора ничуть не смутилась: она весело заулыбалась и сделала мне приветственный салют своим бокалом с шампанским. А вот Генри, судя по его невероятно хмурому и недовольному лицу, жутко расстроился из-за того, что я так легко их рассекретил.

Как мне потом со смехом рассказывала Элеонора, он полвечера сокрушался, что его многолетний опыт дал такую нелепую осечку перед пацаном.

Тут как раз за столик вернулась Ванесса. Я принял стратегическое решение не портить атмосферу и не говорить ей, что её родители прямо сейчас бдят над нами с высоты мезонина. Настало время для главной атаки.

Официант бесшумно выставил на стол десерты и горячие напитки. Ванесса аккуратно опустила миниатюрную серебряную ложечку, глядя на то, как густой рубиновый малиновый соус медленно, рваными разводами смешивается со сливочной белизной панакоты на её тарелке.

— Это слишком идеально, Алекс, — очень тихо произнесла она, и в её чарующем голосе снова проскользнула тяжелая, осязаемая тень прежней декабрьской грусти. — Так безупречно, что мне становится по-настоящему страшно. Кажется, стоит мне на секунду закрыть глаза, и эта ледяная метель за окном просто унесет всё это… сотрет, будто и не было.

Я не стал медлить ни секунды. Я мягко, но непреклонно перехватил её тонкие пальцы прямо над хрустальной чашей, где в окружении маленьких свечей плавали белоснежные бутоны гардений. Моя ладонь была горячей, сухой и абсолютно неподвижной, транслируя ей мою внутреннюю, взрослую уверенность. Ванесса вздрогнула от этого неожиданного контакта, но руку не убрала, прерывисто задышав и глядя на меня огромными, полными затаенных слез глазами.

— Ничего не исчезнет, Ванесса, — я посмотрел на неё тем самым тяжёлым, монументальным взглядом юриста, от которого в моей прошлой жизни у матерых прокуроров перехватывало дыхание. — Я привез тебя в это место не для того, чтобы поиграть в банальное школьное свидание на одну неделю, а потом разбежаться по углам. С сегодняшнего дня мы с тобой официально встречаемся. Вместе. Как пара. И мне абсолютно плевать на любые чужие сплетни, косые взгляды или перешептывания в школьных коридорах Солона.

Она судорожно, со всхлипом вздохнула, попытавшись качнуть головой:

— Алекс… ты просто не понимаешь… это опасно… Со мной опасно. Всё, к чему я прикасаюсь, рушится.

— Опасно? — я едва заметно, хищно ухмыльнулся, вспомнив те масштабные кризисы и жесткие вызовы из своего прошлого, рядом с которыми её иррациональные подростковые страхи были лишь легким весенним сквозняком. — Поверь мне на слово: этой судьбе придется очень, очень сильно постараться, чтобы сломать меня, Ванесса. Отныне я буду твоим личным щитом, твоим монолитным фундаментом и твоей абсолютной зоной безопасности. И чтобы ты никогда больше не смела в этом сомневаться…

Свободной рукой я залез во внутренний карман своего пиджака и извлек оттуда плоский, тяжелый футляр из глубокой черной матовой кожи.

Щёлк.

Мягко сработал замок. На темно-синем бархате ложемента в теплом свете ресторанных свечей ослепительно и чисто блеснула тончайшая, изящная платиновая нить, увенчанная крошечной, но идеально ограненной, безупречно чистой каплей бриллианта от Tiffany & Co.

Ванесса буквально замерла, перестав дышать. Её взгляд судорожно метался от сверкающей платины на бархате к моему собственному фамильному кольцу из белого золота на руке.

— Это чистая платина, — спокойно и веско сказал я, бережно извлекая браслет. Одним плавным движением я обернул его вокруг её запястья и аккуратно застегнул миниатюрный замочек точно над её тонкой кожей, прямо там, где испуганно и часто бился её пульс. — Самый прочный, самый износостойкий и благородный металл на этой планете. Его невозможно поцарапать, деформировать или уничтожить никаким случайным ударом судьбы. Отныне считай это своей личной, персональной броней. Ванесса Бэнкфорт, ты согласна быть со мной?

Губы девушки дрогнули. Она судорожно зажмурилась, и одна-единственная, чистая слезинка сорвалась с её ресниц и упала прямо в хрустальную чашу с водой, заставив хрупкие лепестки гардении плавно качнуться.

Но это были не слезы боли. Это были слезы колоссального, абсолютного освобождения от давящего зимнего кошмара.

Она открыла сияющие глаза и со всей силы сжала мои пальцы своей теплой ладонью:

— Да, Алекс… Господи, да. Я согласна.

Остаток ужина прошел великолепно. Мы просто неторопливо доедали панакоту, почти беззвучно опустив ложечки, и смотрели друг на друга. В отблесках плавающих свечей лицо Ванессы казалось умиротворенным, лишенным той острой, пугающей бледности, что преследовала её последние недели. Но всё прекрасное в этом мире имеет неизбежное свойство заканчиваться, и наш идеальный вечер в Johnny’s Downtown тоже подошел к своему логическому финалу.

Расплатившись по счету, мы покинули гостеприимный зал, сели в мягкое тепло ожидавшего нас «Кадиллака» и взяли курс обратно на Солон.

И именно на обратном пути, когда за темными окнами седана замелькали редкие огни пригородного шоссе, Ванесса наконец набралась смелости. Она мягко повернулась ко мне и впервые поцеловала. В этом жесте не было ни грамма подростковой развязности или спешки. Это был удивительно чистый, трепетный поцелуй, до краев наполненный той искренней, долгожданной нежностью, которую она так долго прятала за глухими стенами своего экзистенциального страха. Её губы были теплыми, а дыхание — легким.

Когда наш автомобиль плавно затормозил перед величественным фасадом поместья Бэнкфортов, я не без удивления обнаружил, что красный Lincoln Navigator её родителей уже стоял на подъездной дорожке. Значит, они вернулись из ресторана значительно быстрее нас.

Я мысленно усмехнулся: похоже, Элеонора ничуть не привирала, когда вскользь упоминала, что её супруг в бурной юности не на шутку увлекался любительскими автогонками. Любой другой водитель на его месте просто не рискнул бы закладывать такие виражи по обледенелым зимним дорогам Огайо. Старик Генри явно торопился занять стратегическую позицию до нашего приезда.

Я искренне полагал, что на этом моменте, когда я официально передам Ванессу с рук на руки её законным опекунам, наше романтическое свидание и завершится. Однако у главы семейства на этот счет были совершенно иные, куда более милитаристские планы. Едва мы переступили порог просторного холла, Генри Бэнкфорт с непроницаемым лицом выступил вперед и веско произнес:

— Алекс, зайди-ка со мной на пару слов.

Похоже, началось. Сейчас мне во всей красе продемонстрируют ту самую классическую программу, которой суровые американские отцы испокон веков стращают слишком предприимчивых ухажеров своих дочерей.

*********************************************************************************************

И пока Элеонора с мягкой, понимающей улыбкой уводила Ванессу по её девичьим делам на второй этаж, чтобы посекретничать в будуаре, Генри твердой походкой повел меня в глубь первого этажа. Изначально траектория вела в сторону обычной парадной гостиной, но Бэнкфорт прошёл её насквозь, толкнул неприметную массивную дверь в конце коридора и впустил меня в полноценную охотничью комнату. А по своей сути — в настоящий, профессионально оборудованный частный арсенал.

Комната впечатлила бы даже видавшего виды коллекционера. Вдоль стен под специальным музейным стеклом с мягкой подсветкой покоились десятки единиц первоклассного огнестрельного оружия. Но что мне по-настоящему понравилось и вызвало искреннее уважение — здесь не было ни одного чучела мертвых животных. Никаких стеклянных глаз оленей или оскаленных волчьих морд. Только качественные, профессиональные фотографии с охотничьих выездов, причем композиционно выстроенные так, чтобы в кадр не попадали убитые звери. Чистая эстетика процесса, а не демонстрация трофейной бойни.

«Интересно, — цинично подумал я, рассматривая стройные ряды вороненых стволов, — а Крис в свое время проходил через эту обязательную процедуру ментального прессинга?»

Генри не стал тратить время на скучные экскурсионные лекции. Он молча подошел к центральному стеллажу, открыл витрину и уверенным, отточенным движением снял со стоек массивный тяжелый дробовик.

Мой взгляд моментально выцепил характерный силуэт, и я мгновенно узнал это оружие. Легендарная «окопная метла» — Winchester Model 1897 Trench Grade.

Причем экземпляр в руках Бэнкфорта выглядел абсолютно аутентично. Сразу было видно, что это не современный глянцевый новодел для любителей пострелять по тарелочкам в выходные, а именно то самое, суровое оригинальное оружие — военный заказ для Экспедиционных сил армии США времен Первой мировой войны. А присмотревшись к геометрии стыка ствола и коробки, я заметил еще одну ключевую особенность: рамка была монолитной (solid frame). Это означало, что передо мной редчайший экземпляр из самой первой тысячи стволов той легендарной военной партии.

С сухим, хищным, металлическим лязгом Генри передернул тяжелый затвор винчестера. В окне выброса патрона было пусто, но сам этот звук в замкнутом пространстве комнаты прозвучал чертовски весомо. Мужчина посмотрел на меня и без единой капли юмора в стальном голосе произнес:

— Сынок… Я вижу, что ты парень неглупый, далеко пойдешь. Но Ванесса — моя единственная дочь. Мое сокровище. Если ты сделаешь ей больно, если я увижу на её лице хотя бы одну слезу по твоей личной вине… Ты на собственном опыте узнаешь, как всё это дерьмо стреляет. Лично. Эту вещь мне оставил мой дед с жестким наказом защищать с её помощью мою семью от любых уродов. Надеюсь, мы друг друга поняли.

В оружейной комнате повисла тяжелая, густая и почти осязаемая тишина. Генри замер, удерживая ружье на перевесе. Он явно ждал предсказуемой подростковой реакции. Ждал, что мальчишка побледнеет, сожмется, начнет судорожно сглатывать слюну под весом отцовской угрозы и вида смертоносной вороненой стали.

Но я отреагировал совершенно иначе. Никакой паники или подросткового испуга в моих глазах не отразилось и близко. Я уже слишком давно, еще в своей прошлой жизни, напрочь перестал бояться глупого железа. Я знал не понаслышке, что убивает вовсе не оружие, а человек, который его держит. А старик Генри, при всей его внешней суровости, не был тем типом психопата, который способен хладнокровно выстрелить в живого человека из-за девичьих слез. Да и в принципе, ему это было совершенно не нужно. С его колоссальными финансовыми возможностями и связями такие люди уничтожают своих оппонентов другим, куда более действенным, изощренным и абсолютно законным способом.

Поэтому я спокойно, почти лениво перевел взгляд с дульного среза дробовика на боковую сторону ствольной коробки, мгновенно выцепив глазами едва заметное, слегка потертое клеймо рядом с серийным номером.

— Winchester Model 1897 Trench Grade, — негромко произнес я. Мой голос прозвучал на удивление ровно, сбалансированно, без малейшего намека на подростковый петушиный надрыв или страх. — Судя по цельной рамке и характерному штампу артиллерийской гранаты под буквами «U.S.», это экземпляр из самой первой тысячи стволов по первому экстренному армейскому контракту семнадцатого года. Коллекционная редкость музейного уровня, мистер Бэнкфорт.

Палец Генри, лежавший на предохранительной скобе спускового крючка, едва заметно дрогнул и расслабился. Мужчина на секунду буквально замер, на его ухоженном лице отразилось глухое, искреннее замешательство. Сцена, которую он, по всей видимости, годами бережно репетировал в своей голове для будущих кавалеров дочери, с первых же секунд пошла совершенно не по сценарию.

— Эти первые партии целиком отправляли специальным штурмовым частям во Францию, — спокойно продолжил я, удерживая прямой, уверенный взгляд и загоняя Бэнкфорта на его же собственное историческое поле. — Если ружье оригинальное, значит, ваш дед служил в знаменитой 77-й пехотной дивизии? В том самом «Потерянном батальоне» майора Чарльза Уиттлси? Октябрь восемнадцатого года, Аргоннский лес. Пять дней в полном, глухом окружении на самом дне оврага под Шарлево, без еды, без чистой воды, под шквальным обстрелом своей же собственной артиллерии из-за ошибки связистов. Немцы тогда испытывали такой панический, животный ужас перед американскими окопными дробовиками, что официально обещали расстреливать на месте без суда любого солдата, у которого найдут хотя бы один патрон двенадцатого калибра. А ваш дед вышел из того ада на своих двоих, держа в руках именно этот самый ствол. Настоящий кремень. Уважаю.

Я сделал короткую тактическую паузу. Атмосфера в комнате кардинально изменилась. Генри больше не доминировал в роли сурового вершителя судеб — он стоял со своей семейной реликвией перед подростком, который, судя по всему, знал историю этого фамильного железа лучше, чем штатный эксперт Национальной стрелковой ассоциации.

— Я искренне уважаю эту историю, — спокойно и веско заключил я, глядя ему прямо в глаза. — И я невероятно ценю Ванессу. Ей не придется плакать из-за меня, мистер Бэнкфорт. И вовсе не потому, что меня пугает ваша великолепная оружейная коллекция, а просто потому, что причинять ей боль или заставлять страдать не входит в мои жизненные планы. Так что можете со спокойной совестью вернуть «метлу» обратно на стойку.

Сказать что-либо в ответ Бэнкфорт-старший просто не успел. Тяжелая дверь оружейной резко распахнулась, и в комнату стремительным шагом вошли Элеонора и Ванесса. Увидев, как мы стоим друг напротив друга в замкнутом пространстве, а её отец всё ещё удерживает в руках боевое ружье, Ванесса от ужаса и подступающей паники резко крикнула:

— Папа! Не смей!.. Господи, что ты делаешь?!

Она была взвинчена до предела после всех декабрьских кошмаров и мгновенно интерпретировала действия отца как прямую, смертельную атаку на меня. Если бы я сейчас промолчал, в доме Бэнкфортов разразился бы грандиозный семейный скандал с девичьей истерикой и битьем посуды.

Я мгновенно сделал шаг навстречу Ванессе, мягко, но уверенно обнял её за плечи, прижимая к себе, и спокойно заговорил, пресекая панику в зародыше:

— Ванесса, тише, любимая, всё в полном порядке. Твой отец просто показывает мне свою потрясающую коллекцию оружия. Я как-то рассказывал ему, при каких именно обстоятельствах я познакомился с мистером Вэнсом, вот твой папа и решил похвастаться, что он охотник ничуть не хуже. А когда я увидел на стойке этот редчайший винчестер времен Первой мировой, я сам буквально упросил мистера Бэнкфорта разрешить мне рассмотреть его поближе. Это же легендарное историческое оружие! Твой отец как раз рассказывал мне невероятную историю боевого пути твоего прадеда в Аргоннском лесу. Тебе есть чем искренне гордиться, Ванесса, твой предок — настоящий национальный герой.

Генри Бэнкфорт, мгновенно сориентировавшись в ситуации и бросив на меня полный безграничной благодарности взгляд за то, что я так изящно спас его от дочернего гнева, быстро вернул дробовик на витрину и закивал:

— Да, да, всё именно так, Ванесса! Дочка, успокойся, мы просто разговорились об истории оружия. Я всего лишь немного хвастался перед Алексом, никакого криминала. Кстати, Алекс… раз уж ты сам и твой отец тоже неравнодушны к охоте, я думаю, мне стоит официально пригласить вас как-нибудь весной, как только станет немного теплее, в наш закрытый охотничий клуб. У нас там великолепное стрельбище, сможем в свое удовольствие пострелять по тарелочкам и стационарным мишеням. Что скажешь?

— С удовольствием приму ваше приглашение, мистер Бэнкфорт, — вежливо улыбнулся я.

Не знаю, поверила ли Ванесса в нашу наспех состряпанную мужскую версию, но её дыхание выровнялось, и она заметно успокоилась, крепче прижавшись к моему боку. Однако, судя по тому леденящему, многообещающему взгляду, который Элеонора Бэнкфорт бросила на своего благоверного, старик Генри сегодня с огромной долей вероятности был приговорен к ночевке на жестком диване в гостиной.

Дабы окончательно сгладить этот острый эпизод, я позволил Элеоноре уговорить себя остаться еще на полчаса на чашечку ароматного вечернего чая в столовой. Мы вели легкую, непринужденную беседу, окончательно растопив остатки напряжения.

Но время близилось к полуночи, и пора было возвращаться домой. Разрушать сказку затянувшимся присутствием не стоило. Генри лично вызвал мне премиальное городское такси прямо к воротам особняка.

Когда я уже спускался по ступеням роскошного крыльца под мягкий свет приветственных фонарей, Ванесса, совершенно не обращая внимания на стоящих в дверях родителей — а может быть, в какой-то степени в пику своему строгому отцу, — снова быстро подошла ко мне, обняла за шею и нежно поцеловала на прощание.

***********************************************************************************************

Поначалу мы с Ванессой приняли взвешенное решение никак не афишировать наши изменившиеся отношения перед друзьями, одноклассниками и остальной школьной публикой. Коридоры Solon High всегда напоминали бурлящий до краев аквариум с пираньями, где любая пикантная новость за пару часов обрастала ворохом грязных сплетен, домыслов и двусмысленных смешков. Ванесса, только-только начавшая оправляться от декабрьского шока, категорически не хотела становиться главным объектом обсуждения на школьных перепадах.

Я её в этом стремлении полностью и безоговорочно поддержал. Мой внутренний взрослый разум давно перерос потребность в каком-либо публичном одобрении со стороны прыщавой школьной общественности. Нам не нужно было доказывать свой статус, вешать ярлыки или собирать лайки в несуществующих пока соцсетях. Мы были искренне, по-настоящему влюблены друг в друга, и этого тихого, надежного купола безопасности, который мы построили на двоих, нам хватало с избытком. В школе мы оставались просто хорошими друзьями, но едва наши пальцы мимолетно соприкасались в полумраке библиотечных стеллажей, между нами вспыхивало то самое, сакральное понимание, доступное только нам.

Еще одним по-настоящему важным и радостным событием конца января стало возвращение Криса Миллера в школьные стены.

День, когда он впервые вошел в главный вестибюль кампуса, заставил многих парней и девчонок стыдливо опустить глаза. Крис двигался медленно, тяжело и неловко, опираясь на массивные костыли. Его правая нога всё еще была закована в плотный слой массивного белого гипса, из-под которого хищно проглядывали черные, размашистые строчки моих «литаний воли». Окружающие шарахались от него, не зная, как реагировать на выжившего в той страшной мясорубке, — в глазах сверстников читался глупый, липкий страх перед чужим большим горем.

Сам Крис пока чувствовал себя бесконечно чужим в этом некогда родном для него мире. Он был полностью дезориентирован, разбит и абсолютно не уверен в своем дальнейшем жизненном пути. Вся его прежняя вселенная, выстроенная вокруг оранжевого баскетбольного мяча и криков трибун, лежала в руинах. Ему предстояло заново учиться дышать, искать новые смыслы и собирать себя по кусочкам.

Но сам факт того, что он нашел в себе мужество подняться с постели, выйти из четырех стен своей комнаты и вернуться к учебе, стал его первой, самой главной победой на этом длинном пути. Лед тронулся. Процесс исцеления, начавшийся в его комнате с черного маркера, медленно, но верно набирал обороты.

В начале февраля, когда Ванесса уже окончательно перешагнула через тень декабрьских событий и вернула себе прежнее душевное равновесие, она сама мягко завела со мной разговор о том, чтобы перестать прятаться.

Дело было вовсе не в поиске одобрения или признания со стороны школьного контингента. Всё оказалось гораздо прозаичнее и благороднее: Ванесса считала, что продолжать скрывать наши близкие отношения от Мэтта, Пейдж, Бекки и Хлои с Эмили — это просто некрасиво и нечестно по отношению к верным друзьям, которые так отчаянно поддерживали нас в трудные минуты.

И тогда я, хищно улыбнувшись, предложил ей абсолютно безумный, но крышесносно романтический вариант легализации нашего союза.

Я задумал обставить наше публичное признание как грандиозный, эффектный перформанс прямо на грядущем балу в честь 14 февраля. Но чтобы не просто заявить о нас, а буквально возвести Ванессу на недосягаемый пьедестал истинной королевы вечера, я предложил ей совершить дерзкий шаг — выйти на сцену вместе со мной и отыграть дуэт. Ей предстояло примерить на себя ту же интригующую игру, в которую играл я: появиться перед школой в образе загадочной незнакомки, чье лицо скрыто плотной вуалью. И даже больше — я предложил ей стать моей постоянной спутницей на всех выступлениях на балах Старшей школы.

Как выяснилось, Ванесса с детства неплохо играла на пианино и в свое время брала серьезные базовые уроки академического вокала. От моей масштабной идеи она пришла в самый настоящий, чистый девичий восторг.

Правда, на этапе согласования нам пришлось изрядно попотеть, уговаривая её родителей. Генри и Элеонора поначалу отнеслись к этой затее с изрядной долей скепсиса, опасаясь лишнего стресса для дочери. Но когда я разложил перед ними по полочкам наш планируемый репертуар, продемонстрировав всю зрелость и глубину музыкального посыла, они со скрипом, но всё же дали свое официальное родительское благословение.

А вот с администрацией Solon High переговоры прошли на удивление легко, словно по маслу. Едва услышав о том, что у таинственного Мистера Инкогнито теперь появится постоянный, завораживающий дуэт с загадочной Мисс Мистик, миссис Гейбл пришла в неописуемый восторг. В её глазах мгновенно зажглись огни престижа: такой элитарный, загадочный флер добавлял школьным балам Солона столько веса и лоска дорогой частной академии, что она без лишних вопросов разрешила техническому персоналу вытащить на сцену дорогое сценическое цифровое пианино. Настоящий акустический рояль в распоряжении школы, конечно, имелся, но таскать этот лакированный гроб из музыкального класса в атриум и обратно каждый раз было слишком проблематично.

И здесь же, прямо на месте, я окончательно утвердил наш новый репертуар, обновленную полумаску и полностью переработанный сценический костюм.

Да, я принял решение кардинально улучшить свой визуальный образ, выведя его на уровень высокой моды. Благодаря моему давнему деловому знакомству с мистером Стерлингом, я раздобыл у него адрес одного закрытого, элитного кливлендского ателье. Им заведовал потомственный старый итальянец, который не просто шил одежду, а доподлинно знал, как конструировать мужские наряды по строжайшим, каноничным лекалам европейского шика.

Мы с этим маэстро провели несколько часов за эскизами, детально прорабатывая как мой новый сценический силуэт, так и эксклюзивное платье для выступлений Ванессы.

Теперь мой обновленный костюм блистал насыщенным, безупречно белым цветом в сочетании с такой же ослепительно белой сорочкой. Но чтобы сохранить узнаваемый, культовый элемент мистера Инкогнито, вместо классического строгого пиджака мы пошили длинный, приталенный и невероятно легкий плащ-пыльник сочного ярко-красного оттенка. Образ завершал элегантный шелковый галстук, идеально подобранный в тон пыльника.

Отдельной, технологичной фишкой наряда стали съемные металлизированные позументы на скрытых неодимовых магнитах. Портной изготовил для меня несколько комплектов этих декоративных элементов на разные части костюма, и теперь их можно было легко менять вместе с полумаской от выступления к выступлению, освежая образ за секунды.

Для Ванессы же старый итальянец сотворил настоящий шедевр — элегантное, тяжелое вечернее платье глубокого цвета винной бургундии, выполненное в изящной, строгой готической стилистике. Финальным штрихом шла роскошная широкополая шляпа с ниспадающей полупрозрачной черной вуалью, полностью скрывающей верхнюю часть лица.

В итоге наш дуэт на эскизах и в зеркалах примерочной выглядел просто сногсшибательно. Мы напоминали какую-то благородную королевскую пару высших эльфов, сошедших со страниц темного фэнтези — ярко, дорого, безумно красиво и чертовски загадочно.

Что ж, незаметно подкрался февраль, и все масштабные приготовления к главному балу Старшей школы были полностью завершены. Само торжество официально назначили на вечер 16 февраля, приурочив его к Дню всех влюбленных. Мы со Стивеном, закрывшись на пару дней в школьной комнате звукозаписи, проделали колоссальную работу: переписали и свели несколько плотных, глубоких и тихих инструментальных подложек, которые должны были сделать живое звучание наших инструментов на сцене еще более сочным, объемным и осязаемым.

На аналогичный бал в Средней школе я в этот раз даже не пошел. Пригласить туда Ванессу в качестве партнерши не представлялось возможным чисто технически — суровые внутренние правила кампуса Солона позволяли старшеклассникам приглашать к себе на праздники партнеров из младших классов, но работа этого правила в обратную сторону была строго запрещена. Так что я принял стратегическое решение не размениваться по мелочам и блистать исключительно на паркете Старшей школы.

************************************************************************************************

Сегодняшнее выступление мы со Стивеном решили построить по совершенно другим, непривычным для публики лекалам. Если на прошлых балах я эффектно появлялся в неожиданный момент, заставая зал врасплох, то теперь я уже находился на сцене, когда первые гости только начали переступать порог атриума.

Я сидел на высоком стуле в своем новом ослепительно белом костюме, перехваченном ярко-красным плащом-пыльником, который мягкими складками ниспадал до самого пола. На плечах тускло поблескивали золотые позументы, закрепленные на магнитах. Мое лицо скрывала новая белоснежная полумаска.

Чтобы заполнить неизбежную стартовую тишину и задать правильный тон, пока нарядные старшеклассники, их родители и учителя неторопливо заходили в зал, сдавали пальто и расходились по атриуму, я просто тихо наигрывал на акустической гитаре легкую, тягучую импровизированную мелодию. Мои пальцы плавно скользили по грифу, создавая мягкий, обволакивающий музыкальный фон.

Дождавшись, когда праздничная толпа окончательно сформировалась, атриум затих, а сотни глаз сфокусировались на сцене, я мягко приглушил струны ладонью и пододвинул к себе стойку микрофона.

— Привет, Солон! — мой голос, усиленный аппаратурой Стивена, бархатным эхом раскатился под высокими сводами. — Ваш любимый, я искренне на то надеюсь, артист мистер Инкогнито снова приехал к вам в гости. Сегодня наш вечер целиком и полностью посвящен Дню всех влюбленных. А это значит, что сегодня со сцены я буду петь исключительно о любви. Наш сегодняшний бал посвящен только этому великому, прекрасному и спасительному чувству. И начну я свою программу с особой песни — песни для тех, кто еще не встретил свою родную душу, но продолжает упрямо верить и искать вопреки любым штормам. Я представляю вам историю о людях, которые всё еще ищут свою истинную любовь сквозь мили и часовые пояса. Солон, встречай — «Медина».

Я опустил глаза и ударил по струнам, открывая первую композицию вечера.

В оригинале «Медина» Jah Khalib’а была мощным, качающим урбан-хитом на стыке хип-хопа, рэпа и этники с тяжелыми электронными битами. Естественно, я не собирался читать рэп со школьной сцены — это выглядело бы нелепо. Я полностью переработал композицию, превратив её в экспрессивную, стремительную акустическую балладу. При этом я постарался максимально близко подобраться к плотному, гипнотическому темпу оригинала, насколько это вообще было технически возможно при игре на одной лишь акустической гитаре.

Вместо канонического электронного боя 808-х барабанов я задействовал сложную перкуссионную технику. Мой большой палец и ладонь ритмично, с сухим щелчком отстукивали жесткую, прыгучую долю прямо по деревянной деке гитары, заставляя инструмент буквально дышать. А чтобы придать треку ту самую фирменную, знойную восточную атмосферу кочевого пути, Стивен по моей просьбе ювелирно запустил заранее записанную нами на студии легкую подложку — шуршащий, плотный ритм маракасов и шейкеров. Этот звук заполнил атриум, словно шёпот песчаной бури.

Для американских слушателей я перевел этот яростный манифест верности на английский язык, бережно сохранив всю его первобытную, кочевую поэтику:

A lonely wanderer has lost his track,

The time has faded out and won’t turn back.

A weary heart entangled in the vice,

But far away she waits, his only prize…

Pure and untouched by hands of grief and sin,

A soul where darkness never could step in.

The serpents lied he’d never find his grace,

But he blindly believed he’d find his peace within her gaze…

На припеве мой вокал сорвался на плотный, мощный и невероятно эмоциональный баритон. Я пел во всю силу легких, вкладывая в каждую строчку всю ту ярость и страсть, что копились во мне долгие зимние месяцы. Ритм гитары стал агрессивным, порезы пальцев о струны дарили чистый адреналин.

And a new dawn will break the sleep again!

And weary feet will march through all the pain!

The solar peak will flash a golden sign,

To guide me to the place where you align!

Just to feel the warmth your hands release…

I long to find you, my Medina, my peace!

I long to find you, my Medina!

Окончание песни буквально потонуло в оглушительном громе рукоплесканий. Атриум взорвался криками восторга, признавая: обновленный мистер Инкогнито вернулся не для того, чтобы скромно стоять в сторонке.

В первых рядах я увидел Ванессу. Её широкополая шляпа с вуалью пока ждала своего часа за кулисами, поэтому я мог отчетливо видеть её открытое лицо, сияющие глаза и чистый, восхищенный огонь, горевший в её взгляде. Наша большая игра только начиналась.

Я дождался, пока первая волна оваций немного утихнет, и с легкой улыбкой обратился к замершей толпе:

— Спасибо, Солон! Когда я выступал перед вами на Рождественском балу, вам особенно пришлась по душе магия оригинального «Щедрика». После праздников многие из вас подходили ко мне и просили исполнить на следующем вечере нечто столь же глубокое, аутентичное и мощное. Что ж, я принял этот вызов и нашел песню, которая, на мой взгляд, идеально подходит для нашего сегодняшнего праздника любви. Это древняя болгарская народная песня — «Бре, Петрунько». Она рассказывает вечную историю о том, как молодой, горячий парень приглашает свою возлюбленную на танец во время праздника весны в родном селе. И, как вы любите, Солон… эта композиция прозвучит в совершенно особом, эксклюзивном стиле. Специально для вас.

Я решительным движением отложил акустическую гитару в сторону. «Бре, Петрунько» была задумана как чистая, бескомпромиссная магия акапелла. Но в этот раз я решил усложнить задачу до предела, исполнив её в уникальном стиле: один живой голос на сцене, создающий иллюзию целого многоголосого этнического хора.

В начале 2003 года технологии живого лупинга и вокальных процессоров еще не были развиты так, как в моем будущем, поэтому нам со Стивеном пришлось проделать колоссальную, ювелирную работу вручную. Целых три дня мы безвылазно торчали в школьной студии звукозаписи, где я методично, дорожка за дорожкой, записал двадцать различных вокальных исполнений этой песни. Используя свою способность менять тембр, я прописал всё: от глубоких, утробных басовых партий до высоких, звенящих теноровых созвучий.

Стивен свел всё это богатство в единый монолитный бэк-вокал. На живом выступлении эта стена звука должна была запускаться с пульта с едва заметной, выверенной миллисекундной задержкой от моего основного вокала, звучащего прямо здесь и сейчас. Ни единого музыкального инструмента, никакой электроники — только мой собственный голос, выступающий в роли целого оркестра.

Пел я исключительно на оригинальном болгарском языке. Разумеется, я не владел им, но здесь сработали сразу два мощных фактора. Во-первых, в богатых архивах библиотеки моей мамы отыскалась раритетная виниловая пластинка с аутентичной записью старинного болгарского хора, исполнявшего именно эту вещь. Во-вторых, болгарский — это родственный славянский язык для русского и украинского, на которых я в обеих своих жизнях говорил абсолютно свободно. Найти оригинальный текст, разложить его на слоги и понять смысл не составило труда. Несколько дней изнурительных репетиций, жесткий контроль дыхания — и я смог с абсолютной точностью воспроизвести специфическую, открытую тональность и резкий балканский колорит фольклорного пения.

Я сделал глубокий вдох, кивнул Стивену за пультом и шагнул к краю сцены.

Стивен ювелирно отработал настройки эквалайзера, обеспечив номеру невероятно мягкий, интригующий старт. Я начал петь в абсолютной тишине, вытягивая первые ноты в характерной, резкой народной манере:

— Бре, Петрунко, мори, малай мо… Бре, Петрунко, малай моме!

И в ту же секунду, стоило мне допеть строчку, Стивен мощно, на полную громкость врубил подготовленную подложку. Огромный школьный атриум буквально содрогнулся. Под высокими стеклянными сводами из мощных динамиков грянул колоссальный, монолитный многоголосый хор. Двадцать моих собственных воплощений с идеальным каноничным звуком подхватили припев, создавая ощущение, что на сцене за моей спиной внезапно выстроилась целая шеренга суровых балканских горцев:

— Все йодиме, мори, йобидо… Все йодиме, йобидоме! Нигде йоро, мори, не найдо… Нигдей оро, не найдоме!

Это была чистая вокальная стенокардия. Мой живой голос намертво сплетался с записанными дорожками. Стивен виртуозно играл с частотами, то усиливая плотность хоровой подложки на мощных долях, то вновь выводя мой сольный вокал на передний план во время переходов. Звук рокотал, вибрировал и бился о стены, заставляя воздух физически дрожать. Чтобы номер получился достаточно длинным и весомым, я, как и в случае со «Щедриком», без перерыва пропел всю композицию два раза подряд, с каждым куплетом лишь наращивая вокальную агрессию и темп:

— Йоздол иде, мори, лудо-мла… Йоздол иде, лудо-младо! Не се фана, мори, на среда… Не се фана на средата! Най се фана, мори, на тане… Най се фана на танецо!

Вся Старшая школа Солона пребывала в состоянии абсолютного, парализующего шока. Атриум просто оцепенел. В 2003 году обычные американские подростки и понятия не имели о существовании подобных вокальных техник на живых выступлениях. В эту эпоху цифровая индустрия еще только подбиралась к подобным экспериментам, а уж увидеть такое на обычном школьном балу — это было за гранью фантастики. Любой местный исполнитель побоялся бы даже взяться за такой номер, ведь сведение и синхронизация подобного хора требовали титанических навыков профессионального звукорежиссера.

Но мы со Стивеном рискнули. Моя способность ювелирно менять высоту, плотность и тембр голоса несколько раз за песню, наложилась на природный гений Стивена как микшера, и выдала монументальный результат.

Когда последняя, пронзительная и звенящая хоровая нота, оборвавшись, медленно растаяла под потолком атриума, зал еще пару секунд продолжал стоять в мертвой, оглушенной тишине. А затем Солон сорвался с цепи.

Аплодисменты и восторженные крики гостей, казалось, были отчетливо слышны даже в самом центре Солона. Школьный атриум буквально ходил ходуном. Что ж, градус эмоций был поднят до предела, а теперь настало время для серии моих главных, заранее спланированных сюрпризов. И сюрприз первого порядка — публичное, безоговорочное признание Ванессе в любви на глазах у всего кампуса.

Я дождался, пока овации немного утихнут, мягко улыбнулся и снова придвинул к себе микрофон:

— Спасибо! Огромное спасибо, Солон! Выступать для вас — это всегда чистый восторг. И поскольку сегодняшний наш вечер целиком и под занавес посвящен Дню всех влюбленных, то… Видите ли, какое дело. Прямо здесь, в этом самом атриуме, среди вас находится одна особенная девушка. Девушка, которая окончательно и бесповоротно пленила мое сердце. Я очень долго собирался с духом и копил мужество, чтобы открыто признаться ей в своих чувствах. И сегодня, увидев её в этом зале, я твердо решил: именно сейчас, здесь, этот момент настал. Но просто признаться со сцены — это, конечно, замечательно, но совершенно не в моих правилах. Я посвящаю этой девушке свою следующую песню-признание.

С этими словами я обернулся и дал едва заметный сигнал Стивену за пультом.

Он тут же запустил нашу музыкальную подложку к «Весеннему блюзу» Сергея Трофимова. В этот раз я решил скопировать оригинальную композицию один в один, без кардинальных жанровых переделок. Завораживающую, глубокую и нежную партию фортепиано для этой записи на студии исполнила сама Ванесса, а Стивен ювелирно подобрал и прописал нужные, плотные партии ударных. Мне же на сцене оставалось взять в руки гитару и выдать чистый, живой вокал.

Поскольку и мой наголовный микрофон, и шнур акустической гитары были подключены через беспроводные передатчики, я не остался стоять на сцене. Перебирая струны и вступая в мелодию, я уверенным шагом спустился по ступенькам прямо в танцующий, замерший в предвкушении зал.

Так как это был классический бал, гости на моем выступлении не сидели чопорно за столиками — нарядные старшеклассники стояли плотной толпой, заполняя весь паркет. Мой яркий красный плащ-пыльник эффектно рассекал праздничную толпу, пока я медленно шел по живому коридору, пробираясь к первому ряду.

Для американских слушателей я перевел эти пронзительные, пропитанные скорым весенним теплом строчки на английский язык, заставляя зал ловить каждое слово:

The city is thawing, the puddles are deep

With gray winter snow that is falling asleep.

The spring has arrived like a shell-shocked embrace,

The rivers are breaking their ice in a race…

Everything’s shattered and crumpled and torn

By a winter so long that we felt so forlorn.

But I have you close, and it sets me free,

It means that the Lord is still watching o’er me…

Атриум просто замолчал. Повисла невероятная, звенящая тишина. Наверное, за всю историю этой школы еще никто и никогда не признавался своей возлюбленной в чувствах настолько кинематографично и красиво.

К моменту начала припева я уже стоял вплотную к Ванессе. Не прерывая гитарного перебора и продолжая петь, я заглянул прямо в её сияющие глаза и плавно опустился перед ней на одно колено прямо на паркет.

Captured and dazed by your heavenly light,

Healing from wounds in this beautiful night.

I will be fully forgiven by love,

You will be holy to love from above!

Я пел, глядя только на неё, не отрывая взгляда, словно во всем огромном, забитом людьми атриуме в эту секунду существовали только мы двое.

Black upon white, the thaw starts to write

A brand new romance in the fading twilight.

Within the first chapter, by heaven’s decree,

The shadow steps out, and the spirit is free…

And the ugly truth of the world once again

Will stand before us in sorrow and pain.

But I have you close, and it sets me free,

It means that the Lord is still watching o’er me!

Финальные аккорды гитары медленно затихли, растворяясь в абсолютном безмолвии зала. Я аккуратно приглушил струны, поднялся с колена, продолжая держать Ванессу за руку. Я посмотрел на неё и произнес фразу, которую сознательно выстроил по всем канонам её любимых женских сентиментальных романов:

— Ванесса, моя муза. Свет моих очей. Будь благосклонна к своему барду, ответь на мои искренние чувства и позволь нам отныне быть вместе.

Ванесса, разумеется, прекрасно знала общий сценарный план этого выступления и, будучи безумно влюблена в меня, ни при каких обстоятельствах не ответила бы «нет». Но даже для неё эта внезапная, возвышенная тирада, словно сошедшая со страниц викторианских романов о любви, стала полной неожиданностью.

На её щеках проступил густой, смущенный румянец, но взгляд оставался абсолютно прямым, счастливым и твердым. Её ответ прозвучал тихо, но предельно четко для всех окружающих:

— Да, Алекс. Я согласна быть твоей девушкой.

Зал вокруг нас буквально выдохнул. И, следуя нашему строгому таймингу, мы, крепко взявшись за руки, быстрым шагом направились к выходу из атриума под первые восторженные выкрики толпы.

Большинство гостей в этот момент наверняка подумали, что мы просто сбежали с бала в тихий полумрак школьных коридоров, чтобы остаться наедине, пообниматься и отпраздновать это событие вдали от чужих глаз.

Они крупно ошибались. Настало время для нашего второго, куда более масштабного и ошеломляющего сюрприза — официального дебюта нашего нового музыкального дуэта.

Пока притихший зал переваривал сцену моего коленопреклонения, мы с Ванессой быстро скрылись за кулисами, но вовсе не для того, чтобы сбежать с праздника. Это был чистый тактический маневр. Для нашего совместного выхода я выбрал абсолютный, разрывной хит Артема Пивоварова и Клавдии Петровны — «Барабан».

Разумеется, чтобы трек безболезненно прошел пуританскую цензуру миссис Гейбл, мне пришлось слегка изменить текст. Строчку про «груди» я технично и изящно заменил на «глаза». Общий дикий, чувственный смысл композиции от этого ничуть не пострадал, зато администрация школы осталась абсолютно спокойна.

А вот что мы перекроили кардинально — так это саму архитектуру музыкального полотна. В оригинале ведущую партию вела яростная, пронзительная скрипка, а барабан задавал качающий ритм. Я перевернул эту концепцию с ног на голову. Основой трека стала сложная, ломаная и напористая мелодия цифрового пианино Yamaha, за которое должна была сесть Ванесса, полностью заменив собой скрипичные звуки. А вот сам огромный оркестровый барабан — самый большой, какой только нашелся в закромах школьного оркестра, — я забрал себе вместо привычной гитары, сделав его мощным, бьющим под дых аккомпанементом.

Пока техперсонал под приглушенный шепот толпы выкатывал инструменты на сцену, я бросил быстрый взгляд из-за кулисы в зрительный зал.

В этот момент в толпе гостей я разгладел тех, чье присутствие мгновенно взвинтило мои внутренние ставки до максимума. В зале сидели мои родители, чуть в стороне, у VIP-столиков, расположились Генри и Элеонора Бэнкфорт. Неподалеку стояли Гэри и Сьюзан Миллер, а рядом с ними, тяжело опираясь на свои костыли, но с гордо приподнятой головой стоял Крис.

Но сильнее всего меня полоснуло по сердцу другое. В полумраке атриума я увидел лица родителей тех шестерых погибших ребят. На лицах этих глубоко несчастных взрослых читалась глухая, застывшая скорбь. Судя по всему, школьная администрация изначально планировала провести какую-то официальную часть бала в виде тихого вечера памяти, пригласив семьи погибших.

Эта хтонь потери висела в воздухе, готовая в любую секунду задушить праздник. Но для моего финального замысла это было идеальное, пугающее совпадение. Пути судьбы действительно неисповедимы.

Я посмотрел на Ванессу. Она поправила свою роскошную готическую шляпу, и её глаза за черной вуалью блеснули абсолютной решимостью. Мы шагнули на сцену.

Свет мгновенно сменился на агрессивный, пульсирующий багровый. Ванесса заняла место за клавишными, а я встал перед массивным кожаным барабаном, крепко сжав в пальцах тяжелые колотушки. Наш дуэт в белом и бордовом цветах выглядел невероятно стильно и контрастно.

Ванесса ударила по клавишам «Ямахи», выдавая хлесткий, гипнотический пассаж, и я тут же обрушил всю мощь своих рук на мембрану. БУМ! БУМ! БУМ! Зал ахнул от этой неожиданной звуковой волны.

Мы пели строго на английском, ювелирно сохраняя оригинальную структуру, порядок партий и весь первобытный драйв оригинала. Я начал первый, вкладывая в микрофон всю экспрессию Пивоварова:

(Alex)

Beat, beat, beat, drive the wild, crazy rhythms,

Oh, my drum! Oh, my drum!

Hands spread wide in the damp grass so shadows,

And your palms in my palms…

Your eyes are like mirrors, my drum,

Tracing the stars in the sky, my drum!

Beat, beat, beat, drive the wild, crazy rhythms,

Crazy rhythms, crazy rhythms!

Зал мгновенно поймал этот сумасшедший, качающий ритм. Старшеклассники начали неистово двигаться в такт, пораженные той энергетикой, которую мы транслировали со сцены. Мы показывали всем, что мы вместе, что мы счастливы и готовы выжигать эту серую хтонь своим огнем.

Но настоящий шок публика испытала тогда, когда в игру вступила Ванесса. Сначала она мягко, невероятно красиво начала подпевать мне на припевах, а затем полностью перехватила инициативу, исполняя загадочную, обволакивающую и гипнотическую партию Клавдии Петровны. Её чистый, глубокий вокал, усиленный фильтрами, звучал просто божественно:

(Vanessa)

Beat, the drum of all sorrows,

And the body is crying aloud.

It is drumming again for tomorrows,

For the grief of the world in the crowd…

Beat, the drum of all sorrows,

And my heart is just crying aloud,

Gently touching the wounds that it borrows,

Beat, beat, the drum of all sorrows!

Я выбивал сумасшедшую дробь, пот градом катился по лицу под полумаской, а Ванесса за своими клавишами выдавала такой невероятный, плотный драйв, что атриум буквально стонал от восторга. Мы вели эту вокальную дуэль на разрыв аорты, сплетая наши голоса в финальном, яростном экстазе:

(Together)

Beat, beat, beat, beat!

Beat, beat, beat, beat!

Beat, the drum of all sorrows,

And my heart is just crying aloud!

Финальный синхронный удар колотушки и резкий аккорд пианино оборвали эту безумную бурю. На долю секунды повисла тишина, а затем атриум взорвался таким громом аплодисментов и неистового свиста, какого эти стены не слышали со дня основания школы.

Я тяжело дышал, улыбаясь под маской, и мягко приобнял Ванессу за талию, выводя её к самому краю сцены под прицел прожекторов.

— Солон, спасибо! — крикнул я в микрофон, с трудом переводя дыхание. — Я с огромной гордостью и трепетом хочу официально представить вам мою музу, мое вдохновение и полноправного партнера в нашем новом дуэте — мисс Мистик!

Ванесса изящно наклонила голову, придерживая край своей широкополой шляпы, и её голос прозвучал в динамиках удивительно тепло и уверенно:

— Привет, Солон! Я невероятно рада стоять сегодня на этой сцене вместе с мистером Инкогнито. Спасибо вам огромное за этот потрясающий прием, вы просто лучшие!

— Что ж, Солон, на сегодня нам пора прощаться, — добавил я, бросив короткий взгляд на часы. — Но не переживайте — мы обязательно увидимся с вами на большом выпускном балу!

Под нескончаемый гул оваций мы плавно начали уходить за кулисы. Вся толпа в зале была абсолютно уверена, что шоу мистера Инкогнито завершено и они могут возвращаться к привычным медленным танцам.

**************************************************************************************************

Они даже близко не догадывались, что сейчас настало время моего третьего, самого главного и сокрушительного сюрприза. Сюрприза, о котором не знал никто: ни родители, ни Ванесса, ни администрация школы — никто. Я приготовил радикальную выходку, которая должна была либо окончательно выдернуть этот застывший в скорби город из трясины хтони и потери, либо… ну, скажем прямо, если мой перформанс провалится, администрация школы превратит мою дальнейшую учебу в настоящий ад.

Боялся ли я? Ни на одну чертову секунду. Один раз в декабре я уже испугался, выбрав свой собственный комфорт и сделку с совестью — и ценой той секундной трусости стали шесть невинных детских жизней. Пришло время искупить свой страх чистой, бескомпромиссной отвагой.

Едва мы скрылись в полумраке технической зоны, я быстрым шагом подошел к Стивену. Тот по моему заранее утвержденному плану уже попросил техперсонал оперативно убрать со сцены электропианино Yamaha, но оставить массивный оркестровый барабан стоять строго по центру.

Сдернув с плеч яркие золотые позументы, я быстрыми, резкими движениями заменил их на новые магнитные элементы — глубокого синего и матового черного цветов. Шелк ярко-красного галстука мгновенно сменился на строгий, траурный черный.

Я собирался вернуться на эту сцену прямо сейчас. Без маски. Без гитары. Одетый в официальные цвета скорби и цвета самого Солона.

Наступило время моего яростного Манифеста возрождения.

Да, я принял окончательное решение исполнить «Манифест» Пивоварова. Я был готов лично, до самого основания, выжечь эту удушливую, липкую хтонь и затянувшийся траур Солона. Хватит. Пора этому городу наконец-то очнуться, сбросить с себя оковы оцепенения и начать дышать. В противном случае, застряв в своей коллективной депрессии, Солон рисковал остаться одной ногой в могиле навсегда.

Мой внезапный повторный выход на сцену заставил огромный праздничный зал мгновенно замолчать. Шумные разговоры оборвались на полуслове, пары замерли посреди паркета. Старшеклассники, учителя и родители просто не понимали, что происходит. В их глазах читалось глухое, абсолютное недоумение. Почему я вышел без своей фирменной полумаски мистера Инкогнито? Почему я вообще вернулся, ведь шоу было официально объявлено закрытым? И почему мой парадный белый костюм теперь несет на себе резкие, контрастные элементы траура и самого Солона — глубокие синие позументы и глухой черный галстук, словно росчерк угля на белой стене?

Я замер у микрофона, дожидаясь, пока атриум окончательно притихнет. На заднем плане я краем глаза заметил, как замешкалась школьная администрация во главе с миссис Гейбл. В моей утвержденной программе больше не значилось номеров, а технический регламент вечера был нарушен самым бесцеремонным образом. Но я не выглядел как человек, который собирается испуганно сообщить, что за кулисами произошло чрезвычайное происшествие. Моя каменная, взрослая осанка и тяжелый, прямой взгляд парализовали их волю. Эта короткая организационная заминка дала мне те самые драгоценные секунды, чтобы полностью, без остатка захватить внимание и разум ошеломленного атриума.

Я медленно перехватил стойку микрофона обеими руками. Мой голос, лишенный сценических фильтров, прозвучал в гробовой тишине резко, обнаженно и пугающе зрело:

— Солон… я должен сказать вам страшную, горькую весть.

В первых рядах испуганно прижала ладонь к губам Бекки. Мэтт Миллер подался вперед, а Крис еще сильнее стиснул пальцами поручни своих костылей. Родители погибших ребят замерли, превратившись в беззвучные изваяния.

— В декабре, в ту самую воскресную ночь Рождественского бала, я совершил самую страшную, самую непоправимую ошибку в своей жизни. Я стоял на той парковке. Я видел пьяного Джона Карпентера. Мой разум полностью отдавал себе отчет в масштабах надвигающейся катастрофы. Я обладал всеми возможностями, чтобы спасти тех парней и девушек. Я обязан был вырвать ключи из его рук, проколоть шины, ввязаться в драку, лечь под колеса. Но я… я просто струсил. Я побоялся испортить отношения с администрацией школы, побоялся дисциплинарного выговора и скандала. Я выбрал собственный социальный комфорт и безопасность вместо шести человеческих жизней. Я подвел тебя, Солон. Я подвел каждого из вас, и мне нет и никогда не будет оправдания. Из-за моей минутной трусости наш город погрузился в этот глухой, непроглядный траур и заснул мертвым сном.

В груди у сотен стоящих на паркете людей словно физически застрял острый осколок стекла. Этот пластырь лживого героизма был сорван с мясом прямо на их глазах. Городской идол, мальчик-герой, которого полиция и газеты превозносили до небес, только что сам, добровольно, растоптал свой пьедестал и признался в позорном грехе.

— Но здесь и сейчас, — я поднял голову, и мои глаза сверкнули первобытным, яростным огнем, — перед лицом живых и перед памятью ушедших я даю свою священную клятву. Свой незыблемый Манифест. Я пронесу эту ошибку через всю свою жизнь, превратив её в сталь. И я требую от вас того же. Wake up, Solon! We have a life to burn!

Я не дал залу ни единой секунды на осмысление или выстраивание психологической защиты. Я развернулся и со всей силы, вкладывая в удар всю свою ярость, обрушил тяжелые колотушки на мембрану огромного оркестрового барабана.

БУМ! БУМ! БУМ-БУМ-БУМ!

В ту же долю секунды Стивен, чей палец уже лежал на стартовом тумблере, врубил нашу тайную, взрывную музыкальную подложку. Под стеклянным куполом атриума с оглушительным, качающим напором взревели мощные, маршевые духовые партии и яростные электронные басы. Это был сокрушительный, ломаный, первобытный ритм, бьющий прямо по нервам.

Я исполнял «Манифест» Пивоварова, но полностью перекодировал его суть. Мой разум ювелирно заменил все оригинальные строчки, переписав музыкальное полотно под цвета, боль и дух Солона. Я чеканил слова на английском языке, срываясь на плотный, хриплый, пробивающий стены вокал, пока мои руки выбивали бешеный марш на кожаной мембране:

Faithful to dignity!

Faithful to bravery!

From the inner strength

To the tender touch!

This is courage,

These are our qualities —

The spirit of our community skies!

Это был чистый, концентрированный катарсис. Каждое слово ложилось на зал тяжелыми ударами молота. На куплете Стивен плавно вывел музыку в эпический, пронзительный регистр, и мой голос взлетел под потолок, заставляя стекла мелко вибрировать:

Wisdom of our fathers,

Kindness of our mothers,

From the ones before

To the final hour!

Rise again, my home!

Rise again, my town!

Fly! Fly! To the stars, fly high!

А затем наступил момент главного, сокрушительного удара. Припев. Светотехника атриума, повинуясь пульту Стивена, мгновенно сбросила багровые тона, и весь огромный зал залило ослепительным, яростным неоновым сиянием — цветом самого Солона, цветом чистого, морозного неба, пробивающего зимний пепел.

The heart of Solon City!

It weeps and it rejoices!

The heart of Solon City

Will never stop its fighting!

In every new tomorrow,

There is our hope and power!

As long as my heart’s beating —

Our Solon keeps on beating!

Я бил в барабан так, словно пытался физически расколоть эту проклятую стену скорби, которая два месяца душила город. Мои мышцы горели огнем, дыхание перехватывало, но я продолжал чеканить этот марш выживших.

И город начал ломаться. Липкая хтонь потери, безраздельно властвующая здесь с декабря, с треском рушилась под напором этой первобытной музыкальной ярости.

Я видел, как плакала Сьюзан Миллер, уткнувшись в плечо мужа, но это были уже не те серые, безнадежные слезы отчаяния — это были слезы очищения. Родители погибших старшеклассников стояли, крепко взявшись за руки, и на их измученных лицах впервые за долгие недели проступала живая, осязаемая краска. Они смотрели на мальчишку на сцене, который добровольно взял на себя их боль и превратил её в манифест жизни.

Крис Миллер, тяжело опираясь на свои костыли, вдруг высоко поднял голову. Его челюсть была намертво сжата, а в глазах, отражавших синие вспышки прожекторов, разгоралось то самое железное, несокрушимое пламя воли, которое я пытался выжечь на его гипсе. Рядом с ним Мэтт и Пейдж обнялись так крепко, словно пытались слиться в единое целое. А Ванесса стояла у самого края паркета, её лицо было мокрым от слез, но она улыбалась — гордо, счастливо и открыто.

Толпа на паркете больше не стояла оцепеневшим стадом. Старшеклассники подхватили этот сумасшедший маршевый ритм. Сотни глоток начали в едином порыве выкрикивать финальные строчки припева вместе со мной, вскидывая руки вверх:

— Our Solon keeps on beating! Our Solon keeps on beating!

С последним, оглушительным, разрывным ударом колотушек по барабану, от которого, казалось, содрогнулся весь массивный фундамент школьного кампуса, музыка резко оборвалась.

Я стоял у микрофона с открытым лицом, тяжело и часто дыша. Черный галстук был слегка сбит, рубашка насквозь пропотела, но внутри меня больше не оставалось ни единой капли той парализующей, удушающей вины. Мой личный феникс полностью завершил свое переплавленные в горниле этого огненного Манифеста. Я выжил. Я искупил свою трусость отвагой. И я заставил этот город снова захотеть жить.

Атриум Старшей школы не просто зааплодировал. Зал взорвался единым, оглушительным, первобытным ревом сотен исцеленных душ. Это был крик живых людей, которые наконец-то сбросили с себя ледяные оковы декабря.

Глава 12 Вкус победы и право на память

«Память о прошлом — это не тяжелый якорь, удерживающий на месте, а компас, указывающий путь вперед. Настоящая сила заключается в том, чтобы заставить свои шрамы служить будущему».— Из правил корпоративной стратегии и антикризисного управления

После глубокого, уважительного поклона замершим в абсолютном катарсисе гостям я медленно опустил руки и покинул сцену. Технический персонал под руководством Стивена сразу же начал аккуратно убирать массивный оркестровый барабан, а из динамиков атриума потекла легкая, ненавязчивая фоновая музыка, плавно возвращая празднику более привычный темп.

Едва я сделал шаг за кулисы, как Ванесса буквально бросилась мне на шею. Она прижалась ко мне всем телом, обхватив руками за затылок, и, совершенно наплевав на то, что вокруг нас все еще толпились десятки любопытных гостей, учителей и техников, пылко и крепко поцеловала меня прямо в губы. Её страх и стеснение окончательно сгорели в огне только что отзвучавшего Манифеста.

Следом за ней к нам подоспели остальные: Пейдж с заплаканными, но счастливыми глазами и эмоциональная Бекки, по очереди заключившие нас в крепкие объятия. А с Мэттом и Крисом мы обменялись тяжелыми, настоящими мужскими рукопожатиями и скупыми объятиями. Крис выглядел неожиданно собранным — в его взгляде больше не читалось той разрушительной, смертельной тоски.

Однако мой собственный маршрут на этом не заканчивался. Высвободившись из окружения друзей, я направился не к столам с напитками, а прямо в центр атриума — туда, где стояла группа родителей погибших в декабре ребят. Я искал этой встречи. Мне необходимо было еще раз, глаза в глаза, попросить у них прощения за свою ошибку.

Но едва я приблизился к ним, готовый к любому удару судьбы, как отец и мать Джона Карпентера сделали шаг мне навстречу. Я искренне ожидал чего угодно — ледяного презрения, звонкой пощечины, тяжелых обвинений. Но вместо этого мать Джона со слезами на глазах просто крепко обняла меня за плечи, а её муж тяжелой, дрожащей ладонью сжал мое плечо.

Это стало для меня настоящим шоком.

— Спасибо тебе, сынок... — тихим, надтреснутым голосом произнес мистер Карпентер. — Огромное тебе человеческое спасибо. Теперь о нашем сыне и о других ребятах в этом городе будут помнить не как о пьяных самоубийцах из полицейских хроник, а в светлых, живых тонах. Ты вернул им право на память.

Остальные родители погибших подростков тоже подходили, чтобы пожать мне руку и тихо поблагодарить. Их слова окончательно перевернули ту страшную страницу в моей душе, насовсем закрыв для меня инцидент с чувством вины.

И тут к нашей группе неторопливо подошла миссис Гейбл. Было отчетливо видно, что еще пару минут назад она сама тихо плакала где-то в полумраке коридора, но сейчас её лицо снова пыталось принять привычное выражение строгого школьного завуча-администратора.

— Алекс... — выдохнула она, качая головой. — Я очень надеюсь, что ты полностью отдаешь себе отчет в том, что сейчас произошло.

— Да, миссис Гейбл, — я спокойно выпрямился, вернув голосу привычную зрелую выдержку. — Я прекрасно понимаю, что нарушил наш жесткий уговор. И я полностью готов нести всю дисциплинарную ответственность за эту строптивость.

— Хорошо, — строгим тоном ответила она, хотя в её глазах все еще читалось глухое уважение. — В таком случае завтра после обеда жду тебя в кабинете директора Спенсер. И обязательно попроси присутствовать кого-то из своих родителей. Разговор будет... крайне тяжелым, Алекс. Будь готов абсолютно ко всему.

А дальше праздничный бал пошел своим привычным, накатанным чередом. Единственным важным и глубоким изменением стало то, что ровно в середине вечера администрация объявила официальную минуту молчания в память о погибших учениках. Но теперь это не воспринималось как давящая, беспросветная хтонь — это была дань уважения ушедшим от людей, которые нашли в себе силы жить дальше.

Я принципиально не танцевал быстрые, зажигательные танцы. Исполнение Манифеста и эмоциональный накал выпили из меня абсолютно все физические и ментальные силы. Я чувствовал себя как опустошенный аккумулятор.

Единственным исключением стали медленные композиции. Их за весь остаток вечера было всего четыре, и все четыре раза я танцевал исключительно с Ванессой. Девушка не отходила от меня ни на один шаг, все еще пребывая под глубочайшим, чарующим впечатлением от нашего дуэта и моего признания.

Впрочем, один комичный момент всё же произошел. Едва из динамиков выплыли первые нежные аккорды самого первого медляка, Бекки сделала быстрый, азартный шаг в мою сторону, явно собираясь по-дружески утащить меня на паркет. Но Ванесса бросила на неё столь молниеносный, хищный и территориальный взгляд, что бедная Бекки моментально осеклась прямо на половине шага и со смешком отступила назад.

Не теряя ни секунды, Ванесса властно утянула меня в центр танцпола, положив руки мне на плечи.

— Сегодня ты танцуешь только со мной, мой мистер Инкогнито, — шепнула она мне прямо на ухо, и её теплое дыхание коснулось моей шеи.

— В таком случае у меня есть к тебе встречное, абсолютно безапелляционное предложение, — улыбнулся я, обнимая её за талию. — Это ты сегодня танцуешь только со мной, моя потрясающая мисс Мистик.

Так, под мягкий свет праздничных гирлянд и тихий шорох платьев, и завершился этот знаменательный бал в честь Дня всех влюбленных.

******************************************************************************************************

А в понедельник меня ждал официальный разговор с администрацией. Так что, быстро пообедав в школьной столовой, я встретил маму у главного входа в кампус, и мы вместе поднялись на второй этаж, направляясь к кабинету директора.

Задерживать нас в приемной не стали: секретарша лишь молча кивнула на тяжелую дубовую дверь. Внутри нас уже ждали.

За длинным столом для совещаний восседал руководящий триумвират: сама директор Спенсер, миссис Гейбл и школьный советник миссис Кларк.

К моему умеренному удивлению, грозными или разъяренными они не выглядели. На лицах женщин читалась скорее уставшая, но благодушная задумчивость. Мой внутренний юрист мгновенно сделал правильный вывод: наказание будет, ведь администрация чисто институционально не могла оставить такую строптивость без официальной реакции, но раскаленной кочергой меня пытать никто не собирался.

— Добрый день, дамы, — вежливо поздоровался я, делая шаг вперед. Мама повторила приветствие следом за мной.

— Добрый день, миссис Коваленко. Привет, Алекс, — заговорила директор Спенсер как старшая по должности и указала на свободные стулья. — Присаживайтесь, пожалуйста. Разговор не займет много времени. Итак, Алекс... надеюсь, ты не станешь оспаривать тот факт, что вчерашний твой «Манифест» на балу прямым образом нарушил нашу договоренность?

— Ни в коем случае, директор Спенсер, — ответил я, глядя ей прямо в глаза с безупречной выдержкой. — Я сознательно и осознанно нарушил наш уговор. Я полностью признаю свою вину и готов понести за это дисциплинарное наказание.

— Рада, что ты это понимаешь, Алекс, — директор со вздохом откинулась на спинку кресла. — Действительно рада. Знал бы ты, сколько времени и нервов уходит на подобную воспитательную работу с другими учениками-нарушителями, которые до последнего отпираются и качают права. Что ж, твое понимание ситуации не только существенно упрощает нам работу, но и кардинально снижает объем твоего взыскания. Итак... За нарушение уговора, квалифицированное мною как незначительный дисциплинарный проступок, администрация школы Солона назначает тебе десять часов общественных работ в школьной библиотеке. Кроме того, ты в обязательном порядке примешь участие в уборке и благоустройстве территории школы на День Земли — двадцать второго апреля.

Опа. Тут, оказывается, еще и субботники существуют?

Я-то по своей прошлой жизни грешным делом думал, что выгнать толпу школьников во двор на уборку территории, перекопку клумб, побелку деревьев и прочие условно полезные дела — это наш чистый, исконно постсоветский прикол.

— День Земли, директор Спенсер? — я слегка приподнял бровь. — Признаться, я еще не совсем детально знаком с американскими традициями этого праздника.

— Думаю, мисс Кларк с удовольствием ответит на все твои вопросы, — улыбнулась Спенсер. — Она официально назначена твоим куратором по отработке этого взыскания. Если возникнут какие-либо вопросы — смело обращайся к ней. К самому типу и объему наказания вопросы есть, Алекс?

— Никаких вопросов, директор Спенсер. Я полностью согласен и с типом, и с мерой назначенного взыскания.

— Отлично. На этом официальную часть нашего заседания считаем закрытой, — директор с легким щелчком отложила ручку в сторону и впервые за весь разговор искренне, тепло улыбнулась. — А теперь перейдем к неофициальной. Алекс... от лица всей администрации я хочу сказать тебе огромное спасибо. Твой выход был дерзким, но ты действительно помог и школе, и всему нашему городу пробить эту глухую стену тоски и сделать первый шаг дальше. И, я думаю, тебе стоит начать готовиться уже сейчас.

— Готовиться? К чему именно?

— К Prom — главному Выпускному балу этого года, — глаза директора азартно блеснули. — Он пройдет в мае, и оргкомитет двенадцатиклассников с самого утра буквально обрывает мне рабочую почту. Они единогласно хотят, чтобы ты пел у них на открытии вечера.

Вот это поворот. Поистине тектонический сдвиг в школьной иерархии!

Чтобы пафосные, высокомерные выпускники-двенадцатиклассники официально пригласили семиклассника выступать на своем главном, сакральном вечере, пусть и только как разогрев — это было событие из ряда вон выходящее. Обычно на такие мероприятия за счет бюджета родительского комитета нанимают профессиональные кавер-группы или приглашенных местных звезд, а не зовут мелких школьников из младших корпусов.

— Хотят ангажировать меня одного? — уточнил я с легкой ухмылкой. — Или их оргкомитет всё же рассчитывает услышать наш дуэт с мисс Мистик?

— Если ты сможешь уговорить свою "загадочную" мисс Мистик повторить вчерашний триумф, — улыбнувшись, подала голос миссис Гейбл, — то оргкомитет выпускников будет просто на седьмом небе от счастья.

Выйдя из кабинета директора и попрощавшись с мамой, я сразу же на месте переговорил с мисс Кларк относительно механики отработки своего штрафа.

Как выяснилось, в первой части наказания не было абсолютно ничего сложного или экзотического. Всё до банальности просто: после окончания уроков я должен был подходить к старшему библиотекарю и два часа помогать ей с каталогизацией, расстановкой книг по стеллажам и прочей мелкой бумажной рутиной. По два часа в день, пять дней подряд — по сути, легкая работа на одну рабочую неделю, которую я планировал закрыть без малейшего напряжения.

А вот с Днем Земли история оказалась куда более интересной и колоритной.

В США Earth Day для обычных учащихся — это вовсе не классический принудительный советский субботник, а скорее добровольно-праздничное мероприятие. Основная масса школьников идет туда ради получения важных кредитов (баллов) за внеклассную общественную деятельность, которые потом красиво смотрятся в портфолио для поступления в колледжи.

Однако школьная администрация имела законное право использовать этот праздник (да и любые другие школьные мероприятия) в качестве исправительного элемента. За мелкие дисциплинарные проступки штрафников вроде меня принудительно направляли на эти работы в качестве «тяжелой рабочей силы». Всё по канонам суровой воспитательной системы: пока праздные добровольцы легкими граблями лениво собирают сухие листья или бумажки с газонов, штрафники выполняют самую черную и грязную работу. Нам предстояло таскать тяжеленные пятидесятифунтовые мешки с мульчой, копать глубокие ямы под посадку молодых деревьев, таскать гравий и ворочать тяжелые валуны для альпийских горок.

Что ж, в этой физической отработке не было абсолютно ничего нового — ничего такого, чего я в своей прошлой жизни не наработал на школьных и студенческих субботниках. Так что наказание администрации обещало стать отличной, абсолютно бесплатной и функциональной заменой полноценным тренировкам в тренажерном зале.

*****************************************************************************************************

Кстати, о тренировках и спортивной форме.

Да, официальный осенний сезон американского футбола давно завершился, а следующий стартует только в августе, но спортивный департамент школы Солона и не думал давать нам расслабляться. В нашем объединенном учебном комплексе, где средняя и старшая школы делят один гигантский кампус и управляются одной администрацией, атлетическое воспитание выстроено непрерывным циклом.

Обычно зимой школьных футболистов в обязательно-рекомендательном порядке отправляют в секцию борьбы — для развития гибкости, взрывной силы и умения работать в контактном партере. Но в этом году из-за треснувшего ребра я этот зимний борцовский блок благополучно пропустил.

А вот весной всех нас традиционно перебрасывали в секцию легкой атлетики — Track and Field.

Здесь каждый мог выбрать дисциплину по душе, и для себя я без колебаний определил две силовые классики: метание ядра и метание диска.

Тут стоит сделать важную оговорку о том, как вообще устроена эта система изнутри. Никто не ждал от нас, футболистов, олимпийских рекордов на легкоатлетическом стадионе. Высоких спортивных результатов от нас ждали исключительно осенью, на футбольном газоне. Все остальные смежные виды спорта рассматривались нами и тренерами чисто как кросс-тренировки для поддержания формы.

Да, мы официально числились в сборной и принимали участие в выездных соревнованиях между школами, но от футболистов там требовался абсолютный минимум: прийти на площадку, метнуть свой тяжелый диск или ядро, зафиксировать результат и уступить место профильным атлетам. Всё. Все золотые медали, кубки и рекорды школе Солона приносили именно те ребята, которые занимались легкой атлетикой на постоянной, профессиональной основе.

*****************************************************************************************************

Сама отработка в школьной библиотеке прошла предельно спокойно, без каких-либо экзекуций или надрыва. Я просто регулярно приходил туда сразу после уроков и выполнял понятные, монотонные поручения библиотекарей. То нужно было перетаскать пару тяжелых коробок со свежей литературой из подземного хранилища в читальный зал, то собрать раскиданные учебники, которые нерадивые школьники бросали на столах после занятий, то аккуратно расставить книги по полкам строго в соответствии с каталогом. А под конец мне поручили наклеить штрих-коды на новые поступления для электронной системы учета.

Словом, я закрывал всю ту унылую рутину, которую в маминой библиотеке обычно сбрасывали на подрабатывающих студентов, а у нас в школе — на старшеклассников, судорожно набивающих себе обязательные часы волонтерства для портфолио в колледж.

Когда же вся прямая физическая работа заканчивалась, мне оставалось лишь спокойно сидеть за отдельным столиком в углу: готовить домашку, писать эссе или просто читать художественные книги. Правила отработки действовали строго и непреклонно: раз тебе назначены дисциплинарные часы, будь любезен физически отсидеть их в стенах библиотеки от звонка до звонка.

Естественно, друзья меня в этой «ссылке» не бросали. Мэтт, Пейдж, Крис, Хлоя, Эмили и Бекки регулярно заглядывали ко мне, подсаживаясь за столик. Да и в целом практически все наши одноклассники часто заглядывали в библиотеку — кто подтянуть оценки, кто отсидеться перед тренировкой.

Но больше всего мне нравилось, когда время отработки со мной коротала Ванесса.

Очень часто сразу после завершения моих двух часов мы вместе отправлялись гулять по Солону или кататься в парке на моем электротрайке. С самого начала первой устойчивой оттепели я снова стал регулярно ездить на нем в школу. Да, сиденье там изначально проектировалось одноместным, но конструктивная платформа сзади позволяла пассажиру вполне комфортно и устойчиво стоять на ногах. Если не гнать на максимум и ехать не спеша, такая прогулка на свежем воздухе была абсолютно безопасной и чертовски романтичной.

И вот во время этих тихих библиотечных посиделок за учебниками Ванесса с искренним удивлением для себя обнаружила, что её парень умеет не только закатывать эпические перформансы на сцене и устраивать сногсшибательные романтические свидания. Выяснилось, что я глубоко и системно разбираюсь в гуманитарных науках, юриспруденции и экономике.

Особенно её поразили мои познания в области администрирования и оптимизации бизнес-процессов. У Ванессы одним из элективов — предметов по выбору — числился курс «Продвинутой домашней экономики», который преподавался с серьезным уклоном в ведение реального малого бизнеса.

— Алекс, — тихо заговорила она однажды, подвинув к себе тетрадь во время нашей очередной учебной сессии за дальним столиком у окна. — Откуда ты вообще всё это знаешь? Серьезно! Даже наш преподаватель, мистер Андерс, на лекциях не рассказывает о таких тонкостях. А твоя концепция перевода всей операционной отчетности и документооборота предприятия в цифровой вид... Боже, мистер Андерс буквально лишился дара речи, когда я, Бекки и Пейдж на прошлом занятии детально изложили ему эту схему! И кстати... Мне-то ты про эту систему рассказал во время наших вечерних разговоров. А Пейдж и Бекки откуда о ней знают с такими подробностями?

— Они работают на нашей семейной фирме, Несс, — с улыбкой пожал плечами я.

Ванесса хитро прищурилась, слегка наклонив голову:

— Алекс, не надо мне рассказывать прописные истины для прессы, ладно? Это я и без тебя знаю. Ты что — пока чистишь коврики и моешь машины, читаешь им лекции по теории корпоративного управления?

— Ну, рассказывать что-либо во время процесса нанесения пены сложновато, — хмыкнул я. — Наше оборудование работает достаточно громко. Дело совершенно в другом. «Семейным» наш бизнес является исключительно на бумаге — для налоговой и городской администрации. А по факту абсолютно все операционные и бизнес-процессы я проектировал и настраивал с нуля самостоятельно. И поскольку Пейдж у нас выступает главным пиарщиком и маркетологом, Бекки — моим фактическим заместителем, а Оливия ведет первичный бухучет, они все знают эту систему изнутри. На практике, а не по учебникам.

— Так вот откуда растут ноги у их высших баллов по экономике! — ахнула Ванесса.

— Именно так. У меня на базе выстроена профессиональная система управления. Весь документооборот, учет материалов, графики смен и клиентская база переведены в цифровой формат на компьютерах. На первоначальном этапе это обошлось несколько дороже, зато в повседневном управлении дает колоссальную экономию времени и исключает человеческий фактор.

Ванесса замерла, уставившись на меня круглыми от изумления глазами:

— Подожди... Ты хочешь сказать, что у вас там не просто компашка подростков с ведрами и губками, а полноценная, компания?

— Несс, милая моя, — я понизил голос до шепота и подался вперед. — Эта «компашка подростков» зарабатывает порядка трех тысяч долларов в месяц чистыми. Каждый.

Ванесса буквально отшатнулась, её щеки мгновенно побледнели:

— Ты шутишь, Алекс... Скажи мне прямо сейчас, что ты просто глупо шутишь!

— Ни капли.

— Боже мой... — она испуганно сжала ладонями виски. — В нашем семейном поместье низовой обслуживающий персонал — садовники, помощники по кухне — получают около четырех тысяч долларов в месяц за полный рабочий день! Алекс... посмотри мне прямо в глаза и скажи честно: у тебя точно легальный бизнес? Ты... ты не ввязался ни во что противозаконное?

Девушка не на шутку перепугалась. Я прекрасно понимал её логику: для школьницы суммы, которые зарабатывали мои ребята за неполный рабочий день после школы, выглядели абсолютно аномально. В её представлении такие деньги школьникам могли платить только за что-то крайне опасное и криминальное.

— Ванесса, клянусь тебе всем, что мне дорого — у нас всё абсолютно чистые, легальные белые доходы, — спокойно и твердо ответил я, накрыв её дрожащую ладонь своей рукой. — Но чтобы у тебя не осталось ни единого сомнения, давай сделаем так: в эти выходные ты вместе с родителями приедешь в нашу штаб-квартиру. Я лично проведу для вас полную экскурсию и открою всю внутреннюю кухню компании. Твой отец и мама — умные, тертые жизнью люди с огромным опытом. Я им полностью доверяю. Пусть Генри лично проверит каждую цифру в моей бухгалтерии и счета в банке.

Ванесса судорожно выдохнула, чувствуя тепло моих пальцев, и её взгляд немного потеплел:

— Прости меня, Алекс... Я просто так сильно за тебя волнуюсь. Мне стало безумно страшно. За тебя, за твое будущее.

— Всё в полном порядке, Несс, я всё прекрасно понимаю, — мягко улыбнулся я. — И именно поэтому я готов показать тебе абсолютно всё.

— Спасибо, Алекс, — она облегченно улыбнулась. — Это... действительно очень важно для меня. Я сегодня же поговорю с мамой и папой.

— Договорились. Буду с нетерпением ждать вас в гости. Только представляешь наше идеальное свидание? Ты, я, уютный полумрак гаражного бокса, освещенный редкими техническими лампами...

Ванесса тихо, сдавленно зашипела от смеха, прикрыв рот ладошкой:

— Ага! А вокруг кипы финансовых документов, моющее оборудование высокого давления, канистры с автохимией... И как вишенка на этом романтическом торте — мои родители, которые одним глазом въедливо изучают твои налоговые декларации, а вторым непрерывно бдят за нами двумя, чтобы мы не натворили каких-нибудь глупостей!

— Глупостей? — я хитро приподнял бровь, наклонившись к её самому ушку. — Каких ещё таких «глупостей», а, Несс? Ну-ка, расскажи мне подробно, о чем это там думает твоя красивая голова?

— А вот и не расскажу, Алекс! — Ванесса гордо вскинула подбородок, показав мне кончик языка, хотя её щеки залил густой, обжигающий румянец. — Это мой большой девичий секрет! Вот исполнится тебе шестнадцать лет — тогда и поговорим о глупостях.

Словом, мои обязательные часы отработки за «Манифест» проходили просто замечательно, превратившись из наказания в еще одну удобную площадку для общения и учебы.

******************************************************************************************************

Сам запланированный визит родителей Ванессы в нашу штаб-квартиру прошел выше всяких похвал. В назначенные выходные Генри и Элеонора приехали в наш бокс на своем семейном Lincoln Navigator — Элеонора пока не рисковала выгонять на обледенелые дороги свой элегантный «Мерседес». Пока я занимался полноценным комплексом мойки и нанесением защитных составов на кузов их гигантского внедорожника, Бэнкфорты-старшие с головой зарылись в мой системный блок и папки с той нехитрой первичкой, которую городская администрация и налоговые органы пока еще требовали сдавать в традиционном бумажном виде.

Как выяснилось, Элеонора Бэнкфорт в свое время окончила престижную бизнес-школу и обладала полноценной степенью MBA. Она безупречно, на профессиональном уровне разбиралась в построении корпоративных структур, финансовом анализе и управлении бизнес-процессами.

Но даже эта искушенная, статусная женщина пришла в самый настоящий, неописуемый восторг от тех передовых методов цифрового учета, логистики и автоматизации, которые я бесцеремонно вытащил из своего будущего и адаптировал под наши локальные реалии.

Более того, этот уик-энд дал старт нашему постоянному деловому сотрудничеству. После той проверки Элеонора стала регулярной гостьей в наших боксах. Она часто заезжала ко мне и Бекки во второй половине дня — не просто как мама моей девушки, а как увлекающийся профессионал: чтобы перенять часть моих оригинальных фишек по оптимизации, обсудить собственные свежие идеи, которые она постепенно внедряла на предприятиях Генри, или просто от души подискутировать о современных методах ведения бизнеса.

Для нашей Бекки миссис Бэнкфорт моментально стала абсолютной, непререкаемой ролевой моделью. Бекки как раз мечтала получить высшее образование по программе MBA. После появления Элеоноры в нашем орбитальном поле я еще очень долго слышал из уст своего заместителя торжественные цитаты: «А вот миссис Бэнкфорт сказала, что эта схема идеальна!» или «Миссис Бэнкфорт сегодня очень похвалила наш новый график учета химии!».

Что же касается Генри Бэнкфорта, то он в очередной раз лично убедился в том, насколько глубоко и серьезно я разбираюсь в бизнесе и юриспруденции. Проведя въедливую инспекцию, он не нашел ни одной крупной проблемы или темного пятна в нашей семейной — а по факту полностью моей — фирме. Да, в учете всплыла пара мелких технических погрешностей, но Генри лишь понимающе хмыкнул: подобные шероховатости неизбежно возникают в любой живой компании, где работает больше двух человек. Главное — мои белые доходы и легальность бизнеса не вызывали ни малейших сомнений.

Но больше всех в те выходные меня удивила сама Ванесса.

Пока её родители были увлечены отчетами и графиками, она подошла ко мне, поправила фартук и абсолютно серьезно попросила научить её правильно мыть и детализировать автомобили. Причем отработать процесс от А до Я — как снаружи, так и внутри салона.

Огромный «Навигатор» её родителей стал идеальным учебным пособием. Ванесса оказалась невероятно старательной, аккуратной и точной ученицей.

Причем скажу больше: с этого самого момента она периодически стала присоединяться к моим выездным заказам к постоянным ВИП-клиентам, беря на себя деликатную, ювелирную работу по чистке и кондиционированию кожаных салонов.

Нужно было видеть выражения лиц этих самых солидных кливлендских клиентов, когда они выходили на крыльцо своих особняков и замечали, что кожаную обивку их «Ягуаров» и «Кадиллаков» с пылесосом в руках чистит и натирает воском не кто иной, как юная наследница миллионеров Бэнкфортов!

Первые минуты у всех был настоящий, непередаваемый культурный шок. Местные богачи искренне думали, что у уважаемого семейства Бэнкфортов внезапно начались страшные финансовые проблемы, раз их дочь подрабатывает руками. Но когда Ванесса с чарующей, спокойной улыбкой отвечала, что просто учится ведению реального дела у самого лучшего парня в штате Огайо, суровые бизнесмены и бизнесвумен мгновенно оттаивали. На их лицах расплывались теплые, ностальгические улыбки, и они часто оставались на крыльце, за чашкой кофе рассказывая нам истории о том, как они сами в далекой молодости проводили первые свидания со своими будущими вторыми половинками.

******************************************************************************************************

Время летело неумолимо. Февраль окончательно завершился, уступив место ветреному, но уже по-настоящему пахнущему скорым теплом марту. И этот первый весенний месяц готовил для нас сразу три масштабных, тесно переплетенных и знаменательных события:

Во-первых, приближался день рождения Ванессы — праздник, к которому я готовился с особым трепетом и тщательностью.

Во-вторых, в стенах нашего объединенного кампуса намечалась традиционная ежегодная благотворительная ярмарка — знаменитый Baker Day — ежегодный школьный фестиваль выпечки, где ученики объединялись в межклассовые команды, соревнуясь в кулинарном мастерстве и коммерческой хватке.

И, как оказалось, в-третьих, весь Солон и всю школу ждала грандиозная развязка спортивного сезона — финал чемпионата штата по баскетболу, знаменитый March State Tournament.

Жизнь — штука чертовски интересная, и чем дальше живешь, тем более ироничные и яркие совпадения подкидывает судьба. Дело в том, что день рождения Ванессы приходился аккурат на восьмое марта.

Да, она родилась точно в Международный женский день. Правда, в США в 2003 году об этой дате как о празднике цветов и женственности никто и слыхом не слыхивал. Для рядового американца Клара Цеткин и Роза Люксембург были лишь тусклыми именами из учебников истории, а марши солидарности трудящихся женщин — набором бессмысленных терминов.

Но с моим восточноевропейским бэкграундом это совпадение означало лишь одно: я просто обязан приготовить для Ванессы двойной подарок — и на день рождения, и на главный праздник весны.

В Штатах не существует традиции дарить женщинам цветы и подарки восьмого марта. Весь первый весенний месяц здесь официально объявлен «Месяцем женской истории» (Women's History Month), но выражается это исключительно в том, что на уроках истории и социологии мы флегматично обсуждали, какой вклад та или иная выдающаяся дама внесла в развитие человечества или отдельных наук.

Именно поэтому выходить с охапками роз перед всем классом было бы неуместно. Но обойти вниманием близких мне девушек я не мог. Я заказал аккуратные, изысканные весенние букеты для Хлои, Эмили, Пейдж и Бекки. Это были не романтические, а очень свежие, аккуратные композиции из мимоз и тюльпанов, которые я преподнес им как проявление старой традиции: с коротким, теплым объяснением, что у нас в Восточной Европе принято поздравлять знакомых девушек с наступлением весны. Девчонки от такой деликатности пришли в искренний восторг.

Понятное дело, что для мамы, Элеоноры и самой Ванессы я готовил подарки совсем иного, высшего калибра.

Для мамы, мы с папой скооперировались еще в конце февраля: выбрали шикарное вечернее платье в кливлендском бутике и дополнили его элегантным ювелирным гарнитуром.

Для Элеоноры я ограничился роскошным букетом от лучшего флориста Кливленда. Он был приурочен сразу к двум событиям — празднику восьмого марта и дню рождения её дочери. Дарить Элеоноре что-то более личное или дорогое я пока посчитал верхом бестактности: я не являлся членом семьи Бэнкфортов, поэтому выверенный, дорогой букет идеальным образом соблюдал рамки светского этикета.

А вот для Ванессы я искал нечто по-настоящему особенное.

В поисках подарка мой разум естественным образом обратился к истории легендарного французского дома Hermès.

Покупать саму культовую сумку вроде Birkin или Kelly девушке я не решился. Во-первых, это выглядело бы как пошлая демонстрация бюджетов. А во-вторых, по своей прошлой жизни я твердо знал: выбор и покупка первой серьезной дамской сумочки — это сакральный, интимный ритуал, в котором мужчинам делать абсолютно нечего.

Однако дом Hermès славился не только кожей, но и своими знаменитыми шелковыми платками-каре. Вот его-то я и решил сделать главным элементом своего подарка.

******************************************************************************************************

В первых числах марта мы с отцом отправились в торговый квартал Кливленда, где располагались основные премиальные бутики.

Интерьер кливлендского Hermès впечатлял с первых секунд: монументальные высокие потолки, мягкий приглушенный свет, идеально полированный паркет, пахнущий дорогим мастичным воском, и стеклянные витрины с безупречной подсветкой.

Персонал встретил меня сдержанной, вежливой прохладой. В своем крепком джинсовом костюме я явно не походил на типичного богатого покупателя этого бренда. Консультанты у входа предпочли сделать вид, будто подростка здесь просто не существует. До тех пор, пока я спокойным, размеренным шагом не подошел прямо к центральной стойке.

За стойкой стояла безупречно ухоженная женщина лет тридцати пяти. На её шее тончайший шелковый платок был повязан сложным, каноничным парижским узлом. Она медленно подняла на меня глаза. В её взгляде на секунду мелькнула привычная профессиональная оценка — не презрение, нет, а скорее легкое, снисходительное любопытство: молодой человек ошибся дверью?

— Добрый день, — произнес я. — Меня интересуют шелковые платки Hermès для молодой леди. Классический формат с длиной стороны девяносто сантиметров. Что вы можете предложить из текущего наличия?

Женщина чуть заметно вскинула брови, а её маска прохладного сервиса моментально сменилась на мягкую, искреннюю профессиональную заинтересованность. В клиенте, который с ходу, без раскачки назовет точный формат Carré 90, любая элитная консультантка мгновенно распознает серьезный чек, даже если на нем надета простая джинсовая куртка.

— Добрый день, — ее голос зазвучал с безупречной светской вежливостью. — Рада вам помочь. Выбор шелкового каре — это всегда очень личная, тонкая история. Какой возраст молодой леди? И, возможно, вы знаете её любимую цветовую гамму?

— Пятнадцать лет, — спокойно ответил я. — Думаю, ей пойдет что-то глубокое, сочное, с сильным внутренним характером. Но я хотел бы посмотреть несколько концептуально разных вариантов, чтобы определиться на месте.

Консультант одобрительно кивнула:

— Прекрасно. Пятнадцатилетие — важный рубеж. Пойдемте к центральной демонстрационной витрине, я покажу вам несколько бессменных классических историй и кое-что из свежих сезонных поступлений.

Она аккуратно достала из прямоугольных коробок несколько классических шелковых квадратов и бережно, с невероятной грацией разгладила их на темном бархате демонстрационного стола.

— Вот, посмотрите, — мягко произнесла она. — Золотой фонд нашего дома. Знаменитые конные мотивы, сложная геральдика, традиционная упряжь, стремена... Это всегда смотрится подчеркнуто изысканно и аристократично.

Я внимательно осмотрел развернутые полотна. Рисунки, безусловно, были безупречны — тончайшая детализация линий, глубокие синие, изумрудные и золотые тона, дорогой, матовый перелив плотного шелка. Но всё это было не то. Лошади, поводья, геральдические щиты... Это выглядело слишком строго, традиционно и банально для моей Ванессы. Ей требовалось что-то живое, с характером, пропитанное внутренней динамикой и стилем.

— Это великолепно, — вежливо качнул головой я, поднимая взгляд на консультанта. — Но мне хотелось бы отойти от привычных конных стандартов. Есть ли у вас что-то в тематике движения, путешествий или скорости, но без классической упряжи? И желательно в насыщенной, глубокой красной палитре — это ее любимый цвет.

Женщина на секунду замерла, а её пальцы зависли над бархатом. В её глазах промелькнуло настоящее уважение: обычно подростки выбирали что-то кричащее с крупным логотипом бренда или просили «самое популярное», а здесь прозвучал четкий, осознанный запрос на эстетику, смыслы и конкретную палитру. Уголки её губ чуть приподнялись в полуулыбке.

— Движение, но без конной классики... И выразительные оттенки алого и бургунди, — задумчиво повторила она, мысленно отсекая десятки вариантов. — Кажется, я точно понимаю, в какую сторону вы смотрите. Одну секунду.

Она грациозно развернулась, неслышно ступая по паркету, подошла к дальней закрытой витрине и через мгновение вернулась с другой коробкой, из которой аккуратно извлекла совершенно иное, потрясающее полотно.

Консультант с тонкой торжественностью развернула на темном бархате квадрат тончайшего лионского шелка.

— Коллекция Carré 90, авторский дизайн Тео де Гельцля — «La Nature en Voyage», — негромко произнесла она, чуть наклонив голову. — Композиция вдохновлена уникальными архивными гравюрами из личной коллекции Эмиля Эрме. Изящные французские кареты XVIII века, словно затерянные в буйном, роскошном ботаническом саду. Обратите внимание на детали: миниатюрные экзотические обезьянки, с любопытством изучающие деревянные колеса, оси и рессоры подвески... Настоящий, бунтарский триумф дикой природы против строгой человеческой механики.

Я всмотрелся в рисунок. Сочный, глубокий красный цвет корпуса старинной кареты, буквально утопающий в переплетении тропических цветов и сочной зелени... Я мысленно улыбнулся. Это было точное попадание, в десять из десяти!

Никакой пошлой девичьей поп-романтики — только высший стиль, богатая история и тонкий, элегантный намек на колеса, подвеску и скорость, который Ванесса с её новым увлечением автомобильным детейлингом оценит с первой же секунды.

— Беру его, — без колебаний кивнул я. — И покажите вон то специальное кольцо для платка из линии Brides de Gala — в лакированной пермабрассе с красным эмалевым акцентом.

Консультант бросила на меня уже совсем другой взгляд — в нем окончательно растаяла последняя тень сдержанного профессионального скепсиса. Человек, который с ходу подбирает конкретное кольцо-держатель под шелковый квадрат за пару секунд, точно знает, что делает.

— Идеальный выбор, — ее голос зазвучал подчеркнуто тепло и искренне. — Оформить в нашу фирменную коробку с коричневой лентой?

— Да. И сделайте это так, словно этот платок предназначен самой капризной и требовательной парижской леди.

Консультант аккуратно уложила шелковый квадрат и кольцо-держатель в фирменные оранжевые коробки, перевязывая их плотными шелковыми лентами. Я уже собирался кивнуть в знак согласия, как в моей голове привычно щелкнул внутренний календарь.

День рождения Ванессы — это восьмое марта. В Штатах этот день никто всерьез не праздновал, но поздравить её с началом весны и Международным женским днем требовалось чем-то очень личным — тем, что останется на её руке каждый день.

Мой взгляд скользнул в сторону соседней витрины, где под точечными лампами мягко мерцали ювелирные ряды.

— Минутку, — остановил я движение консультанта. — Покажите, что у вас есть из жестких браслетов. Что-то тонкое, лаконичное, но с характером.

Женщина с понимающей, мгновенной улыбкой перенесла демонстрационный поднос к нашему столу. Когда она выложила на бархат тонкий жесткий браслет из розового золота с изящной эмалевой вставкой из линии Flora y Plata, я сразу понял — это завершение композиции.

— Прекрасный выбор, — улыбнулась женщина, видя, как я профессионально оцениваю геометрию застежки. — Тонкий формат Extra-narrow создан специально для тонких, изящных девичьих запястий. Он абсолютно не перегружает образ, но привлекает внимание к каждому движению руки. Розовое золото и миниатюрный графичный узор...

Я кивнул, отчетливо представляя, как этот браслет из розового золота будет блестеть на ее тонкой руке.

— Заверните его вместе с платком. И дайте фирменную оранжевую коробку побольше — кажется, у меня собирается полноценный подарочный сет.

Вот теперь абсолютно все подарки для Ванессы были собраны.

******************************************************************************************************

Сама праздничная программа у Ванессы оказалась четко разделена на две диаметрально противоположные части. Первая — официальная: полноценный, пафосный светский прием в закрытом банкетном зале одного из элитных отелей Кливленда. Туда были приглашены бизнес-партнеры её отца, нужные люди из муниципалитета, пресса и дальние светские знакомые семьи. Вторая — уютная домашняя вечеринка «для своих», в поместье Бэнкфортов.

Меня пригласили... исключительно на домашнюю часть.

Впрочем, меня это ничуть не задело, скорее даже искренне порадовало. Подобных официальных раутов, фуршетов и протокольных балов я в своей прошлой жизни повидал с избытком. И мог с уверенностью заранее расписать весь этот вечер по минутам: тошнотворно скучно, невероятно пафосно и фальшиво до ломоты в скулах от необходимости часами удерживать на лице вежливую сценическую улыбку. Там даже нормально поесть не удастся — традиционный светский фуршет служит лишь фоновым аксессуаром к бесконечным, пустеющим разговорам о котировках акций, гольфе и благотворительности.

Одна из моих наставниц по прошлой жизни, жесткий специалист по антикризисному управлению корпорациями Елена Владимировна, как-то раз за бокалом сухого вина высказала мне гениальную мысль:

«Алекс, единственная реальная причина, по которой стоит добровольно приходить на такие светские банкеты, — это набраться густой, голодной злобы, чтобы на следующее утро с потрохами сожрать весь совет директоров».

Я не был настроен столь радикально, из-за чего именно меня чаще всего и делегировали отдуваться на подобных протокольных мероприятиях. Но с сутью её тезиса был согласен на все сто процентов: на таких раутах смертельно скучно.

Сама Ванесса, едва переступив порог домашней гостиной после возвращения из Кливленда, только подтвердила мои наблюдения. Скинув у порога неудобные туфли и с облегчением выдохнув, она первым делом сбросила маску светской леди.

— Ребята! — искренне воскликнула она, с горящими глазами подбегая к нам. — Боже, как я рада вас всех видеть! Вы даже не представляете, как безумно я по вам скучала, пока три часа подряд изображала послушную дочь на этом бесконечном банкете!

В отличие от чопорного отельного приема, наша уютная вечеринка в поместье прошла в удивительно теплой, живой и расслабленной атмосфере. За большим столом собрались только самые близкие друзья Ванессы.

Ребята засыпали именинницу искренними, трогательными подарками. Мэтт и Крис преподнесли ей редкую коллекционную пластинку с её любимым исполнителем, Пейдж и Бекки подарили изящный набор авторской парфюмерии и милый хэндмейд-альбом с нашими общими фотографиями за последние полгода. Ванесса искренне радовалась каждому знаку внимания, обнимая друзей и не скрывая счастливых слез.

Но когда очередь дошла до меня, в комнате ненадолго затаили дыхание даже Генри и Элеонора.

Я подошел к Ванессе и аккуратно поставил перед ней объемную, безупречно оформленную оранжевую коробку Hermès, перевязанную плотной коричневой лентой.

— С днем рождения, Несс, — тихо и тепло произнес я. — И с праздником весны.

Ванесса аккуратно потянула за шелковую ленту и с трепетом открыла крышку. Первым, что она извлекла на свет, стала меньшая коробка с тонким жестким браслетом из розового золота Flora y Plata. Под точечным светом люстры эмалевая вставка блеснула мягким, аристократичным светом. Ванесса ахнула, моментально застегнув его на своем тонком запястье, где металл смотрелся просто безупречно.

Затем её пальцы коснулись главного оранжевого конверта. Когда она развернула плотный лионский шелк каре «La Nature en Voyage» и закрепила его угол специальным кольцом-держателем из лакированной пермабрассы, по гостиной прошел тихий одобряющий шепоток. Элеонора, оцепив взглядом глубину красного рисунка, старинную карету в буйных цветах и тонкую детальную прорисовку механизма, уважительно качнула головой, бросив на меня взгляд опытного ценителя высшего стиля.

Но самой Ванессе не нужны были никакие оценки брендов. Она смотрела не на логотипы Hermès — она видела тонкий намек на её новое увлечение, на скорость, на механику, на наши совместные поездки и тот глубокий, огненный красный цвет, который она так любила. Это был подарок, собранный с абсолютным пониманием её характера.

— Алекс... — выдохнула она, поднеся шелк к лицу, а затем подняла на меня сияющие, полные безграничной нежности глаза. — Это... это просто невероятно. Это волшебство.

Не обращая ни малейшего внимания на друзей и подшучивающего Генри, Ванесса сделала шаг вперед, поднялась на носочки и крепко обняла меня за шею, подарив длинный, невероятно нежный и сладкий поцелуй.

******************************************************************************************************

Следующим грандиозным мартовским событием в нашем школьном календаре должна была стать традиционная ярмарка выпечки — Baker Day.

Однако в коротком промежутке между днем рождения Ванессы и этой ярмаркой в моей жизни произошла еще одна небольшая, но весьма заметная внешняя метаморфоза: во мне снова проснулся давний, сформированный еще в прошлой жизни вкус к качественным европейским костюмам.

Гуляя с отцом по Кливленду в день покупки подарка, буквально по соседству с бутиком Hermès я заметил небольшой, но крайне стильный магазин одежды, специализировавшийся на современной итальянской классике. Это не были массивные, чопорные двубортные «доспехи» или тяжелые строгие костюмы-тройки. Нет, мне на глаза попались легкие, приталенные силуэты, явно вдохновленные революционным дизайном Джорджо Армани конца девяностых — мягкая линия плеча, идеальная посадка по фигуре, дорогой тонкий шерстяной текстиль и безупречный крой.

Они понравились мне с первого же взгляда. Не удержавшись, я прикупил сразу несколько комплектов разных оттенков и пару пар идеальных туфель из мягкой кожи к ним.

Дома к такой резкой смене гардероба отнеслись абсолютно спокойно. Мама лишь удовлетворенно улыбнулась, а отец пожал плечами: раз сын не натянул на себя рваную атрибутику неформальных субкультур, не выкрасил ирокез и не обвешался цепями, то и ни малейшего повода для родительского беспокойства нет.

Ванесса и её родители мою обнову только похвалили, единодушно отметив, что подобный европейский шик мне невероятно идет и подчеркивает осанку.

Друзья-одноклассники привычно хмыкнули, зафиксировав, что я в очередной раз сменил стиль, но развивать тему не стали — в их глазах мистер Инкогнито имел полное право на любые визуальные эксперименты.

Но вот у кого мой новый внешний вид вызвал самый настоящий, глубокий культурный шок... так это у нашей классной руководительницы, мисс Харрис.

В первый же день, когда я пришел на занятия в новом приталенном темно-синем пиджаке и сорочке без галстука, мисс Харрис весь классный час бросала на меня странные, откровенно обеспокоенные взгляды. Едва прозвенел звонок и школьники шумной оравой повалили в коридор, она мягко попросила меня задержаться на пару минут.

— Алекс... дорогой, присядь, пожалуйста, — осторожно начала она, опершись ладонями о демонстрационный стол. — Скажи мне честно... у тебя все в порядке? Дома всё благополучно? С друзьями нет конфликтов? Или, может быть... возникли какие-то сложности в отношениях с мисс Бэнкфорт?

Эти сходу выданные вопросы на мгновение напрочь выбили меня из колеи. Мой изощренный юридический мозг попытался построить причинно-следственную связь, но пасовал: я вроде бы не давал абсолютно никаких поводов для подобных подозрений. Уж на кого-кого, а на жертву домашнего насилия, забитого подростка или депрессивного маргинала я не походил даже в самых диких фантазиях.

— Мисс Харрис... у меня всё в абсолютном порядке, — ответил я, с легкой растерянностью глядя на нее. — Но позвольте задать вам немного необычный встречный вопрос: а чем именно вызван такой спонтанный интерес и столь специфическая формулировка?

— Твой костюм, Алекс, — мисс Харрис тяжело вздохнула, сочувственно качнув головой. — Ты слишком сильно и кардинально изменился. Буквально за одни выходные. Из моего учительского опыта: подобные резкие сдвиги в имидже у подростков никогда не происходят без серьезных внутренних причин. Мой долг — вмешаться, пока не поздно. Может быть, ты проиграл кому-то крупное пари? Я знаю, что твои сокомандники по футболу любят подобные шутки. Или... это категорическое требование мисс Бэнкфорт или ее родителей? Все-таки Бэнкфорты, как бы это сказать... из совсем другой, высшей лиги. Возможно, они выдвинули подобные эстетические требования к молодому человеку своей дочери?

Я едва сдержал улыбку. Потрясающе! Педагогическая логика 2003 года во всей своей красе.

— Нет, мисс Харрис, уверяю вас, здесь нет совершенно никаких внешних факторов или давления, — спокойно и мягко произнес я. — Точнее, внешний фактор был ровно один: я увидел в Кливленде магазин с отличными, качественными вещами, они мне визуально понравились, и я решил их купить. Но... мисс Харрис, если ношение элегантных костюмов как-то прямо противоречит школьным правилам или уставу школы, то никаких проблем. Я не изучал наш внутренний регламент до последней запятой — помню лишь базовые требования к опрятности. Но если мой внешний вид кажется администрации школы излишне роскошным или вызывающим — просто скажите, и я без вопросов подберу более стандартный гардероб. Я абсолютно не конфликтен и предельно неприхотлив в одежде.

Тут мисс Харрис впервые за весь разговор искренне и тепло улыбнулась, и с её плеч словно спал тяжелый груз.

Разумеется, в нашей школе существовали лишь минимальные нормативные требования к опрятности и стандартный строгий запрет на чрезмерное оголение, пирсинг или агрессивную атрибутику. Но никому и в самом страшном бреду не пришло бы в голову прописывать в уставе «верхний допустимый порог элегантности» для учеников!

— О, нет-нет, Алекс! — всплеснула она руками. — Твой костюм абсолютно безупречно вписывается во все правила школы! Как я и сказала, мой вопрос был вызван исключительно этой молниеносной сменой: мы в учительской сегодня утром обсудили это и подумали, что у тебя произошло какое-то личное потрясение. Обычное учительское беспокойство. Но раз тебе просто искренне нравятся хорошие костюмы — тогда вообще никаких проблем! Даже наоборот: ты в нем выглядишь невероятно красиво и взросло. Эх, если бы только все остальные наши ученики ходили в таких костюмах, а не в рваных широких джинсах и экстремальных мини-юбках... Все, беги на уроки, Алекс, больше я тебя не задерживаю!

Выходя из кабинета в шумный коридор, я лишь качнул головой.

Стоит подробнее рассказать о том, что вообще представляет собой школьный Baker Day (День Пекаря).

Это традиционный весенний праздник, распространенный в американских средних и старших школах, в ходе которого педагогический состав пытается в игровом, интерактивном формате обучить подростков базовым принципам финансовой грамотности, микроэкономики и маркетинга.

Задача на первый взгляд кажется предельно простой: сформировать команду, оформить торговую стойку-прилавок и продать ученикам и гостям кампуса собственную выпечку. Но весь главный замес — как бы иронично и двусмысленно это ни звучало — кроется в жестких организационных ограничениях.

Администрация школы выделяет каждой зарегистрировавшейся команде одинаковый стартовый капитал в размере 100 долларов, стандартный деревянный стол под прилавок и четко очерченный список критериев. Все остальное — от закупки сырья и расчета себестоимости до концептуального дизайна — школьники обязаны продумать и реализовать самостоятельно.

Форматы проведения Baker Day от школы к школе варьируются от суровых бескомпромиссных соревнований до чистых выставок. В нашем объединенном комплексе Солона использовался идеальный баланс.

Формат проведения Baker Day в нашей школе был до мелочей продуман администрацией. Под ярмарку отдавали огромный школьный Атриум, на целый день превращавшийся в шумный, пестрый и кипящий эмоциями восточный базар. Чтобы подстегнуть фантазию учеников, действовало строгое правило уникальности: каждой команде требовалось выстроить свой прилавок вокруг оригинальной концептуальной темы, и если сама идея еще могла пересекаться с соседями, то прямое копирование чужого визуального стиля или подачи категорически запрещалось.

Никакой жесткой борьбы ради личной наживы здесь не было — вся выручка до последнего цента направлялась на благотворительность в местный приют для бездомных животных в Солоне. А чтобы никто из ребят не чувствовал себя проигравшим, оргкомитет учреждал такое количество дипломов и номинаций, что без своей порции славы не оставалась ни одна команда.

Но самым разумным решением, на мой прагматичный взгляд, стал строгий бюджетный лимит: чтобы состоятельные ученики не перебивали остальных за счет родительских чековых книжек, максимальный личный взнос от всех участников одной команды не мог превышать двухсот долларов. В итоге с учетом выделенной школой сотни, предельный рабочий капитал любого прилавка строго ограничивался суммой в триста долларов, что заставляло нас соревноваться в изобретательности и хватке, а не в толщине кошельков.

Мне искренне захотелось поучаствовать. В конце концов, просто поесть сладостей — это весело, а готовить их в компании близких друзей — весело вдвойне.

Поэтому во время обеденного перерыва в школьной столовой я озвучил эту идею нашему кругу. Согласились абсолютно все, и, что меня особенно порадовало, к проекту решил активно примкнуть Крис. На этой неделе ему как раз заменили громоздкий гипс на более компактный и легкий — теперь он закрывал только голень и голеностоп. Крис всё еще перемещался на костылях, но чувствовал себя гораздо мобильнее и жаждал деятельности.

Прямо за обеденным столом (Крис подтянулся чуть позже, после уроков, так как его класс обедал в другом тайм-слоте) мы принялись яростно штурмовать идеи для нашей фишки.

Предложения сыпались одно за другим: от стандартных капкейков и печенья в форме футбольных мячей до фантастического космического оформления стола из фольги.

Когда поток базовых идей иссяк, я взял слово и выложил свою концепцию:

— Ребята, давайте уйдем от банальной домашней выпечки. Предлагаю сделать «Гастрономическое путешествие по странам мира». Каждая позиция в нашем меню — это не просто пирожное, а культовый национальный десерт конкретной страны. И продавать мы будем не целые пироги, а порционные, эстетично нарезанные кусочки. А главной фишкой оформления станут авторские коллекционные открытки в стиле винтажных путешествий, которые мы будем прилагать к каждому проданному десерту.

Наша компания на мгновение задумалась, просчитывая риски, но идея загорелась в глазах у каждого. Да, технологически выпекать пять совершенно разных сложных десертов из разных кухонь мира — это в разы сложнее, чем напечь сотню одинаковых печенюшек. Но и шанс забрать интересную номинацию ярмарки вместо банального «Самого красивого стола» возрастал кратно.

Мы решили рискнуть.

Сразу после окончания занятий мы всей гурьбой отправились в кабинет оргкомитета — регистрировать заявку и получать стартовый капитал. Сам процесс прошел быстро и без лишней бюрократии: старшеклассник из ученического совета внес нашу команду в реестр, выделил нам под расписку новенькую стодолларовую купюру и пожелал удачи.

Разделение обязанностей внутри нашей компании произошло моментально и удивительно органично, словно каждый из нас давно ждал своего часа.

Ванесса без малейших колебаний предоставила в наше полное распоряжение гигантскую кухню своего семейного поместья. Там имелось абсолютно всё — от профессиональных конвекционных печей до персональных поваров Бэнкфортов, готовых мягко проконсультировать нас по тонкостям технологических карт. Привлекать взрослых регламент не запрещал, пока основную работу делали сами школьники, а профессиональный совет идеально вписывался в главную цель ярмарки — научить нас новым навыкам.

Сам я забрал себе подбор и адаптацию всей рецептуры, отправившись за кулинарными фолиантами прямо в библиотеку к маме. Кроме того, мне досталась роль главного гида-рассказчика: во время самой ярмарки я планировал красочно презентовать покупателям историю каждого десерта, его культурный контекст и кулинарные секреты.

Декорирование прилавка и создание авторских коллекционных открыток взяли на себя Эмили и Хлоя. Обе девушки давно увлекались скрапбукингом, поэтому их запасы ломились от текстурной дизайнерской бумаги, фигурных ножниц, акриловых красок и сложного реквизита. Из нашего бюджета требовалось лишь докупить пару специфических печатей с видами стран из нашего меню.

Бекки, естественно, моментально прибрала к рукам должность финансового директора. Ей предстояло вести скрупулезный учет каждого цента из выделенного лимита, рассчитывать себестоимость единичной порции и формировать чистую маржу.

Всю внешнюю рекламу, зазыв публики и удержание внимания гостей взяла на себя харизматичная и неутомимая Пейдж. Ну а Мэтт и Крис забрали себе сугубо мужской блок — транспортировку ящиков с ингредиентами, сборку самого торгового стола и оперативную физическую помощь там, где потребуются крепкие руки.

Поскольку сама ярмарка была официально назначена на пятницу текущей недели, в нашем распоряжении оставалось всего четыре дня, чтобы отработать технологию, подготовить полиграфию и выпечь всю масштабную партию.

После короткого, но бурного консилиума мы окончательно утвердили меню нашей международной гастрономической карты. Роль Соединенных Штатов, естественно, досталась плотному, бархатистому нью-йоркскому чизкейку. Италию в нашем списке представлял нежнейший, тающий во рту классический тирамису с едва уловимой кофейной горчинкой. За Германию отвечал хрустящий яблочный штрудель, изливающий пряный аромат корицы, а честь стран СНГ отстаивала воздушная, по-домашнему уютная яблочная шарлотка по рецепту моей мамы. Завершал же эту кулинарную географию изысканный японский бисквит Кастелла — пышный, словно золотистое облако, и обладающий тонким медовым оттенком.

Маховик нашей новой мартовской авантюры закрутился с бешеной скоростью.

Сама кулинарная подготовка превратилась в настоящий, чистый праздник искреннего веселья и творческого хаоса. Просторная, технологичная кухня поместья Бэнкфортов на четыре дня превратилась в наш шумный штаб. Мы готовили все вместе, раскатывали тончайшее тесто, взбивали сливки до стойких пиков, спорили о граммовках и бесконечно хохотали. К концу каждого вечера абсолютно все — включая всегда сдержанную Ванессу — были с ног до головы перепачканы белоснежной мучной пылью и сахарной пудрой.

Больше всех от этого кулинарного безумия кайфовали наши родители, которых мы с радостью назначили официальными экспертами-дегустаторами. Мужская половина в лице наших отцов была от этой почетной обязанности в полном восторге. Они с искренним аппетитом уплетали тестовые образцы и ни разу, ни единым словом не пожаловались на то, что их слишком часто подкармливают десертами. А вот наши мамы уже на второй день бурных испытаний жалобно запросили пощады: они со смехом и ужасом смотрели на подносы с чизкейками и штруделями, всерьез опасаясь за сохранность своих тонких талий.

В один из вечеров, когда вся запланированная партия сладкой выпечки была благополучно отправлена в холодильные камеры, я решил сделать друзьям и взрослым особый, импровизированный сюрприз. Мне захотелось угостить их блюдом, о котором в провинциальном американском Солоне образца 2003 года никто и понятия не имел — знаменитым аджарским хачапури.

Тот самый душевный, горячий кавказский шедевр с вязким сыром, кусочком сливочного масла и полужидким яичным желтком, запеченным в хрустящем румяном тесте в форме изящной лодочки.

Естественно, в продуктовых супермаркетах Огайо найти аутентичный сулугуни было задачей из области фантастики. Мой кулинарный прагматизм моментально подсказал выверенную замену: я создал сложный микс из мягкого сыра фета, брынзы и капли нежной моцареллы для нужной тягучести и пикантной солоноватости.

Какой же непередаваемый фурор произвело хачапури, когда я с помощью длинной лопаты извлек из раскаленной конвекционной печи первые румяные, пышущие паром «лодочки»!

Аромат растопленного сыра, свежей выпечки и сливочного масла мгновенно заполнил всю гигантскую кухню. Больше всего всех поразила традиционная культура поедания этого чуда: когда я показал, как нужно отламывать хрустящий край румяного бортика и обмакивать его прямо в горячую сырно-яичную середину, в комнате на секунду повисла благоговейная тишина.

Даже шеф-повар семьи Бэнкфортов — седеющий, строгий профессионал с дипломом европейской кулинарной академии — с искренним изумлением наблюдавший за моими манипуляциями у печи, подошел ко мне и с уважением попросил записать подробный рецепт.

— Алекс, это просто потрясающе, — качая головой, признался шеф, отправляя в рот искусно замешанный кусочек с сыром и желтком. — Я, разумеется, много слышал о традиционной грузинской кухне и выпечке с сыром, но именно такую — аджарскую версию в форме лодочки — вижу и пробую впервые в жизни. Это не просто еда, это настоящая гастрономическая архитектура!

И вот наступила пятница — долгожданный день ярмарки.

Наш прилавок, получивший лаконичное и емкое название «Around the World», преобразился до неузнаваемости. Мы оформили его как уютную лавку заядлого путешественника: выложили по периметру атмосферные ретро-открытки с видами разных уголков планеты, которые удачно перехватили на распродаже в канцелярском супермаркете, и украсили стенд аккуратными самодельными флажками стран мира.

Но главной, абсолютной нашей изюминкой стало интерактивное шоу. Открытки в подарок к каждому проданному кусочку десерта Хлоя и Эмили создавали прямо здесь, на глазах у завороженных гостей! Девушки виртуозно комбинировали штампы, трафареты, фигурные оттиски и краски, благодаря чему каждая открытка получалась по-настоящему уникальной. Всего мы разработали пять базовых стилистических концептов — по одному под каждый из пяти представленных десертов.

Пейдж моментально включила свой природный маркетинговый гений. В «АААС» она занималась именно привлечением клиентов, поэтому уже через десять минут после официального старта ярмарки у нашего прилавка образовалась плотная, оживленная толпа учеников, учителей и родителей.

Вот тут эстафету подхватил я. Выйдя к самому краю прилавка, я включил весь свой шарм и опыт публичных выступлений, превращая банальную покупку сладостей в увлекательную экскурсию по планете:

— Дамы и господа! Приветствуем вас в лавке путешественников «Around the World»! Мы — бродячие пекари, объехавшие весь мир и привезшие для вас лучшие десерты планеты. Каждый наш десерт имеет собственную душу, богатую историю и уникальный характер. Проходите, угощайтесь, выбирайте свою памятную открытку и позвольте мне рассказать вам пару удивительных историй...

Я сделал шаг к первой тарелке, где покоился идеальный срез сливочного торта:

— Начнем с абсолютной классики американской гастрономической сцены. Перед вами не просто чизкейк — это настоящий символ Большого Яблока в его лучшем, аутентичном исполнении. Плотный, но невероятно бархатистый сливочный крем на основе свежайшего сыра, выпеченный по традиционной технологии Нью-Йорка, где каждый кусочек безупречно держит форму. Это вкус уютных манхэттенских закусочных пятидесятых годов и вечернего Бродвея. Если вы хотите ощутить дух американской кулинарной истории без лишних приторных топпингов, а в её чистом, величественном стиле — этот выбор очевиден.

Мой взгляд скользнул к следующему десерту, и голос приобрел мягкие, обволакивающие нотки:

— А теперь перенесемся в вечернюю Венецию. Само слово «тирамису» буквально переводится с итальянского как «подними меня в небеса» — и поверьте, это не просто поэтичное преувеличение. Внутри этого десерта — невесомое сливочное облако из оригинального маскарпоне, пропитанное печеньем савоярди, крепким эспрессо и припорошенное тончайшим слоем горького какао. Текстура буквально тает во рту, оставляя благородную кофейную горчинку и ощущение легкого морского бриза на набережной Гранд-канала. Идеальное решение для тех, кому жизненно необходимо второе дыхание прямо посреди сложного учебного дня.

Я указал на блюдо с аппетитным, румяным рулетом, от которого исходил пряный, теплящий душу аромат:

— Если же вам по душе дух старой Европы и уютных альпийских пекарен, обратите внимание на этот немецкий штрудель. Главный секрет настоящего штруделя — особый вид вытяжного теста, которое раскатывается настолько тонко, что сквозь него буквально можно читать свежий номер газеты. Внутри — сочнейшая начинка из кислых осенних яблок и изюма, изливающая хмельной аромат корицы еще на подходе к нашему стенду. Хрустящая золотистая корочка, ароматный пар и идеальный баланс сладости. Это буквально вкус старинной рождественской ярмарки где-нибудь на узких улочках Мюнхена.

Затем я бережно приподнял крышку над пышным, румяным пирогом:

— А это — особенная позиция нашего меню, у которой нет коммерческих аналогов ни в одном кафе Кливленда. Воздушная яблочная шарлотка, приготовленная по секретному семейному рецепту моей мамы. В отличие от тяжелых, плотных американских пирогов, здесь бисквит получается легким, словно кружево, а сочные яблочные дольки запекаются внутри, отдавая тесту свой сок и нежную карамельную нотку. Это простая, но невероятно душевная и по-домашнему уютная выпечка, с которой на Востоке Европы принято собираться всей большой семьей за чаем. Кусочек настоящего искреннего тепла, сделанный с любовью.

И, наконец, я указал на строгий, идеально ровный золотистый брусок:

— И, наконец, наш экзотический восточный фаворит — японский бисквит Кастелла. У этого десерта потрясающая историческая судьба: португальские мореплаватели привезли его базовый рецепт в Нагасаки еще в шестнадцатом веке, а японские мастера за сотни лет довели его до абсолютного совершенства. Посмотрите на этот срез — пышный, мелкопористый, словно застывшее золотое облако. В нем нет ни капли масла или искусственных разрыхлителей — только натуральный медовый оттенок, тонкий аромат и поразительная, упругая мягкость. Высший пилотаж кондитерского минимализма, который вас точно удивит.

Презентация сработала безупречно. Завороженные историями и возможностью получить уникальную открытку, создаваемую прямо при них, гости ярмарки массово брали сразу по три-четыре разных десерта, чтобы собрать целую коллекцию.

Нельзя сказать, что мы были единственным сильным прилавком в Атриуме — у старшеклассников имелись монументальные стенды с гигантскими тортами и шокирующими шоколадными фонтанами. Но где мы разгромили всех конкурентов без шансов — так это в концептуальной цельности, эстетике оформления, живом интерактиве и самой подаче.

И все же, когда подошло время подведения итогов, финальный вердикт судей стал для нас приятной неожиданностью.

Председатель судейской коллегии поднялся к микрофону в центре Атриума, со звучным щелчком разворачивая плотный официальный конверт. Гул сотен голосов под высоким стеклянным куполом мгновенно стих.

— И, наконец, наша специальная, но, пожалуй, самая яркая номинация этого года — «Best Cultural Storytelling & Craft Design», — произнес председатель, тепло улыбаясь в зал. — Награда для команды, которая смогла превратить обычную школьную ярмарку выпечки в настоящее увлекательное погружение в мировые культуры.

Зал отозвался оживленным, заинтересованным шепотом, а судья продолжил:

— Комиссия была поражена не только безупречным, высочайшим вкусом представленных десертов пяти стран мира. Главное — это то, как именно они были поданы аудитории. Захватывающие экскурсы в историю каждого блюда, безукоризненная эстетика подачи и, конечно, потрясающие открытки ручной работы, которые создавались прямо на глазах у гостей... Это был не просто стенд с выпечкой — это был настоящий, зрелищный интерактивный перформанс.

Судья сделал короткую выверенную паузу и торжественно указал рукой в сторону нашего прилавка:

— Победитель в номинации — стенд «Around the World»!

Так и завершились наши приключения на ярмарке Пекарей, оставив после себя горы приятных воспоминаний, заслуженный диплом и легкий запах корицы. Зато выходные подарили нам с Ванессой совершенно иной культурный опыт: мы съездили на классическое театральное представление в Кливленд.

******************************************************************************************************

Сам театр мне искренне понравился — и монументальное историческое здание с лепниной, и строгий репертуар, и атмосфера большого искусства. В тот вечер давали бессмертную классику Шекспира — «Ромео и Джульетту». Актеры на сцене играли настолько вдохновенно и мощно, что ни в чем не уступали столичным бродвейским труппам, заставляя забыть обо всем происходящем за пределами зрительного зала.

Однако уже в понедельник, в самом начале обеденного перерыва, меня снова официально вызвали к директору.

Признаться, в этот раз я абсолютно не представлял причину вызова. Я вел себя тихо и примерно, не косячил, не устраивал никаких манифестов и вообще жил по принципу «все чинно и благородно». Но игнорировать вызов местной in loco parentis — директрисы — было чревато серьезными проблемами.

Впрочем, еще в прошлой жизни я относился к подобным рандеву с начальством философски. Я твердо жил по мудрой классической цитате: «минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь». А когда стал независимым подрядчиком, то и вовсе привык сам быть себе главным начальником.

Но на этот раз директриса умудрилась меня удивить с первых же секунд.

Во-первых, в кабинете отсутствовали мои родители — а это автоматически означало, что официального дисциплинарного взыскания не предвидится, иначе присутствие кого-то из старших было бы строгим регламентом.

Во-вторых, компанию директору Спенсер и советнице мисс Кларк составили совершенно неожиданные персоны: глава спортивного крыла нашей школы мистер Смит, тренер Бёрнс и главный тренер нашей баскетбольной сборной — тренер Боу.

Если присутствие тренера Бёрнса еще можно было хоть как-то притянуть за уши, то какое отношение я имел к главному баскетбольному тренеру школы? Тем не менее, удивление не помешало мне выдержать идеальный тон и вежливо поприветствовать школьную верхушку.

— Доброго дня, дамы и господа, — спокойно произнес я, переступая порог. — Директор Спенсер, ученик Коваленко прибыл по вашему запросу.

— Ох, Алекс, ты часом не думал попытать счастье в нашем школьном драматическом клубе? — улыбнувшись, покачала головой директор. — Присаживайся, разговор зайдет интересный и потребует немного времени.

— Благодарю, директор Спенсер, — я опустился на стул. — А разве у нас в школе есть драмкружок?

— Алекс, открою тебе маленький секрет: в нашей школе есть десятки самых разных клубов и секций, — со снисходительной улыбкой ответила она. — Ты, должно быть, удивишься, но у нас действует даже клуб восточноевропейских стран и собственный украинский клуб. Ты вообще заглядываешь в наш школьный информационный бюллетень?

— Настолько детально — нет, — честно признался я. — Знал, что в любой американской школе обязана быть футбольная команда, целенаправленно шел туда, так что на остальные кружки не обратил внимания.

— Если будет интересно, мисс Кларк с удовольствием введет тебя в курс дела, — кивнула Спенсер. — Но давай вернемся к главной теме. Дело в том, что у нашего спортивного департамента в целом, и у баскетбольной команды в частности есть к тебе одна очень деликатная и важная просьба, Алекс.

Я мгновенно перевел взгляд на тренерский мостик

— Мистер Смит, тренер Боу, я внимательно вас слушаю.

— Привет, Алекс, — заговорил тренер Боу, крепкий мужчина с пронзительным взглядом. — Как ты уже знаешь, я тренер Боу, коллега и близкий друг твоего футбольного наставника Бёрнса, а это наш общий босс — глава департамента мистер Смит. Короче говоря, переходя к делу: ты нужен нам на финальном матче чемпионата штата.

Секунду я переваривал услышанное. Так, погодите-ка. Я нужен баскетбольной команде на главном финальном матче? Тренер Боу вроде бы не похож на сумасшедшего, а значит, выпускать меня бегать по паркету с мячом он явно не собирается.

В голове мгновенно щелкнула догадка, которую тут же захотелось проверить.

— Тренер Боу, я правильно понимаю, что на паркет в кроссовках вы меня не выпустите? Скорее всего, вам нужен мой знаменитый барабан и манифест? Где-нибудь в перерыве между четвертями?

Тренер Боу громко хмыкнул, переглянувшись с Бёрнсом:

— Быстро соображаешь, парень! Но тут ты почти угадал, да не совсем. Ты и твой чертов барабан с манифестом нужны нам вовсе не в перерыве — не хватало еще отбирать хлеб у наших прекрасных чирлидеров. Ты нужен нам в самом начале. Чтобы триумфально вывести команду на паркет. Под твое живое барабанное соло и живой голос парни будут выходить на игру.

Я на мгновение задумался, оценивая масштаб задумки:

— Как дань памяти Джону и всем погибшим ребятам?

— Именно так, — твердо подтвердил тренер Боу, и в его глазах мелькнула жесткая сталь. — Как дань их памяти и как громогласный знак того, что наша школа не сломлена. Мы должны выйти на эту паркетную площадку и показать всему Огайо, что Солон жив и побеждает. А то в спортивных кругах уже начали распускать грязные слухи о нашем моральном разложении.

— Я согласен, — кивнул я без малейших колебаний. — Но у меня есть парочка предложений по части театрализации, режиссуры и усиления эмоционального эффекта.

Директор Спенсер тихо рассмеялась, откинувшись на спинку кресла:

— Ну кто бы сомневался! Стоит Алексу дать волю, как он тут же устраивает грандиозное шоу. Ладно, излагай свои идеи, Алекс. Сразу предупреждаю: не обещаю, что мы утвердим абсолютно всё, но выслушаем с большим удовольствием.

— Мое первое предложение: петь и читать текст буду я, а вот за барабан встанет Крис Миллер.

Все присутствующие в кабинете замерли. Тренер Боу нахмурился:

— Миллер? Погоди, Алекс... Это интересная идея, но парень вообще-то травмирован, он только-только слез с гипса. Ты не боишься, что такая нагрузка нанесет ему вред?

— Нисколько, — уверенно возразил я. — Крису психологически необходимо сделать финальный шаг и навсегда закрыть для себя эту главу боли — расстаться с паркетом не как беспомощный зритель на костылях, а как боец. Пусть он задаст ритм, с которым команда пойдет в бой.

Тренер Боу задумчиво потер подбородок, затем перевел взгляд на Бёрнса и кивнул:

— Черт побери, в этом что-то есть. Я сам лично переговорю с Крисом. Если парень согласен выбить этот ритм — пусть играет на барабане. Какое твое второе предложение?

— Оно же финальное, — я подался чуть вперед. — На игровой форме баскетболистов, на их командных бомберах и даже на форме группы поддержки нужно вышить фамилии погибших ребят. Игроки баскетбольной команды выходят в джерси с фамилиями парней, а чирлидеры — с фамилиями девушек. Чтобы они в самый последний раз вышли на этот паркет вместе с ними.

В кабинете повисла тяжелая, звенящая тишина. Первым молчание нарушил мистер Смит:

— Сильная идея, Алекс. Очень мощная и глубокая. Я лично свяжусь с оргкомитетом турнира OHSAA и родителями погибших. Думаю, смогу убедить всех дать добро на этот шаг. Ну а с тебя, Коваленко, тогда потребуется безупречное, пробирающее до мурашек выступление. Только учтите: сам финал штата (OHSAA State Tournament) гремит в Коламбусе с четверга по воскресенье. И этот наш трюк сработает только в том случае, если парни пробьются в воскресный финал.

— Не волнуйтесь, босс, — хищно усмехнулся тренер Боу, подавшись вперед и сжав кулаки. — Мои парни обязательно выйдут в финал. Я точно знаю, что сказать им перед матчами — они порвут любого соперника на этом турнире.

— Хорошо, — улыбнулся мистер Смит и снова повернулся ко мне. — Алекс, матч будет на этих выходных. Ближе к пятнице я дам тебе всю подробную информацию. У тебя есть кто-то из взрослых, кто привезет тебя в Коламбус? Было бы неплохо, чтобы это был кто-то из твоих родителей, учитывая твой возраст. Если нет, то тренера Бёрнса оформят как твое официальное сопровождение.

— Да, думаю, моим родителям будет безумно интересно побывать на финале, — ответил я. — Мы еще можем купить билеты на трибуны?

— Да, я сам свяжусь с твоими родителями, и мы всё обсудим, — ответил тренер Боу. — У меня больше вопросов нет. Что насчет остальных?

Поскольку у остальных вопросов тоже не оказалось, директор Спенсер отпустила меня с встречи.

******************************************************************************************************

С Крисом мы скооперировались мгновенно. Поначалу он искренне удивился тому, что я приглашаю его занять место за барабаном — от громоздкой сценической установки мы сразу отказались, предпочтя ей один монументальный барабан, который гораздо проще транспортировать и звучит он невероятно глухо и мощно.

Я не стал строить из себя дипломата и выложил всю правду прямо: его участие как единственного выжившего в том злополучном декабрьском ДТП усилит внутренний посыл нашего «Манифеста» в сотни раз. В Америке двухтысячных подобные драматические истории исцеления и преодоления любили до безумия. И если грамотно подать эту сцену, мы не просто сорвем минуту славы — мы навсегда смоем с нашей школы и города стигму жертвенной трагедии.

Когда Крис осознал мои мотивы, в его глазах вспыхнул тот самый боевой огонь. Он дал окончательное согласие. Я лишь посоветовал ему выходить в своей привычной баскетбольной форме с аккуратно вышитыми фамилиями всех погибших друзей, где его собственная фамилия «Миллер» была символически перечеркнута алой нитью. Это был высший эстетический драматизм: парень в последний раз выходит на паркет не играть, а отдать дань памяти тем, кто уже никогда не ступит на эту площадку.

Мы репетировали целую неделю. Сам ритм «Манифеста» не отличался безумной сложностью, так что нескольких дней скрупулезной чеканки Крису вполне хватило, чтобы прочувствовать калибр каждого удара.

Баскетбольная команда тренера Боу не подвела школу. Парни играли собранно, зло и уверенно, триумфально пройдя сетку плей-офф и пробившись в воскресный финал.

Но наш финальный соперник был по-настоящему страшен. Нам противостояла команда Crusaders из Cincinnati Archbishop Moeller — богатейшая частная католическая школа с юга штата, обладательница самой мощной спортивной программы в Огайо. Многократные чемпионы, вышколенный штаб тренеров в одинаковых идеальных костюмах, будущие звезды NCAA и проработанный дизайнерский экип. Они приехали в Коламбус не просто играть — они приехали забрать очередной трофей с вальяжной грацией профессионального клуба.

Вот только «Крусейдерс» еще не знали, с ЧЕМ именно им придется столкнуться на паркете. Они приехали за очередными золотыми перстнями. Парни из Солона — почтить память ушедших друзей.

Спортивная ассоциация OHSAA официально согласовала наш перформанс, а школьный драмклуб доказал, что ест свой хлеб не зря. Они взяли мои сценические наработки, превратили их в полноценный технический партитур-сценарий и даже отрядили с нами своего режиссера, чтобы корректировать свет и звук прямо на месте.

Настало воскресенье. Нас ждала гигантская, девятнадцатитысячная арена Jerome Schottenstein Center («The Schott») в Коламбусе — домашняя база университетской команды Ohio State Buckeyes.

Оргкомитет выделил для болельщиков Солона треть трибун — почти семь тысяч мест. Еще треть заняла фанатская армада из Цинциннати, а оставшиеся кресла заполнили нейтральные любители баскетбола со всего штата.

Сама поездка из Солона напоминала марш настоящей военной колонны: десятки школьных автобусов, сотни седанов, минивэнов и тяжелых внедорожников растянулись по шоссе на мили. Почти семь тысяч жителей нашего городка снялись с мест, украсив машины флагами и символикой Солона.

Меня и Криса посадили в головной автобус вместе с нашей группой поддержки и Пейдж. Ради достижения максимального сокрушительного эффекта детальное содержание нашего перформанса держалось в строжайшем секрете. Наш фанатский сектор знал только одно: начало представления будет посвящено памяти погибших ребят. Но всю цельную картину, партитуру и сценографию видела лишь горстка посвященных людей.

Сама арена Jerome Schottenstein Center внушала искреннее уважение. Оказавшись внутри, я на пару секунд даже замер, рассматривая монументальность конструкции под высоким потолком. И ведь это была всего лишь домашняя площадка студенческой команды университета Огайо! В этот момент я впервые всерьез задумался о том, как же тогда ощущаются грандиозные стадионы клубов NBA или гигантские чаши европейских футбольных арен вроде «Сантьяго Бернабеу» или «Камп Ноу».

Пока мы готовились у бровки, трибуны гигантского комплекса постепенно набивались людьми до отказа. Гул девятнадцати тысяч голосов, сливающихся под единой крышей, создавал плотный, давящий акустический купол, от которого приятно закладывало уши.

И вот, наконец, диктор объявил официальное начало финального шоу. Первым этапом программы по регламенту шел торжественный выход команд на паркет. По результатам предматчевой жеребьевки право открыть представление получила команда из Цинциннати.

Шоу «Крусейдерс» было обставлено по всем канонам американского школьного классицизма: ослепительные вспышки, поставленный свет, динамичные движения чирлидеров, идеальные пирамиды из девушек и традиционный спортивный боевик — легендарный трек AC/DC «Thunderstruck», рвущийся из всех колонок арены.

По меркам обычного американского хай-скула 2003 года это смотрелось, пожалуй, чертовски круто и выверено. Но на мой изощренный взгляд человека из будущего все это выглядело до судороги пресно. Обычные банальные кричалки, заученные до автоматизма штампованные движения, шаблонная поп-рок музыка... По сравнению с реально крутыми, пробирающими до мурашек перформансами топовых европейских футбольных клубов, с их монументальными перформансами ультрас, файер-шоу и синхронными перформансами целых трибун, «представление» парней из Цинциннати смотрелось как унылый детский сад.

Но «Крусейдерс» искренне гордились своим выходом. Они выбежали на площадку с гордо поднятыми головами, расточая вальяжные улыбки и давая «пять» своим болельщикам.

А теперь настал наш черед.

И мы просто вдребезги разбили все привычные американские спортивные шаблоны.

Главное отличие заключалось в том, что на выводе команды мы сознательно и полностью отказались от выступления группы поддержки в привычном понимании. Никакого танцевального коридора, никаких пируэтов или заученных прыжков. Вместо этого мы взяли за основу эстетику большого европейского футбола, где мировые звезды выходят на поле парами с молодыми, подающими надежды воспитанниками академий.

Наши чирлидеры выходили из тоннеля парами с баскетболистами — рука в руке, с подчеркнутым достоинством, выдерживая строгий чеканный шаг. Парни не выбегали из надувной арки под рев колонок. Они торжественной, единой колонной шествовали из подтрибунного помещения под глубинный барабанный бой Криса.

Сам инструмент — монументальный, гигантский бас-том — мы выкатили на самый центр паркета, прямо напротив скамейки запасных ошеломленных соперников. По нашей сценографии баскетболисты и девчонки выстраивались по обе стороны от барабана аккуратным строгим клином. Таким образом, именно Крис Миллер становился абсолютным, центральным смысловым звеном всего перформанса.

Я же встал прямо напротив нашего центрального фанатского сектора. Рядом со мной замерли двое девушек из группы поддержки: в их задачу входило управление трибуной — на припеве они должны были единым взмахом поднять семь тысяч наших болельщиков на синхронный, сокрушительный скандирующий взрыв.

Трибуны гигантского комплекса «The Schott» замерли в глубоком недоумении, когда вместо бодрого привычного ритма на паркет выкатили один-единственный темный барабан. Но еще большее изумление охватило зал, когда к нему вышел Крис. На нем была его родная игровая форма, где его собственная фамилия «Миллер» была символически перечеркнута алой нитью, а вокруг аккуратно вышиты фамилии всех погибших в аварии ребят.

Камеры всех телеканалов, освещавших финал штата — от местных кливлендских станций до съемочных групп ведущих национальных спортивных гигантов — моментально впились в Криса. И в ту самую секунду, когда операторы дали крупный план на его форму с вышитыми именами, свет в зале резко погас.

Над паркетом зажегся один-единственный софит — холодный, одинокий луч, направленный прямо на Криса Миллера.

И Крис начал свой проигрыш.

Бум.

Он выбивал этот ритм — неторопливый, чеканный, оглушительно тяжелый, словно поступь монолитного строя. Огромный бас-том давал настолько низкий, гулкий бас, что звук не просто разносился под куполом, а буквально физически бил зрителям в грудную клетку, заставляя дрожать ребра. В этом гуле отзывалась вся личная драма Криса, вся боль той декабрьской ночи и его окончательное, величественное прощание с паркетом.

Выждав несколько тактов, пока аудитория окончательно погрузится в эту давящую, гипнотическую атмосферу, я поднял микрофон. Как и на февральском балу, текст нашего гимна буквально с первых же строчек намертво захватил девятнадцать тысяч человек.

Второй лучевой софит выхватил из мрака меня. Мой голос, пропущенный через акустическую систему «The Schott», прорезал звенящую тишину — ровный, чистый, гипнотический, чеканящий слова адаптированного Манифеста:

— Faithful to dignity! Faithful to bravery! — раскатисто неслось под сводами арены под размеренный, тяжелый удар барабана. — From the inner strength to the tender touch! This is courage, these are our qualities — the spirit of our community!

Крис сделал филигранную паузу на долю секунды и со всей силы обрушил колотушку на мембрану, ускоряя темп и поднимая градус напряжения:

— Wisdom of our fathers, kindness of our mothers! — мой голос набрал предельную мощь, заставляя весь зал замереть без единого движения. — From the ones before to the final hour! Rise again, my home! Rise again, my town! Fly! Fly! To the stars, fly high!

И в этот момент взорвались абсолютно все динамики арены, наступила главная кульминация.

Девушки у бровки сработали безупречно — синхронным взмахом помпонов они взметнули вверх всю нашу трибуну. Семь тысяч жителей Солона в едином порыве поднялись со своих мест и ударили в воздух одним мощнейшим, сотрясающим стены хором:

— The heart of Solon City! It weeps and it rejoices! The heart of Solon City will never stop its fighting! In every new tomorrow, there is our hope and power! As long as my heart’s beating — Our Solon keeps on beating!

В этот момент гигантские медиакубы под потолком арены дали максимальный крупный план: белоснежная, аккуратная вышивка с именами Джона, Майкла, Нейтона, Эшли, Линды и Лизы на груди игроков и девушек. Всех тех, кто должен был быть здесь с нами в этот день.

Но на скамейке «Cincinnati Archbishop Moeller» эту глубокую, личную драму оценили по-своему.

Игроки «Крусейдерс» в своей идеальной, отутюженной форме от лучших спортивных брендов и их тренерский штаб в строгих костюмах-тройках откровенно посмеивались. В их вальяжных взглядах читалась снисходительная, сытая ухмылка. В представлении этих «золотых мальчиков» провинциальная школа из Солона просто устроила дешевый эмоциональный спектакль, пытаясь пафосом и слезами прикрыть банальное отсутствие спортивного класса.

Они думали, что против них вышли напуганные, травмированные подростки, которых легко раздавить на одном классе и академичном баскетболе. Они еще не поняли, что против них вышли люди, которым больше нечего терять.

Впрочем, первые тревожные мысли уже начали закрадываться в головы их искушенных тренеров. Главный наставник «Крусейдерс» скользнул взглядом по лицам наших парней — и его ухмылка на мгновение застыла.

Взгляд игроков Солона... Он не имел абсолютно ничего общего с обычной спортивной злостью или жаждой азартного соперничества. Нет, с таким тяжелым, чугунным взглядом американский десант в сорок четвертом смотрел с десантных барж на штормовые пляжи Нормандии и раскаленный песок Иводзимы. В этих глазах не было суеты. Там была лишь железная, трансцендентная готовность идти до самого конца.

Свисток главного арбитра матча прорезал плотную гулкость арены, и подброшенный оранжевый мяч взмыл высоко к куполу «The Schott».

Баскетболисты «Моэллер» рассчитывали показать быструю, академичную и выверенную игру. Они привыкли диктовать условия с первых секунд: забрать подбор, разогнать веерную атаку, разбросать мяч по периметру и спокойно расстрелять корзину. Но едва их центровой коснулся мяча в воздухе, «Крусейдерс» с первой же секунды попали в самый настоящий ад.

Наши парни не просто защищались — они буквально сражались за каждый миллиметр паркета. В их глазах не было ни капли привычного школьного страха перед титулованными чемпионами, ни суеты, ни лишних споров. Только глухая, монолитная, железобетонная концентрация. На каждый ничейный мяч, на любой жесткий отскок от щита или потерянный пас они бросались так, будто от этого прямо сейчас зависела жизнь каждого из них.

Звездный разыгрывающий «Моэллер» — парень из национального топа, которому спортивные скауты уже прочили миллионные контракты и прямую дорогу в первую дивизию NCAA, — совершил три тяжелейшие потери подряд в первые же три минуты. Стоило ему пересечь центральную линию, как перед ним вырастала непроницаемая темно-синяя стена. Защитники Солона накрывали его жестко, молча и бескомпромиссно, с треском выбивая мяч прямо из рук. Никакого фола — только идеальный тайминг и подавляющая физическая мощь.

Сорванный перехват мгновенно превращался в молниеносную контратаку. Наш форвард подхватывал мяч и в три мощных шага пересекал площадку, вбивая его сверху через выпрыгнувшего защитника Цинциннати с такой мощью, что щит ходил ходуном.

Трибуны Солона взрывались безумным ревом, а Крис на бровке отбивал тяжелый одиночный БУМ в барабан, усиливая ощущение рушащегося на головы соперников здания.

К концу десятой минуты игроки «Моэллер» выглядели так, словно их пропустили через бетономешалку. Их схемы не работали, ажурные комбинации ломались о жесткие блоки, а мяч категорически отказывался лететь в наше кольцо под давящим, леденящим взглядом наших парней.

Первая четверть завершилась с разгромным, шокирующим весь штат счетом 28–4 в пользу Солона.

Во втором периоде главный тренер «Крусейдерс», окончательно потеряв прежний вальяжный лоск, сорвал голос во время короткого перерыва. В попытке спасти игру он перестроил игру на агрессивный прессинг по всей площадке и попытался ускорить темп, расставляя снайперов по углу трехочковой дуги.

Но тренер Боу просчитал этот шаг еще на предматчевом разборе.

Солон принял вызов и встретил их тем же. Наш разыгрывающий крутил комбинации с холодной, математической точностью. Всякий раз, когда «Крусейдерс» пытались сдвоиться на ведении, мяч в одно касание уходил на противоположный фланг. Передача, еще одна скидка в разрез — и наш центровой без сопротивления отправлял аккуратный крюк точно в сетку.

На площадке происходило не просто спортивное преимущество — это была планомерная, жесткая ломка чужого игрового рисунка. «Крусейдерс» попытался агрессивно пойти в контакт под нашим щитом, но врезался в спины наших защитников.

В один из моментов их атакующий защитник попытался продавить позицию и влетел в заслон. Раздался глухой сухой звук удара о грудь. Игрок из Цинциннати рухнул на паркет, потеряв мяч, а наш парень даже не пошатнулся. Он просто опустил взгляд на лежащего соперника — без злобы, без насмешки, а с тем самым тяжелым, непоколебимым спокойствием — и спокойно побежал в очередную атаку.

Камеры на медиакубе в этот момент показали скамейку «Моэллер». Их звездные запасные, которые еще полчаса назад снисходительно улыбались во время нашей песни, теперь сидели с абсолютно белыми лицами. Они смотрели на бегущих игроков Солона, на вышитые белоснежными нитями имена на их майках — и их глаза застилал первобытный ужас. Они наконец осознали: против них играют не просто сверстники из пригорода. Против них на паркет выбилась метафизическая сила целого города, потерявшего своих детей и не имеющего права на отступление.

На перерыв команды уходили под оглушительные овации почти семи тысяч жителей Солона. На табло горели катастрофические для статусного Цинциннати 52–8.

Если первые две четверти были физическим разгромом, то третий период превратился в глубокое, бескомпромиссное уничтожение чужой психики.

Игроки «Крусейдерс» поплыли окончательно. У них начался самый настоящий тремор. Парни, которые весь сезон забивали по восемьдесят процентов штрафных, стоя на одиночной линии без какого-либо сопротивления, мазали дуэль за дуэлью. Мяч со звоном отскакивал от дужки, и на подборе снова царил Солон.

Руки игроков «Моэллер» дрожали. Они перестали смотреть в глаза нашим защитникам. Каждое владение мячом превращалось для них в пытку: они судорожно избавлялись от снаряда, лишь бы не попасть под очередной жесткий накрывающий блок. Они перестали успевать возвращаться в защиту, тяжело дыша и буквально ползая по паркету.

Солон же играл в какой-то трансцендентный, невероятный баскетбол. Это уже напоминало не просто школьную игру, а филигранный, отточенный балет абсолютной силы. Пасы вслепую за спину, безупречные «аллей-упы», когда мяч вонзался в кольцо прямо с воздуха, легкие средние броски с отклонением... Каждое удачное действие наши парни посвящали трибунам, слегка касаясь ладонью вышитых имен на своей груди.

На бровке Крис выбивал ритмичные, редкие, но невероятно гулкие удары в барабан, а Пейдж с другими чирлидершами удерживали трибуны в состоянии непрерывного, закипающего гула.

Каждый раз, когда «Моэллер» совершал очередную нелепую потерю, весь наш сектор в один голос выдыхал короткое, громовое: «SOLON!», от которого под стальными фермами «The Schott» вибрировал воздух.

К концу третьей четверти превосходство нашей школы стало астрономическим — 65–12. Матч был давно выигран, но парни из Солона не собирались сбрасывать обороты. Они пришли сюда за абсолютным, легендарным триумфом.

Четвертый период окончательно превратился в чистое историческое доминирование духа и памяти над сытой гордыней.

На скамейке запасных «Cincinnati Archbishop Moeller» воцарилась полная, мертвая тишина. Их главный тренер — еще недавно безупречный джентльмен в идеальном костюме — сидел на скамье, бессильно опустив голову в сжатые ладони, и просто отказывался поднимать глаза на площадку. Его помощники молча переглядывались, не в силах дать игрокам ни единой разумной установки.

Игра была не просто проиграна — спортивная программа самой богатой школы штата была перемолота в труху на глазах у тысяч зрителей и национального телевидения.

А парни из Солона продолжали свой победный марш. За три минуты до финального свистка на табло зажглась цифра 98.

Арена «The Schott» встала на ноги. Даже нейтральные болельщики из Коламбуса, сначала пришедшие посмотреть на рядовой финал, теперь стоя аплодировали нашей команде, пораженные той невероятной, несокрушимой энергией, которая вела этих парней вперед.

И вот — решающий момент. Наш защитник перехватывает очередной неуверенный пас соперника, на максимальном шаге устремляется к чужому щиту, взмывает над паркетом и с оглушительным, сокрушительным треском вбивает мяч двумя руками сверху!

100–20!

Цифра «100» вспыхнула на гигантском цифровом табло ярким красным светом.

В ту же секунду прозвучала финальная сирена, утонувшая в невероятном, штормовом взрыве трибун.

Паркет мгновенно затопило море конфетти, золотых лент и бегущих людей. Парни из команды со слезами на глазах бросились в центр площадки, подбрасывая в воздух тренера Боу. Ребята из «Моэллер» молча, не подбирая кубков за второе место, быстро ушли в подтрибунное помещение.

Я подошел к Крису. Он стоял у своего маршевого барабана, опустив колотушку. По его щеке катилась одинокая слеза, но на лице застыла самая светлая, спокойная и легкая улыбка за все эти долгие четыре месяца после аварии.

Он посмотрел на меня, затем на ревущие трибуны, на вышитые имена друзей на своей груди и тихо произнес:

— Мы сделали это, Алекс. Они нас слышат.

Я крепко обнял его за плечи, глядя на то, как вся наша команда бежит к нам через паркет.

Эта страница была перевернута навсегда. Город Солон отстоял свое имя, свою память и свое право на будущее.

Глава 13 Эхо триумфа и новые горизонты

«Настоящий успех измеряется не количеством вспышек софитов и не заголовками утренних газет, а глубиной верности себе и тем, кто идет с тобой рядом».— Из записных книжек и заметок о корпоративной этике.

Возвращение из Коламбуса в Солон превратилось в монументальное триумфальное шествие, по сравнению с которым даже наша шумная утренняя поездка на финал казалась скромной прогулкой.

После того как капитан и тренер Боу под рев девятнадцати тысяч зрителей подняли над головами массивный кубок чемпионов штата, нашу команду накрыла настоящая волна безудержного, дикого счастья. Ребята хохотали, плакали, обнимались с родителями и фанатами, не в силах выплеснуть переполняющие их эмоции.

И наши болельщики разделяли этот праздник каждой клеточкой души. Когда многотысячная толпа жителей Солона вываливала из чаши «The Schott» на прилегающие парковки, над городом стоял сплошной, оглушительный гул радостных криков и песнопений.

А кавалькада из сотен машин и школьных автобусов, потянувшаяся обратно по шоссе в сторону нашего городка, беспрестанно гудела, бибикала и мигала фарами на протяжении всех ста миль пути. На заправках, на развязках, на въезде в округ люди выбегали на обочины, размахивая темно-синими флагами. Каждый радовался этой победе так, будто именно он лично выходил на паркет и вбивал мячи в корзину «Моэллер». Это было чистое, концентрированное счастье болельщика, чья родная команда только что взяла главный трофей своей жизни.

Утро понедельника встретило нас продолжением праздника. Гуляла абсолютно вся старшая и средняя школа. Уроки, конечно, формально никто не отменял, но педагоги отнеслись к обстановке с максимальным пониманием, превратив занятия в обсуждение вчерашнего матча.

В школьных коридорах вовсю гуляли сочные слухи о том, что вчера поздно вечером баскетбольная команда Варсити закатила на каком-то из частных ранчо грандиознейшую вечеринку. И судя по тому, что некоторая часть учеников одиннадцатых и двенадцатых классов появилась на занятиях в темных солнцезащитных очках, с тяжелой походкой и явными следами вчерашнего злоупотребления крепким алкоголем на лицах, слухи эти соответствовали реальности чуть более чем полностью.

Нам — ученикам средней школы — от этого взрослого праздника жизни досталась только общая торжественная атмосфера, но мы ничуть не жалели.

А вот во вторник утром прилетели первые реальные результаты нашей воскресной акции и громкого перформанса. Хотя я бы выразился точнее: прилетели не просто ласточки, а самые настоящие, тучные новостные грачи.

Подъезжая к школе во вторник, я с трудом смог проехать к парковке велосипедов. Вся огромная автостоянка перед учебным комплексом Солона была намертво забита гигантскими фургонами новостных, спортивных и развлекательных телеканалов. Из крыш автомобилей торчали телескопические мачты спутниковых антенн, а по асфальту змеились толстые силовые кабели.

Здесь собрался медийный десант всех возможных уровней. Начиная от местных муниципальных газет и кливлендских филиалов ABC, FOX и CBS, продолжая региональным телевидением штата Огайо и заканчивая тяжелой артиллерией — съемочными группами федеральных гигантов вроде ESPN, CNN и ведущих национальных утренних шоу.

Как выяснилось, наша разгромная победа и предваряющий ее театрализованный перформанс с «Манифестом» за весь понедельник умудрились выйти далеко за пределы школьного спорта. История Солона мгновенно превратилась в сенсацию общенационального масштаба.

Глядя на всю эту суету репортеров с безупречными укладками, микрофонами и тяжелыми камерами на плечах, я прекрасно понимал логику американских телевизионщиков и продюсеров.

Наша баскетбольная сборная при всем уважении никогда не являлась бессменным доминантом лиги. В отличие от школьных команд по американскому футболу или бейсболу, которые приносили Солону кубки штата регулярно, баскетболисты заглядывали на вершину нечасто. Поэтому перед началом турнира в Коламбусе на нас смотрели исключительно как на явного андердога.

И не просто андердога, а на команду с тяжелейшей физической и ментальной травмой. Гибель в декабрьском ДТП троих ключевых игроков стартовой пятерки вместе с капитаном — это катастрофический удар, после которого спортивные программы восстанавливаются годами, если восстанавливаются вообще.

И вдруг происходит немыслимое. Команда не просто проходит сетку плей-офф — она уничтожает главного, богатейшего гегемона штата с историческим, запредельным счетом 100–20. А выводит ребят на паркет единственный выживший в той страшной аварии парень, чей чеканный барабанный бой и вышитые на форме имена погибших друзей транслируются на всю страну.

Именно так медиа мгновенно позиционировали наш перформанс. Для американского ТВ образца 2003 года это было идеальное, убойное комбо: восстающий из пепла Феникс-андердог, эмоциональная дань памяти и феноменальный разгром самоуверенного фаворита. Двойной, самый любимый и продаваемый формат американского телезрителя.

И в самом центре этого разгорающегося медийного шторма стояли именно мы.

Вот только лично мне… в этом пиршестве славы не досталось ни единой капли внимания. Ни секунды телевизионного эфира, ни одного вспыхнувшего перед лицом газетного софита.

Главными героями и официальными лицами этого общенационального торжества стали Крис, баскетбольная команда, девчонки из группы поддержки и, разумеется, школьная администрация во главе с директором Спенсер. Даже наш школьный драматический кружок умудрился урвать свою законную порцию аплодисментов за «сценографию и постановку света».

А про меня не вспомнил абсолютно никто.

Было ли мне досадно? Буду честным перед самим собой — да. Все-таки переводил и адаптировал этот чертов «Манифест» именно я, рисковал с его первым скандальным исполнением на весеннем балу — тоже я, да и законные часы наказания от администрации в свое время честно отрабатывал тоже я. Мне никогда не было чуждо здоровое человеческое тщеславие, и — чего уж греха таить — я всегда любил внимание аудитории, красивую театрализацию и эффектные жесты. Так что получить свою законную долю признания мне, безусловно, хотелось.

Но собирался ли я предпринимать хоть какие-то шаги, чтобы искусственно перетянуть одеяло на себя или бегать за репортерами? Нет, ни за что на свете. Когда того требовала ситуация, я умел запихнуть свое эго глубоко внутрь и трезво оценить расклад.

К тому же я слишком хорошо понимал, как устроена циничная магия современного телевидения. Я прекрасно знал, под каким углом редакторы и продюсеры новостных шоу смотрят на любые инфоповоды. Им в принципе неважно, кто был реальным автором идеи, кто стоял за кулисами, как выстраивалась логистика и чьи мозги всё это оформили. Такая глубокая фактура нужна разве что для двухчасовых документальных фильмов про великих людей.

А продюсерам вечерних новостей и утренних шоу требовалось ровно одно — яркая, примитивная и бьющая прямо в сердце эмоциональная фактура.

Именно поэтому они совершенно осознанно сделали Криса Миллера абсолютным хедлайнером всего этого события. В трактовке СМИ именно он стал единственным автором, исполнителем, организатором и вдохновителем перформанса. По одной простой и гениальной причине: Крис выжил в той страшной декабрьской аварии.

А значит, его личная история мгновенно превратилась в идеальный современный миф — миф о возрождении, стойкости и сокрушительном ответе на жестокий удар судьбы. Глядя на эту медийную истерию, я бы даже не удивился, если бы через пару лет Голливуд решил выкупить права и экранизировать его биографию.

Поэтому по всем федеральным телеканалам крутили один и тот же сюжет: Крис Миллер — убитый горем, но не сломленный парень, который настолько тяжело переживал гибель своих спортивных братьев, что создал мощнейший текстовый манифест. И затем, под мудрым и чутким руководством директора Спенсер, триумфально вывел команду своих друзей на паркет «The Schott», отдав дань памяти погибшим.

А тот факт, что в том же самом ДТП погибла Линда — на тот момент его официальная девушка, — добавлял в эту историю безупречную, трагическую капельку любовной драмы.

В общем, все софиты национального масштаба оказались направлены ровно на Криса. И парень расцвел.

В последнее время Крис подсознательно постоянно сравнивал себя со мной — и сравнение в его собственной голове получалось явно не в его пользу. А тут судьба подкинула ему грандиозный шанс заявить о себе. Причем заявить настолько громко, качественно и круто, как я со своей позицией не смог бы при всем желании. Крис мгновенно превратился в главный центр притяжения нашего маленького мира.

И надо отдать ему должное — своей новой славой он начал пользоваться по самой полной программе. Бесконечные интервью, выездные съемочные группы прямо на школьном стадионе, гостевые эфиры на кливлендском радио и, как вишенка на этом рекламном торте, официальные приглашения на легендарные национальные шоу Опры Уинфри и Джея Лено.

Из однозначно положительных последствий всей этой внезапной популярности: Крис всерьез и глубоко загорелся музыкой. Он твердо решил стать профессиональным исполнителем.

Завороженный успехом «Манифеста» и той магической властью, которую музыка дает над многотысячной толпой, Крис без труда уговорил родителей оплатить ему частную школу искусств. Он решил двигаться в сторону мощного рока с упором на электрогитару и плотный вокал.

Как выяснилось на первых же занятиях, у него имелись весьма недурные природные данные. А первоначальную нехватку техники игры и постановки голоса Крис с лихвой компенсировал своей узнаваемостью, зашкаливающей харизмой и ярким медийным ярлыком «Героя-Феникса».

Разумеется, ни один крупный звукозаписывающий лейбл не побежал подписывать с ним миллионный контракт с порога. Но Криса начали охотно приглашать на выступления небольшие клубы, бары и концертные площадки по всему Кливленду. Главным гвоздем его программы неизменно оставался наш «Манифест», но вместе с тем Крис начал активно учиться писать и собственную музыку и, надо признать, исполнял качественные каверы ничуть не хуже меня.

Были у этой медали и свои обратные, менее приятные стороны. Крис начал меняться.

Нельзя сказать, что он испортился окончательно или превратился в законченного эгоиста — вовсе нет, он по-прежнему оставался нашим верным и надежным другом. Но я стал отчетливо замечать, как медленный яд медных труб начинает давить ему на мозги. В его жестах и походке появилась легкая, вальяжная вальяжность восходящей звезды, а в разговорах он стал гораздо жестче напирать на собственное авторитетное мнение.

Своим новым социальным статусом Крис воспользовался на полную катушку: он моментально взлетел на самый верх школьной иерархии и уже через неделю завел себе новую девушку. Ею стала начинающая музыкантша из нашей старшей школы — Миранда Гейтс. Никакого отношения к Биллу Гейтсу она, естественно, не имела — обычная однофамилица.

Миранда играла на клавишных и пела в чисто женской группе, которая активно перепевала свежие хиты Evanescence и Nightwish. Сама девушка не разделяла мрак и философию классических готов, но обожала использовать отдельные элементы их гардероба.

Увидев ее впервые в школьном коридоре рядом с Крисом, я не удержался и добродушно подшутил, сравнив ее образ со стилевым направлением Gothic Lolita.

Миранда, разумеется, понятия не имела, что это за термин. Но когда я подробно рассказал ей про эту уникальную японскую уличную субкультуру с улицы Харадзюку, про сочетание викторианской элегантности, кружев и готической эстетики, девушка всерьез загорелась этой идеей.

Уже через пару недель Миранда полностью перекроила свой гардероб в выверенном стиле «готической лолиты», чем вызвала настоящий фурор, культурологический шок и дикий ажиотаж в строгих коридорах старшей школы Солона.

Глядя на то, как Крис раздает автографы младшеклассникам, а Миранда шествует рядом с ним в пышных кружевных юбках, я лишь качал головой с легкой улыбкой.

Что ж… оставалось только искренне надеяться, что суровый и циничный американский шоу-бизнес не сожрет Криса с потрохами на его первом же серьезном повороте.

Но не только Крис изменился после того финального матча в Коламбусе. Я начал замечать тонкие, глубинные перемены и в Ванессе. Я не смог разгадать первопричину этого сдвига, но Ванесса стала уделять повышенное внимание… скажем так, благотворительности.

Не в том смысле, что она вдруг открыла для себя это явление — Ванесса с раннего детства была привычным гостем на светских раутах и вечерах по сбору средств. Теперь ее заинтересовало само явление волонтерства и прямой, низовой помощи тем, кто действительно в ней нуждается. Ей хотелось понять этот процесс не из ложи организатора пафосного приема, а изнутри — глазами обычного участника движения.

Не знаю, с чего именно всё началось, но как-то во второй половине дня я застал её в школьной библиотеке за изучением стопки брошюр различных некоммерческих организаций. Причем изучала она вовсе не ту информацию, что предназначалась для богатых спонсоров — без банковских реквизитов, смет, списков попечителей и праздничных программ.

Нет, Ванесса въедливо вчитывалась в разделы, составленные для будущих активистов: миссия организаций, их философия, почему они выбрали именно эту сферу и как выстраивают свои проекты.

Я тихо подошел сзади, слегка опершись о край стола:

— Привет, дорогая. Что интересного читаешь?

— Привет, любимый, — Ванесса подняла на меня сияющие глаза и улыбнулась. — Вот, изучаю, кто и чем занимается из благотворительных организаций в Кливленде.

— Выбираешь, на чей светский бал отправишься в следующий раз? В таком случае настоятельно рекомендую тот, где устраивают аукцион. Там хотя бы танцы, нормальный банкет и какие-то развлечения.

— Ха-ха, очень смешно, Алекс! — она шутливо насупилась. — Ты договорился: на следующее мероприятие ты идешь вместе со мной и мамой. В качестве официального сопровождения.

— А Генри разрешит? — я изогнул бровь. — А то вдруг он начнет ревновать меня, такого красивого и элегантного, к Элеоноре?

За эту реплику мне моментально прилетел подзатыльник — абсолютно легкий и символический, но по лукавым искоркам в глазах Ванессы я видел, что шутка попала точно в цель.

— Папа с огромной радостью отдаст тебе свой билет, поверь мне, — фыркнула она. — Точнее, он просто сбежит на работу. Он органически не переваривает подобные мероприятия — прямо называет их «ярмаркой тщеславия». У нас именные приглашения на каждого с формулировкой «+1». Так что ты пойдешь как мой гость. На эти вечера допускают сопровождающих с тринадцати лет.

— Но мне двенадцать, — с готовностью напомнил я. — Я не подхожу по регламенту — слишком маленький.

— В тебе метр восемьдесят роста! И сколько ты там весишь? Килограмм семьдесят?

— Обижаешь, любимая моя. Целых восемьдесят килограммов сухих мышц и интеллекта.

— Ну вот и отлично. Если поставить нас рядом, именно я буду выглядеть младше.

Здесь стоит сделать небольшое отступление. Ванесса вовсе не была миниатюрной или низкой девушкой — её рост составлял 175 сантиметров. А что касается её веса… Ну, я же не самоубийца, чтобы спрашивать у своей любимой девушки про её килограммы. Скажем так: я мог без малейшего труда подхватить её на руки и легко пронести несколько шагов.

Но если нас ставили рядом, то да: из-за моей осанки, широких плеч и взгляда я выглядел существенно старше — скорее как выпускник школы или студент-первокурсник.

— У меня нет смокинга, — предпринял я последнюю попытку к бегству. — И нет, покупать его ради одного вечера я не буду. Я предпочитаю качественные приталенные костюмы.

— Любимый мой, во-первых, то, что на такие вечера пускают исключительно в смокингах — это расхожий миф, — снисходительно пояснила Ванесса. — А во-вторых, даже если бы это было так… поверь, ради того чтобы не идти на этот прием, папа лично отдаст тебе свой лучший смокинг от топового портного. Я же говорю: он ненавидит эти рауты. Но кто-то же должен сопровождать нас с мамой! А раз ты тут так красиво умничаешь, то решение принято: через неделю ты едешь с нами в Кливленд. Будешь спорить — накажу. Оставлю без сладкого на целую неделю, аккурат до поездки!

— Вижу, что спорить с девушкой бессмысленно, — я поднял ладони. — Признаю поражение. Тогда на выходных всё детально и расскажешь. Наше свидание в охотничьем клубе всё ещё в силе?

— Алекс! — мне снова прилетел легкий тычок в бок. — Это НЕ свидание! Это совместный семейный пикник! В охотничьем клубе, в котором моя семья состоит в членах ровно сто лет. И именно в честь этого неизбежно знаменательного и важного события мои родители пригласили твою семью.

Речь Ванессы в этот момент была пропитана таким безупречным аристократическим апломбом и пафосом, что если бы я не смотрел ей в лицо, то подумал бы, будто сама королева Елизавета небрежно позволяет верным вассалам присутствовать при ее монарших развлечениях. Но стоило глянуть в эти смеющиеся глаза, как весь пафос мгновенно рассыпался.

— Речь отличная, — хмыкнул я. — Поделишься контактами спичрайтера? Думаю нанять его в Alex Apex Auto Care — пусть объясняет клиентам, какую неимоверную честь мы им оказываем, когда моем их машины. Но ваша семья правда состоит там целый век? И открою тебе секрет: твой отец пригласил моих родителей просто потому, что не смог сдержать своих чувств. Но я всё равно рассматриваю этот пикник как наше полноценное свидание.

— Да, про сто лет я не соврала, — уже мягче произнесла Ванесса. — И… Алекс, не надо строить из этого тайну. Мама рассказала мне, про что вы говорили с папой в тот вечер в арсенале. Спасибо тебе… Спасибо, что успокоил меня и придумал эту историю. Иначе я бы действительно устроила грандиозную истерику. И скажу по секрету: и ты, и твои родители нравятся моим. В вас нет фальши. Тебе абсолютно плевать на деньги Бэнкфортов — ты видишь во мне меня. А папа неоднократно говорил, что твоему отцу совершенно всё равно, кто перед ним стоит — он по-настоящему предан своему ремеслу. Мой отец глубоко уважает таких людей. Ну а наши мамы… тут я тебе ничего не скажу, это наши маленькие женские тайны. Но! Пикник — НЕ свидание. Так что ничего больше поцелуев и обнимашек тебе не светит.

— Сделаю вид, что свято поверил в версию про обычный пикник, — улыбнулся я. — Так что ты всё-таки ищешь в этих брошюрах?

— Мне стало искренне интересно… зачем люди вообще занимаются благотворительностью, — задумчиво ответила Ванесса, касаясь пальцами плотной бумаги. — Не как богатые наследники, выписывающие чеки, а как… не знаю, непосредственные участники процесса.

— Похвальное стремление, — кивнул я. — На мой взгляд, существует четыре главных базовых драйвера, которые приводят людей в волонтерство.

— Волонтерство?

— Да. Я так обобщенно называю всех, кто работает в программах фондов — и штатных сотрудников, и тех, кто помогает бесплатно.

— И что же им движет, по-твоему?

— Скука, тщеславие, потребность и долг.

Ванесса удивленно моргнула:

— И всё? Без красивых, пафосных деклараций о спасении мира?

— Люди занимаются этим либо как основной работой — это потребность. Либо как хобби от избытка свободного времени — это скука. Либо по зову совести и велению сердца — это долг. Ну или потому, что хотят, чтобы весь мир восхищался их добротой — это тщеславие. Но это исключительно мое прагматичное видение. А вообще, я считаю, что причина не так уж важна. Куда важнее цель, процесс и реальный конечный результат. Если человеку нравится то, что он делает, и это приносит объективную пользу окружающим — совершенно неважно, какой именно мотив привел его в движение.

— Хм… Твои утверждения довольно спорны, хотя зерно истины в них однозначно есть, — протянула Ванесса, подперев подбородок ладонью.

— А почему ты спросила?

— Я просто ищу себя, Алекс, — тихо призналась она, опустив взгляд. — Через три года поступать в колледж, а я до сих пор понятия не имею, чем хочу заниматься по жизни. Родители мягко намекают на бизнес-управление и корпоративный менеджмент. Но несмотря на мои отличные оценки по экономике и похвалы тьюторов… я не уверена, что это мое призвание.

— Ну, в пятнадцать лет мало кто точно знает, кем хочет стать, — мягко заметил я. — Как и в двадцать пять, к слову.

И здесь я ни секунды не врал. В своей прошлой жизни юриспруденцию я выбрал вовсе не по романтическому зову сердца, а из холодного, практичного расчета: юристы всегда найдут себе кусок хлеба с маслом. А настоящую, глубокую любовь к профессии я ощутил только после первых пятнадцати лет суровых юридических войн.

— Ладно, умник, — улыбнулась Ванесса. — А кем хочешь быть ты? Профессиональным футболистом в NFL?

— Не совсем, — качнул я головой. — Да, я хотел бы попробовать пробиться в NFL и сыграть на гигантских стадионах. Но профессиональный спорт — это не профессия на всю жизнь. Это отличный, яркий стартовый трамплин, но сама карьера там слишком короткая и жестокая. Одна тяжелая травма — и всё рушится за секунду. Крис — идеальный пример. Парень уверенно шел на спортивную стипендию, но один неверный шаг — и ему пришлось судорожно искать новую мечту.

При упоминании имени Криса Ванесса едва заметно поморщилась: гордая натура Бэнкфортов всё еще не до конца простила ему то предательство.

— Так что в долгосрочной перспективе я хочу стать антикризисным менеджером, — продолжил я. — Приходить туда, где, казалось бы, всё уже рухнуло и сгорело, и вытаскивать людей и компании со дна. Моя личная тщеславная цель.

— Ого! Размах впечатляет, — восхищенно протянула Ванесса. — Значит, я встречаюсь с будущим Ли Якоккой?

Я на секунду нахмурился, искренне удивившись аналогии:

— Так, а причем тут создатель Ford Mustang к антикризисному управлению? Ли Якокка же не спасал Форд из банкротства, он просто помог родиться новой американской легенде — классу пони-каров.

— Ха! — Ванесса победоносно всплеснула руками, и ее глаза вспыхнули торжеством. — А оказывается, наш всезнающий Алекс вовсе не всезнающ! Это будет моим главным секретом для шантажа! Алекс, после того как Генри Форд-младший со скандалом уволил Якокку из Форда, Ли пришел в корпорацию Chrysler. Когда та была абсолютным банкротом и висела на краю гибели. И именно Ли Якокка вытащил Крайслер из глубочайшей ямы, вернув ему законное место в Большой детройтской тройке!

Я замер. А вот этого исторического факта из биографии автопрома США я действительно не помнил! В моем юридическо-автомобильном сознании самыми яркими иконами антикризисного управления всегда оставались Карлос Гон и монументальный Фердинанд Пиех.

— Что ж… — я прижал руку к сердцу, признавая поражение. — И какова же цена, которую я должен заплатить, чтобы ты сохранила в тайне факт моего неполного всезнания?

— О, самая малость, Алекс, — Ванесса хитро заулыбалась и поманила меня пальчиком. — Подвинься ближе, я прошепчу тебе её на ушко…

Я наклонился, и её теплое дыхание коснулось моей кожи. То, что прошептала мне Ванесса, действительно оказалось вполне посильной, но чертовски приятной платой с моей стороны.

*************************************************************************************

Охотничий клуб Chagrin Valley Hunt Club, куда мы приехали в воскресенье утром, являлся одним из самых старых и престижных закрытых заведений во всем штате Огайо. Его территории поражали воображение: это были не просто стандартные стрелковые стенды, а гигантские, ухоженные охотничьи угодья с вековыми лесами, зарыбленными прудами и живописными холмами.

Мы прикатили туда к самому разведению тумана, прямо с утра и напрочь отказавшись от домашнего завтрака — обильную трапезу нам пообещали организовать прямо на месте.

Встречать нас на парадную парковку вышла сама Ванесса. На ней был стильный прогулочный костюм в британском загородном стиле, который безупречно подчеркивал ее осанку.

— Доброе утро, мистер Коваленко, миссис Коваленко! Привет, Алекс, — тепло улыбнулась она, подступая к нашей машине.

— Доброе утро, Ванесса, — ответили мы хором.

Пока мы неспешно прогуливались по ухоженным гравийным дорожкам в сторону персональной перголы Бэнкфортов, расположившейся на огромной зеленой лужайке возле главного исторического здания клуба, Ванесса увлеченно рассказывала нам историю этого места.

Клуб был основан в 1901 году крупным железнодорожным магнатом Робертом Страуссом. Мистер Страусс был человеком страстным и увлеченным: он обожал охоту, спортивную стрельбу и… дуэли. Те самые классические поединки на чести и пистолетах, на которых в свое время погибли Пушкин и Лермонтов. В США на рубеже веков дуэли уже находились под строжайшим законодательным запретом, но, как с иронией шептала Ванесса, правило «все, что произошло на закрытой территории охотничьего клуба, навсегда остается в стенах клуба» работало здесь безупречно. Вряд ли сейчас кто-то смог бы точно подсчитать, сколько задокументированных «несчастных случаев на охоте» в первые годы существования Chagrin Valley на самом деле являлись завуалированными смертельными дуэлями кливлендской элиты.

Спустя пару лет после основания к клубу официально присоединилось семейство Бэнкфортов. Внеся монументальное пожертвование в целевой фонд, предки Ванессы получили эксклюзивное право возвести собственную частную перголу с отдельным камином и открытым очагом прямо на лужайке.

Всего таких персональных строений на территории насчитывалось ровно двенадцать — по числу самых влиятельных семейств-покровителей. Пергола передавалась строго по наследству вместе с пожизненным членством. Для всех остальных путь сюда был закрыт: единственный способ стать частью Chagrin Valley сегодня заключался в получении личных рекомендаций от трех действующих членов, организации крупного благотворительного приема и, разумеется, уплате астрономических взносов.

Сама пергола Бэнкфортов выглядела крайне любопытно: одна ее часть была выстроена из капитального красного кирпича и оснащена панорамными стеклами, что позволяло комфортно отдыхать в ней даже суровой кливлендской зимой, а вторая представляла собой изящную, открытую ажурную беседку из темного дерева.

Утро выдалось бодрящим — термометр показывал около 14 градусов тепла, но светило яркое, по-настоящему весеннее солнце. Поэтому Бэнкфорты приняли решение задействовать обе зоны — и закрытую отапливаемую, и открытую парковую.

Едва мы пришли к перголе, как мне моментально стало ясно: официальный повод для пикника в виде столетия членства Бэнкфортов в клубе — это лишь красивый светский предлог. Никаких сторонних гостей, бизнес-партнеров или прессы на лужайке не наблюдалось. Это было прямое и очень теплое продолжение нашей осенней встречи в гольф-клубе и их ответного визита к нам на семейное барбекю.

Генри, поприветствовав отца крепким мужским пожатием, тут же азартно предложил нам опробовать настоящую загонную охоту — как раз в этот час собиралась группа членов клуба на фазанов и косуль. Однако никто в нашей семье профессиональным охотником не являлся, и мы вежливо отказались.

А вот когда Генри переключился на альтернативу и предложил отправиться на стрелковый стенд — поработать по мишеням и летящим глиняным тарелочкам, — мы с папой загорелись мгновенно. Отец, судя по вспыхнувшему огоньку в глазах, явно вознамерился вспомнить свою офицерскую молодость, а мне было искренне интересно опробовать местный арсенал. Ванесса без колебаний решила присоединиться к нашей мужской компании.

Элеонора и моя мама на это лишь синхронно закатили глаза, улыбнулись и единодушно решили, что проведут время от завтрака до обеда за партией в бридж в уютной женской гостиной клубного дома, наслаждаясь приятной беседой с женами других членов клуба и листая исторические фотоальбомы.

Но первым делом нас ждал завтрак.

Стюарды клуба в белоснежных сорочках и жилетах оперативно сервировали стол в закрытой части перголы, подав классический плотный американский завтрак: пышные омлеты, хрустящий бекон, тосты, свежие ягоды и кленовый сироп.

И вот тут я в очередной раз умудрился выбить окружающих из колеи. По своей давней привычке из прошлой жизни, где кофеин был главным топливом для юриста, я попросил подать мне ристретто.

Молодой стюард, застывший с подносом, удивленно моргнул. Он явно впервые слышал это слово. Следом за ним сдержанное изумление отобразилось на лицах Бэнкфортов — ведь в заведениях уровня Chagrin Valley персонал привык исполнять абсолютно любые капризы клиентов.

Пока смущенный стюард отправился к главному баристе клубного дома узнавать, способны ли их кофемашины выдать нечто подобное, на меня моментально накинулась Ванесса:

— Алекс, что еще за ристретто?

— Кофе, — с максимально невинным лицом ответил я.

Несложно догадаться, что за этот лаконичный ответ мне тут же прилетел легкий тычок локтем в бок под сдерживаемый смех мамы и Элеоноры. Причем Элеонора, подавшись к моей матери, абсолютно не скрываясь, громко прошептала:

— Натали, дорогая моя, ты только посмотри на наших детей… Ведут себя точь-в-точь как женатая пара с десятилетним стажем!

Элеонора явно подшучивала над нами, но вот Ванесса от этой фразы мгновенно и густо покраснела до самых кончиков ушей. Хм… кажется, в чьей-то прекрасной головке крутятся весьма интересные и далекие мечты!

— Алекс, я серьезно! — попыталась вернуть строгий тон Ванесса, пытаясь скрыть смущение.

— Так и я не шучу, любовь моя, — улыбнулся я. — Ристретто — это традиционный вид кофе из Италии. По сути, предельно концентрированная порция эспрессо.

— Алекс, концентрированная порция эспрессо — это доппио, — тут же попыталась подловить меня Ванесса.

— Не-а, — качнул я головой. — Доппио — это просто двойной объем стандартного эспрессо. А ристретто делается на той же самой закладке молотого зерна, но с уменьшенным ровно вдвое объемом воды. На выходе получается плотный кофе, в два раза более насыщенный, чем классический эспрессо, но с меньшим содержанием экстрагированной горечи.

В этот момент в перголу вернулся слегка взмыленный стюард с миниатюрной фарфоровой чашечкой на подносе. Поставив ее передо мной, он передал вежливый вопрос от местного шеф-бариста: откуда молодой джентльмен вообще знает про этот напиток? По словам бариста, ристретто только-только начал набирать узкую популярность в кофейнях Сиэтла — на противоположном конце континента — и в Огайо про него практически никто не слышал.

Я легко отшутился, соврав, что подсмотрел название в каком-то старом итальянском фильме с Адриано Челентано — хотя, если честно, сам понятия не имел, пил ли вообще Челентано кофе в кадрах своих комедий.

Завтрак прошел в невероятно легкой, непринужденной и душевной атмосфере. А после того как с последними тостами было кончено, наша компания разделилась.

Мы с папой, Генри и Ванессой отправились на стрельбище тестировать охотничьи ружья и стендовые тарелочки, а мама с Элеонорой неспешно пошли в сторону монументального клубного дома — навстречу бриджу, светским сплетням и историческим хроникам Chagrin Valley.

Стрельбище Chagrin Valley Hunt Club показалось мне вполне стандартным: аккуратный огневой рубеж с деревянными барьерами, обитые сукном столики для чистки и осмотра оружия, стационарные щиты для мишеней и механические машинки для метания глиняных тарелочек.

Но вот что по-настоящему поражало — так это арсенал, который Генри привез с собой в массивных кожаных кейсах. Чего там только не было! Классические итальянские переломные двустволки с вертикальным расположением стволов и изящной гравировкой, монументальный шестизарядный Colt Anaconda под тяжелый патрон .44 Magnum, револьвер двойного действия Smith & Wesson Model 29, охотничий нарезной карабин с цейссовской оптикой… И главное — семейная реликвия Бэнкфортов: настоящий помповый Winchester Model 1897, легендарная «окопная метла» времен Первой мировой войны с перфорированным кожухом. Пострелять из такого исторического монстра было моей давней мечтой.

Смотритель стрельбища — седеющий ветеран в твидовом кепи — придирчиво осмотрел нас, выдал яркие жилеты с оранжевыми светоотражающими метками и допустил к абсолютно пустому стрелковому сектору. Большая часть мужчин-членов клуба ушла в дальние угодья на загонную охоту, так что весь рубеж находился в нашем полном распоряжении.

Из всей практической стрелковой подготовки у меня имелась только твердо вбитая в подсознание техника безопасности: оружие заряжается строго на линии огня, палец лежит на спусковом крючке только в момент выстрела, а ствол ни при каких обстоятельствах не направляется в сторону людей, так что сам от себя хороших результатов я не ждал.

Как самому младшему в компании, мне торжественно предоставили право сделать первый выстрел.

Я решил начать с классики и взял тяжелую вертикалку 12-го калибра — в свое время у деда под Бахмутом я стрелял из похожей двустволки, так что эргономика казалась знакомой.

Смотритель нажал педаль, машинка с сухим щелчком отправила оранжевую тарелочку в бреющий полет над лужайкой. Я вскинул ружье, поймал мушкой оранжевый диск и спустил курок.

БАМ!

Надо ли говорить, что я… промазал с треском и грохотом? Дробь срезала верхушки сухой травы в метре от цели.

Но главное было в другом. По неопытности я совершил классическую ошибку новичка: вложил жесткий деревянный приклад не в костную плечевую впадину, а ниже — прямо в мягкую грудную мышцу. Тяжелая отдача 12-го калибра моментально отблагодарила меня сочным, ощутимым ударом. Синяк на весь плечевой сустав мне был гарантирован до самого вечера.

Наши отцы — и папа, и Генри — встретили мой конфуз громким, добродушным мужским хохотом. А вот Ванесса шутки не оценила: она подошла ко мне, обеспокоенно заглядывая в глаза и заботливо касаясь моего ушибленного плеча.

Успокоив слегка перепуганную Ванессу и отстреляв свою нелепую серию, я окончательно осознал: стендовая стрельба по мечущимся тарелочкам — явно не мой конек. Из десяти запущенных дисков я случайно зацепил лишь один.

Так что я попросился на соседний рубеж — к стационарным бумажным мишеням. Просто ради того, чтобы пострелять в свое удовольствие, без этой лихорадочной погони за летающими объектами.

Ванесса с радостью пошла со мной на рубеж, а вот наши отцы решили остаться у метательных машинок и устроить полноценное дуэльное соревнование на высокое звание «Лучшего стрелка Дикого Запада».

Генри был весьма недурно подготовлен: регулярная практика в закрытых элитных клубах и дорогие индивидуальные стволы позволяли ему демонстрировать отличные результаты. Приняв удобную стойку, из своего ружья он уверенно выбил 7 тарелочек из 10, чем остался вполне удовлетворен — это был весьма солидный показатель.

Но против моего отца у финансового магната из Огайо не было ни единого шанса.

Как-никак, папа являлся офицером внутренних войск СССР, и вбитая годами полигонов, учений и жестких нормативов мышечная память никуда не исчезла. Отец спокойным привычным движением взял аналогичное ружье, встал в классическую монолитную стойку, хладнокровно выдохнул и отработал серию выстрелов по взлетающим дискам.

Результат вывел Генри из равновесия: идеальные 10 из 10. Оранжевые тарелочки разлетались в облака керамической пыли одна за другой, едва успев набрать высоту. Бэнкфорт-старший лишь уважительно покряхтел, качая головой и безоговорочно признавая безупречное превосходство советской офицерской школы.

Тем временем на нашем рубеже разворачивалась своя, куда более удивительная драма.

Мы с Ванессой переключились на стрельбу из охотничьих ружей, но сменили стандартную мелкую дробь на тяжелый свинцовый жекан — цельную гладкоствольную пулю.

И вот тут выяснилась потрясающая деталь: Ванесса стреляла не просто хорошо, а на порядок лучше меня!

Пока я пытался выцелить бумажную мишень на дистанции в двадцать метров и укладывал пули где-то в районе «пятерки» и «тройки», Ванесса дышала абсолютно ровно. Она изящно вскидывала ружье, плотно прижимала приклад к тонкому плечу, плавно выдыхала и с хладнокровием профессионального снайпера укладывала пулю за пулей ровно в «десятку» — аккурат в черный центр мишени.

Глядя на то, как эта утонченная аристократка в стильном прогулочном костюме отсылает свинцовые жеканы точно в яблочко, я лишь качал головой. Однако нельзя было не отметить — Ванесса с ружьем и в охотничьей форме выглядела просто прекрасно, словно мифическая Диана-Охотница, сошедшая с античного барельефа. Идеальная осанка, собранный, пронзительный взгляд, хладнокровие и удивительная грация в каждом движении.

— Не думал, что леди из семейства Бэнкфорт обучают снайперскому делу чуть ли не с пеленок, — с улыбкой заметил я, когда она аккуратно переломила стволы и поставила ружье на предохранитель.

— О, это всё мой дедушка, — Ванесса чуть смущенно, но с явным удовольствием приподняла подбородок. — Он свято верил, что каждая девушка из хорошей семьи должна не только разбираться в искусстве, но и уметь уверенно держать оружие. Так что у меня было достаточно времени на практику. А вот тебе с твоим плечом стоит быть аккуратнее. Ну-ка, дай взгляну.

Она заботливо притронулась к моему плечу. И хотя мышечная ткань всё ещё ныла после неудачной встречи с отдачей 12-го калибра, рядом с ней эта травма казалась мелким, совершенно несущественным пустяком.

— А вот про тебя, Алекс, такого точно не скажешь! — хихикнула она, с шутливым упреком качая головой. — Я-то думала, ты у нас отлично умеешь стрелять.

— Несс, рассказы про то, что Донецк является криминальной столицей мира, сильно преувеличены, — улыбнулся я. — Я тебя разочарую: мальчишки на улицах Донецка вовсе не бегают с гангстерскими револьверами и не владеют навыками спецназа. А сам я до этого всего пару раз ходил с папой и дедушкой на охоту. И по-настоящему пострелять из ружья мне дали всего один раз — на той самой охоте с мистером Вэнсом.

— Ха! Так ты у нас самый настоящий новичок! — воодушевленно всплеснула руками Ванесса. — Ну тогда Великая Я берет тебя под свое покровительство и научит правильно обращаться с оружием.

А дальше Ванесса с самым серьезным видом принялась преподавать мне уроки стрелкового мастерства. Не скажу, что я запомнил хоть половину из её технических инструкций — я был слишком занят и сосредоточен на том, как Ванесса обнимала меня сзади, направляя мои руки и помогая правильно удерживать тяжелое ружье.

В таких идеальных условиях мне было абсолютно плевать на правильную технику дыхания, плавность нажатия на спуск или совмещение мушки с прицельной планкой. Я просто с огромным удовольствием кайфовал от того, что меня обнимает любимая девушка.

— Ну вот, а ты твердила, что это не свидание! — тихо хмыкнул я, чуть повернув голову к её лицу. — А сама уже вовсю обнимаешь меня на глазах у всего стрельбища. Ещё чуть-чуть — и мы дойдем до настоящих поцелуев.

— Алекс! — Ванесса густо покраснела, но взгляда не отвела. Затем в её глазах вспыхнул азартный огонек. — Хорошо! Раз уж ты так сильно хочешь поцелуй — выбей дважды подряд идеальную «десятку», и я тебя поцелую!

Когда на кону стоят такие серьезные и ценные ставки, стараться нужно на максимуме своих возможностей. Я честно замер, затаил дыхание и плавно потянул спуск.

БАМ! БАМ!

Но, увы, против законов физики и отсутствия реального опыта не попрешь — когда нет наработанной годами практики, даже сильнейшая мотивация не всегда спасает от разброса. Вместо «десяток» обе мои пули кучно легли в зону «восьмерки».

— Ну, почти, — с сочувствием и лёгкой смешинкой протянула Ванесса.

Впрочем, моим утешительным призом стал быстрый, невероятно нежный и теплый поцелуй в щеку, от которого плечо окончательно перестало болеть.

Вскоре к нашему пулевому рубежу присоединились и отцы. Генри, хоть и проиграл папе дуэль на тарелочках со счетом 7:10, пребывал в отличнейшем расположении духа. Хорошая стрелковая разрядка, запах порохового дыма и азарт честного состязания явно пошли всем на пользу.

— Ну что, молодежь, отстрелялись? — Генри с одобрением глянул на изрешеченную точно по центру мишень Ванессы и удовлетворенно хмыкнул. — Вижу, дочка в очередной раз доказала, что с нашей фамилией на рубеже шутки плохи. Предлагаю двигаться в сторону клубного дома: наши дамы наверняка уже заканчивают партию в бридж, да и праздничный обед в перголе скоро подадут.

Мы повернули к перголе Бэнкфортов, где нас встретили мама и Элеонора. Они выглядели невероятно посвежевшими, довольными и, судя по их загадочным, понимающим улыбкам, успели не только обсудить все кливлендские новости, но и детально рассмотреть архивы Chagrin Valley Hunt Club.

За праздничным обедом, изысканно сервированным стюардами, разговор тек невероятно легко, непринужденно и по-настоящему тепло. Никакого пафоса, светской фальши или условностей: Генри с искренним интересом расспрашивал отца о тонкостях советской офицерской службы и нюансах баллистики, а Элеонора с моей мамой с тихим, сдержанным удовольствием наблюдали за нами с Ванессой и с увлечением обсуждали домашние кулинарные рецепты.

И именно в разгар обеда Генри вдруг поднял свой бокал и во всеуслышание высказал мне искреннюю, глубокую благодарность. Как выяснилось, мои финансовые инсайты и аналитика касательно электродуговых металлургических заводов сработали идеальнейшим образом, а прогнозы по динамике развития IT-рынка и технологических стартапов уже сейчас начали сбываться с математической точностью.

— Алекс, парень, я скажу прямо, — с уважением произнес Генри, глядя мне прямо в глаза. — Благодаря твоим идеям за ближайшие пару лет наша семейная инвестиционная группа заработает миллиарды. Ну а ваша доля принесет вашей семье гарантированные миллионы.

И с теплой полуулыбкой Бэнкфорт-старший добавил:

— Так что, Алекс, если в твою светлую голову придут новые гениальные мысли — можешь звонить мне в любое время дня и ночи. Мой личный номер для тебя открыт всегда.

От этих слов Генри у Элеоноры и Ванессы буквально перехватило дыхание. И если про идею с мини-заводами и электродуговыми печами они в общих чертах слышали и раньше, то новость о том, что капитал Бэнкфортов вырастет, как минимум вдвое, исключительно благодаря знаниям парня из Украины, стала для них настоящим шоком. Ванесса замерла с десертной ложкой в руке, переводя изумленный взгляд с отца на меня, словно заново переоценивая масштаб моего интеллекта.

Конечно, одним лишь обедом наш выходной день в клубе не закончился. Chagrin Valley предлагал развлечения на любой, самый изысканный вкус, так что во второй половине дня нас ждала насыщенная программа.

Мы с Ванессами успели попробовать себя в верховой езде. Кататься верхом — это, конечно, потрясающее, ни с чем не сравнимое ощущение свободы. А вот забираться на огромную, фыркающую лошадь в первый раз в своей жизни — опыт, прямо скажем, крайне далекий от грациозности.

Зато чуть позже мы отправились на площадку для стрельбы из лука, и вот здесь я наконец-то взял полнейший, убедительный реванш за свое поражение на огневом рубеже! Как выяснилось, пускать стрелы из классического лука у меня получалось на порядок лучше, чем выцеливать мишени из гладкоствола. Я отстрелялся с точностью Робин Гуда, благодаря чему честно выиграл свой долгожданный, заслуженный поцелуй от Ванессы.

Затем мы сыграли партию в петанк, которая после упорной борьбы закончилась закономерной ничьей, и даже успели присоединиться к игре в крикет вместе с другими членами клуба.

В крикет я до этого дня не играл ни разу в жизни. Для меня эта созерцательная, британская игра показалась эдаким древним прообразом гольфа. Стоит ли говорить, что в крикете Ванесса, знавшая все нюансы и правила с раннего детства, легко и непринужденно переиграла меня по всем статьям.

В общем, наш воскресный день в охотничьем клубе прошел просто замечательно.

Этот день в Chagrin Valley Hunt Club окончательно закрепил то, что зародилось между нашими семьями еще прошлой осенью. Наш пикник доказал главное: мы стали по-настоящему близки. Без малейшей оглядки на миллионные счета, титулы, светские условности и разницу в происхождении.

***************************************************************************************

А затем наступила учебная неделя — последняя перед знаменитыми на весь мир Весенними каникулами (Spring Break).

Ох, сколько самых разных голливудских комедий, драм, триллеров и слэшеров было снято про эти каникулы! Да что там говорить, кинематографисты, работающие в категории «18+», тоже отнюдь не отставали, а скорее даже существенно превосходили голливудские студии по количеству выпущенных лент про безумства каникулярной недели.

Но в формате обычной школы это была просто долгожданная неделя отдыха, когда ученики разъезжались кто куда. Ванесса со своей семьей улетала в Италию — как выяснилось, у Бэнкфортов имелся собственный приватный бизнес-джет. Мэтт, Крис и его семья отправлялись греться на пляжи Флориды. Пейдж с родителями улетала в Калифорнию, а семьи Хлои и Эмили устраивали традиционный автопробег в самый центр США — на Великие Равнины.

По сути, из всей нашей компании на каникулах в Огайо оставались только я да Бекки. Я — потому что наша семья банально еще не успела спланировать подобный выезд, да и родителям по графику работы отпуск пока не полагался. А Бекки вместе с Фрэнком вовсю готовилась к участию в финале Научной ярмарки штата Огайо (Ohio State Science Day).

Кстати, они всё-таки забрали мой кастомный электрический трайк в качестве одного из главных натурных экспонатов — как наглядную отправную точку для презентации их проекта по развитию индивидуального экологичного транспорта. Причем мой трайк не перекрашивали и не снимали с него ни единой фирменной деколи. Так что все посетители выставочного центра в Коламбусе увидели мою машину при полном параде.

***************************************************************************************

Но прежде чем Ванесса улетит со своей семьей на Апеннины, нам с ней и Элеонорой предстояло посетить тот самый благотворительный вечер в Кливленде.

Дресс-код мероприятия строго предписывал вечерние костюмы или полные бальные платья. Генри из лучших побуждений хотел одолжить мне один из своих смокингов, но после быстрой примерки выяснилось, что на моей фигуре он сидит мешковато и откровенно плохо. Поэтому я остановил выбор на своем привычном приталенном итальянском костюме-тройке темно-графитового оттенка.

Элеонора оделась в потрясающее вечернее шелковое платье глубокого изумрудного тона, а Ванесса надела точь-в-точь такое же по фасону, но благородного сапфирового цвета. Вместе они смотрелись как два обработанных, идеально ограненных драгоценных камня.

Само собой, на прием нас повезли на длинном черном лимузине Бэнкфортов.

Нас ждал культовый Playhouse Square — а именно его исторический State Theatre. Это место считалось настоящей гордостью Кливленда: второй по величине театральный комплекс во всей США после нью-йоркского Линкольн-центра. Огромный монументальный холл с золотой лепной росписью, фресками, оригинальными венскими хрустальными люстрами и массивной парадной мраморной лестницей.

Сам благотворительный вечер организовывался в поддержку детских творческих школ штата, а культурная программа вечера заявлялась как «Итальянская опера и классика» — с живым исполнением знаменитых арий Пуччини и Верди.

Проходя по ковровой дорожке к холлу, я не удержался от легкой подколки:

— Кажется, твое итальянское путешествие начинается немного раньше запланированного.

— Ты будешь по мне скучать, Алекс? — Ванесса чуть повернула голову, приподняв аккуратные брови.

— Естественно, — честно ответил я. — Но у меня есть к тебе встречная просьба. Я знаю, что целую неделю мы не сможем нормально общаться. Поэтому дай обещание: как только вернешься из Европы, сразу приезжай к нам в гости. Устроим уютный семейный вечер — только ты и наша семья. Заодно во всех красках похвастаешься своими итальянскими впечатлениями.

Ответить Ванесса просто не успела, поскольку слово тут же взяла шедшая рядом Элеонора:

— Алекс, это замечательная идея! Приедем всей нашей семьей сразу после вашего возвращения.

И ровно в этот момент мы переступили порог парадного вестибюля театра.

Мероприятие строилось по классическому светскому канону: сначала закрытый тихоходный аукцион, где выставлялись художественные работы детей и выпускников опекаемых школ, а также пары начинающих кливлендских художников. Все собранные средства поступали напрямую на счета благотворительного фонда, где Элеонора являлась одним из ключевых попечителей. Этот фонд финансировал десятки творческих программ по всему Огайо — преимущественно на севере, но с парой грантов и для бедных южных округов. После аукциона гостей ждала оперная программа, а за ней — легкий фуршет со шведским столом.

Перед стартом торгов Элеонора провела меня по залу, представляя своим знакомым — тем самым людям, которые по факту и рулили экономикой Кливленда и штата Огайо. Сразу скажу: эта процедура являлась чистейшей светской формальностью. Ни я не представлял особого практического интереса для этих степенных господ и дам в бриллиантах, ни они мне на данном этапе не сдались. Точек пересечения у нас пока не просматривалось.

Однако одно знакомство вышло по-настоящему примечательным.

Ванесса подвела меня к своей «подруге» — Мередит Крэнстон. Почему термин «подруга» напрашивался исключительно в кавычках? Да потому что они органически терпеть друг друга не могли! Впрочем, на публике обе девушки были обязаны держать безупречное лицо: отец Ванессы и отец Мередит имели несколько крупных совместных инвестиционных проектов и сохраняли дружеский нейтралитет. Но когда дело касалось их дочерей, в ход шли классические методы высшего света: безупречные фальшивые улыбки при полной готовности в любой момент подставить сопернице изящную подножку.

И если я относился к Мередит с абсолютным нейтралитетом, то вот она меня за ровню ни Ванессе, ни уж тем более себе категорически не считала. Для Мередит парень из среднего-высокого экономического класса выглядел явным «чужаком».

Поскольку напрямую оскорблять меня или Ванессу в присутствии взрослых Мередит не могла, она вела диалог с помощью едва уловимых, ядовитых намеков на то, что я попал сюда «не из их круга». Её явно подмывало вывести нас из равновесия.

Наивная! Ванесса изначально относилась к ней с глухой враждебностью, а потому все колкости Мередит для нее весили меньше воздуха, затраченного на их произнесение. Ну а я… Со своим прошлым житейским багажом я просто физически не мог воспринимать вздорного подростка в качестве достойного оппонента, на которого стоило бы тратить нервы. Поэтому мы с Ванессой с непробиваемым спокойствием проглатывали все ее тонкие выпады, сохраняя предельно дружелюбный тон диалога, что постепенно начинало дико злить саму Мередит.

В конце концов, исчерпав стандартные шпильки, она решила эффектно указать мне на мое «происхождение» и продемонстрировать собственное академическое превосходство. И не придумала ничего лучше, как вальяжно обратиться ко мне на… русском языке.

С чего Мередит решила, что парень с фамилией Коваленко не владеет русским языком или смутится от такого перехода — оставалось загадкой. Но ее выражение лица надо было видеть! Степень её глухого шока, когда я не просто спокойно ответил ей на чистейшем русском языке, но и с вежливым наклоном головы похвалил её мягкий акцент и вполне грамотное склонение падежей, описанию поддавалась с трудом.

Ванесса рядом со мной едва не свалилась от восторга, скромно прикрывая сияющую улыбку изящной ладошкой — уж она-то прекрасно знала, откуда я приехал и какими языками владею.

Мы как раз прогуливались вдоль стендов с работами выпускников, когда мое внимание привлекла одна необычная картина. Нет, в моем прошлом-будущем она не являлась всемирно известным шедевром. Меня она зацепила именно технологией: работа была выполнена… на компьютере! Точнее, создана в ранних версиях цифровых графических редакторов. Это отчетливо прослеживалось в специфических кислотных оттенках и гипертрофированной детализации лиц персонажей.

И я твердо решил выкупить этот арт. Изображенный там седой архимаг с сияющим тессерактом в руках посреди глубокого космоса смотрелся чертовски стильно.

Ванесса вежливо похвалила мой выбор, хотя по ее глазам я видел — она так и не поняла, чем меня зацепил этот цифровой концепт. Мередит же, напротив, тут же сочно прошлась по теме того, что кое-кто абсолютно ничего не смыслит в классическом изобразительном искусстве.

В этот момент к нашему кружку подошли взрослые — Элеонора, родители Мередит и еще пара влиятельных гостей. А вместе с ними шел пожилой японец в безупречном фраке. Он выглядел как классический глава мощного азиатского дзайбацу, но — вот парадокс! — при нем почему-то не наблюдалось личного переводчика.

Проблема заключалась в том, что сам почтенный японец крайне скудно и с диким акцентом изъяснялся по-английски, а встречающая его сторона вообще не знала по-японски ни единого слова.

И всё бы ничего, но гость — господин Сабуро Арисака — выразил искреннее желание приобрести сразу несколько детских работ для своего загородного поместья под Токио. А организаторы вечера не могли внятно ответить ни на один его вопрос, что явно огорчало японца и быстро сводило его меценатский порыв на нет.

Встревать в разговор высшего общества без приглашения считалось дурным тоном, поэтому я слегка наклонился к Элеоноре:

— Миссис Бэнкфорт, — прошептал я (мы находились на публике, так что никаких «Элеонор»), — я могу помочь с этой проблемой.

— Как, Алекс? — удивилась она. — Только не говори мне, что ты знаешь японский!

— Хорошо, не буду, — с легкой улыбкой ответил я. — Просто скажу, что свободно владею конструкциями кейго и умею читать и писать на катакане, хирагане и кандзи.

Элеонора уставилась на меня так, будто я только что на ее глазах прочитал заклинание призыва бесов из преисподней. Естественно, она понятия не имела, что означают эти востоковедческие термины.

— Переводя на простой язык: я владею японским на уровне носителя.

И это не было бахвальством. В своей прошлой жизни мне довелось долго работать с крупными корпоративными клиентами в Японии. А когда тебя нанимают транснациональные гиганты тушить вспыхнувшие пожары, с которыми не справился их штатный юридический отдел, знание вежливого языкового этикета кейго — это не экзотическое хобби, а базовый инструмент выживания. Если ты не знаешь, как правильным термином обратиться к вице-президенту корпорации из Токио и под каким углом подать визитку, мультимиллионная сделка умрет, не успев начаться.

Элеонора смерила меня изумленным взглядом, но как попечитель фонда она не могла допустить, чтобы мероприятие провалило продажу.

— Хорошо, сейчас я все устрою, — решительно кивнула она. — Хуже уже все равно не будет — у нас тут действительно нет никого, кто свяжет хотя бы пару слов по-японски.

Ей потребовалось меньше двух минут. И вот меня официально представляют господину Арисаке. Чудес от подростка никто не ждал — организаторы просто пытались сгладить неловкость. Я даже услышал, как Мередит шепчет на ухо Ванессе, что сейчас Коваленко опозорится на весь Кливленд.

Но стоило мне сделать правильный, глубокий поклон под нужным углом и выдать безупречную приветственную фразу на выверенном деловом кейго, как на лицах всех присутствующих нарисовался абсолютный, непередаваемый шок.

Правильные интонации, уважительные суффиксы, ровный монотонный темп речи без лишней европейской жестикуляции — и уже через пять минут господин Сабуро Арисака с искренним почтением слушал мой подробный рассказ об экспонатах. Разумеется, нюансы самих картин мне на ходу шептал наш искусствовед, а я переводил их на грамотный японский. И точно так же транслировал вопросы Арисаки-сана обратно.

В общем, и презентация работ, и сам аукцион, и концертная программа с банкетом прошли на высочайшем уровне. Более того, мне даже не пришлось тратить собственные деньги: благодарные организаторы торжественно подарили мне ту самую компьютерную картину с архимагом за услуги переводчика.

Уже поздно вечером, когда наш лимузин мчал обратно по ночному шоссе в сторону Солона, Ванесса мягко взяла меня за руку и тихо произнесла:

— Я даже не подозревала, насколько ты многогранен, Алекс… Ты и поешь, и танцуешь, и строишь собственный бизнес, и даешь моему отцу советы на миллиарды долларов… Скажи честно, Алекс, ты ангел?

И тут я почувствовал себя в одном шаге от провала.

— С ангелом меня еще точно никто не сравнивал, — усмехнулся я, глядя в ее темные глаза. — Но нет, Несс, я явно не ангел. Я просто скромный путешественник во времени. В далеком будущем мне было невероятно одиноко, вот я и отправился в прошлое искать свою настоящую любовь. И нашел тебя.

Ванесса тихо рассмеялась, качнув головой:

— Ох, Алекс… Ты и твои вечные безумные шуточки!

— Это не шуточки, это чистая ирония и тонкий сарказм, — с самым серьезным лицом парировал я.

— Так, за свою неисправимую дерзость ты официально наказан! — она шутливо надула губы. — Всю следующую неделю будешь жить абсолютно без моих поцелуев!

— Так ты же и так улетаешь в Италию, — хмыкнул я.

— Вот видишь! Мое наказание абсолютно неотвратимо!

Так и завершился этот насыщенный благотворительный вечер. На следующее утро Ванесса со своей семьей улетела в Европу, а я остался коротать весенние каникулы в родном Солоне.

***************************************************************************************

Но во всем этом каникулярном затишье был и свой огромный, однозначно позитивный момент. В маминой библиотеке во время весенних каникул проходила «Ночь библиотек» — уникальное событие, когда городская библиотека открывала свои двери для всех желающих на всю ночь.

История этого флешмоба берет свое начало в Берлине, но формат оказался настолько удачным, что очень быстро завоевал популярность по всему миру.

И поскольку делать в опустевшем Солоне мне было особо нечего, я с удовольствием отправился на библионочь.

И ни разу не пожалел. Несмотря на то что значительная часть школьников и их родителей разъехалась из города кто куда, оставшихся жителей тоже привлекла редкая возможность по-настоящему повеселиться и провести всю ночь в стенах библиотеки.

И чего только коллектив библиотеки не приготовил для гостей! Начать стоит с того, что Кливленд — город глубоко многонациональный, в котором активно действуют десятки различных культурных диаспор и объединений. Нашу библиотеку в Солоне почтили своим официальным визитом сразу три крупных общества: Американо-Японское, Американо-Украинское и Американо-Русское.

И они не просто пришли в качестве почетных гостей, а привезли с собой полноценные, яркие культурные программы.

Так что посетителей ждал удивительный калейдоскоп: и традиционный японский театр Но, и искрометный, зажигательный украинский гопак, и лаконичные, тонкие короткие пьесы Чехова. Именно с этих театральных и танцевальных номеров в главном зале и открылся наш вечер.

Помимо культурных обществ, руководство библиотеки договорилось с известным кливлендским фотографом, чтобы тот провел полноценный интерактивный перформанс.

И мистер Анджело оправдал ожидания на все сто процентов — он показал нам настоящий рассвет. Да, именно рассвет. Но вся соль заключалась в том, как именно он это выстроил. По мере того как шла ночь, мистер Анджело прямо на одной из центральных стен читального зала скрупулезно выкладывал гигантское арт-панно из сотен и сотен фотографий ночного кливлендского неба, которое на снимках постепенно светлело и наливалось утренним солнцем.

Он буквально минута в минуту воспроизводил динамику наступления утра: от глубокой ночи со звездными снимками в самом низу, у самого плинтуса, и до верхнего яруса под галтелью, где во всей красоте показывались первые лучи солнца и мягкий рассвет.

Панно состояло из тысячи аккуратных фотографий формата 9×13 и занимало всю стену — почти три метра в высоту и под четыре с половиной метра в длину.

А поскольку мистер Анджело работал в режиме живого лайв-перформанса, композиция формировалась буквально на глазах у завороженных зрителей. И когда мастер, стоя на самом верху стремянки, ровно с наступлением первых реальных солнечных лучей за окном прикрепил последнюю фотографию, весь зал взорвался овациями. Это представление стало ключевой темой для городских разговоров на несколько недель вперед, и приток постоянных посетителей в мамину библиотеку ощутимо вырос.

Впрочем, не только театральными и художественными перфомансами запомнилась эта ночь.

В уютном уголке библиотеки выступал отличный живой коллектив — молодой джазовый ансамбль, наполнявший мягкий сумрак зала стильными, обволакивающими импровизациями.

Более того, музыканты устроили настоящий интерактив: они охотно разрешали зрителям поучаствовать в своем выступлении и сыграть свободную партию на саксофоне, ритм-гитаре или клавишах. Вот тут отрывались абсолютно все — от совсем юных гостей до самых почтенных пенсионеров Солона.

Ансамбль же на все сто процентов оправдывал статус джазового: ребята буквально на лету подхватывали ритм и перестраивали всю гармоническую тему в зависимости от того, насколько умело или, наоборот, хаотично пытался играть очередной импровизированный солист. Это был тот самый первородный, настоящий джаз в его лучшем и самом искреннем проявлении — где нет жестких канонов и сухих партитур, а есть лишь чистая энергия, драйв и ничем не ограниченное веселье.

В соседних же секциях читального зала кипели свои, не менее азартные страсти. Там вовсю шли настольные баталии: от классических шашек, шахмат и древнего восточного Го до полноценных партий в Dungeons & Dragons и фэнтезийный Warhammer.

Отдельного внимания заслуживала выставка детальных стендовых моделей и масштабных военных диорам. Секция была посвящена в основном сражениям Тихоокеанского театра военных действий Второй мировой и эпизодам Вьетнамской войны. А прямо по соседству с исторической классикой расположилась выставка раскрашенных вручную моделей космических легионов из вселенной Warhammer 40k.

А к самому утру гостей ждал потрясающий кулинарный финал — настоящие традиционные блины с самым разным набором топпингов. Представители ячеек Русского и Украинского обществ обустроили кулинарную зону прямо в читальном зале и напекли гигантскую гору горячих блинов, щедро угощая каждого засидевшегося до утра посетителя.

В общем, библионочь удалась на славу, подарив мне один из самых ярких и уютных эпизодов этих весенних каникул.

Скажу больше: и мне, и остальным ученикам, побывавшим на этом ночном празднике, потом искренне завидовали абсолютно все ребята из нашей школы, уехавшие на каникулы с родителями.

Ведь для тихого, благополучного и местами чопорного пригорода Солона подобное событие проводилось впервые в истории и стало абсолютной культурной новинкой. Когда уехавшие вернулись в город и услышали наши горячие рассказы про живую джазовую импровизацию, чеховские пьесы, зажигательный гопак, настольные баталии до рассвета и то самое завораживающее панно мистера Анджело, их накрыла волна откровенного сожаления.

Как я понял позже из разговоров в школьных коридорах, очень многие на следующий год заранее вознамерились упросить своих родителей никуда не уезжать на весенние каникулы — а провести эту ночь в стенах родной библиотеки.

****************************************************************************************

Ну а к самому концу каникулярной недели из своего захватывающего итальянского турне вернулись Бэнкфорты. И уже в воскресенье они всей семьей приехали к нам в гости.

Погода стояла по-весеннему свежая, но уже достаточно теплая и солнечная, поэтому мы решили устроить традиционное барбекю у нас во дворе, возле бассейна. Правда, сам бассейн пока оставался закрыт специальным плотным защитным покрывалом — его время еще не пришло.

По случаю возвращения Ванессы, Элеоноры и Генри мы с папой решили приготовить нечто особенное — монументальный Бифштекс по-флорентийски (Bistecca alla Fiorentina) на открытом гриле.

Мы взяли гигантские стэйки Ти-бон и Портерхаус толщиной минимум в три пальца — честные пять сантиметров, щедро посыпали их крупной морской солью и свежемолотым черным перцем. Мясо доводилось на раскаленных углях строго до сочного состояния medium rare. А прямо перед подачей отец смазывал румяную корочку свежей веточкой розмарина, обмакнутой в оливковое масло, после чего нарезал стейк толстыми, аппетитными ломтями и сбрызгивал несколькими каплями лимонного сока.

В общем, получился настоящий королевский тосканский стейк.

К нему мы подали ассорти из запеченных на гриле овощей и наш фирменный домашний картофель в мундире. Рецепт был прост, но гениален: сырой крупный клубень разрезается пополам, внутрь кладутся сочные ломтики копченого бекона и грудинки, все это плотно заворачивается в фольгу и запекается в углях. Поскольку классического украинского сала в США с их промышленными кормами сыскать практически невозможно, мы выбрали лучшую мясную грудинку.

Семья Бэнкфортов от такого картофеля осталась в полном восторге. В стандартной американской традиции делают loaded baked potato, когда запеченный клубень надрезают сверху и кладут немного начинки, а наш вариант с пропитавшимся изнутри соком картофелем стал для них настоящим гастрономическим открытием.

Как выяснилось за столом, у Генри сработала просто фантастическая интуиция. В честь нашего тосканского меню он преподнес моему отцу бутылку легендарного вина — Sassicaia 1997 года. Генри расписал его с истинным аристократическим смаком: мол, это супертосканское вино с мощным, негибким «мужским» характером, глубокое, с благородными оттенками сафьяновой кожи, сушеного кедра, дорогого табака и спелых темных ягод.

Папа откупорил бутылку прямо во время обеда, так что по небольшому бокалу досталось даже нам с Ванессой. Всей нашей семье вино действительно безумно понравилось. Я тоже кивал с максимально умным и знающим видом, хотя, если положить руку на сердце, в изысканных винах я не понимал ровным счетом ничего.

Из алкоголя в своей прошлой жизни я всегда предпочитал исключительно сладкие напитки — будь то десертные вина, полусладкое шампанское или яркие коктейли. А технология выбора в магазине у меня всегда была предельно простая: прийти, спросить у продавца, что есть из самого сладкого, и выбрать ту бутылку, где этикетка напечатана красивее.

В прошлой жизни мои коллеги и друзья из высших юридических и корпоративных кругов искренне поражались моей способности пить любой шмурдяк, лишь бы он был сладким. Но открою секрет: на всех их пафосных корпоративных вечеринках весь этот элитный аристократизм жил ровно до третьего бокала. А потом… потом мы с одинаковым удовольствием глушили всё, что горит, льется и содержит градус.

Элеонора тоже приехала не с пустыми руками: она подарила моей маме изящную вазу для фруктов из настоящего муранского стекла и бутылочку редчайшего выдержанного бальзамического уксуса Aceto Balsamico Tradizionale di Modena DOP.

А Ванесса вручила мне свой личный сувенир — фирменные велосипедные кожаные перчатки от Ferrari. Выполненные в глубоком коричневом цвете из мягчайшей кожи наппа, с аккуратной перфорацией и тисненой эмблемой, они смотрелись просто отпадно. Подарок попал точно в цель.

Весь день пролетел в легком, непринужденном общении. Семья Бэнкфортов со всеми красками и деталями рассказывала о своем путешествии по солнечной Италии, мои родители делились воспоминаниями о поездках по Украине, России и их живописным местам, а я, вспоминая свои визиты в Рим из прошлого, выдавал факты о Колизее и Ватикане, аккуратно подавая их как знания, почерпнутые из исторических книг и путеводителей.

А на закате дня, когда над двором зажглись мягкие садовые фонари, я решил сделать для Ванессы небольшой сюрприз.

Принеся из дома свою акустическую гитару, я уселся на краю террасы и сыграл для нее несколько невероятно красивых песен про любовь, в которых скрывался простой подтекст — про то, как сильно я скучал по ней всю эту неделю.

В мой импровизированный сет-лист вошли адаптированные на английский язык переложения «Острова», лиричной «Дождь» от группы «Элизиум» и проникновенная «Свет Луны» от Алекса Луна. Я старался изо всех сил, вкладывая в аккомпанемент гитары весь свой вокал и эмоции. Ванесса сидела напротив, не сводя с меня сияющих глаз, а наши мамы тихо умилялись на заднем плане.

Но, как известно, всё хорошее рано или поздно подходит к концу. Закончился и наш замечательный воскресный пикник. Гости разъехались, а впереди нас с Ванессой ждало начало нового учебного семестра.

Меня же, помимо уроков и спортивных тренировок, ждал особый «бонус» — законная отработка школьного наказания на самом Дне Земли.

Но до этого праздника жизни еще надо было дожить.

***********************************************************************************

Новый учебный семестр начался предельно бодро: преподаватели без долгих раскачек включили повышенную передачу и принялись активно готовить нас к финальным годовым тестам. Ну а в нашей привычной компании друзей тем временем произошло неожиданное и крайне интересное пополнение.

В первый же учебный день — сразу после каникул и, по совместительству, триумфального финала Научной ярмарки штата — Бекки появилась в школьной столовой на обеде в сопровождении парня. И это само по себе смотрелось дико необычно.

Нет, то, что Бекки пользовалась безумной популярностью у сверстников, понимали абсолютно все. Яркая, красивая, неимоверно позитивная и не умеющая сидеть на месте ни секунды, она становилась душой любой компании буквально за пять минут общения. Но почему-то школьные ухажеры панически боялись предложить ей хоть что-то большее, чем простую приятельскую дружбу.

Вся наша компания — за исключением меня — свято верила, что виной всему был ее суровый и гиперопекающий старший брат Фрэнк. Я же считал иначе: просто все окружающие парни были Бекки элементарно не интересны с точки зрения романтики.

Поэтому мы искренне изумились уже тому факту, что Бекки сама — подчеркиваю, самолично! — притащила за наш обеденный стол какого-то незнакомого парня. Причем по его виду отчетливо читалось: идти в шумную компанию он явно не горел желанием, но отказать гиперактивной и решительной Бекки просто не смог из чистого мужского великодушия.

— Ребята, всем привет! — с порога громко объявляла Бекки, сияя как новенький доллар. — Знакомьтесь, это Лео! Мы с ним пересеклись на ярмарке в Коламбусе. Он там собрал какую-то невероятную штуку из старых системников… как бишь её… проект по рассредоточенным вычислениям!

Парень тихо вздохнул, привычным движением поправил очки в тонкой оправе на переносице и чуть слышно буркнул:

— Вообще-то, модель параллельной обработки процессов… Но судейская коллегия всё равно записала в диплом «распределённые вычисления».

Пока наши друзья с трудом переваривали сам факт того, что Бекки привела к нам парня, я чисто машинально, одновременно с Лео, на автомате поправил её:

— По распараллеливанию процессов, Бекки. В самих вычислениях там как раз ничего сложного, вся суть в грамотной диспетчеризации и распределении потоков.

Разговор за столом мгновенно затих. Лео, который до этого стоял чуть в стороне и отстраненно разглядывал носки своих кед, резко вскинул голову. На его лице читался настоящий, нескрываемый шок.

— А… ты откуда узнал, Алекс? — запнувшись, переспросил он. — Тебя же не было в выставочном комплексе. Наша учительница по физике два дня подряд упрямо называла это «сетевыми вычислениями», а ты…

— Просто элементарная логика, — я вовремя прикусил язык, чтобы случайно не ляпнуть лишнего про многопоточность, серверные стойки и микроархитектуру ядер из будущего. — Если у тебя под столом стоит шесть жестко увязанных коробок, ты распределяешь между ними не сухие массивные данные, а именно процессы выполнения.

Лео смотрел на меня так, будто у меня на лбу только что прорезался третий глаз. На протяжении трех дней на ярмарке взрослые дяди в строгих костюмах и с профессорскими степенями лишь кивали с умным видом, а тут парень за две секунды легко отделил «вычисления» от «процессов» и сформулировал суть его инженерной работы точнее, чем члены жюри.

— Да неважно! — легко отмахнулась Бекки. — Главное — Лео классный парень, и с ним невероятно легко общаться. В общем, с сегодняшнего дня он обедает с нами!

— Бекки, ты хотя бы для видимости соблюдения элементарных приличий спросила у Лео, хочет ли он сам сидеть с нами за одним столом? — Ванесса попыталась деликатно пробудить в подруге хоть какие-то остатки чувства такта.

— Ой, да ладно тебе! Мы — самая крутая и классная компания в этой школе, кто вообще в здравом уме откажется сидеть с нами? — как стало окончательно понятно, чувство такта у Бекки спало беспробудным сном.

Впрочем, было с первого взгляда видно, что Лео — парень крайне глубокий и интересный. Все-таки далеко не каждый школьник способен из нескольких списанных системных блоков собрать наглядный, действующий прообраз многоядерного вычислительного кластера.

— В любом случае, добро пожаловать к нашему столу, Лео! — улыбнулся я, указывая на свободный стул. — Как ты уже наверняка знаешь, я Алекс, это Ванесса, Пейдж, Мэтт, а это мои одноклассницы — Хлоя и Эмили. С нами еще тусуются Крис и Миранда, но у них обеденный перерыв выпадает на другой таймслот. Садись, расскажи про свой проект подробнее.

— Спасибо. Всем привет, я Леонард Мейер, — он снова поправил очки и аккуратно сел рядом. — Учусь с Бекки в одном классе. Мой проект на самом деле довольно простой: я взял старые компы из компании своего отца и соединил их через обычные свитчи в единую сеть. На базе Linux написал простенькую управляющую программу распределения ресурсов. Главная цель — наглядно показать, что связка из нескольких слабых машин способна работать наравне с одной, но безумно дорогой супермашиной.

— Понятно, — кивнул я, быстро прокручивая в голове схему. — Один системник работает как главный контроллер, который распределяет задачи, а остальные пять выполняют команды? Классическая связка «Мастер-Слейв»?

Лео посмотрел на меня со странным удивлением и даже немного опешил:

— Э-э… нет, Алекс. В том-то и фишка, что все компы работают абсолютно на равных. Ввод задач и управление процессом идут с абсолютно любой машины в цепи, а программа сама подхватывает свободные ресурсы.

Я про себя лишь восхищенно ухмыльнулся. В моем представлении обывателя из будущего — человека, смотревшего обзоры железа на Ютубе и умеющего собрать ПК по готовой инструкции, — в любом многопроцессорном узле обязательно обязан был присутствовать главный «мозг-контроллер», раздающий команды ведомым блокам. А парень умудрился в 2003 году написать децентрализованную систему, где вообще нет «главного» и «подчиненного», и где с абсолютно любой коробки можно запустить параллельный процесс. Чертовски нестандартный и изящный инженерный ход.

— Так это получается еще круче, чем я думал! — искренне похвалил я.

Как выяснилось в ходе дальнейшего разговора, отец Лео возглавлял отдел исследований и разработки в крупной кливлендской технологической фирме, а его мама являлась профессором химии в Университете штата Огайо (OSU). Сам Лео до самозабвения увлекался компьютерным железом и софтом и твердо намеревался стать высококлассным компьютерным инженером.

Своей некоторой зажатостью он чем-то напоминал меня самого — еще из той, прошлой жизни, когда я был подростком. Я тоже рос довольно скованным и стеснительным в общении со сверстниками и тоже когда-то всерьез мечтал стать инженером-программистом. Но затем узнал, что ключевым профильным предметом там является высшая алгебра, и быстро осознал: со своими гуманитарными мозгами я эту математическую стену просто не прошибу. Поэтому мой выбор в итоге пал на сугубо гуманитарную юриспруденцию.

Впрочем, стоит сказать, что как только Лео окончательно пообтесался в нашей компании, он буквально расцвел на глазах. Выяснилось, что он великолепно умеет и остроумно пошутить, и поддержать глубокий разговор буквально обо всем на свете.

Со временем окружающие даже начали говорить, что мы с Лео смахиваем на родных братьев: оба носим очки, оба обладаем широким кругозором и оба умеем выдать шутку с хорошим огнем и сочной перчинкой. В общем, Лео мгновенно стал абсолютно своим в нашем кругу.

А уже через пару недель он и вовсе официально стал парнем Бекки. Так что вскоре наше содружество приросло еще одной замечательной парой на групповых свиданиях.

************************************************************************************

И кстати, о свиданиях. Как-то во второй половине недели мы всей нашей большой компанией отправились в крупнейший центр аркадных автоматов в Солоне. И оторвались там по полной программе!

Начать стоит с того, что мы с парнями первоначально сфокусировались на силовых автоматах — с азартом соревновались друг с другом на культовых «Sonic Blast Man» и силовом «Arm Wrestling Arcade».

А вот девушки безжалостно обыгрывали нас там, где требовались предельная точность, реакция и ловкость. Особенно усердствовала Ванесса: она с легкостью обходила меня на виртуальных тирах, с лукавой улыбкой потешаясь над моей недавней «снайперской» техникой на стрельбище в охотничьем клубе.

Настоящий кайф мы получили, когда всей оравой облепили столы для аэрохоккея. Играли по принципу «парни против девушек», причем ради абсолютной честности действовало строгое правило: играть против своей пары категорически запрещалось. И пока мы с парнями делали ставку на силовые, резкие и прямолинейные удары, девушки технично переигрывали нас за счет коротких, филигранных пасов и хитроумных отскоков от бортиков.

Затем вся компания переместилась к танцевальной платформе «Dance Dance Revolution». И тут безоговорочно всех порвала Пейдж: благодаря своему богатому опыту чирлидера она идеально чувствовала ритм и выдавала невероятные па. Вторым же по количеству набранных очков неожиданно стал Лео. Как выяснилось, у него дома имелась консольная версия этой игры, и их семья любила по выходным устраивать настоящие танцевальные батлы.

Мэтт и Крис показали высший класс на автомате «Time Crisis 2» — кооперативном тире с педалями для укрытия. Они без малейших проблем прошлись по всей сюжетной кампании, азартно перекликаясь на весь зал и прикрывая друг другу спину.

Но настоящим венцом того вечера стали наши с Ванессой и Пейдж гонки на новеньком симуляторе Initial D Arcade Stage Ver. 2.

Его три месяца назад установили в аркадном зале, но я уже успел полюбить этот симулятор. Секрет был прост: в своей прошлой жизни я искренне обожал аниме Initial D и его продолжение MF Ghost. Скажу больше: именно история легендарного Такуми Фудзивары в свое время привела меня сначала в глубокий симрейсинг и JDM-культуру, а затем и на полноценные реальные трек-дни.

И хотя у меня в будущем не было каноничных автомобилей главных героев (к моменту, когда я смог позволить себе машины для развлечения, они превратились в безумно дорогую и очень редкую классику), я являлся владельцем двух их прямых духовных «наследников» — взрывного Nissan GT-R R35 и задорной Toyota GT86.

Разумеется, для этого автомата у меня была специальная карта памяти. И даже не одна: в стильном кожаном кардхолдере с логотипом Фонда Вэнса (одолжил у отца, отличная выделка) я носил сразу три карты.

Мой виртуальный гараж состоял из культовой Toyota AE86 Такуми, мрачного Nissan Skyline R32 Такеши Наказато и белоснежной Mazda RX-7 FD3S, как у Рёске Такахаши. На черно-белой «Тойоте» у меня числилось больше всего заездов — порядка тридцати, а на остальных стволах — в районе двадцати.

Сначала я проехался с Пейдж. Мы всё никак не могли выяснить, кто из нас лучший водитель — на других аркадах счет по победам у нас держался равный. Но сегодня навыки и хладнокровный расчет оказались на моей стороне: из трех заездов я выиграл все три.

Вот тогда-то Ванесса и решила вступиться за честь подруги и проучить своего парня.

Следует признать: в отличие от меня, и Ванесса, и Пейдж регулярно занимались картингом. В реальном заезде на открытом картодроме они обе привезли бы мне четверть круга в восьми случаях из десяти — я-то всегда оставался фанатом тяжелых кузовных машин. Но вот на неподвижном аркадном автомате всё работало по совершенно иным законам.

В чем заключался мой секрет? В огромном опыте симрейсинга. В прошлой жизни я обожал гоняться в любительских цифровых лигах. Там имелся важный нюанс: у меня стоял крутой руль с прямым приводом (Direct Drive), смонтированный на статичном стальном кокпите. Полноценную подвижную гидравлическую платформу я считал излишней — ее требовалось буквально забетонировать в перекрытия, а я предпочитал жить в пентхаусах высоток. В итоге я привык полагаться в гонке исключительно на глаза и обратную связь на руле. Я научился видеть начало заноса за мгновение до того, как его успевало передать оборудование. И в неподвижном кресле Initial D этот навык превращался в абсолютное оружие.

Для победы над Пейдж я использовал Ниссан — на нем стоял минимум тюнинга, и ее машины были даже чуть мощнее, но я выезжал за счет чистоты траекторий.

Но когда против меня за соседний ковш села Ванесса, она произнесла с вызовом:

— Алекс, только попробуй мне поддаться! Едем на полную катушку, в полную мощь!

Что ж, настало время достать свою самую прокачанную карту — «Тойоту». Технически она соответствовала машине Такуми из пятого сезона: гоночный мотор от кольцевой Toyota AE101 из группы А, сумасшедшая настройка коробки передач и подвески. Но внешне — скромная стоковая черно-белая Toyota Corolla Trueno в легендарной раскраске «Панда».

Ванесса быстрыми нажатиями пролистывала список машин на ярком CRT-мониторе, пока её взгляд не зацепился за знакомый силуэт.

— О, Honda S2000! — Ванесса с победной улыбкой нажала кнопку выбора. — На точно такой же ездит старшая сестра моей подруги из загородного клуба. Серебристый родстер. Она один раз давала мне порулить на приватной дороге — у неё потрясающий, острый отклик, совсем как у нормального гоночного карта! Вот на ней я тебя и сделаю, Алекс!

Водить в Огайо по закону разрешалось лишь с пятнадцати с половиной лет. Но давайте скажем честно: что у нас, что в США всегда можно уговорить близких дать порулить на пустой проселочной дороге где-нибудь в полях. Судя по всему, Ванесса уже начала потихоньку готовиться к получению прав и берет частные уроки вождения втихаря от дорожной полиции.

— Алекс, ты серьезно? — Пейдж с иронией усмехнулась из-за спины Ванессы, замечая мой выбор. — Ты берешь этот старый квадратный хэтчбек против Хонды? У тебя же даже лошадиных сил на бумаге меньше!

Трассой заезда мы выбрали легендарный спуск Акины — всё строго по канону, с финальными пятью последовательными шпильками. К слову, хотя гора Акина и являлась выдумкой автора манги, этот спуск один в один существует в реальности — это легендарная трасса на горе Харуна в префектуре Гумма. В своей прошлой жизни я даже пару раз прокатился по ней, когда работал в Японии.

Загорелся зеленый сигнал, я выжал педаль газа в пол — и из верхних динамиков кабинета вырвался не привычный басовитый гул, а свирепый металлический визг на 11 000 оборотов в минуту. Этот рев кольцевого болида Group A заставил даже Лео вздрогнуть.

На стартовой прямой мощная S2000 Ванессы легко вырвалась вперед. Она ехала безупречно — резала апексы строго по правилам картинга. Но как только начались частые перекладки на спуске, Ванесса попала в ловушку. В реальном карте пилот чувствует занос телом через боковую перегрузку. В неподвижном пластиковом кресле автомата этого чувства физически не было. Ванесса подсознательно ждала толчка в бок, запаздывала с контррулением на долю секунды и теряла траекторию.

Я же сидел абсолютно расслабленно. Мой мозг читал машину только по поведению руля. Как только передняя ось теряла зацеп, руль в руках резко «пустел». Я гасил снос микрорулением и филигранной работой газом.

В последней связке поворотов, пока Ванесса пыталась нащупать грань сцепления корпусом, я поймал момент разгрузки, перекрестил траекторию по внутреннему радиусу и выскочил к финишу на полкорпуса раньше.

WINNER: ALEX

Пейдж застыла с открытым ртом. Ванесса смотрела на экран с глубоким непониманием, переведя изумленный взгляд с руля на свои ладони:

— Как?! Я вообще не чувствовала момент, когда задняя ось отрывается! А ты ловил её ещё до того, как машина начинала скользить!

— Секрет в кистях рук, Ванесса, — спокойно вытер я ладони. — Карт говорит с тобой через всё тело, а этот автомат — только через вибрацию и сопротивление руля. Ты ждала толчка в спину, а нужно было слушать, как «пустеет» руль.

Ванесса закусила губу. В её глазах вспыхнул настоящий спортивный азарт.

— Ну уж нет! Ещё один раунд! — жестко чеканя слова, она бросила пару жетонов в монетоприемник. — Раз на заднем приводе эта железка не передаёт вес, я возьму то, что держится за асфальт зубами!

Она пролистала список и ткнула в ярко-синюю Subaru Impreza WRX STi — легендарную полноприводную «пучеглазую» Импрезу с огромным антикрылом.

— Полный привод! — хмыкнула Ванесса. — Ей не нужно считывать снос задней оси. Она просто впивается в дорогу всеми четырьмя колесами. Посмотрим, как твоя заднеприводная коробочка поспевает за этим монстром.

— Тот же спуск? — ухмыльнулся я.

— Тот же спуск!

На этот раз Ванесса пошла в агрессивную атаку. Полный привод Субару прощал ей отсутствие физических перегрузок — машина прощала мелкие ошибки и мчалась по Акине как по рельсам. На прямых и плавных дугах её WRX STi уходила в отрыв, и Пейдж за нашей спиной уже начала победно пританцовывать.

Но я знал главное: мы стремительно приближались к пяти последовательным шпилькам Акины.

В Initial D Arcade Stage Ver. 2 полноприводные машины вроде Субару имеют одну беду — на сверхвысоких скоростях в крутых поворотах они начинают страшно «плужить» передком, страдая от тяжелой недостаточной поворачиваемости. Ванесса на полной скорости влетит в шпильку, попытается повернуть, но масса Субару потащит её к внешнему отбойнику, заставляя ударить по тормозам.

У меня оставался один шанс. Главный финт, ради которого любой фанат аниме садится за этот автомат.

Мы подлетали к первой узкой шпильке. Субару Ванессы шла по внешнему радиусу. Ванесса зажала тормоз, блокируя колеса, чтобы вписаться. Я же вообще не стал тормозить до привычной точки.

— Алекс, ты сдурел?! Ты же врежешься! — крикнула Пейдж.

Я вывернул руль влево и с силой «уронил» переднее внутреннее колесо моей AE86 прямо в бетонную ливневку на внутренней стороне поворота.

В игре сработала уникальная физика: правое колесо зацепилось за край канавы, заблокировав центробежную силу. Машину буквально «приклеило» к внутреннему радиусу. Не теряя скорости, моя Trueno прошла шпильку по безумной, невозможной дуге, проскользнув в сантиметре от борта Субару Ванессы!

Из динамиков загремел культовый евробит, а на экране мой хэтчбек выскочил из поворота на первой позиции.

— ЧТО?! — Ванесса от шока едва не выпустила руль из рук. — Он… он ехал прямо по ливневке?!

На второй и третьей шпильке я повторил трюк с канавой (Gutter Run / Mizu-otoshi), фиксируя колесо в бетоне и уходя в поворот без потери скорости. На финишную прямую я вышел с отрывом в три корпуса.

WINNER: ALEX

Зал вокруг нас взревел. Мэтт и Крис орали что-то невнятное, Лео стоял с круглыми от изумления глазами, а Пейдж просто смотрела на меня как на инопланетянина.

Ванесса откинулась на спинку пластикового ковша, тяжело дыша. На её щеках горел яркий румянец, но на губах играла восхищенная ухмылка.

— Это же… физически невозможно, — тихо проговорила она, переводя взгляд с экрана на меня. — Ты зацепил колесом край бетонной канавы, чтобы погасить инерцию? Кто вообще до такого додумывается?!

— Такуми Фудзивара, — с легким поклоном ответил я, пряча магнитную карту в карман. — Японский курьер, который возил тофу по этим горам. Да если честно, Ванесса, я обожаю это аниме! Я знаю этот спуск Акины вдоль и поперёк, а эта ливневка — по сути, легальный чит-код от разработчиков, прописанный в физике игры.

Ванесса на секунду застыла, а потом весело рассмеялась, качнув головой:

— Ах ты обманщик! — с улыбкой выдохнула она, откидываясь на спинку кресла. — Завлек меня на незнакомую трассу и подсунул игровой чит! Всё, Алекс, ты попал. С тебя угощение… и поцелуй. За моральный ущерб и честное признание!

— Идёт, — ухмыльнулся я, сделав шаг к её кабинету. — Про угощение договорились, а с поцелуем затягивать не буду.

Я слегка наклонился и поцеловал её прямо под одобрительный свист Мэтта и смешки Пейдж. Ванесса оттаяла окончательно, с улыбкой обняв меня за шею.

— Но если отбросить игровые хитрости, — продолжил я, когда мы отвлеклись друг от друга, — зацеп и работа с покрытием здесь срисованы с реальных автогонок. Если тебе действительно интересно развить свои навыки пилота — попроси Генри устроить тебя в гоночную автошколу. У нас в Украине с этим сложно — есть буквально одна трасса, но тут в США совсем другое дело. Я знаю про трассу Мид-Огайо, но туда почти час езды. Наверняка есть что-то поближе. Учеба в таких школах, на закрытых треках, не требует наличия обычных водительских прав, так что у тебя есть отличная возможность научиться пилотировать более тяжелые машины на трассах с самым разным профилем.

Ванесса внимательно посмотрела на меня, заново переваривая мои слова. В её глазах мгновенно проскочила искра настоящего спортивного азарта.

Карт на ровном асфальте — это одно. Но настоящая гоночная трасса, работа с перераспределением массы машины, смена покрытий и геометрия зацепа — совсем другой уровень.

— Хм… Ты прав. Тут недалеко, в получасе езды, есть старая гоночная трасса — Nelson Ledges. Она действующая, там есть вся необходимая инфраструктура, в том числе и школы вождения для новичков. Попрошу отца записать меня туда на курсы! Но тогда, Алекс, с тебя обещание: как только у меня появится собственная машина, мы устроим гонку. На реальной трассе, на реальных машинах. И узнаем, кто из нас лучший пилот Солона!

— Несс, любимая моя, — хмыкнул я. — Мне пока двенадцать. Когда у тебя появится своя машина, мне еще и четырнадцати не исполнится. Меня не пустят на трассу еще пару лет.

— Ну, не совсем, — лукаво прищурилась Ванесса. — На обычный трек-день — да, там нужно быть старше. Но если арендовать всю трассу целиком на день и оформлять спортивную страховку, правила становятся куда мягче. Ну а если нет — поедешь моим штурманом! Будешь кричать: «Несса, отметка 50, левый поворот, помедленнее, я боюсь, хочу обнимашек!»

— Договорились, пока не будем загадывать, — рассмеялся я.

Если бы Ванесса только знала… В её глазах я был просто парнем, который отлично разбирался в симуляторах и легко читал их алгоритмы. Она и понятия не имела, что за моей спиной — сотни кругов на самых крутых треках из прошлой жизни.

Да, сейчас я находился в теле подростка, и связка между моими взрослыми мозгами и молодым организмом еще не была отточена до идеала. Но я отлично знал, стоит мне хотя бы пару раз выкатиться на настоящий трек, сделать пару вкаточных сессий и дать телу ощутить реальные перегрузки — и рефлексы вернутся мгновенно.

— Ладно, гонщики, — рассмеялась Пейдж, прерывая нашу паузу. — Главное, чтобы вы на реальной дороге не начали искать канавы! Алекс, ты обещал угощение, так что марш к фуд-корту!

***************************************************************************************

Но настал тот самый день моей отработки — День Земли.

В апреле 2003 года День Земли в нашей школе встретили с традиционным для американских пригородов гипертрофированным энтузиазмом. Вся территория перед главным корпусом бурлила: из массивного двухкассетного бумбокса с CD-плеером на полную громкость гремел позитивный поп-рок, по фасаду висели свеженапечатанные плакаты, а газоны оккупировал школьный эко-клуб.

Ученики четко делились на два совершенно разных лагеря.

Первый — гиперактивные эко-активисты в одинаковых салатовых футболках и со значками «Save the Planet». Они с сияющими улыбками сажали крошечные фиалки в пластиковые горшочки, распевали агитационные куплеты и раздавали флаеры.

И второй лагерь — «Detention Gang», или наша штрафная бригада. Парни из категории школьных раздолбаев, которым завуч заменил отсидку после уроков на «полезный общественный труд на свежем воздухе». Я в этой компании оказался исключительно из-за того самого инцидента.

Естественно, все легкие и красивые задачи забрали себе активисты. А нашей штрафной бригаде из кузова заехавшего на газон пикапа выгрузили полсотни тяжеленных сорокафунтовых мешков с влажной древесной мульчой, от которой на метры вокруг шибало стойким запахом прелой коры и сырости. Наша задача была проста и сурова: растаскать эту радость по всем клумбам школьного двора и выкопать ямы под саженцы молодых дубов.

Вся эта американская эко-эйфория отдавала стойким, незабываемым ароматом классического советско-постсоветского субботника. Менялись только декорации: вместо красных кумачовых транспарантов висели зеленые флаги с изображением Земли, но сама суть оставалась неизменной — заставить людей бесплатно выполнять физическую работу под видом высшего общественного блага.

Я перекинул через плечо очередной сорокафунтовый мешок, прогибаясь под его весом. Земля в Огайо в середине апреля после затяжных дождей стояла каменистая, липкая и тяжелая. В голове сам собой всплыл старый анекдот про Ленина на субботнике. Ильич, как известно из советской живописи, на всех официальных картинах лично таскал одно и то же бревнышко. В наше время продвинутые граждане шутили, что бревно у него было надувным — чисто для красивых фотосессий.

— Эй, Коваленко, ты чего ухмыляешься? — буркнул идущий рядом Майк из параллельного класса, отбывавший наказание за прогулы. — Твоя спина сейчас отвалится, а ты улыбаешься, как на параде.

— Да так, — выдохнул я, сгружая мешок под пышную тую. — Думаю о том, что где-то в истории нас жестко кинули. Настоящие вожди на таких мероприятиях таскают надувные бревна, а нам с тобой досталась абсолютно реальная мульча.

Майк лишь тяжело запыхтел, вытирая пот со лба, но мою иронию оценил.

Не успел я вогнать лопату в сухую глину, как ко мне подскочила гиперактивная девушка из эко-клуба с сияющим взором. В руках она держала пачку бумажных наклеек с надписью «Я помог Земле сегодня!».

— Привет! Хочешь наклеечку? Повесь на грудь, чтобы все видели твой вклад!

Я замер, опираясь всем весом на черенок лопаты, и посмотрел на нее сверху вниз:

— Слушай… Если ты сейчас наклеишь это на меня, я случайно закопаю в этой яме не только дуб, но и тебя. Хочешь реально помочь Земле — принеси мне бутылку холодной воды.

Девушка испуганно моргнула, мгновенно осознала разницу между праздничной тусовкой и суровым каторжным трудом и предпочла молча ретироваться к своим горшочкам.

— Мощно ты её, — раздался хриплый голос из-за сарая, где хранился садовый инвентарь.

Там, опираясь на кирпичную стену, стоял наш школьный завхоз — пожилой, суровый мистер Миллер. Единственный адекватный взрослый во всем этом балагане. Ему от всей этой праздничной показухи было тошно еще больше, чем нам.

Он подманил меня рукой, достал из своего тайного ящика холодную баночку содовой и протянул мне:

— Держи, Коваленко. Заслужил. Эти умники из ученического совета свято верят, что если они посадят три куста рододендронов под вспышки фотоаппаратов, озоновая дыра над планетой моментально затянется. А мне потом всю эту херню поливать и пропалывать все лето.

Я с благодарностью принял банку, мы обменялись с мистером Миллером молчаливым мужским пониманием, и я вернулся к своей яме.

На большой перемене, когда школьный двор заполнился гуляющими учениками, у деревянного заборчика нашей клумбы материализовалась Ванесса. Она пришла не одна — чуть отдаль маячили Мэтт и Пейдж, с любопытством наблюдавшие за моим «трудовым перевоспитанием».

Ванесса опиралась на изгородь, держа в руках баночку ледяного чая. На ее губах играла сдержанная, но невероятно подкупающая ухмылка.

— Ну, как успехи в спасении экосистемы, Алекс? — она с удовольствием потянула чай через соломинку. — Планета уже чувствует твои титанические старания?

Я вытер взмокший лоб тыльной стороной грязной рабочей перчатки, моментально оставив на щеке сочную полосу темно-коричневой земли.

— Планета молчит, Несс. Зато моя поясница и плечи посылают мне вполне четкие и весьма недвусмысленные сигналы.

— Мой отец всегда говорит, что физический труд на свежем воздухе невероятно облагораживает человека, закаляет характер и выбивает дурь из головы.

— Передай Генри, что Владимир Ильич Ленин говорил ровно то же самое, — парировал я, опираясь на лопату. — И посмотри, чем все это в итоге закончилось для империи. Кстати, если ты принесла этот холодный чай не для того, чтобы дать мне сделать хотя бы глоток, то ты официально признаешься самым жестоким созданием во всем штате Огайо.

Ванесса весело рассмеялась. Окинув взглядом мои испачканные в липкой глине и мульче руки, она сделала шаг вперед, перешагнула через низкий бордюр и сама аккуратно поднесла баночку с соломинкой к моим губам.

Я сделал несколько жадных глотков прохладного напитка, пока Ванесса заботливо удерживала баночку, совершенно не смущаясь взглядов проходящих мимо учеников.

— Бедный мой спаситель планеты, — тихо прошептала она, доставая из кармана чистый носовой платок и мягко вытирая полосу грязи с моей щеки. — Выглядишь так, будто три дня пробирался через джунгли Амазонки.

— Зато у меня будет железное алиби на вечер, — улыбнулся я. — После такого подвига я имею полное право претендовать на самый большой гамбургер в городе и двойную порцию внимания.

К концу учебного дня последняя яма была выкопана, саженцы дубов установлены на свои места, а ровный слой прелой мульчи аккуратной укрыл все школьные клумбы.

Штрафная бригада закончила работу. Я вернул лопату мистеру Миллеру. Старый завхоз лишь молча окинул взглядом сделанную работу и скупо кивнул:

— Свободен, Коваленко. Нормально сработал.

На выходе со двора ко мне снова попыталась подскочить та самая гиперактивная девушка из эко-клуба, торжественно вручив-таки мне бумажный значок «Я помог Земле сегодня!».

Я принял значок с самым серьезным выражением лица, сделал три шага до ближайшего контейнера и с глубокой внутренней иронией отправил бумажку аккурат в отсек с надписью «Recyclable Paper» — для повторной переработки.

Возле ворот меня уже ждала Ванесса.

Весеннее солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая тихие улицы Солона в теплые золотистые тона. Мы пошли прочь от школы, рука в руке, восстанавливать потраченные калории и силы хорошим фастфудом. Наказание было официально отработано, апрельские каникулы остались позади, а впереди нас ждал финал учебного года.

Глава 14 Математика жизни и тихие победы

«Истинный капитал создается не сложением чистых чисел в финансовых отчетах, а умением находить общий язык с людьми и хранить верность своим принципам».— Из правил корпоративной стратегии и антикризисного управления

Май в Огайо пришел резко, почти без раскачки. Еще вчера над Солоном висела промозглая апрельская сырость, а уже в первых числах мая воздух прогрелся до по-настоящему летней духоты. Амебы-ученики в школьных коридорах окончательно потеряли всякую концентрацию, но расслабиться никому не давали: вместе с майским теплом нам торжественно раздали расписание годовых экзаменов.

Наши тесты выпадали на двадцатые числа. Семиклассникам предстояло сдать всего четыре основных предмета: алгебру, английский язык, естествознание и обществознание. Остальные дисциплины — элективы — закрывались проще, в формате защиты практических работ.

Мое регулярное присутствие в школьном симфоническом оркестре зачлось за счет общих концертов и выступлений на балах.

А вот с физкультурой халява не прошла — полное освобождение от экзамена давалось лишь со второго года активного участия в школьной спортивной команде. Пришлось сдавать нормативы наравне со всеми.

Но моей главной, почти непреодолимой проблемой ожидаемо стала математика.

Что я ходил весь год на уроки, что пролетал мимо них — мой взрослый прагматичный мозг органически отказывался воспринимать школьную алгебру. Мне от любой задачи требовались плотный жизненный смысл, объем, логика и понимание того, как эта хрень применяется в реальности.

Школьная же математика — это абсолютная царица голой, стерильной абстракции. И на этой почве у нас с ней происходил глухой системный конфликт. В итоговых оценках по алгебре я вечно перебивался с унылой «C» на хрупкую «B».

Зато в остальных науках числились твердые, монолитные «A». Наша классная дама, мисс Харрис, во мне души не чаяла и на уроках литературы постоянно устраивала мне интеллектуальный спарринг с остальными учениками. Похожие теплые отношения сложились и с мистером Дэвисом на обществознании — несмотря на наши кардинально противоположные взгляды на некоторые исторические процессы, я числился у него в негласных фаворитах.

Со стороны этот контраст выглядел дико. Ванесса, будучи круглой отличницей, искренне не понимала, как человек с моими мозгами, умением на лету анализировать сложнейшие явления и строить рабочие концепции не может одолеть банальную школьную программу.

В один из майских вечеров мы забились в самый тихий угол школьной библиотеки, обложившись учебниками и конспектами.

— Алекс, ну вот серьезно! — Ванесса с тихим стуком опустила ручку на стол и возмущенно посмотрела на меня через пачку тетрадей. — Ты свободно помогаешь мне с микроэкономикой, на пальцах расписываешь оптимизацию бизнес-процессов, но спотыкаешься на простейшем уравнении с двумя неизвестными? У тебя что, температура?

— Я абсолютно здоров, Несс, — вздохнул я, откидываясь на спинку стула и потирая переносицу. — Но пойми простые вещи. В настройке бизнес-процесса нет никакой магии. У тебя есть наглядная цель и конкретный набор инструментов. Ты анализируешь то, что имеешь, и применяешь это на практике. Затем смотришь на метрики эффективности: если работает паршиво — меняешь инструмент или дорабатываешь его. Повторять цикл до тех пор, пока на счету не материализуется первый миллион. Все предельно четко, логично и осязаемо. А вот эта чертова абстрактная неизвестная сводит меня с ума! Зачем она там? Почему я не могу вывести нормальное натуральное число? Почему результатом решения задачи становится еще одна идиотская формула? Ненавижу алгебру.

— Ага, — с откровенным, искрящимся сарказмом протянула Ванесса. — Алекс, заработавший свой первый миллион долларов, искренне ненавидит математику! И как ты только свои деньги считаешь?

— К твоему сведению, я пока заработал чуть больше полумиллиона, — абсолютно спокойно, без тени иронии поправил я её. — Но за веру в мое светлое финансовое будущее — спасибо. А деньги свои я лично не считаю. Для этого у меня есть специально обученные люди, получающие официальную зарплату.

Я не шутил. И не утрировал. Каждое мое слово было сухой правдой.

Ванесса замерла, её подбородок чуть дрогнул, а взгляд мгновенно потерял ироничный прищур.

— Стоп, Алекс… Я вообще-то пошутила про миллион! Только не говори мне, что ты реально на полпути к нему. Это уже какое-то совсем нескромное хвастовство.

— Договорились, не буду, — ухмыльнулся я. — Но за моральную поддержку всё равно благодарю.

— Алекс, ты же сейчас не шутишь? — она подалась вперед, понизив голос до шепота, чтобы не привлекать внимания строгой библиотекарши. — Ты правда заработал полмиллиона долларов?!

— Чуть больше. На конец апреля на моем личном счете в банке числилось пятьсот шестьдесят тысяч. А чему ты, собственно, удивляешься? Твои родители своими глазами видели всю официальную бухгалтерию нашей фирмы. Элеонора у нас в офисе до сих пор частый гость, а Генри отдельно похвалил отца за абсолютную чистоту и прозрачность финансовых отчетов.

— Алекс! — Ванесса округлила глаза и быстро зашептала, нависая над столом. — Я была уверена, что твоя мойка приносит… ну, тысяч пять в месяц! Но восемьдесят тысяч в месяц?! На пассивных услугах и автохимии?!

— Ну, во-первых, не совсем на пассивных, — ухмыльнулся я. — А во-вторых, грамотная логистика и правильное позиционирование всегда творят чудеса с маржинальностью.

Ванесса качнула головой, глядя на меня так, будто перед ней сидел не школьник, а замаскированный шпион из инвестиционного фонда:

— Ты сумасшедший, Коваленко… Мой отец тратит такие деньги на обслуживание парка машин, но чтобы школьник лично аккумулировал полмиллиона кэша на детском счете…

Она тяжело выдохнула, словно заново собирая в голове пазл, и сокрушенно махнула рукой:

— Ладно, мой юный Рокфеллер. Раз уж твой гениальный мозг пасует перед балластом школьной программы, я спасу твой аттестат. Соберем небольшую учебную группу и позанимаемся у меня дома. Подтяну тебя по алгебре.

— Хм… Учебная группа у тебя дома? — я выразительно пошевелил бровями, сделав сочный акцент на подтексте. — Звучит крайне романтично.

— Алекс! — мне в бок тут же прилетел тычок. Легонький, но вполне ощутимый. — Это не свидание! И даже не думай фантазировать! Это исключительно учебно-образовательная группа.

— Знаешь, про наш выезд в охотничий клуб ты с тем же самым строгим лицом говорила ровно то же самое, — хмыкнул я, не меняя развязного тона. — Напомни-ка, с кем это я тогда целовался возле того старого дуба? Насколько помню, это была очень красивая девушка, чье имя начинается на «В» и заканчивается на «НЕССА».

На этот раз от Ванессы прилетел уже не тычок, а быстрый, шутливый подзатыльник.

— Алекс! Перестань меня смущать! И вообще — это была совершенно точно не я! Я девушка из приличной семьи, а с двоечниками и троечниками по математике приличные девушки не встречаются.

*********************************************************************************

Впрочем, созвать нашу учебную группу оказалось делом пяти минут — даже организовывать толком ничего не пришлось. Вся наша компания с энтузиазмом согласилась трижды в неделю собираться в поместье у Ванессы, чтобы общими силами штурмовать школьные конспекты и готовиться к итоговым тестам. Причем когда я говорю «вся компания», я имею в виду абсолютно всех — включая Криса и Миранду.

Естественно, Крис, со вкусом вжившийся в роль восходящей рок-звезды и уже поющий в локальных барах, клубах и на мелких площадках Кливленда, не упустил случая устроить из своего согласия целое представление. Он сделал максимально важный вид, словно совершает величайшее одолжение и снисходит до нас, простых смертных, выкраивая драгоценные минуты в своем «плотном гастрольном графике».

Глядя на эти театральные пассы, я лишь искренне недоумевал. С моей точки зрения, если тебе лень возиться со школьными друзьями — просто вежливо откажись. Ванесса никого в этот учебный кружок на аркане не затягивала (ну, кроме меня, разумеется).

И только чуть позже, во время короткого перерыва, Ванесса со смешком раскрыла мне всю соль этой драмы. Как выяснилось, Крис за все те несколько месяцев, что они встречались, ни разу так и не переступил порог дома Бэнкфортов. Его в принципе ни разу не приглашали внутрь поместья: с Ванессой он пересекался строго на нейтральной территории или непосредственно на месте свиданий. В особняк его просто не пускали, держа на вежливой дистанции. А затем Крис совершил глупейшую подростковую ошибку, изменив Ванессе, и окончательно перечеркнул свои шансы на расположение её семьи.

Так что теперь им двигало элементарное, глубоко уязвленное мужское самолюбие. Крис прекрасно знал, что меня Бэнкфорты приняли, пустили в дом и я стал там частым гостем. А его самого в бытность парнем Ванессы держали строго за воротами. Поэтому возможность попасть в особняк Бэнкфортов хотя бы в составе шумной учебной группы была для Криса единственным шансом залечить раненое эго и доказать самому себе, что он не хуже нового избранника Ванессы.

А причём здесь был я? Дело в том, что девушки нашей компании, разумеется, поддерживали плотную связь и без нас, парней. В их групповом чате в AOL Instant Messenger гуляла одна безумно популярная тема — девушки с увлечением смаковали коллекцию отцовских «инструментов убеждения», с которыми те впервые встречали потенциальных кавалеров на пороге дома. Легенды этого домашнего арсенала передавались из уст в уста: отец Бекки выходил к гостям с увесистым трубным ключом Ridgid размером с хорошую бейсбольную биту, папа Пейдж сдержанно опирался на массивный профессиональный динамометрический ключ, у Хлои отец непринужденно перебирал в руках длинную стальную вилку для мяса и щипцы для углей, родитель Эмили предпочитал классическую тяжелую клюшку для гольфа, ну а неоспоримым королем этой суровой иерархии выступал Генри Бэнкфорт со своим легендарным коллекционным «Винчестером».

Разумеется, в том же самом AIM-чате Ванесса во всех красках рассказала подругам тот знаменитый январский вечер, когда я признался ей в любви, а Генри устроил мне импровизированную «экскурсию» с демонстрацией ствола. От Пейдж эту историю узнал Мэтт, а от Мэтта она мгновенно улетела к Крису.

Крис мгновенно осознал расклад: оказывается, я прошел «экзамен Винчестером» и спокойно пью чай в гостиной Бэнкфортов, в то время как его в свое время держали на пороге. К слову, Генри, за исключением редких встреч на различных мероприятиях, с Крисом толком и не пересекался. Так что я оказался первой «подопытной мышью», на которой Бэнкфорт-старший со вкусом отработал свой устрашающий отцовский монолог. И, искренне говоря, я питал надежды остаться в этом статусе единственным.

Местом наших регулярных сборов закономерно стала библиотека в правом крыле особняка Бэнкфортов.

Большая, залитая мягким майским светом комната с несколькими рядами высоких стеллажей из темного дерева, глубокими кожаными креслами и солидным круглым столом по центру внушала невольное уважение. Именно так в моем представлении и должны были выглядеть библиотеки в родовитых аристократических домах. (К моменту, когда я в своей прошлой жизни вырос до уровня солидных доходов, вся моя личная библиотека, к слову, легко помещалась в памяти обычного электронного ридера и компактного планшета).

Но самое главное, что здесь имелось в избытке — это первоклассные учебные пособия. Как пояснила Ванесса, именно в этой библиотеке у нее проходили частные занятия с персональными тьюторами, поэтому вся необходимая школьная литература, справочники и огромный набор качественной канцелярии хранились тут же.

— Круглый стол короля Артура… Мы прямо в Камелоте, миледи, — не удержался я от легкой иронии, разглядывая полированную дубовую поверхность. — Эх, Ванесса, могла бы и предупредить заранее. Я бы захватил наш фамильный меч — он бы идеально вписался в интерьер.

— У тебя есть фамильный меч?! — в один голос переспросили друзья.

Ну, ребята выросли в США, где вся местная история измерялась веками, а не тысячелетиями, так что всю Европу они подсознательно воспринимали как таинственную terra incognita, где у каждой второй семьи в подвале непременно пылится рыцарское оружие. Мой сарказм они с ходу приняли за чистую монету.

— Фамильного, увы, нет, — усмехнулся я. — Но у моего деда в Украине на стене висит настоящая подаренная ему казацкая сабля. Правда, она так и осталась там.

— Так ты что, с самого детства с мечом тренировался, Алекс? — подался вперед азартный Мэтт.

— Если считать сухую яблоневую ветку мечом — то да, практически профессионально, — хмыкнул я. — А деду саблю вручили только в прошлом году, и она просто украшает его кабинет. Так что я подержал ее в руках буквально пару раз, вот и весь мой «фехтовальный» опыт.

— А-а-а… Ну все равно круто, — протянули парни.

Но Бекки не упустила шанса вставить свое слово:

— Алекс, ты же в курсе, что Артур, Мерлин и Камелот — это вообще-то красивый исторический миф?

— Да ты что, Бекки? А я-то, наивный, свято верил, что Дисней снимает исключительно документальные фильмы, — я широко улыбнулся. — Хотя, если без шуток, в Эдинбурге в подвалах королевского замка историки вроде как откопали массивный круглый стол, которому под тысячу лет. Так что у любой красивой сказки почти всегда есть вполне реальное историческое ядро.

Мы расселись вокруг стола, и места распределились сами собой. Напротив двустворчатых дверей уселась сама Ванесса, справа от нее пристроился я, а за мной цепочкой расположились Бекки, Лео, Хлоя и Эмили. Левый же фланг от Ванессы заняли Пейдж, Мэтт, Крис и Миранда.

Ванесса мгновенно вошла в образ суровой и бескомпромиссной учительницы, сразу предупредив, что любого, кто попытается сорвать занятие или отвлекать остальных, она безжалостно выставит за дверь.

— Повторяю, любого, Алекс, — и направила на меня столь выразительный, многообещающий взгляд, что я сразу понял: эта девушка шутить не намерена.

Первый час я честно отыгрывал роль образцово-показательного ученика. Но даже под её строгим и чутким руководством алгебра понятнее не стала. Все-таки мой взрослый мозг привык оперировать четкими, осязаемыми задачами с конечной практической целью, а не пережевывать бессмысленные абстрактные уравнения. Впрочем, отдать должное Ванессе стоило: репетитором она оказалась замечательным, просто мой организм выработал стойкий иммунитет к школьной математике.

Зато Лео на этом фоне выглядел настоящим богом. Парень, способный на чистом Linux с нуля написать управляющую программу для децентрализованного кластера, щелкал школьную алгебру как сухие орешки. Впрочем, никто из ребят тоже не пасовал — по факту самым безнадежным троечником по математике за этим столом оставался только я.

К концу второго часа, когда Ванесса немного расслабилась и привыкла к роли наставника, я под столом незаметно скользнул ладонью по ее колену. Для домашних занятий она переоделась в уютную юбку и мягкий джемпер.

Разумеется, никаких рамок я не переступал — взрослый самоконтроль работал железно, так что ее девичьему достоинству ничего не угрожало. Но сам факт этого тайного прикосновения заставлял Ванессу периодически сбиваться с мысли, смущаться и заплетаться на полуслове, что доставляло мне отдельное эстетическое удовольствие.

Развязка наступила неожиданно. Двойные двери библиотеки бесшумно распахнулись, и в комнату вошла Элеонора Бэнкфорт в сопровождении вышколенной горничной, катившей серебряную тележку с домашним печеньем и графинами с прохладным соком.

— Ну что, ребята, как продвигается подготовка? — задала миссис Бэнкфорт самый невинный, казалось бы, вопрос.

Вот только смотрела она при этом строго на нас с Ванессой — пристально, но с едва уловимой, чертовски выразительной смешинкой в глубине глаз.

Этот вопрос застал нас в предельно щекотливой ситуации: моя рука в этот самый момент покоилась на бедре Ванессы.

Ванесса, мгновенно вспыхнув до самых кончиков ушей, с силой придавила своим каблучком носок моего туфля под столом. Я же, с безупречной выдержкой убрав руку, как ни в чем не бывало поднял взгляд на хозяйку дома:

— Все просто замечательно, миссис Бэнкфорт. Ванесса и Лео — потрясающие репетиторы. Правда, боюсь, мой мозг просто органически не переваривает абстрактную математику.

— Ох, милый Алекс, дай-ка угадаю… — Элеонора с изящной грацией сложила руки на груди. — Твой любимый школьный предмет — это, должно быть, биология?

Под маской светской леди явно скрывался тролль высшего порядка. Так тонко поддевать парня своей дочери — это требовало настоящего мастерства.

— Знаете, миссис Бэнкфорт, вовсе нет, — с готовой улыбкой парировал я. — Мои любимые науки — это обществознание, социология и юриспруденция. Хотя не буду скромничать: в практической биологии я тоже весьма силен. Ни одна из моих преподавательниц по биологии никогда не жаловалась на отсутствие у меня знаний или на низкое качество выполненных лабораторных работ.

Кто сказал, что я не умею тонко подхватить подачу?

— Ого, какие интересные подробности твоей биографии всплывают, Алекс, — с улыбкой приподняла бровь Элеонора. — Раз уж ты так глубоко увлекаешься юриспруденцией, что ты, например, скажешь про юридическую ответственность?

Тончайший намек на мою моральную ответственность перед ее дочерью. Что ж, вызов принят, Элеонора.

— В своем базовом, классическом виде, — абсолютно ровным, чеканным тоном проговорил я, опираясь локтями о стол, — юридическая ответственность представляет собой зафиксированную законом обязанность субъекта права претерпевать меры принуждения за совершенное правонарушение — выраженное в форме действия или бездействия, причинившего вред иным субъектам права либо обществу в целом. В сфере публичного права такая ответственность четко регламентирована уголовным законодательством, где строго описаны составы правонарушений и санкции за них. В сфере же частноправовых отношений границы допустимого поведения определяются договоренностями сторон, где характер ответственности зависит от модальности поведения нарушителя. Однако возникновение обстоятельств непреодолимой силы — force majeure, находящихся вне воли и контроля субъекта права, признается исчерпывающим основанием для полного освобождения его от любой ответственности за наступившие последствия.

За столом повисла звенящая, абсолютно мертвая тишина.

Ребята смотрели на меня так, будто я только что на их глазах заговорил на латыни и процитировал древнеримский трактат. Крис и Мэтт сидели с открытыми ртами, Лео застыл с поднятой ручкой, а сама Элеонора на пару секунд буквально потеряла дар речи, переваривая услышанный юридический монолог.

И лишь горничная, аккуратно расставлявшая стаканы с соком на краю стола, не повела и бровью — вот это я понимаю, истинный профессионализм высшей пробы.

Впрочем, про себя я отлично понимал, что мой чеканный отповедь-монолог балансировал на самой грани дерзости. Но, слава создателю, юристом я был первоклассным и прекрасно помнил базовый постулат: форс-мажор — это не панацея, если правильно расставить акценты.

— Конечно, любой нарушитель обязан помнить, что обстоятельства непреодолимой силы всегда подлежат доказыванию независимой третьей стороной, — плавно продолжил я, слегка улыбнувшись. — Но даже в этом случае они не освобождают сторону от взятых на себя обязательств. Чем мне так нравится гражданское право — это абсолютной свободой договора. Если одна сторона четко установила правила игры в своем доме, вторая сторона обязана их неукоснительно соблюдать.

Элеонора на секунду замерла, а затем уголки ее губ тронула едва заметная, но очень теплая, одобрительная улыбка. Она чуть качнула головой, по достоинству оценив, как ловко и элегантно я перевел подколку в плоскость полного признания правил ее особняка и авторитета Ванессы.

— Что ж… весьма приятно видеть, что независимой третьей стороне даже не придется выносить официальное предупреждение, — с легкой иронией произнесла миссис Бэнкфорт, мельком указав взглядом на горничную, закончившую расставлять на столе поднос со стаканами и свежим печеньем. — Правила этого дома действительно просты, Алекс: репетиторы получают прохладный сок, ученики — знания, а любые «обстоятельства непреодолимой силы» аккуратно оставляются за дверью библиотеки.

Ванесса рядом со мной с шумным облегчением выдохнула, хотя ее ушки все еще пылали ярче спелого томата.

— Угощайтесь, ребята, — Элеонора мягко погладила дочь по плечу и бросила на меня короткий, искрящийся лукавством взгляд. — И помните: третья сторона внимательно наблюдает за соблюдением договора. Удачной математики, Алекс.

Когда за Элеонорой и горничной бесшумно закрылась тяжелая дубовая дверь, в библиотеке на несколько секунд повисла звенящая тишина.

Мэтт медленно откинулся на мягкую спинку кресла, перевел взгляды с подноса со сладостями на меня и едва слышно прошептал:

— Алекс… Я сейчас вообще не понял ни единого термина, но у меня стойкое ощущение, что ты только что выиграл верховный суд прямо в процессе поедания печенья.

— А я, кажется, только что поняла, почему Бэнкфорты пускают тебя в дом без конвоя, — с кривой усмешкой добавила Пейдж, тянясь за стаканом. — Ты умеешь заболтать любого взрослого до полусмерти.

Ванесса тем временем окончательно взяла себя в руки. Слегка подправив джемпер, она строгим, не терпящим возражений взглядом окинула стол:

— Так, адвокаты и их группа поддержки, цирк окончен. Чайная пауза — десять минут, и мы возвращаемся к системам неравенств. Алекс, если ты через десять минут не решишь мне третье упражнение — я лично аннулирую твой «договор» и выселю тебя на задний двор к садовнику.

— Слушаюсь, миледи, — с готовностью отозвался я, потягивая прохладный сок. — Против воли главного репетитора никакой форс-мажор не поможет.

Задачу я, к вящему разочарованию аудитории, все-таки победил. Парни, честно говоря, болели вовсе не за меня — им безумно хотелось своими глазами увидеть грандиозное шоу, как Ванесса с позором выселяет меня на задний двор к садовнику. Но увы, триумфа не случилось: под строгим взглядом моего персонального репетитора даже мой упрямый мозг сумел выдать правильный ответ.

Зато когда мы наконец захлопнули алгебру и перешли к гуманитарному блоку — истории и литературе, — настал мой звездный час.

Вот здесь преимущество взрослого, искушенного разума сработало на все сто процентов. Там, где школьники видели лишь сухие даты и заученные строчки из учебника, для меня открывалась понятная, живая картина. Я мгновенно считывал глубокие причинно-следственные связи между событиями, видел шкурные интересы политиков, финансовые подтексты и точный смысл, который авторы классических произведений закладывали между строк.

Когда Мэтт и Крис окончательно застряли на разборе исторического контекста и никак не могли сообразить, с какой стороны подступиться к аргументации в эссе, я просто не выдержал.

Взяв листок, я за какие-то три минуты на пальцах разложил им всю логику процесса: кто на самом деле получал выгоду от принятого закона, в чем заключался реальный конфликт сторон и как построить структуру ответа, чтобы у преподавателя вообще не возникло дополнительных вопросов. Никакой занудной лекции — чистый, сухой и чертовски убедительный анализ, разбитый на простые тезисы.

Мэтт и Крис смотрели на меня так, будто перед ними только что явился пророк.

— Чувак… — Мэтт медленно опустил ручку на стол и потряс головой. — Где, чёрт возьми, был этот гениальный мозг последние сорок минут, пока ты с мученическим лицом тупил над элементарными уравнениями?!

— На математике у него включается спящий режим, — с хитрым подмигиванием отозвалась Пейдж. — А тут раздали роли, и наш юрист проснулся.

Ванесса тем временем аккуратно облокотилась о полированную столешницу, оперлась подбородком о ладонь и посмотрела на меня с тёплой, лукавой улыбкой.

— Видишь, Алекс? — тихо подколола она, щурясь от майского солнца, пробивающегося сквозь высокие окна библиотеки. — Твой мозг всё-таки способен отлично работать. Но строго при одном условии: когда в задаче появляются живые люди и их интересы, а не абстрактные буквы с плюсами и минусами.

— В бизнесе и праве буквы не платят по счетам, Несс, — ухмыльнулся я, аккуратно закрывая конспект. — Платят всегда люди. Так что мой прагматизм просто экономит ресурсоемкость процессора.

Когда Ванесса официально объявила, что на сегодня с учебной повинностью покончено и желающие могут отправиться в главную гостиную позалипать в телевизор, я добровольно вызвался помочь ей с уборкой. Катить из библиотеки изящную трехъярусную тележку на бесшумных колесиках с пустой посудой обратно на кухню вдвоем было куда веселее. Ну как «вдвоем» — управление этим мобильным сервировочным столиком я сразу взял на себя, оставив Ванессе только роль навигатора по бесконечным коридорам особняка.

Сдав посуду кухонному персоналу, мы направились назад. Во всяком случае, я честно намеревался идти в гостиную, но у Ванессы обнаружились совсем другие планы.

Шагая чуть впереди, она резко свернула в проход, затащила меня в пустую столовую, закрыла массивную дверь и с места прижала меня к ней спиной.

Глядя на ее решительный вид, я просто физически не мог не пошутить:

— Знаешь, Несс, я в своей жизни видел парочку кинематографических шедевров, которые начинались ровно с этой же сцены. Но подозреваю, что твои родители будут категорически против, если мы начнем переснимать их прямо в их столовой.

Ванесса на пару секунд задумалась. Было видно, что с фильмами категории 18+ она знакома исключительно по слухам и перешептываниям подруг, но женская интуиция у нее работала на пятерку. Уже через мгновение на ее щеках вспыхнул густой румянец, и она шутливо принялась тыкать меня кулачком в грудь.

— Алекс! Ну ты и… да как ты вообще мог о таком подумать?! Я вообще-то честная католичка, мне о подобных вещах даже фантазировать запрещено! А ты, Казанова мой недоделанный, взял и начал распускать руки прямо на глазах у моей мамы! Твоя ладонь была у меня на бедре, когда она вошла. Тебе просто безумно повезло, что поверх юбки, а не под ней!

— Никакого везения тут не было, Несс, — абсолютно спокойно и искренне ответил я, смотря ей прямо в глаза. — Я вполне осознанно не лезу тебе под юбку или в джинсы. Ты слишком дорога для меня, чтобы я так глупо проверял твои личные границы.

— Угу… И именно поэтому ты прямо сейчас обнимаешь меня за талию, да, Алекс? — ее голос чуть дрогнул, а взгляд метнулся к моим рукам.

— Ну, вообще-то это ты прижала меня к двери, — с готовой ухмылкой парировал я. — Я просто создаю тебе дополнительные точки опоры, чтобы тебе было максимально удобно и дальше прижимать меня к этой двери.

Сказать что-либо в ответ Ванесса не успела. С той стороны в тяжелое дерево столовой дважды мягко, но ощутимо постучали.

— Ванесса, милая, — донесся до нас бархатный, утонченный голос с безупречной выправкой. — Думаю, тебе стоит отпустить своего молодого человека. Тебя ищет мама.

Ванесса мгновенно отскочила от меня на метр, смущенно поправила джемпер, отодвинула меня в сторону и рывком распахнула дверь. На пороге стояла старшая горничная поместья Бэнкфортов — статная, подтянутая дама с седыми, идеально уложенными волосами.

— Тетушка Джесс! — виновато выдохнула Ванесса, вспыхнув заново. — Мы… мы ничего не делали, честно! Просто у Алекса… шнурок развязался! Я просто показала ему, где тут можно присесть, чтобы завязать.

Джессика — а именно так полностью звали экономку особняка — перевела выразительный, наполненный светской иронией взгляд вниз, на мои элегантные кожаные монки без единой ниточки шнурков, а затем с едва уловимой улыбкой посмотрела на Ванессу.

— Я вижу, твой молодой человек обладает поистине уникальным талантом, — произнесла она с невозмутимым достоинством. — Завязывать несуществующие шнурки на туфлях с ремешками и пряжками — это редкий дар. Ванесса, милая моя, я служу в этом доме еще со времен твоего дедушки. И поверь мне, я не один десяток раз видела, как Генри точно так же «помогал» Элеоноре застегивать ремешки на туфлях. Главное, не позволяй своему молодому человеку слишком многого. По крайней мере, до свадьбы.

М-да. Похоже, абсолютно все женщины в этом поместье владели искусством светского троллинга на высшем уровне. Наверное, это у них передавалось вместе с инвентарными ключами от особняка.

— Госпожа Джессика, — с легким, уважительным поклоном произнес я, прижимая руку к груди. — Я свято чту законы гостеприимства вашего великого дома. И не смею нарушать их ни словом, ни делом, ни действием, ни даже формальным бездействием. Клянусь своей честью.

Джессика тепло и одобрительно улыбнулась, чуть наклонив голову:

— Искренне надеюсь на вашу честь, сэр Алекс.

Она развернулась и плавно повела нас по коридору в сторону главной гостиной. Впрочем, воспользоваться моментом я все равно успел: пока экономка шла чуть впереди, я быстрыми шагами нагнал Ванессу и украл у нее короткий, нежный поцелуй прямо в темном пролете галереи. Ванесса лишь тихо ахнула и счастливо улыбнулась.

Кстати, пока мы шли, я с удивлением узнал от Джессики, что Ванесса берет углубленные уроки французского. Экономка тактично напомнила ей, что через час в поместье прибудет ее тьютор, тем самым мягко намекая, что шумную компанию друзей пора потихоньку выпроваживать по домам.

Именно на этой душевной ноте и завершилась наша первая совместная учебная сессия. Все последующие майские сборы нашей группы проходили примерно в том же ключе — между зубрежкой, горячими спорами и тихими, украденными у строгого дома мгновениями.

*********************************************************************************

В качестве благодарности Ванессе за ее спасительные уроки алгебры я решил сделать ей действительно особенный подарок — оригинальное полное коллекционное издание культового мюзикла «Собор Парижской Богоматери» (Notre-Dame de Paris). Естественно, на аутентичном французском языке, который она как раз усердно штудировала с тьютором.

Достать такую вещь в весеннем Огайо образца 2003 года оказалось отдельным логистическим адом. Это в будущем, в привычных 2020-х, достаточно было сделать пару кликов на Amazon, BestBuy или AliExpress, приложить карту к экрану смартфона и спокойно пить кофе пару дней, пока курьер не привезет посылку прямо к порогу. В то время весь мир действительно лежал у твоих ног: помнится, в той, другой жизни мне потребовалось полностью заказать новый двигатель в сборе для машины отца, так я нашел контрактный агрегат аж в Австралии — пару тысяч долларов, неделя ожидания, и новый мотор уже ставили в сервисе.

Но в 2003 году выписать редчайший подарочный DVD-бокс прямо из Франции — это был настоящий квест с международными банковскими переводами, кривыми формами оформления, таможенными декларациями и вечной нервотрепкой.

Тем не менее, пройдя через все эти дикие мытарства, я все-таки забрал заветную тяжелую коробку в почтовом отделении Солона. И мне невероятно повезло: пришел именно тот самый диск, в идеальном заводском глянце, без единой вмятины на упаковочном картоне.

Все эти хлопоты окупились с лихвой в ту же секунду, когда я вручил подарок Ванессе.

Увидев коллекционный бокс с каноничным составом 1998 года — с Гару и Элен Сегара, — она вспыхнула от самого искреннего, детского восторга. Ванесса бережно прижала диск к груди, глядя на меня с такой теплотой и нежностью, что мой взрослый цинизм моментально растворился. Пожалуй, в этот момент я четко осознал, что ради такой реакции стоило перерыть весь франкоязычный интернет эпохи раннего Web 2.0.

Помимо крепких объятий и нежного, долгого поцелуя в тишине библиотеки, я получил от нее железобетонное обещание: сразу после финальных экзаменов мы устроим закрытый вечерний просмотр и вместе разберем французские арии.

************************************************************************************

Кстати, наше с Ванессой громко анонсированное выступление на Проме выпускников… в итоге так и не состоялось.

Причины оказались просты до невозможного: я банально просчитался с распределением ресурсов при подготовке к итоговым экзаменам. Попытка запихнуть репетиции сложного музыкального номера в наш график привела бы только к двум исходам — либо мы с Ванессой заваливаем какой-либо предмет, либо выдаем на сцене откровенно сырой продукт. А выдавать посредственность я не привык ни в той жизни, ни в этой. Посему мы с Ванессой приняли прагматичное решение — своевременно сняться с концертной программы.

Заявившись на встречу с оргкомитетом Выпускного бала, мы морально готовились к долгим объяснениям, но все прошло удивительно гладко и без лишних драм. Как выяснилось, старшеклассники и сами втайне вздохнули с облегчением: буквально на днях им удалось найти и уговорить известную кливлендскую кавер-группу отыграть полноценный сет на их вечеринке. Так что появление младшеклассников в их сценарии уже скорее путало им карты. Мы быстро нашли общий язык, обменялись искренними улыбками, пожали друг другу руки и пожелали удачи.

После этого наши пути разделились. Мы с Ванессой отправились в библиотеку штурмовать конспекты, а весь оргкомитет во главе с выпускниками высыпал на школьную парковку. Там старшеклассники организовали благотворительную мойку машин для жителей Солона — классический американский способ подсобрать кассу на декор зала и пышное афтепати.

Проходя мимо асфальтовой площадки, я на пару секунд замер, с тихим ужасом наблюдая за этим «производственным процессом».

С точки зрения человека, искренне любящего автомобили, разбирающегося в правильном уходе за ними и имеющего опыт управления персоналом, эта акция выглядела как абсолютное варварство и преступление против лакокрасочного покрытия. Выпускники с азартом возякали грязными поролоновыми губками по кузовам, нещадно растирая мелкий песок и въевшуюся пыль прямо по лаку. Мыльная пена сохла на открытом майском солнце, оставляя жуткие белесые разводы, а «финальная сушка» производилась засаленными тряпками, которыми, судя по их виду, до этого вытирали пролитое масло в автоклассе.

— Какого… художника потерял Кливленд, — сдавленно выдохнул я, наблюдая, как какой-то расторопный выпускник с улыбкой втирает сухую грязь в капот новенького семейного седана. — Я бы своих работников за подобную «мойку» заставил за собственный счет перемывать весь автопарк и оплачивать клиентам глубокую полировку.

Ванесса лишь тихо, весело рассмеялась, крепче сжав мою ладонь и потянув меня дальше, к тихим дверям библиотеки. Натурные испытания кузовов на парковке остались снаружи, а нас ждала уютная прохлада книжных стеллажей.

**************************************************************************************

Но помимо выматывающих учебных сессий, май в Огайо принес с собой и по-настоящему яркие события. И главным из них стало долгожданное обновление моего персонального компьютера.

Вообще, мой предыдущий системник являлся настоящим артефактом прошлой жизни — старенький системный блок на третьем «Пентиуме» под управлением легендарной своей нестабильностью Windows ME, приехавший со мной еще из Донецка. Старичок всё еще пыхтел и находился в полностью рабочем состоянии, хотя даже на моем рабочем столе в офисе стояла куда более продвинутая машина. Посему греметь древним железом дома дальше не имело никакого смысла. Я решил отдать его на благотворительность в местное отделение Boys & Girls Clubs of America — в начале двухтысячных эта организация как раз массово собирала у населения б/у компьютерную технику, обустраивая бесплатные классы, где дети из малообеспеченных семей могли спокойно делать домашку и осваивать грамоту.

Себе же я вознамерился собрать не просто топовый ПК, а уникальный кастом в корпусе, о концепции которого в 2003 году еще никто толком не слышал. В «аквариуме».

Разумеется, я отлично помнил, что промышленный бум на системные блоки с панорамным остеклением случится еще очень нескоро. Посему я решил действовать буквально: собрать рабочий компьютер внутри настоящего, большого стеклянного аквариума.

Чтобы вся эта конструкция не превратилась в хаотичное нагромождение плат и проводов, я решил разделить внутреннее пространство аквариума габаритами сто на шестьдесят сантиметров и высотой сорок на две изолированные зоны — эффектную переднюю диораму и скрытый задний отсек для самого железа. А чтобы выжать из этой затеи абсолютный максимум сложности, систему охлаждения процессора и видеокарты я решил проектировать на кастомном жидкостном контуре. Затея выходила безумно дорогой даже по меркам моего дохода — и это без учета топовой начинки, — но итоговый результат должен был выглядеть просто фантастически.

На переднем плане, прямо за лобовым стеклом, я задумывал детальную диораму в масштабе 1:43, вдохновленную атмосферным Майами 80-х, недавней премьерой GTA: Vice City и культовым сериалом «Отдел нравов Полиции Майами».

Роль защитного экрана, маскирующего ПК, выполняли созданные вручную из тонкого пластика и оргстекла метровые фасады знаменитых отелей Оушен-Драйв в стиле Арт-Деко — с их узнаваемыми закругленными балконами, вертикальными шпилями и пастельными мятно-розовыми тонами. За этими сорокасантиметровыми декорациями скрывался двухуровневый акриловый стеллаж: на нижнем ярусе располагались суровый блок питания Antec и громко пощелкивающие в работе RAID-массивы жестких дисков, а на верхнем — флагманская материнская плата ASUS P4C800 с процессором Pentium 4 на 3.0 GHz, снабженным массивными медными водоблоками.

Поскольку гибких RGB-лент в 2003 году не существовало в природе, я решил подсветить фасад гигантской конструкцией из гибких неоновых струн EL Wire и миниатюрных ламп с холодным катодом CCFL. Вывески отелей и карнизы заливал сочный ультрафиолетовый, неоново-розовый и бирюзовый свет.

Перед отелями расположился двухполосный темный асфальт набережной с аккуратной разметкой и загнутыми стволами миниатюрных пальм. По центру улицы вальяжно катили легендарная белоснежная Ferrari Testarossa и алая Lamborghini Countach, а у тротуаров припарковался классический американский автопром той эпохи. Вдоль улицы рассыпались микроскопические фигурки: пара персонажей у входа в отель в белоснежных костюмах с закатанными рукавами — прямая отсылка к Сонни Крокетту и Рико Таббсу, рядом узнаваемый силуэт Томми Версетти, гуляющие парочки, а в углу аквариума, на миниатюрной спасательной вышке, расположилась компания местных «спасателей Малибу».

У самого переднего края находился пляж из настоящего мелкодисперсного кварцевого песка, уложенного под легким уклоном. Вдоль нижнего среза стекла я планировал залить двух сантиметровую полосу прозрачной эпоксидной смолы с бирюзовым тинтом и белой микро-пеной из акрилового медиума — это создавало абсолютную иллюзию настоящей океанской волны, вплотную подступающей к песку, и наглухо герметизировало подушку.

Кастомную систему жидкостного охлаждения я вовсе не собирался полностью прятать за декорациями — наоборот, хладагент становился ключевой частью шоу. Я намеревался заправить контур ярким бирюзовым хладагентом с УФ-активным пигментом. Прозрачные силиконовые трубки выходили за фасадами зданий и аккуратно огибали крыши отелей, имитируя стилизованные неоновые трубопроводы. Под лампами холодного катода жидкость должна была вспыхивать ядовито-голубым светом, идеально дополняя палитру Вайс-Сити.

Заручившись согласием отца отвезти меня на его Джипе в Кливленд, я отправился за покупками.

Помимо закупа оборудования для моддинга, я решил сделать Ванессе еще один приятный подарок — абсолютно без повода, просто от души. Мой выбор пал на iPod третьего поколения — самую горячую и обсуждаемую технологическую новинку весеннего сезона 2003 года с полностью сенсорным колесом и яркими красными сенсорными кнопками. Я нацелился на топовую версию с внушительным жестким диском на 30 гигабайт и сразу оформил фирменную лазерную гравировку на стальной зеркальной крышке. А вдобавок забрал полный комплект оригинальных аксессуаров: док-станцию, кожаный чехол на пояс и набор сетевых адаптеров для путешествий.

Маршрут по Кливленду выстроился идеально. По пути мы с отцом заскочили в благотворительный центр и сдали в надежные руки мой старый «Пентиум», а уже через полчаса наш автомобиль парковался у гипермаркета CompUSA — главного приюта всех местных гиков и официальной точки продаж Apple.

По соседству располагался специализированный аквариумный центр, где я приобрёл идеальный прозрачный резервуар нужных габаритов, а заодно захватил набор алмазных коронок по стеклу, стеклорез, специальный эпоксидный клей и кварцевый песок.

Завершающим аккордом стал визит в крупный магазин товаров для хобби и моделизма. Там я буквально затерялся среди стеллажей, выгребая диорамные материалы, миниатюрные пальмы, фигурки людей, модели автомобилей в масштабе 1:43, ультраяркие светодиоды и тисненый пластик под кирпичную кладку.

Уже возле самой кассы мой взгляд зацепился за свежий номер глянцевого журнала Maximum PC. На его страницах красовались фотографии лучших авторских кастомных корпусов со всей страны, а редакция открыто призывала читателей присылать фотографии и подробные статьи с описанием собственных уникальных сборок.

Я приподнял бровь, с уважением перелистывая качественную полиграфию. В 2003 году индустрия персонального моддинга только-только зарождалась, и проработка аквариумных диорам такого уровня была абсолютно непаханым полем.

«Что ж, — усмехнулся я про себя, оплачивая журнал и прикупая в соседнем отделе хорошую пленочную зеркалку с парой свежих катушек цветной пленки Kodak. — Похоже, у меня появится отличный повод написать первоклассную иллюстрированную статью. Покажу местным энтузиастам, как нужно делать настоящие шедевры».

Но главный сюрприз выезда ждал меня прямо у кассовой зоны гипермаркета CompUSA.

Забрав запакованный плеер со всеми оригинальными аксессуарами и оплатив услугу лазерной гравировки, я пошел к отдельной стойке, где мастер как раз настраивал маркерный станок.

Но не успел я сделать и пары шагов, как в меня со всего маху кто-то врезался.

— Оу, извините! — раздался задорный, до боли знакомый голос.

Девушка от неожиданности качнулась назад, теряя равновесие на глянцевом плиточном полу. Мое тело сработало на чистых рефлексах: левой рукой я мгновенно перехватил её за талию, надежно уберегая от жесткого падения, а правую — ту, в которой сжимал ещё не распечатанную белую коробку с новеньким iPod, — вздернул высоко над головой, спасая ценный груз от любого удара.

Наши взгляды встретились.

Ванесса.

Картина выглядела фантастически: я стоял посреди зала, удерживая ее одной рукой, а второй вытягивал белоснежную коробку к самому потолку CompUSA, словно завоеванный чемпионский кубок.

Ванесса же, едва восстановив равновесие, мертвой хваткой впилась в точно такую же квадратную коробку с лаконичным яблочным логотипом. Она изо всех сил прижимала её к груди так трепетно, словно там находилась хрупкая историческая реликвия. А из её тонких пальцев торчал сложенный вдвое бланк заказа на фирменную гравировку.

Секунду мы просто молча смотрели друг на друга. Вокруг шумел торговый зал, пощелкивали кассы, орали колонки, а мы застыли как в стоп-кадре.

— Привет… — выдохнул я, вовсе не спеша опускать рукав. — А ты… что тут делаешь?

— Я? Я… зашла за орхидеей! — на одном дыхании выпалила Ванесса, ляпнув первое, что пришло в её перепуганную голову, и еще сильнее вжимая коробку в куртку.

Я выразительно окинул взглядом бесконечные ряды материнских плат, громоздких CRT-мониторов и упаковок с картриджами:

— За орхидеей? В CompUSA?..

— А ты?! — тут же нападая в ответ, парировала она. На ее щеках моментально расцвел сочный, пунцовый румянец, а взгляд метнулся к моей руке, все еще торчащей под потолком с белым кубом. — Ты что там вообще прячешь под крышей?!

— Я… зашел купить аквариум, — абсолютно с серьезным лицом брякнул я.

Ванесса уже открыла рот для нового выпада, но ее взгляд поднялся к моей вытянутой вверх руке. А я опустил глаза на то, как судорожно и трепетно ее пальцы вцепились в яблочный логотип на коробке.

Затем ее взгляд сместился на квитанцию гравировки в моей свободной ладони. Мой — на ее бланк заказа.

До обоих дошло абсолютно все. И без единого слова.

Вещь для себя так не вздергивают под потолок при случайном падении. И вещь лично для себя не прижимают к сердцу с такой отчаянной нежностью.

Повисла звенящая пауза. Я медленно опустил руку с подарком. Ванесса чуть ослабила хватку на груди, но коробку из рук так и не выпустила. На ее щеках пылал сочный румянец, а губы тронула смущенная, невероятно теплая улыбка.

— Орхидея и аквариум, значит? — тихо, с азартной смешинкой в голосе переспросила она.

— Ага, — я невольно улыбнулся в ответ. — И бланки на лазерную гравировку в руках.

Ванесса посмотрела на свой листок, потом на мой, и ее глаза вспыхнули ярким огнем:

— Погоди… ты ведь еще не успел отдать свой бланк мастеру?

— Нет. Только собирался подойти.

— Тогда давай сюда свой листок, — она с ловкостью выхватила ручку из подставки на стойке. — Раз уж мы так встретились… мы сделаем одну общую фразовую гравировку на двоих. Чтобы одна строчка начиналась у тебя, а заканчивалась на моем корпусе.

Идея мне искренне понравилась. Отойдя в сторонку, чтобы не мешать потоку покупателей, мы принялись оживленно обсуждать текст нашей парной надписи.

Процесс нанесения гравировки занял от силы минут десять, и вскоре мы с улыбками обменялись зеркально блестящими плеерами.

На крышке моего iPod мастер выжег тонкую надпись: «Une douce mélodie pour toi, ma Ness…», а на плеере Ванессы шло изящное продолжение: «…qui me ramène toujours à toi, Lex.»

— «Лекс»? — я приподнял бровь, разглядывая новую гравировку. — Надо же, Несса. Меня в жизни называли по-разному, но вот «Законом» — еще никогда.

— А при чем тут закон, Лекс? — искренне удивилась она. — Я просто красиво сократила твое имя до трех букв.

— Dura Lex, sed Lex, миледи. С латыни — «Закон суров, но это закон».

— Ух ты… — Ванесса весело зажмурилась. — Мой личный, милый суровый закон! Обязательно расскажу маме, ей эта игра слов точно понравится.

— Ну раз так, — усмехнулся я, — то ты отныне будешь моей несущей свет, моя красивая бабочка.

— Алекс, только не говори мне, что ты спешно отыскал словарь имен в библиотеке!

— Не отыскивал.

— Неужели ты с самого детства знаешь значение имени «Ванесса»?

— Нет конечно. Воспользовался поисковиком перед поездкой. Знаешь, есть такое великое изобретение — Интернет. Лет десять назад окончательно вытеснило старые доски объявлений BBS.

Разумеется, за подобный интеллектуальный снобизм и дерзость я был сурово наказан. Нет, меня не ударили — Ванесса с самым царственным видом просто нагрузила меня всеми своими пакетами и покупками, заявив, что истинный «Закон» обязан с честью нести тяжесть дамских вещей.

Через пять минут мы вышли к парковке, где нас уже поджидали отцы, с искренним изумлением наблюдавшие, как их дети материализуются из дверей одного и того же компьютерного магазина.

Встреча отцов на парковке возле CompUSA выглядела как негласный баттл двух разных технологических религий.

Мой отец стоял возле открытого багажника нашего Джипа с тележкой, доверху забитой коробками с комплектующими для системного блока и увесистой упаковкой новенького плоского жидкокристаллического монитора — абсолютной роскоши по меркам 2003 года, когда большинство всё еще ломало глаза за громоздкими ЭЛТ-«аквариумами».

А рядом Генри Бэнкфорт спокойно укладывал в Bentley Arnage Red Label белоснежные коробки с узнаваемыми яблочными логотипами.

— Вау, Power Mac G4 MDD… — искренне оценил я, разглядывая коробку с изображением монолитного стального корпуса. — Смотрю, мистер Бэнкфорт, вы берете от жизни всё самое лучшее.

— Это для Ванессы, Алекс, — с улыбкой отозвался Генри, поправляя пиджак. — Пора бы уже заменить её старенький iMac G3 на более мощную рабочую машину. А тебе-то зачем столько коробок? Ты решил открыть собственный компьютерный магазин?

— Решил собрать себе новый кастомный ПК, — пояснил я, аккуратно укладывая пакеты с материалами для диорамы.

— Алекс, а какой смысл собирать всё самому и мучиться? — удивленно приподняла бровь Ванесса, обнимая свой новый iPod. — Купи себе нормальный Mac — с ним вообще нет никаких проблем. Включил в розетку и работаешь. Никаких настроек, драйверов и синих экранов.

— Для меня сборка и точная настройка железа — это не проблема, Несс, а отдельное удовольствие, — ухмыльнулся я, опираясь о борт багажника. — Но главное — это гигантская библиотека игр. Именно доступ к играм определяет выбор моей платформы.

— Алекс, ну для игр вообще-то придумали консоли, — с лёгким превосходством парировала она. — Включил приставку перед телевизором, взял геймпад и играешь.

— Я, Несс, убежденный ПК-боярин, — отшутился я, подмигивая ей. — И поверь моему опыту: пройдет совсем немного времени, и рынок персональных компьютеров как игровой платформы расцветет так, что консолям и не снилось. Так что сразу после экзаменов жду тебя в гости — буду наглядно показывать, для чего на самом деле нужен настоящий, заряженный ПК.

— Я приду, Алекс. Но сразу предупреждаю: это НЕ свидание! — с наигранной строгостью принялась кокетничать Ванесса, лукаво щурясь на майском солнце.

— Никаких проблем, — с абсолютной готовностью подхватил я. — Раз это официально не свидание, значит, я устрою полноценный романтический ужин. Имею честь официально пригласить мою прекрасную леди на ужин в следующую пятницу. К себе домой.

— Ну раз уж меня с таким изыском приглашают… — она вздохнула с самым мученическим видом, хотя глаза выдавали ее с потрохами, — я так и быть соглашусь. Но, Алекс! Я искренне надеюсь, что твоя идея «романтического ужина» будет хотя бы немного изысканнее, чем пачка Cheetos и коробка самой дешевой доставки пепперони.

— Обижаешь, Несс. Это будет… эксклюзивный сюрприз, — загадочно усмехнулся я.

— Договорились, любимый, — тихо прошептала Ванесса.

И, абсолютно не смущаясь стоящих неподалеку отцов, которые как раз увлеченно обсуждали достоинства автопрома стран мира, она легко поднялась на цыпочки и нежно, с непередаваемой теплотой поцеловала меня прямо в губы.

Генри Бэнкфорт в этот момент очень вовремя и подчеркнуто внимательно начал изучать протектор шин своего седана, а мой отец лишь сдержанно ухмыльнулся, качнув головой.

Против такого искреннего девичьего порыва мой практичный, взрослый прагматизм оказался абсолютно бессилен. Похоже, в следующую пятницу мне действительно предстояло выдать кулинарный шедевр высшей пробы — пачка начос тут точно не прокатила бы.

**************************************************************************************

Время летело с какой-то безумной скоростью. Вечера у меня уходили на постройку кастомного ПК, а дни были полностью поглощены лихорадочной подготовкой к тестам.

И вот, наконец, наступила пора экзаменационной недели.

Сами итоговые испытания в нашем с Хлоей и Эмили классе растянулись на два дня, а у Ванессы, Пейдж, Бекки, Миранды, Лео, Мэтта и Криса программа оказалась чуть плотнее — их экзекуция длилась все три дня. К концу третьих суток школьные коридоры напоминали поле боя после химической атаки: школьники вываливались из кабинетов выжатыми, как лимоны, но абсолютно счастливыми.

Чтобы со вкусом отметить долгожданное освобождение от академического рабства, мы всей нашей шумной компанией решили завалиться в кинотеатр.

Выбор фильма даже не обсуждался. Как раз в этих числах мая отгремела грандиозная мировая премьера «Матрицы: Перезагрузка», и информационный фон нулевых буквально зашкаливал от этого гипнотического зелёного цифрового кода. Правда, мотивация у всех числилась разная: мы с Лео шли насладиться революционными спецэффектами, операторскими находками и философией братьев Вачовски; Крис, Мэтт, Пейдж и Бекки рвались ради плотного драка-экшена и погонь по хайвею; ну а Ванесса, Хлоя и Эмили с нескрываемым вздохом шли смотреть исключительно на невероятно харизматичного Киану Ривза в длинном черном плаще.

Однако прямо у стеклянных дверей кливлендского мультиплекса нас поджидала серьезная, почти монументальная проблема по имени MPAA — Американская ассоциация кинокомпаний.

На афише «Перезагрузки» красовался жирный, бескомпромиссный взрослый рейтинг R (Restricted): подростки до 17 лет допускаются в зал исключительно в сопровождении родителей или законных опекунов. Скучающий контролер на входе с выражением лица уставшего цербера четко дал понять — по нашим школьным ID нас не пустят ни при каких обстоятельствах.

Желание прорваться на главную премьеру года среди ребят вспыхнуло с новой силой, и возле касс тут же образовался стихийный воровской штаб. Подростковая фантазия мгновенно набрала дикие обороты:

Крис с азартом предложил кому-нибудь одному незаметно проскользнуть через запасной пожарный выход с заднего двора и открыть двери остальным;

Мэтт выдвинул план купить билеты на детскую комедию в соседний зал, а потом по стеночке переползти в зал с «Матрицей»;

Девчонки и вовсе предложили выловить на парковке какого-нибудь случайного взрослого и дать ему пару долларов, чтобы тот купил нам пачку билетов.

С каждой минутой эти стратегические замыслы становились все колоссальнее, сложнее и опаснее, с невероятной скоростью превращаясь в сценарий к фильму «11 друзей Оушена».

Глядя на то, как мои друзья всерьез готовятся применить навыки спортивного взлома кинотеатра и гарантированно обеспечивают себе поездку в местный полицейский участок, я лишь тяжело вздохнул и решил озвучить самый элементарный, законный и безболезненный вариант, который ни одной подростковой голове даже не пришел.

— Так, гении криминального мира, есть предложение, — громко произнес я, перебивая горячий спор Криса и Мэтта. — А давайте просто позовем… наших мам в кино?

— Алекс, ну заче-е-ем нам звать мам? — искренне не поняла Бекки, скривив носик. — Мы же в кино собрались с компанией, а не на семейный пикник!

— Затем, Бекки, что ограничение рейтинга R разрешает просмотр фильма лицам младше семнадцати, если в зале присутствует старший родственник или родитель, — спокойно разложил я, опираясь на стойку. — Если с нами заходят наши мамы, у билетера и администрации кинотеатра автоматически отпадают любые формальные претензии. Моя мама сегодня как раз на сокращенном рабочем дне, а ваши — дома. Так что если нормально попросить — они с радостью выберутся из дома на вечер сеанса.

— Но Алекс! Это же «Матрица»! — с искренним ужасом возразил Крис. — Зачем там наши мамы? Им же там будет скучно до смерти!

— Если ты про то, что им будет скучно от киберпанка — вполне возможно, — ухмыльнулся я. — Но, судя по первым отзывам профильной критики, каких-либо откровенных сцен интимного характера, за которые бывает стыдно перед родителями, в фильме нет. Рейтинг R им впаяли строго за жестокость, драки и синяки, а не за обнаженку или пошлость. Так что да, мамы, может, и не поймут философских загонов Архитектора, но наши отцы еще на работе. У нас простой выбор: либо мы сидим на лавочке у входа и ждем вечера, чтобы уговорить отцов, либо вытаскиваем мам прямо сейчас.

Прагматика победила без боя. Выбора у тинейджеров, жаждущих увидеть Нео, не оставалось вовсе.

Мы достали свои мобильники и принялись звонить родительницам. Процесс переговоров легким назвать было трудно: далеко не каждая американская домохозяйка мечтает провести майский день за просмотром мрачного киберпанковского боевика. Но сочетание детских мольб, искренних обещаний идеального поведения и тот факт, что мы организованно сдавали экзамены, сделали свое дело — мы смогли уговорить абсолютно всех.

Уже через сорок минут на парковку мультиплекса съехалась целая делегация наших мам.

И, к нашему огромному удивлению, фильм им безумно зашел! То ли сработала невероятная харизма Киану Ривза в его культовом черном плаще, то ли их впечатлил революционный «Bullet time» и невероятные операторские виражи Вачовски, то ли их просто окончательно подмаслили гигантские ведра со сладким попкорном и газировкой, которые мы купили в зал в знак искренней благодарности.

**********************************************************************************

И вот наступила пятница — последний учебный день триместра. Нам должны были объявить итоговые результаты, после чего для большинства наступала долгожданная свобода до самого сентября. (Лично у меня отдых урезался до августа, где маячил очередной жесткий отбор в футбольную команду и традиционные «адские недели» тренировок, но до этого еще нужно было дожить).

Результаты меня более чем порадовали. Благодаря гениальному репетиторству Ванессы и нашему интенсивному кружку в библиотеке, по ненавистной алгебре я смог вытянуть твердую, уверенную B. Ну а по остальным дисциплинам в моем табеле красовались абсолютно закономерные, монолитные A.

Ванесса, Бекки и Пейдж ожидаемо закрыли триместр круглыми отличницами. У остальных ребят картина вырисовывалась похожей на мою — преимущественно A с редкими включениями B.

А раз экзаменационная эпопея успешно завершилась, пришло время выполнять обещание и угощать Ванессу романтическим ужином.

Концепцию я продумал заранее, остановившись на проверенной временем итальянской классике: легкая брускетта на закуску, салат «Цезарь» и настоящая правильная паста карбонара на горячее. Брускетту и карбонару я умел отлично готовить еще в той, прошлой жизни, а вот с соусом и заправкой для «Цезаря» пришлось потренироваться на этой неделе.

В итоге последние три дня ужины для нашей семьи с азартом готовил я сам, доводя навыки до автоматизма и выверяя баланс специй. Дошло до того, что на третий день мама со смехом заявила, что с нее хватит «недели итальянской кухни» в доме, и отец ее горячо поддержал.

Так что мои родители… нет, вовсе не уехали ужинать в ресторан. Разумеется, никто в здравом уме не оставил бы двух влюбленных подростков в самом разгаре гормонального бунта без присмотра в пустом доме. Родители просто захватили по дороге с работы сочных бургеров с картошкой фри и оккупировали гостиную перед телевизором, великодушно передав мне в полное распоряжение просторную кухню.

Помимо пищи телесной, я позаботился и о правильной атмосфере. Музыкальным сопровождением вечера должен был заправлять мой новенький iPod.

К слову, в мае 2003 года никакого официального приложения iTunes под Windows еще не существовало. В сети гулял лишь сторонний софт вроде EphPod, но работал он настолько криво и топорно, что лучше и не вспоминать. Посему забивать гигабайты памяти своего плеера я ходил к Ванессе — прямо на ее новеньком Power Mac G4, создав в ее копии iTunes отдельный профиль под своё устройство.

Я залил на плеер подборку культовой французской классики про любовь и романтику: Далиду, Эдит Пиаф, Джо Дассена. Сам iPod я скоммутировал с домашним музыкальным центром, который заранее перенес на кухню. Помещение у нас было большим, с отличным кухонным островом по центру, за которым было удобно ужинать, когда главная гостиная занята.

Ужин на кухне даже лучше вписывался в мои планы: я решил не просто выставить готовые блюда, а приготовить их прямо при Ванессе, превратив кулинарный процесс в элемент шоу.

Ровно в шесть вечера к нашему дому мягко подкатил узнаваемый желтый «Мерседес» Элеоноры.

Как радушный хозяин, я вышел на крыльцо встречать гостей. И, как и полагалось по этикету, вежливо пригласил Элеонору зайти в дом, чтобы предложить ей аппетитную брускетту и прохладительный напиток.

К искреннему удивлению Ванессы, её мама вовсе не стала отказываться и с улыбкой приняла приглашение. Я не совсем понял причин такого удивления Нессы — вероятно, сказались американские культурные тонкости, где заезд родителей часто ограничивается передачей ребенка «из рук в руки» у порога.

Заведя гостей в дом (сбрасывать верхнюю одежду в мае необходимости не было), я только собрался предложить миссис Бэнкфорт брускетту с сыром и стакан сока в качестве комплимента от шефа, как из гостиной вышла моя мама. Она мгновенно оценила обстановку и сходу пригласила Элеонору присоседиться к их компании за бургерами и фри.

Элеонора даже не думала отказываться — напротив, она с изящным жестом извлекла из своей сумочки бутылочку хорошего вина.

Ванесса тут же округлила глаза:

— Мам! Откуда вино?! Ты же говорила, что берёшь его на ужин с папой!

— Твой папа сегодня проводит вечер с Реймондом Вэнсом и остальными акционерами фонда, милая, — с невозмутимым достоинством пояснила Элеонора. — У них сугубо деловой ужин без жен и спутниц. А тут Натали так любезно предложила мне компанию. Почему бы и нет? А что, доченька… ты стесняешься своей мамы? Боишься, что я украду твоего парня? Не переживай, я слишком люблю твоего отца, так что Алексу ничего не угрожает.

Как я уже говорил, Элеонора владела искусством тонкого троллинга в совершенстве. Генри, везучий ты мужик, раз женился на такой невероятной женщине!

— Что?! Да… мам! Что ты вообще такое говоришь! — мгновенно вспыхнувшая, пунцовая Ванесса от неожиданности аж потеряла дар речи. — Лекс! Не слушай её, пожалуйста!

По закону жанра, мне, подростку, полагалось сейчас густо покраснеть, смущенно замяться и что-то промямлить себе под нос. Но подколоть в ответ я любил ничуть не меньше миссис Бэнкфорт.

— Так это же просто замечательно! — с самой искренней улыбкой отозвался я. — Ванесса, ты даже не представляешь, как я рад, что твоя мама останется с нами.

— Алекс! Не подыгрывай ей! — умоляюще прошипела Несса.

— Ну правда, Несс. У меня наконец-то появился официальный дегустатор! Дело в том, что мои родители за эту неделю уже физически не могут смотреть на итальянскую кухню. А подавать еду тебе, предварительно её не протестировав, мне банально не позволяет воспитание. Вот твоя мама и выступит в роли эксперта. А то мало ли — вдруг я что-нибудь перепутаю в рецептуре? А так мы всё проверим, и тебе не придется есть мой неудачный эксперимент.

На этот раз дар речи на секунду потеряла уже сама Элеонора. Похоже, не каждый день парни шутливо угрожали накормить ее опасными кулинарными изысками.

Зато Ванесса мгновенно раскусила мою подачу и с азартом включилась в игру:

— Что ж, логично, Лекс. В таком случае, мама, тебе действительно стоит остаться! — А затем, сценически понизив голос до заговорщицкого шепота, повернулась ко мне: — Лекс…, а у тебя точно есть противоядие на крайний случай?

— Приготовлю, — точно так же шепотом отозвался я. — Все необходимые ингредиенты имеются в подвале.

Тут в наш импровизированный спектакль вмешалась моя мама:

— Так, Алекс, шутник! А ну-ка забирай свою даму и марш на кухню! И смотри мне — чтобы без глупостей у кухонного острова, я отсюда всё прекрасно слышу!

— Слушаюсь, мэм, — с легким поклоном улыбнулся я, после чего повернулся к Ванессе и изящно предложил ей руку: — Миледи Несс, прошу вас, окажите мне честь и станьте главной гостьей этого вечера.

— С удовольствием, сэр Алекс, — с лукавой улыбкой отозвалась Ванесса, вкладывая свою ладонь в мою. — Миледи с радостью отужинает в вашей компании.

Начать я решил с лёгкой закуски — брускетты с сочной моцареллой, томатами и свежим базиликом, а на запивку приготовить освежающий домашний лимонад в итальянском стиле. Рецепт простой, но проверенный: спрайт, лимонный сок, базилик, мята и кубики льда — всё смешать в кувшине и хорошенько взболтать.

Пока нарезал ингредиенты для брускетты, я щелкнул кнопкой на музыкальном центре, и из колонок тихо поплыли бархатные французские мотивы с моего iPod.

Закуска приготовилась за считанные минуты. Подав тарелку Ванессе за кухонный остров, я вернулся к варочной поверхности: включил нагрев кастрюли с водой и выложил на доску всё необходимое для салата и горячего. Поскольку сами спагетти готовились буквально четыре минуты — строго до состояния al dente, — варить их предстояло в самый последний момент.

Я принялся за заправку для салата, соус для карбонары и обжарку ломтиков сочного бекона.

— Ты умеешь сам делать соусы, Лекс? — поинтересовалась Ванесса, с аппетитом хрустя брускеттой и наблюдая за моими движениями.

— Только те, рецепты которых прочитал и отработал, Несс, — улыбнулся я. — Ну, если не считать банальную смесь горчицы с майонезом, то мой арсенал ограничен заправкой для «Цезаря» и соусом для карбонары. Ах да, еще соус для chili con carne — помнишь, я готовил его с родителями на свой день рождения?

— И это всё равно на порядок больше, чем умею я, — со вздохом призналась Ванесса. — Мой кулинарный предел — это бутерброды и лимонад.

— И восхитительные десерты, — поправил я ее. — Иди-ка сюда, дам тебе персональный мастер-класс. Паста карбонара и «Цезарь» только на первый взгляд кажутся сложными. Стоит приготовить их один раз — и уже никогда не разучишься.

— А вот это замечательная идея, Лекс! Показывай, где у тебя фартук.

Отыскав на вешалке чистый фартук и аккуратно повязав его на Ванессу, я подвел её к разделочной поверхности.

— Самое главное в кулинарии — это тайминг, — начал я свой урок. — Ну и, конечно, умение выполнять несколько шагов рецепта одновременно, чтобы по завершении одного этапа сразу переходить к следующему.

Шаг за шагом я показывал ей всю технологическую цепочку. Отдельной пикантности процессу добавляло то, что я обнимал Ванессу сзади, направляя её руки, и при этом имел шикарную возможность нежно целовать мочку её уха — то слева, то справа.

Впрочем, несмотря на мои отвлекающие поцелуи, Ванесса схватывала азы кулинарии на лету. Пока я собирал пасту, она абсолютно самостоятельно нарезала и заправила салат.

Разумеется, совсем одних на кухне нас долго не оставляли. Каждые десять минут к нам под любым благовидным предлогом заглядывала то моя мама, то Элеонора — то взять дополнительную вилку, то достать из холодильника воду, то за какой-то еще мелочью. Но главное — эти визиты ничуть не мешали мне обнимать… гм, учить! Да, учить Ванессу кулинарному искусству.

Спустя сорок минут мы с Ванессой уселись за кухонный остров. Для создания нужного настроения я приглушил верхний свет и зажег на столе пару декоративных свечей. Это не погружало кухню в глухой полумрак, но добавляло атмосфере правильного романтизма.

Ужин удался на славу. За едой мы увлеченно болтали о музыке и кино — кому что нравится и почему. Так я с удивлением узнал, что Ванесса обожает легкие молодежные комедии и фантастику. А она, в свою очередь, открыла для себя мою искреннюю любовь к японской анимации.

— То есть ты реально можешь сесть и пересмотреть семьдесят серий аниме-сериала? — с искренним изумлением переспросила она.

— Ага. Если сериал действительно крутой — без проблем осилю и больше.

В прошлой жизни я как-то за одну отпускную неделю пересмотрел все серии «Наруто» — а это, на минуточку, под девять сотен эпизодов по двадцать две минуты.

— Да и культовый Initial D, по которому сделан тот аркадный гоночный автомат, я крутил не один раз, не говоря уже про отличный мини-сериал eX-Driver про автомобильные гонки.

— Лекс и его неистребимая тяга к машинам… — со смешком покачала головой Несса.

— Ну почему только про машинки? Ты удивишься, но мне, например, нравятся «Сейлор Мун» и «Сакура — собирательница карт».

— «Сейлор Мун»?! — Ванесса чуть не поперхнулась соком. — Ты смотрел эти детские девчачьи мультики?! Алекс, если в школе узнают — тебя же засмеют!

— Я уточню: я смотрел оригинальные японские релизы этих сериалов. А они кардинально отличаются от американских ТВ-версий. В Японии нет дурацкой цензуры, а в сюжете поднимаются куда более глубокие и тяжелые темы — там это анимация для подростков старше четырнадцати лет. Я как-нибудь найду японский релиз с английскими субтитрами, и ты сама увидишь, насколько это разные вещи. Но вообще моим любимым аниме остается «Евангелион». Там есть всё: и киберпанк, и философия, и битвы гигантских роботов. Тебе должно понравиться. А что касается школы… пусть попробуют посмеяться. В лицо мне никто ничего не скажет, а на шепотки за спиной мне глубоко индифферентно.

— Ну тогда буду ждать твоего официального приглашения на аниме-вечер, — ухмыльнулась Ванесса. — Надо же… футбольный форвард — и «Сейлор Мун»!

— Главное, что я сам не переодеваюсь в форму воительниц в матросках. А вот тебе, кстати, костюм Сейлор Мун безумно пошел бы! Там такие аккуратные мини-юбки и корсеты… А уж в сочетании с высокими сапогами-ботфортами… Несса, я тебе гарантирую: если ты появишься в таком образе, вся школа мгновенно падет к твоим ногам!

Бам!

Мне моментально прилетел ощутимый подзатыльник от густо покрасневшей Ванессы. Правда, я так и не понял — покраснела она от праведного гнева или от дикого смущения.

— Александр Виктор Коваленко! — прочеканила она, уперев руки в бока. — Еще раз услышу от тебя подобное похабное предложение, и я обещаю — останешься без обниманий и поцелуев на целый месяц! И в качестве наказания ты завтра идешь со мной в молл — будешь носить за мной покупки!

Я даже не успел ничего ответить на этот ультиматум, как от дверей кухни раздался бархатный голос Элеоноры:

— Какая чудесная мысль! Ванесса, я еду завтра с тобой, мне как раз нужно обновить гардероб. Алекс, ждем тебя к десяти утра возле нашего особняка. Тебе предстоит провести незабываемый день в компании прекрасных дам. О, Натали! Поехали с нами! Алекс поработает у нас носильщиком, накупим себе новых вещей.

— Отличная идея, Элеонора! — со смехом отозвалась моя мама из коридора. — Алекс это полностью заслужил. Надо же додуматься — предложить Ванессе такую похабщину!

Я лишь мысленно вздохнул. Понятно: термина «косплей» в 2003 году широкая публика еще толком не знала — за исключением кучки отпетых гиков. Значит, план вырисовывался сам собой: в июле я вытягиваю наши семьи на фестиваль альтернативной культуры в Кливлендский Экспоцентр — Крис как раз хвастался, что его группу позвали там выступить. Наглядно покажу им всем, что такое настоящий косплей.

Но несмотря на этот мелкий инцидент, сам ужин продолжился в самых светлых и радостных тонах. Мне даже удалось пригласить Ванессу на пару танцев под медленные и ритмичные арии Далиды прямо на паркете кухни.

А еще нам удалось накормить пастой и салатом Элеонору. Миссис Бэнкфорт была искренне поражена тем, что мы смогли приготовить блюда ресторанного уровня.

— Алекс, если у тебя вдруг не получится зарабатывать миллионы вместе с Генри — сразу приходи ко мне, — шутливо заметила она, доедая пасту. — Я буду платить тебе ровно столько же, лишь бы ты готовил для меня такие ужины.

Тогда я думал, что она просто отшучивается… Но, когда мы с Ванессой съехались и начали жить вместе, Элеонора действительно регулярно приезжала к нам в гости — исключительно «на огонек и на ужин к Алексу».

Финальный аккорд ужина получился не менее душевным. На десерт я подал купленное в проверенной кофейне тирамису и сварил для Ванессы и родителей крепкий кофе в турке.

Когда Ванесса без лишних слов встала рядом и принялась помогать мне мыть ту часть посуды, которую нельзя было загружать в посудомойку, я с улыбкой спросил, зачем она утруждает себя. На что Несса просто ответила, что это её маленькое «спасибо» за невероятный вечер.

А после ужина, ничуть не стесняясь ни моих родителей, ни собственной матери, Ванесса долго и страстно целовала меня на крыльце. Целовала так долго и упоенно, что Элеоноре в итоге пришлось вмешаться лично:

— Всё, Джульетта, отпускай своего Ромео, — с улыбкой произнесла она, поправляя сумочку. — Еще немного — и ты просто съешь его губы. Завтра же снова увидитесь. Нам пора домой.

— Ну ма-а-ам, еще минутку! — выдохнула Ванесса, не разжимая объятий.

— Твоя «минутка» истекла еще пять минут назад. Давай, отпускай Алекса. Парню нужно выспаться — завтра его ждет очень тяжелый день в торговом центре.

Глава 15 Ультимативное оружие и светские науки

«Работа — это то, что человек обязан делать, а игра — то, чего он делать не обязан. Переврать нудную обязанность в увлекательное приключение — вот главный секрет успешного стратега».— Марк Твен (в авторской интерпретации правил житейской логики)

Поход в магазин. Что вообще может быть проще и утилитарнее?

Алгоритм ведь элементарный: приходишь в отдел, находишь свой размер, смотришь, что есть из нужных вещей, примеряешь. Налезло и хорошо сидит — покупаешь. Не налезло — повторяешь шаг с другим вариантом. Всё. Процесс чистый, логичный и без лишней суеты.

Именно так я и покупал одежду в своей прошлой жизни. И даже жена в свое время не смогла переделать мои привычки. Я принципиально не переносил бесцельных шатаний по торговым центрам, всегда четко зная, за чем и куда именно иду. В конце концов, в этой жизни есть миллион куда более интересных и полезных занятий, чем унылая прогулка между вешалками.

Но судьба, видать, решила со вкусом надо мной посмеяться.

Моя вчерашняя маленькая дерзость на кухне обернулась тем, что сегодня в десять утра я официально заступил на службу в качестве персонального шерпы для мамы, Ванессы и Элеоноры.

И ладно бы просто шерпы — носить пакеты я мог без особых страданий. Моя жо… гм, житейская интуиция настойчиво подсказывала: одной лишь ролью погрузочной машины я сегодня точно не обойдусь. Наверняка мне предстоит отыгрывать роль и живого манекена, и единственного судьи на этом грандиозном семейном конкурсе красоты. Правильно — у меня с ожесточением будут спрашивать авторитетное мнение по поводу каждой блузки, юбки, туфель и даже фасона шляпок.

Быть экспертом по женской красоте — занятие, конечно, эстетически приятное. Вот только я ни секунды не сомневался, что в какой-то момент маме с Ванессой неизбежно захочется переодеть и меня самого. А Элеонора с искренним восторгом присоединится к этому веселью чисто из женской солидарности и ради эстетического удовольствия. (Что-то мне подсказывало, что Генри Бэнкфорт уже давным-давно предпочитал покупать себе костюмы сам и исключительно втихаря, лишь бы лишний раз не примерять на себя весь ассортимент мужского бутикового крыла).

Причем я был заранее уверен: больше половины того, что меня заставят натянуть, в итоге никто покупать не будет. Но вытерпеть этот модный марафон мне все равно придется по полной программе.

Вся моя защита держалась лишь на одной хлипкой, наивной надежде: к тому моменту, когда дамы наконец обратят внимание на мой гардероб, они уже смертельно устанут от собственных примерок и просто откажутся от этой затеи.

Боже, каким же наивным юношей я был сегодня утром…

Позавтракав на скорую руку, мы с мамой сели в её «Тойоту» и покатили к особняку Бэнкфортов.

Уже на месте нас встретило всё семейство. И если Ванесса с Элеонорой буквально сияли предвкушением предстоящего набега на бутики, то Генри Бэнкфорт выглядел человеком, которому неожиданно даровали амнистию. Передав мне молчаливый, глубоко сочувственный взгляд, он сдержанно пожал мне руку и проводил нас до машины. Было видно без лишних слов: Генри искренне благословлял судьбу за то, что почетная функция семейного шерпы сегодня официально перекочевала на мои молодые плечи.

Пересев в огромный, вальяжный «Линкольн» Бэнкфортов, мы рванули в сторону Beachwood Place — самого элитарного и роскошного шопинг-молла во всем округе Кливленда. Дорога от особняка заняла от силы минут двадцать.

По пути я узнал, что это место было абсолютным фаворитом Ванессы. Они с Элеонорой могли проводить там целые дни, прогуливаясь по галереям просто ради самого процесса. А когда «Линкольн» плавно подкатил к комплексу, я мгновенно понял, чем этот торговый центр так зацепил моих спутниц.

Beachwood Place представлял собой гигантский двухэтажный дворец из бежевого и кремового полированного мрамора, буквально залитый естественным солнечным светом через огромные стеклянные атриумы и фонари в крыше. Внутреннее убранство поражало размахом: латунные перила, элементы из светлого дерева, пышные фикусы в массивных кадушках, тихий шепот фонтанов и широкие бесшумные эскалаторы.

Но больше всего впечатляла атмосфера. Никакого вам привычного дешевого шума, толкучки или суеты. В центральном атриуме по выходным играл пианист за белоснежным роялем, а в воздухе витал изысканный шлейф дорогого парфюма, свежеобжаренного кофе и поджаристых круассанов.

Даже вопрос с парковкой здесь решался по-королевски: Элеонора подкатила «Линкольн» прямо к парадному входу Saks Fifth Avenue, где вышколенный валет-парковщик в фуражке и белоснежных перчатках с поклоном забрал ключи.

М-да, вот он — настоящий люкс по-американски.

Первым делом Элеонора уверенно утянула нас в Saks Fifth Avenue — настоящую вершину мировой роскоши, где располагались отдельные корнеры Chanel, Christian Dior, Gucci, Prada, Giorgio Armani и зона высокой парфюмерии.

Первые полчаса я, честно говоря, откровенно скучал. Дамы с энтузиазмом меняли наряды, подбирали к ним аксессуары, забраковывали их, возвращались к новым платьям — и так по нескольку кругов подряд. Но постепенно процесс неожиданно начал доставлять мне самое настоящее удовольствие.

Во-первых, отдельного уважения заслуживал сервис. В бутиках подобного уровня по всему миру консультанты всегда вышколены и подчеркнуто вежливы, но вот искреннее, душевное дружелюбие встречается далеко не везде. Местные же девушки с самым живым азартом радовались, когда очередной наряд идеально садился на любую из моих спутниц, а если что-то не нравилось — мгновенно уносились искать именно тот самый идеальный вариант. Вдобавок, быстро оценив мое положение единственного мужчины в этом царстве шелка и кружев, мне предложили чашечку отличного свежесваренного кофе и выделили глубокий, безумно удобный кожаный диванчик в зоне ожидания.

А во-вторых, я и сам не заметил, как с головой включился в этот импровизированный показ мод. Мне искренне нравилось наблюдать, как Ванесса на глазах меняет образы, моментально преображаясь, меняя один наряд за другим. За то время, что мы провели в Saks, она сменила, наверное, больше двадцати разных ансамблей. Но один из них запал мне в душу окончательно: легкое, летящее летнее платье с широким подолом в сочетании с аккуратной соломенной шляпкой. В этом наряде Несса выглядела невероятно свежо, нежно и по-настоящему солнечно.

— Несс, позволь мне купить тебе это платье, — абсолютно искренне произнес я, поднимаясь с диванчика. — Оно просто идеально подходит тебе на это лето.

— Ваш молодой человек абсолютно прав, — тут же с теплой улыбкой подхватила девушка-консультант. — Это платье действительно дарит потрясающее ощущение летней прохлады. И, если позволите, я точно знаю, какие аксессуары сделают этот образ законченным.

Буквально через минуту консультант вернулась с бархатным планшетом, на котором разложила несколько изящных браслетов.

— Лекс, выбирай, — улыбнулась Ванесса, лукаво поправляя поля шляпки.

Я на секунду задумчиво прищурился, а затем просто закрыл глаза и потянулся к подносу наугад.

— Судьба в моем лице выбирает вот этот, — ухмыльнулся я, открывая глаза и указывая на тонкий, цельный браслет с аккуратным гравированным цветочным орнаментом.

Затем наступил черед Nordstrom, славящегося лучшим сервисом в штате. Там Ванесса с матерью намертво застряли в легендарном обувном отделе, с азартом примеряя изящные туфли от Manolo Blahnik и Christian Louboutin.

И пока дамы с головой ушли в выбор идеальных шпилек и лодочек, ко мне подошел статный, слегка седеющий консультант по имени Мэтт. Взглянув на меня, а затем на Ванессу, он задорно прищурился, а уголки его глаз собрались в теплые лучики:

— Молодой человек, ваш тёмный костюм безупречен, но для надвигающейся знойной жары в Огайо это просто преступление против собственного комфорта. Давайте мы подберём вам то, в чём вы будете чувствовать себя королём даже в тридцатиградусную жару.

Через двадцать минут я поймал себя на мысли, что мне… чертовски нравится этот процесс.

Мэтт даже не пытался впарить мне самую дорогую вещь с витрины. Он подбирал ткани с точностью хорошего инженера: невесомый натуральный лён, дышащий египетский хлопок, идеальные мягкие замшевые лоферы. Никакой напыщенности или искусственного глянца. Только искреннее желание сделать так, чтобы парень выглядел на все сто.

Когда я вышел из примерочной в безупречно скроенном бежевом летнем костюме и легкой льняной рубашке, Ванесса, сидевшая на глубоком кожаном диванчике с бокалом минералки, едва не выронила свой стакан.

— Лекс… — тихо протянула она, на секунду замерев и разглядывая меня с ног до головы. — Я-то думала, мы затащили тебя сюда на каторгу. А ты, похоже, решил забрать с собой весь магазин?

— Я просто по достоинству оценил местный сервис, Несс, — улыбнулся я, поправляя мягкий воротник перед большим зеркалом. — В той же Европе в бутиках тебя порой одевают с таким видом, будто делают великое одолжение. А здесь — будто ты вернулся домой после долгого путешествия и тебя встречают с лучшими нарядами.

Элеонора, наблюдавшая за нашей мизансценой от кассовой стойки, удовлетворённо пригубила свой эспрессо и с едва уловимой улыбкой шепнула моей маме:

— Я же говорила, Натали. Против настоящего очарования Огайо не устоит даже ваш убежденный европейский эстет.

Мама лишь весело покачала головой, придерживая еще пару пакетов. В итоге из Nordstrom я выходил не только с одобренными всеми дамами обновами, но и с абсолютным ощущением того, что день складывается просто отлично.

Следующей остановкой в нашем маршруте стал двухэтажный кухонный рай Williams-Sonoma.

Вот где по-настоящему застряла уже моя мама. Она с детским восторгом в глазах перемещалась от тяжелой французской медной посуды к мерцающим комбайнам KitchenAid и баночкам с экзотическими специями.

В какой-то момент мы застали ее у длинной стеклянной витрины. Мама с явным сомнением разглядывала гигантскую деревянную башню-блок предметов на двадцать пять, не решаясь выложить за эту монументальную конструкцию внушительную сумму.

— Мам, сделай пару шагов назад и медленно опусти руки, — со всею возможной иронией подошел я ближе. — Если только ты не планируешь открыть у нас дома подпольный мясной цех или отправиться в крестовый поход против необработанных туш, больше половины этих лезвий просто увянут от скуки.

— Алекс, но тут же есть вообще всё! — удивленно повернулась Натали. — На все случаи жизни!

— На все случаи жизни тебе нужна не эта средневековая осадная башня, а элементарный здравый смысл, — усмехнулся я, попросив консультанта открыть витрину. — Зачем тебе три вида филейных ножей и странный пильчатый резак для сыра, которым в реальном мире никто и никогда не пользуется?

Я аккуратно взял в руку один из лучших образцов — классический, безупречно отбалансированный восьмидюймовый кухонник.

— Вот оно. Главное ультимативное оружие любого повара, — с уважением произнес я, покачивая открытый клинок на пальцах. — В правильных руках хороший шеф-нож — это одновременно и световой меч, и тончайший скальпель, и главный аргумент в любом кулинарном споре. Им можно разобрать птицу, нарезать томат толщиной с папиросную бумагу и, если понадобится, одним легким взмахом намекнуть папе, кто именно хозяин на этой кухне.

Мама не удержалась и тихо прыснула со смеху.

— Всё остальное в хорошем наборе — это просто свита для короля, — продолжил я, показывая на лаконичный поднос из черного дерева всего с четырьмя предметами. — Компактный сантоку, маленький овощной нож, мусат для правки и наш главный герой. Никакого балласта для накрутки ценника. Только выверенный хват, удобная ручка и баланс.

Натали взяла нож в руку, сделала пару пробных взмахов в воздухе и прямо-таки расцвела — инструмент сидел в ладони как влитой, ощущаясь легким и послушным.

— Натали, бери и даже не думай, — с улыбкой поддержала Элеонора, наблюдавшая за нашей презентацией. — Парень дело говорит. Когда у женщины на кухне есть правильное «ультимативное оружие», ужины готовятся сами собой.

А Ванесса, тихонько подтолкнув меня локтем в бок, со смешинкой прошептала мне на ухо:

— Лекс, я иногда поражаюсь. Ты сейчас выбирал кухонный инвентарь или готовил маму к дуэли за звание шеф-повара Солона?

— Несс, выбор правильного клинка — это вопрос кулинарной безопасности, — ухмыльнулся я в ответ. — Особенно когда мы будем доводить твою карбонару до идеала.

После гастрономических изысканий мы отправились обедать на второй этаж в светлое Nordstrom Cafe Bistro. Пока Натали и Элеонора смаковали салат с теплым козьим сыром, знаменитые крабовые котлетки Crab Cakes и попивали белое вино, увлеченно обсуждая обновки, мы с Ванессой налегали на свежие панини и строили планы на июнь.

На десерт мы заглянули в шоколадный бутик Godiva Chocolatier, где я взял нам с Ванессой по фирменной деревянной шпажке с сочной клубникой в горячем бельгийском шоколаде. А проходя мимо фудкорта, я не удержался и прихватил еще и горячий, пахнущий на весь атриум корицей крендель от Auntie Anne’s.

Стоя с целой горой фирменных пакетов посреди залитого солнцем мраморного холла, держа в одной руке пахнущий корицей крендель, а в другой — наш общий улов из обновленных гардеробов, и глядя на искренне счастливую Ванессу рядом, я окончательно вычеркнул слово «повинность» из своего лексикона.

Как писал классик американской литературы Марк Твен в «Томе Сойере», работа — это то, что человек обязан делать, а игра — то, чего он делать не обязан. Стоит превратить нудную обязанность в увлекательное приключение, и она тут же перестает быть обузой. Старик Твен чертовски хорошо знал, о чем писал.

Но при всем своем гении великий писатель упустил одну важнейшую деталь.

Секрет работает в десять раз эффективнее, если эту «повинность» ты разделяешь с любимым человеком.

В прошлой жизни я искренне ненавидел бесцельные шатания по магазинам, считая их бессмысленной тратой времени и ресурсов. Но, как выяснилось, если рядом с тобой идет девушка, от смеха которой внутри становится тепло, а по пути вы успеваете азартно подкалывать друг друга, вызывать легкий шок у стилистов и выбирать ультимативное «кулинарное оружие» для мамы — даже суровый женский шопинг незаметно превращается в потрясающее, живое и очень искреннее свидание.

Так что да, Том Сойер был абсолютно прав. Но с правильной компанией даже носить тяжелые пакеты из бутиков оказывается чертовски приятным занятием.

**************************************************************************************

Затем дни полетели сплошной, стремительной вереницей. С обязательным школьным заданием на лето я расправился за пару вечеров, освободив себе максимум времени для главного проекта — моего растущего бизнеса выездного детейлинга.

А дел там было выше крыши. Нашу компанию просто затапливало валом заказов. Рабочих рук и техники банально перестало хватать, поэтому мы с Бекки и Пейдж всерьез засели за финансовые расчеты. Это был классический управленческий брейншторм: нужно было четко понять, где мы теряем время, что можно оптимизировать, а где, наоборот, стоит агрессивно нарастить мускулы.

Первым делом я решил построить полноценную, независимую ИТ-инфраструктуру для нашей компании. И лучшей кандидатуры для реализации этой задачи, чем Лео — парень Бекки, — в нашей округе просто не существовало. Парню, который в одиночку собрал рабочий Beowulf-кластер, построить серверную сеть для сервиса выездной мойки было раз плюнуть.

Разговор с Лео вышел коротким и предельно открытым. Я честно обрисовал ему нашу структуру, разложил объемы и объяснил, каких результатов хочу добиться. Как только мама официально оформила его в штат нашей фирмы, я выгрузил на Лео всю концепцию цифровых сервисов будущего, какую только удерживал в памяти из своего прошлого опыта.

Моя цель была проста — полная цифровизация всех бизнес-процессов, которые вообще реально перевести в цифру в 2003 году.

Мы перешли на подписочную модель для постоянных клиентов с полностью автоматизированной онлайн-оплатой. Наш клиент просто заходил на сайт, заполнял удобную форму, выбирал пакет услуг и привязывал свою банковскую карту. Когда экипаж закончит работу, автовладельцу достаточно ввести свой персональный PIN-код на специальном портативном терминале в руках мойщиков — и деньги автоматически списываются со счета.

Всё. Никаких бумажных чеков, выписывания квитанций от руки или возни с наличными. Вся бухгалтерия и отчетность мгновенно уходила в «цифру».

Забегая немного вперед — для кливлендского пригорода 2003 года это выглядело как настоящий космический век. Клиенты были в абсолютном восторге от такого уровня сервиса. А благодаря тому, что на сайте постоянно крутились гибкие скидки, акции и персональные предложения, абсолютно вся наша клиентская база безболезненно и с удовольствием перешла на новый формат.

Лео сработал просто филигранно. Он собрал нам надежный персональный сервер и ювелирно адаптировал UNIX под наши узкие задачи. Само собой, готовые модули эквайринга и протоколы безопасности мы закупали на рынке — при всем своем таланте Лео не стал бы писать с нуля сверхсложные финансовые шифровальщики. Но там, где требовалась нестандартная связка кода, Лео выжимал из железа максимум.

Сам сайт я спроектировал по лучшим канонам веб-дизайна 2020-х, адаптировав его под технологии 2003 года. На нем было все: качественные фотографии команды, нашего флота и офиса, четко сформулированная миссия, ценности и, конечно же, портфолио работ с интерактивной сравнялкой «до/после».

Нанятый мной толковый копирайтер написал шикарный текст для главной страницы. Он взял настоящую историю моей семьи, вплел в нее пролетарский характер и символизм Донецка, изящно связав это с духом штата Огайо. По сути, я создал то, чего здесь на таком уровне еще никто не делал — полноценную, цепляющую легенду бренда, где суровые реальные факты красиво переплетались с легким художественным вымыслом.

Вторым масштабным шагом стала интерактивная карта диспетчера. Я раскошелился и купил в офис огромный плоский жидкокристаллический телевизор, на который выводилась подробная карта города. На каждый наш электротрицикл Kushner мы установили GPS-трекер. Адаптировав софт, который обычно используют крупные логистические компании для управления почтовыми грузовиками, мы получили полный контроль над ситуацией. Теперь каждый выездной экипаж находился на непрерывной связи с нашей диспетчерской, а мы в реальном времени видели их перемещения по району.

Ну и напоследок я принял два важнейших стратегических решения:

Первое — я решил увеличить количество экипажей ровно вдвое — с 10 до 20 машин Kushner, доведя штат мойщиков до 40 человек.Это позволяло наглухо закрыть весь Солон и ближайшие частные сектора, до которых мы могли дотянуться на тихоходной технике с мопедными правами. Причем я намеренно держал объемы в легком искусственном дефиците, чтобы иметь гибкий запас мощности при резких скачках спроса.

Второе — стратегический задел на будущее и создание собственной полноценной базы. Наша текущая СТО уже трещала по швам. Я прекрасно понимал: через год-полтора костяку моей компании исполнится по шестнадцать лет. Ребята подрастут, получат полноценные водительские права, и нам неизбежно придётся выходить за пределы Солона — на элитные пригороды Кливленда вроде Пеппер-Пайк или Гейтс-Миллс. И я задумал через год, к лету 2004 года перейти на полноценные автомобили. Начать решил с 40 машин.

Изначально мой план был по-американски прост, монументален и классичен: пойти и заказать флот тяжеловесных Ford Econoline с прожорливыми, ворчливыми V8. Казалось бы — бери, загружай и работай. Но как только я, по въевшейся в кровь привычке юриста, с головой закопался в американскую нормативку и жесткие требования страховых, красивый план мгновенно рассыпался в прах.

Федеральный закон о детском труде (FLSA), суровые ограничения на управление коммерческой техникой несовершеннолетними и просто космические коэффициенты страховки за малолетних водителей буквально кричали: тяжелые «Форды» с подростками за рулем сожрут всю маржу, а при первой же инспекции Минтруда нас банально закроют.

Спасение пришло внезапно, когда я ехал по трассе на въезде в Кливленд. Взгляд зацепился за яркий рекламный билборд: надпись вещала, что благодаря свежему альянсу DaimlerChrysler проверенный временем европейский Sprinter теперь официально продаётся в США через дилерскую сеть Dodge! Меня будто током ударило. Это же абсолютное озарение! Вместо американского прожоры я получаю экономичный, неубиваемый немецкий дизель, легендарную надёжность и полноценную заводскую гарантию прямо здесь, в Огайо.

Но главным аргументом стал трехместный передний диван. Это простое конструкторское решение идеально закрывало логистический пазл: оно позволяло мне сохранить сыгранный годами костяк команды, подсаживать к ним третьего человека для ускорения мойки и при этом не плодить лишние машины, не вылезая за рамки законов о перевозке.

Впрочем, разрастание штата до десятков людей и тонкие юридические нюансы работы с молодёжью прозрачно намекали: контролировать всё в одиночку и дальше не выйдет. Иначе я либо закопаюсь в рутине, либо упущу какую-нибудь мелкую бумажку для трудовой инспекции. Компании был жизненно необходим специальный человек, который полностью возьмёт на себя HR и работу с персоналом.

Вся эта празднично-деловая кутерьма полностью поглотила вторую неделю июня. Мы успели и посчитать логистику, и поднять тосты за пятнадцатилетие наших друзей, и слегка перевести дух после экзаменационного марафона.

**************************************************************************************

А в самом конце недели Ванесса огорошила меня приглашением.

Она позвала меня к себе домой — смотреть тот самый мюзикл «Notre-Dame de Paris». Но не просто в гостиную или домашний кинотеатр, а… к себе в спальню.

Тут стоит сделать небольшое отступление. В особняке Бэнкфортов я к тому моменту успел стать почти своим человеком. Но наше общение всегда протекало, скажем так, на «нейтральной территории»: в огромной светлой гостиной, за кухонным островом, в шикарной семейной библиотеке или у бассейна на заднем дворе.

Но я ни разу в жизни не ступал за порог святая святых любой девушки — ее личной спальни. Я даже представления не имел, как она выглядит. В консервативных американских пригородах с их богатыми особняками приглашение парня в девичью спальню — это не просто шаг навстречу, а монументальное событие и выражение максимального доверия. Ну и, конечно, молчаливая проверка на прочность для ее родителей.

Так что, поднимаясь в ту субботу по широкой парадной лестнице дома Бэнкфортов, я чувствовал себя так, будто шагаю по минному полю, где на каждом шагу стоят невидимые растяжки.

Элеонора, встретившая меня в холле, лишь загадочно прищурилась и с нескрываемой иронией пожелала нам «приятного культурного вечера», а Генри, проходивший мимо с газетой, отпил кофе и с улыбкой качнул головой. Выдав мне этот тихий родительский карт-бланш, они оставили нас в покое.

И вот Ванесса с легким волнением толкнула резную белую дверь на втором этаже.

— Добро пожаловать в мои личные покои, сэр Алекс, — с лукавой и немного смущенной улыбкой произнесла она, пропуская меня вперед.

Комната Ванессы с первого же взгляда поражала своими масштабами и безупречным стилем. Около сорока квадратных метров пространства были оформлены в благородных изумрудных тонах, идеально сочетающихся с тяжелой деревянной мебелью цвета слоновой кости. Комната мгновенно раскрывала характер своей хозяйки: сперва она казалась сдержанной, строго разделенной и едва ли не холодной, но стоило присмотреться — и от каждой детали веяло невероятным домашним теплом и уютом.

У одной из стен возвышалась монументальная классическая кровать формата Queen Size с изящными резными столбиками и почти невесомым декоративным балдахином, по обе стороны от которой пристроились аккуратные прикроватные столики. Чуть в стороне расположилась гардеробная — не просто банальный шкаф, а полноценное встроенное пространство, за матовыми дверями которого угадывались стройные ряды нарядов, пара мягких банкеток и высокое зеркало в полный рост.

Возле окна расположился рабочий уголок: строгие книжные шкафы гармонично соседствовали с изящным компьютерным столом, эргономичным креслом и той самой знаменитой белой орхидеей в керамическом горшке.

Но главным центром притяжения комнаты выглядела зона отдыха. Напротив огромного трехместного дивана выстроилась внушительная медиа-стенка с большим плоским телевизором, обрамленным качественной акустикой объемного звука. На полках аккуратными рядами выстраивались коллекции DVD-дисков, а прямо под самой панелью разместился настоящий рай любого геймера: там ровной шеренгой стояли Super Nintendo, Nintendo GameCube, первая и вторая PlayStation, а также массивный чёрный блок Xbox.

Проведя меня внутрь, Ванесса мягко потянула ручку двери, прикрывая её практически до щелчка защелки.

Движение было быстрым, но во мне оно отозвалось противоречивой гаммой чувств. С одной стороны, приятно до глубины души — Несса действительно доверяла мне безоговорочно. С другой — легкая житейская тревога: она сознательно шла наперекор негласным семейным правилам. В одноэтажной Америке, особенно в консервативных и обеспеченных семьях, существует четкое, хоть и ненаписанное правило: пока подростки не достигли возраста согласия (а чаще и вовсе до 18 лет), двери в девичьи спальни при совместном времяпрепровождении должны оставаться распахнутыми. Проходящие по коридору родители должны свободно видеть и слышать, чем заняты молодые люди.

Пока Несса с гордостью показывала мне свои владения, я, ненавязчиво сделав шаг назад, плавно распахнул дверь настежь. На немой, чуть удивленный вопрос в глазах Ванессы я просто тепло улыбнулся и бережно обнял её за талию.

— Очень красиво, Несс. Комната идеально отражает тебя — элегантная, строгая и с первого взгляда абсолютно недоступная. Настоящий замок Мон-Сен-Мишель. Неприступная цитадель посреди моря, которую еще никому не удавалось взять ни штурмом, ни длительной осадой.

— Ну, тебе же как-то удалось завоевать моё сердце, — лукаво прищурилась Ванесса, положив ладони мне на плечи и принципиально вычеркивая всех прошлых школьных ухажеров вроде Криса из своих личных списков. В её рейтинге теперь числился ровно один кандидат. — Так что одному упорному рыцарю всё-таки удалось занять этот замок.

— И что, даже не будет классического: «Прости, Марио, но твоя принцесса в другом замке»? — ухмыльнулся я.

— Ох, мой любимый Лекс в детстве играл в Super Mario Bros.? — искренне удивилась она.

— Нет, к моему огорчению, собственной NES у меня не было. Не было даже «Денди».

— «Денди»? А что это такое? — наморщила носик Ванесса.

Ах да, в США про этот легендарный тайваньско-снгшный феномен девяностых никто и слыхом не слыхивал.

— Нелицензионный клонированный аналог NES, который продавался у нас на востоке Европы в начале девяностых. У всех моих друзей во дворе были эти приставки, а у меня стоял суровый персональный компьютер. Сначала на первом «Пентиуме», потом на втором… Я им тогда дико завидовал — до безумия хотел себе легкую консоль, а не этот громоздкий серый ящик с пузатым монитором.

— Ну да, бедный, несчастный Алекс! — со смехом покачала головой Несса. — Пока все обычные дети играли на консолях за сто долларов, ему приходилось мучиться за ПК за полторы тысячи! Коваленко, да ты сноб. Причем куда больший, чем я! А моя семья, между прочим, среди основателей Кливленда числится — это хоть к чему-то обязывает!

— О, моя милая принцесса уже обвиняет меня в снобизме! — с наигранным трагизмом выдохнул я. — А я-то наивно думал, что ты меня любишь…

— Я тебя и люблю, — тепло шепнула она, поднимаясь на цыпочки. — И именно по праву любви говорю: ты редкий сноб. Но знаешь что? Ты — мой любимый сноб.

Разумеется, после такого признания оттащить меня было невозможно. Я просто наклонился и нежно поцеловал Ванессу в губы.

И именно за этим занятием нас с поличным застали Генри и Элеонора, какими-то совершенно бесшумными кошачьими шагами подошедшие к открытой двери. Похоже, родительский инспектирующий комитет решил сработать на опережение.

— Чем заняты, молодежь? — раздался от порога бархатный, сдерживающий улыбку голос Генри. — Алекс, дружище, просто напоминаю на всякий случай: до моей трофейной комнаты идти ровно две минуты.

Отец Ванессы выразительно поиграл бровями, намекая, что наш разговор про семейный «Винчестер» всё ещё в силе и границы приличий лучше не переступать.

Зато Элеонора мгновенно включила свой фирменный режим троллинга:

— Ой, Генри, ну только не начинай этот суровый отцовский спектакль! Или мне стоит прямо сейчас выложить Ванессе и Алексу историю о том, как один крайне наглый молодой человек лазил ко мне в спальню через окно? По ночам! Без малейшего спроса моих родителей! И замечу: этому молодому человеку тогда было не сильно больше лет, чем Алексу сейчас!

Генри на секунду смущенно кашлянул и слегка сбавил спесь:

— Я был молод… и отчаянно глуп, — а затем, перехватив мою с трудом сдерживаемую ухмылку, строгим тоном добавил: — Алекс, даже не думай! Я предупредил личную охрану — на территории имения они будут стрелять на поражение!

Ванесса, мгновенно уцепившись за пикантную деталь из прошлого своих родителей, азартно подалась вперед:

— Мам! Так папа реально лазил к тебе через окно?! Без разрешения дедушки?!

— Ох, милая, лазил твой папа недолговременно, — с ностальгической улыбкой вздохнула Элеонора.

— Его поймал дедушка? — с горящими глазами допытывалась Несса.

— Если бы! Он банально сорвался с декоративного плюща, который рос прямо под моим балконом. Высота была смешная, но шуму этот верзила поднял на весь квартал! Так что твой дедушка принял его уже после этого «ночного визита».

— А что было дальше?!

— Я расскажу тебе как-нибудь потом. На ушко, — кокетливо улыбнулась Элеонора. — А то, не дай бог, Алекс решит вдохновиться и повторить подвиг Генри.

— Но это же так романтично, мам!

— Ванесса, милая, — с мягким назиданием произнесла Элеонора, глядя на дочь. — Нам с твоим папой тогда было уже по девятнадцать лет. И как бы тепло я ни относилась к Алексу, я всё же считаю, что ему пока рановато для таких ночных альпинистских подвигов. Пожалуй, стоит подождать годика три-четыре…

До Ванессы не сразу, но дошел тонкий подтекст маминых слов о том, чем именно занимаются девятнадцатилетние юноши и девушки после ночных визитов через окно. Девушка мгновенно залилась густой краской до самых кончиков ушей.

— Элеонора, я вас искренне успокою, — со смешинкой вставил я. — Под окнами Ванессы никакой декоративной лозы нет. Так что вариант с окном отпадает чисто технически.

— Алекс, я в тебе ни секунды не сомневаюсь, — усмехнулась миссис Бэнкфорт. — Если ты всерьез захочешь, то найдешь способ: достанешь пожарную лестницу, натянешь канат или прилетишь на вертолете. Давай просто договоримся: я пока слишком молода и красива, чтобы становиться бабушкой. Так что давай ты отложишь эти масштабы на неопределенное будущее.

Понимая, что тема стремительно уходит в область повышенного родительского риска, я решил ювелирно перевести разговор в безопасное русло:

— Кстати, о канатах и трюках! На следующей неделе в Кливленд на гастроли приезжает Cirque du Soleil. Пользуясь случаем, я хочу официально пригласить вас всех в цирк. Мои родители уже подтвердили, что с удовольствием составят компанию.

Генри моментально переключился и заметно оживился:

— О, а вот это действительно классная идея! Мы смотрели их грандиозное шоу во Франции пару лет назад — потрясающий уровень. С удовольствием сходим еще раз всей компанией!

Быстро обсудив детали совместного выезда и бронирования ложи, родители с улыбкой попрощались и направились вниз. На этот раз, выходя в коридор, Элеонора лишь прикрыла дверь — не до конца, оставив аккуратный зазор в ладонь, тем самым выразив нам свое полное доверие и дав нам необходимую приватность.

Теперь настало время полностью погрузиться в атмосферу шедевра.

Да, я с прошлой жизни искренне любил мюзикл «Notre-Dame de Paris». Смотрел и классическую французскую версию, и качественную русскую адаптацию, и множественные театральные постановки. Но сегодня нас ждал абсолютный пик — легендарная французская запись 1998 года с золотым первым составом актеров.

Мы удобно устроились на просторном диване и запустили PlayStation 2. Эту консоль Ванесса использовала не только для игр, но и как отличный DVD-плеер. Сам диск был привезен прямо из Франции — благо без региональной защиты, но и без каких-либо английских субтитров или дубляжа.

Впрочем, для Ванессы это не составляло ни малейшей проблемы: она свободно изъяснялась на французском. Для меня, как ни странно, тоже. Мой прошлый жизненный багаж включал специфический французский — без изящных поэтических эпитетов, но с отлично поставленной юридической и деловой терминологией, которой мне вполне хватало для свободного понимания переговоров.

Экран вспыхнул, и Брюно Пельтье в образе поэта Гренгуара открыл мюзикл своей монументальной арией «Le Temps des Cathédrales». Мы мгновенно растворились в происходящем.

До самого финального занавеса мы не проронили почти ни слова — настолько мощно держала музыка. Краем глаза я пару раз замечал, как в дверном проеме с ненавязчивой инспекцией появлялись то Генри, то Элеонора, то старшая горничная Джессика. Принцип «доверяй, но проверяй» в этом доме работал безупречно. Впрочем, убедившись, что подростки не целуются во тьме под музыку, а буквально прилипли к экрану в чистом восторге, родительский контроль тихо испарялся.

— Как тебе, Лекс? — выдохнула Ванесса, когда гаснущие титры вернули нас в реальность.

— Великолепно. Просто нет слов, — искренне отозвался я, потягиваясь. — Знаешь, директор Спенсер недавно подкидывала мне мысль, что у нас в школе работает неплохой драматический кружок. Я всерьез думаю попробовать туда записаться.

— Хм! Тогда пойдём вместе, — глаза Нессы азартно блеснули. — Глядишь, сыграем Ромео и Джульетту на главной сцене.

Говорить Ванессе о том, что роль Ромео мне в ближайшее время точно не светит, я не стал. Несса — ослепительная красавица, и её путь в драмкружке неизбежно начнется с первых ролей. Я же, по закону жанра, начну как все новички — с безымянной массовки и «пятого куста слева». Зато это обещало быть чертовски весело: почти как суровые переговоры или судебное заседание, только без риска совершить ошибку на миллионы долларов.

— Конечно. Вместе в любом случае веселее — хоть на сцене, хоть за мытьем машин, — усмехнулся я. — Кстати, ты своим не рассказывала, что помогаешь мне на объектах?

— Рассказала, — легко отозвалась Ванесса. — Причем не только папе и маме, но и дедушкам с бабушками.

— Оу. Мне уже пора готовиться к захвату моей тушки службой безопасности рода Бэнкфорт? Предупреждаю сразу: я буду отчаянно сопротивляться — громко петь похабные частушки и материться на трех языках.

— Ага, нашу элитная охрана ужаснет до смерти подросток-матершинник, — рассмеялась Несса. — Не волнуйся. Все были в полном восторге.

— В восторге от того, что ты своими руками чистишь чужие автомобильные салоны? — удивился я. — Я, конечно, разделяю мысль, что о «родовой чести» обычно громче всех кричат те, у кого кроме этой чести ничего не осталось… Но мне казалось, даже для либеральной американской аристократии такой ручной труд — это немного ниже планки.

— Не путай меня с капризной Мередит, — качнула головой Ванесса. — Моя семья твердо придерживается правила: любой честный труд, если он не связан с криминалом, не способен нанести урон чести. Мои дедушки, наоборот, тебя искренне хвалили за хватку. Так что готовься: в июле они приезжают к нам в гости, и тебя ждет большой семейный ужин.

Я на секунду замер, после чего медленно перевел взгляд на Ванессу.

— Несс… Как бы тебе сказать… Давай скажу максимально прямо. Я тебя люблю. И я действительно готов пройти с тобой длинный путь. Но мне скоро исполняется всего тринадцать лет. Любые громкие фразы о «любви до гроба» из уст тринадцатилетнего пацана звучат как пафосная и наивная насмешка. Я не хочу давать тебе обещаний, которые в силу возраста могу не сдержать. Я честно не знаю, как обернутся наши чувства через пару лет — окрепнут они или растают. А официальный семейный ужин со старшим поколением в вашей среде — это прямое заявление на помолвку. Я опасаюсь, что если мы поспешим, то в итоге выстроим несчастливое будущее.

Ванесса слушала меня не мигая, а затем тихо, но очень тепло улыбнулась:

— Ты невероятно честен и прям, Алекс. Но тебе рановато паниковать. Семейный ужин с дедушками и бабушками — это, конечно, событие, но оно вовсе не означает, что на следующий день нас поведут под венец. Так что расслабься. Если наши чувства со временем изменятся — мы взрослая пара, мы сможем найти достойный выход. Но знаешь, что я только что заметила?

— С удовольствием послушаю.

— Когда ты говорил, что твои чувства могут измениться… ты в глубине души врал, Лекс, — Несса лукаво прищурилась. — Твой холодный аналитический мозг, может, и выдавал правильные логические аргументы, заботясь обо мне. Но твоё сердце… Твоё сердце уже всё давно решило за тебя. Поверь моей женской интуиции. Так что просто отпусти свои страхи. Всё у нас будет хорошо.

На эту невероятно теплую и мудрую фразу я не нашел иного ответа, кроме как притянуть Ванессу к себе и накрыть ее губы мягким, глубоким поцелуем, вложив в него всю ту нежность, которую пытался спрятать за сухими рассуждениями.

И именно в этот момент в двери снова материализовалась Элеонора.

— О! Смотрю, французская драма вас окончательно вдохновила, — со смешинкой протянула миссис Бэнкфорт. — Что, Алекс, решил отыграть страстную арию звонаря Квазимодо?

— Мне не нужны колокола Нотр-Дама, чтобы сказать Ванессе о своих чувствах, — усмехнулся я, не выпуская руки Нессы. — А мой любимый персонаж там — поэт Гренгуар.

— Ну еще бы! — наигранно всплеснула руками Элеонора. — Алекс у нас известнейший похититель женских сердец. Уличный муж Эсмеральды!

— Мама! — Ванесса мгновенно вспыхнула и прямо-таки подскочила с дивана. — Прекрати обвинять Алекса! Он только что открыл мне душу, а ты строишь намеки на его «недостойное поведение»! Пойдем-ка выйдем на минутку! Алекс, посиди в комнате. Мне нужно сказать маме пару слов.

Ванесса выглядела откровенно взбешенной. Я впервые видел, чтобы она так открыто и резко бросилась на защиту наших границ перед Элеонорой. При этом сам я никакого оскорбления не почувствовал — в тоне миссис Бэнкфорт не висело злобы, лишь ее привычная светская ирония. Но в голове звякнул тревожный колокольчик: кажется, я сам за последние недели перегнул палку. В наших с Элеонорой словесных дуэлях я неоднократно балансировал на грани, за которой начинается банальная подростковая дерзость. А становиться в глазах семьи Бэнкфорт невоспитанным хамом я не хотел категорически.

Через пять минут они вернулись. Судя по натянутой тишине в коридоре, разговор у них вышел непростой. И прежде чем Элеонора успела заговорить — или, что еще хуже, извиниться перед гостем за несуществующий проступок, — я поднялся с дивана и отвесил безупречный, глубокий классический поклон.

— Миссис Бэнкфорт, позвольте принести вам свои самые искренние извинения за мою непреднамеренную дерзость, — чеканя каждое слово, заговорил я. — Мне невероятно интересно общаться с вами — вы умная, эрудированная женщина, прекрасная жена и великолепная мать. Но наши словесные дуэли настолько меня увлекли, что я позволил себе забыть о субординации — о том, что я значительно младше вас как по возрасту, так и по социальному положению. Уверяю вас, подобное больше не повторится. Отныне…

Продолжить фразу о том, что я отныне буду строго следить за протоколом и готов принести извинения Генри, я банально не успел.

Моя торжественная речь была грубо прервана. Причем не Ванессой, которая от неожиданности просто застыла столбом, а самой Элеонорой.

Миссис Бэнкфорт шагнула ко мне и просто крепко, по-матерински обняла меня за плечи, наполнив комнату ароматом дорогого парфюма.

— Тише, тише, Алекс… Стоп, — с душевным теплом произнесла она, отстраняясь и улыбаясь. — Тебе абсолютно не за что извиняться. Ты ничем меня не оскорбил. Напротив, твои остроты и молниеносная реакция держат меня в прекрасном тонусе! В таком стиле со мной в этом доме осмеливается общаться только Генри, но даже у него не всегда хватает твоего азарта. Просто Ванесса приняла наши пикировки за попытку давления. Всё в порядке. И даже не думай заявлять, что ты соберешься реже здесь появляться.

— Эм… Я вовсе не собирался покидать ваш гостеприимный дом, — слегка растерялся я. — Я лишь хотел предложить, чтобы наши встречи с Ванессой отныне проходили строго в присутствии взрослых, дабы исключить намеки.

Наступила пауза, достойная МХАТа. Мы молча переглянулись, после чего Элеонора грациозно приложила ладонь к лбу:

— Так, это уже напоминает классический анекдот про некоммуникабельность! Ванесса, дорогая, говорю один раз: мне безумно нравится Алекс и его тонкий стиль общения. Я на него не давлю! Уж поверь, если бы мои финансовые управляющие соображали и реагировали так же быстро, как Алекс, я была бы богатейшей женщиной Америки. А теперь — марш все вниз, будем есть мороженое. Я обожаю мороженое, когда вечер выходит слегка сумбурным. Кстати, Алекс, дорогой… если хочешь окончательно завоевать мое расположение — подкупай меня фисташковым мороженым.

— Мама! — возопила Ванесса, всплеснув руками. — Пусть папа покупает тебе мороженое! В конце концов, он твой муж! Алекс, не слушай её! Я категорически запрещаю тебе покупать ей десерты! Только мне! Увижу у нее твой стаканчик — останешься наказанным и без обниманий!

— Опять затащишь меня на весь день в молл? — хитро усмехнулся я. — Это плохая угроза, Несс, мне понравился шопинг.

— Ванесса, милая, а не хочешь одолжить мне Алекса на один день в месяц? — с готовностью подхватила Элеонора. — Раз уж парень по-настоящему ценит качественные бутики, я с удовольствием возьму его с собой. А то, чтобы вытащить твоего отца по магазинам, мне приходится идти на слишком серьезные женские жертвы…

— Мама! Не уводи у меня парня! — возмутилась Несса, а затем подозрительно прищурилась: — И вообще… на какие еще «жертвы»? Вы же с папой любите друг друга!

Я не удержался и тихонько вставил:

— Несс, поверь, тебе в пятнадцать лет лучше не погружаться в эти нюансы. Давай не будем рушить светлый образ идеальных родителей. Вот вырастем — я тебе сам всё подробно расскажу. И, возможно, даже покажу.

Элеонора оценила вираж и с озорным задором посмотрела на меня:

— Алекс, да ты у нас настоящий искушенный Казанова! Знаешь тонкие дамские секреты манипуляции. Но прошу, не выдавай их Ванессе раньше времени — она должна сама научиться управлять своим будущим мужем. Особенно если этим мужем окажешься ты.

От столь откровенного намека на брак Ванесса снова густо покраснела — правда, на этот раз явно не от гнева. В её глазах вспыхнул такой азартный огонек, что я просто не мог не подлить масла в огонь:

— Элеонора, скажите, а в американских фильмах часто показывают, что у каждой девушки есть секретный блокнот с «Планом идеальной свадьбы». Это правда или голливудский штамп?

— Абсолютная правда, Алекс! — охотно отозвалась миссис Бэнкфорт. — У меня их было целых три: детский, подростковый и финальный, который мы составляли перед самой свадьбой с Генри. Поверь, у тебя такой тоже появится, когда придет время. А что? Откуда такой интерес? Если хочешь, я могу даже откопать свой архивный план — там исключительно организационные моменты, в отличие от моих ранних личных дневников.

— Мне просто стало интересно: а у Ванессы такой блокнот есть?

— О-о-о, ты попал в самую точку! — заговорщицки понизила голос Элеонора. — И даже не один! Самый первый, детский, она набросала еще в пять лет. А прямо сейчас у нее под подушкой лежит свежий блокнот. Но его ты должен раздобыть сам — такова наша секретная семейная традиция!

— Мама! — пискнула пунцовая Ванесса. — Алекс, даже не думай! Я запрещаю тебе смотреть хоть детский, хоть взрослый дневник!

— Знаешь, Несс, после слов Элеоноры о том, что добыча этого дневника — часть ритуала подготовки к свадьбе, во мне проснулся спортивный азарт, — хмыкнул я. — Теперь я наконец-то понял, зачем Генри на самом деле лез к Элеоноре через балкон!

— И зачем же, Алекс? — раздался от дверей басовитый голос, сдерживающий хохот .

В проеме, опираясь о косяк, стоял сам Генри Бэнкфорт.

— За свадебным дневником Элеоноры, сэр! — не моргнув глазом, отчеканил я. — А всё остальное, что происходило в процессе — просто приятный бонус!

Генри оглушительно заржал на весь этаж и с размаху хлопнул меня по плечу:

— Алекс, боже, ты сделал мой день! Обязательно расскажешь эту версию на нашем большом семейном ужине! Уверен, мой тесть оценит твою логику по достоинству.

— Так я официально приглашен на ваш семейный банкет? — уточнял я.

— Разумеется. Ты и твои родители. Ужин пройдет в моем клубе через месяц. Твоему отцу я уже передал приглашение сегодня утром, и он ответил согласием. Так что познакомишься с нашими старшими, с братьями и сестрами. Соберется отличная компания.

— Почту за честь. Кстати, Генри… А ваши родственники умеют играть в вист?

— Конечно, — удивился Бэнкфорт-старший. — А в чем вопрос? Хочешь, мы тебя научим?

— Я умею играть в традиционный восточноевропейский вариант виста — любимую игру аристократии XIX века, преферанс. Думал в качестве ответного знака внимания научить вас этой классике, которая передается у нас в семье.

— А вот это уже чертовски интересно! — подмигнул Генри. — Твой отец умеет?

— Да, он меня и научил. Мама тоже прекрасно разбирается.

— Тогда с нетерпением жду нашей партии!

Вскоре пришла пора прощаться — вечер клонился к ночи, а до моего дома нужно было еще добраться на такси.

Когда Ванесса пошла провожать меня до подъездной аллеи, она на минутку придержала меня за рукав:

— Значит, твоя семья происходит из старинной имперской аристократии, да, Алекс?

— Эм… Вообще-то нет, — честно усмехнулся я. — Мой род идет от кадровых военных, которые служили государству, а потом стали… Ну, по-вашему — фермерами. К дворянству мы никакого отношения не имеем. Технически наши корни прослеживаются века с семнадцатого, но архивы были полностью уничтожены в ходе Гражданской и Второй мировой войн. Родной город моего отца пережил тяжелейшие бои и оккупацию, так что документов не осталось. А почему ты спросила?

— Просто ты так уверенно рассказывал про этот преферанс, что все решили, будто у тебя графские корни, — улыбнулась Ванесса, прижимаясь ко мне. — Но знаешь что? То, что ты из семьи честных фермеров, останется нашей маленькой тайной. Раз перепроверить невозможно — будешь моим личным аристократом. Надо же как-то утереть нос Мередит! Пусть завидует молча.

На этой светлой и теплой ноте мы попрощались, и я уселся в такси, провожая взглядом силуэт особняка Бэнкфортов.

*********************************************************************************

А через пару дней после нашего уютного просмотра мюзикла мы всей большой компанией отправились в Кливленд. Нас ждала долгожданная культурная поездка — знаменитый Cirque du Soleil привез в Огайо свое новое, гремевшее на весь мир гастрольное шоу «Варекай» (Varekai).

Шоу было организовано в классическом формате передвижного циркового городка — гигантского сине-желтого шапито Grand Chapiteau, растянутого на массивных стальных мачтах прямо посреди открытого комплекса. В своей прошлой жизни я неоднократно бывал в передвижных цирках: летом в тот же Бахмут или Донецк регулярно приезжали шапито самых разных калибров. Но, разумеется, канадский «Цирк солнца» вывел эту концепцию на абсолютно недосягаемый, космический уровень. Это был не просто шатер, а настоящий мобильный дворец с собственным микроклиматом, передовым световым оборудованием, коврами и безупречным сервисом.

Наши билеты были взяты в закрытую VIP-ложу первого ряда — с моим высоким ростом сидеть там было наиболее комфортно, да и обзор открывался просто фантастический. Но удивительным образом буквально на соседних креслах той же VIP-секции мы обнаружили… Мередит Крэнстон в компании своих родителей.

Это было чистое совпадение: билеты я покупал заранее через кассу сам, так что ни о каком заговоре или предварительном сговоре речи идти не могло.

— Добрый день, мистер Крэнстон, миссис Крэнстон, — как самый младший в нашей делегации, я вежливо поздоровался первым, отвесив сдержанный полупоклон.

За мной чинно поздоровались Ванесса, мои родители и Элеонора с Генри.

— Привет, Генри, Элеонора, Ванесса, — сдержанно кивнул глава семейства Крэнстонов. — Добрый день, мистер… — он на секунду запнулся, разглядывая меня. Вряд ли этот представитель старой элиты вообще помнил мою фамилию.

— Коваленко, сэр, — спокойно под подсказал я.

— Да, мистер Коваленко, миссис Коваленко, — сдержанно кивнул Джордж Крэнстон моим родителям.

Мы начали неспешно занимать свои места. Чтобы уберечь Ванессу от сомнительного удовольствия сидеть рука к рукаву с Мередит и тем самым исключить молчаливое дипломатическое напряжение, я без лишних слов уселся ровно между ними.

Пока зрители заполняли зал в ожидании третьего звонка, между Джорджем Крэнстоном и Генри Бэнкфортом завязался непринужденный светский разговор. Мужчины стояли в проходе возле нашего ряда. Говорили они достаточно тихо, но мой слух без труда улавливал каждую фразу.

— Какими судьбами ты оказался здесь, Генри? — с легкой иронией поинтересовался Крэнстон-старший. — Я бы не назвал тебя страстным любителем цирка. Решил оптимизировать налоги за счет представительских расходов фирмы, а?

— Не угадал, Джордж, — мягко усмехнулся Бэнкфорт. — Парень Ванессы купил и подарил нам эти билеты.

— На всю вашу семью? — в голосе Крэнстона звякнуло искреннее удивление.

— Да. И для моих, и для своих родителей.

— Хм… И в честь чего такой щедрый подарок?

— Просто захотел порадовать девушку и нас, — спокойно пожал плечами Генри.

— Ха. Ищет к тебе подходы, значит… Ладно, а что это вообще за молодой человек сидит возле Ванессы? И что за семья — Коваленки?

— Коваленко, Джордж, — мягко поправил его Генри. — Коваленко. Их фамилия не склоняется по числам. Это и есть парень Ванессы — Алекс. А рядом — его родители.

— Впервые слышу эту фамилию в наших краях, — нахмурился Крэнстон. — Они с Восточного побережья? Или из канадских промышленников?

— Нет, они чуть меньше года назад эмигрировали в США. Вся их семья из Восточной Европы.

— И ты сквозь пальцы разрешаешь Ванессе встречаться с ним? — в тоне Крэнстона вспыхнул сухой, классный снобизм. — Генри, они же абсолютно не из нашего круга. Наверняка мальчишка видит в Ванессе только ваши деньги и статус.

Генри тихо, но очень выразительно хмыкнул:

— Джордж, этот «мальчишка» за неполный год с нуля организовал бизнес, который уже принес ему больше полумиллиона долларов чистого личного дохода. И это при том, что ему еще нет и тринадцати лет. А какие у него мысли по финансам! Парень — настоящий гений финансовой аналитики. Помяни мое слово, Джордж: лет через пять о нем будет говорить вся Америка.

Я сидел с безупречно ровной спиной, глядя на закрытый занавес, и едва сдерживал улыбку.

Генри не ошибся. В будущем, в 2010-х годах обо мне действительно заговорит вся Америка. Да что там Америка — обо мне заговорит весь мировой автопром и финансовый сектор. Как о человеке, который совершит невозможное и буквально из пепла воскресит «Дженерал Моторс», перекроит рынок и пересадит половину континента на обновленные «Шевроле».

Но все это еще спало в тумане будущего. А пока над куполом шапито прозвенел третий звонок, мягкий свет атриума начал медленно гаснуть, погружая три тысячи зрителей в таинственный изумрудный полумрак, и представление началось.

Шоу «Варекай» — что на цыганском языке означает «Где бы то ни было» — разительно отличалось от всего, что привыкли видеть обыватели. На сцене не было животных, опилок или зазывал. Это была настоящая высокохудожественная притча, основанная на античном мифе об Икаре, упавшем с небес.

Первая половина представления завораживала с самых первых секунд. Из глубин темной сцены, оформленной в виде фантастического, инопланетного бамбукового леса из сотен светящихся тростей, пробились первые звуки музыки. Оркестр под управлением бэнд-лидера исполнял гениальную музыку композитора Виолен Корради, выдавая невероятный микс из этнических армянских дудуков, глубокого вокала, скрипок и мощных перкуссий.

Сюжет начался с падения: с самого верха купола шапито на сцену рухнул Икар — молодой гимнаст в белоснежном костюме. Он потерял свои крылья и оказался в загадочном, волшебном лесу, населенном странными фантастическими существами.

Первый же номер — «Flight of Icarus» — заставил весь VIP-ряд замереть. Гимнаст работал в гибкой белой сети, подвешенной высоко над ареной. Он ломал суставы, падал вниз, улавливая себя за мгновение до удара о настил, выражая невероятную боль от утраты способности летать. Ванесса рядом со мной сжала мою руку, не в силах оторвать взгляд от этой драмы.

Следом на арену выскочили «Гусеницы» и «Безумные Ящерицы», и начался легендарный номер «Икарийские игры» (Icarian Games). Акробаты на специальных мягких подушках-трибонках ложились на спину и ногами удерживали, подбрасывали и раскручивали своих партнеров с запредельной скоростью. Со стороны это казалось нарушением всех законов физики: артисты буквально летали в воздухе, делая двойные и тройные сальто, приземляясь точнехонько ступня в ступню на ноги своих нижних партнеров.

Затем наступил черед номера «Water Meteors» — молодой китайский артист виртуозно вращал на длинных веревках тяжелые светящиеся шары, создавая в темноте огромные огненные дуги, едва не задевающие головы первых рядов.

Отдельного восторга заслуживали костюмы от знаменитого японского дизайнера Эйко Исиока. Каждое растение, каждый дух леса выглядел как ожившее произведение искусства: яркие чешуйки, фосфоресцирующие ткани, изящные крылья и маски.

Режиссерская работа превращала шоу в единый непрерывный поток. Даже клоунские паузы между номерами здесь не выглядели глупыми: два персонажа — нелепый «Ученый-Скайуотчер» в огромных очках и его странный помощник — с тонким юмором пылесосили арену, «ловили» звук и устраивали невероятно смешные пантомимы с участием зрителей.

К моменту, когда объявлен был антракт и зажегся свет, весь зал вздохнул словно один человек, выходя из глубокого гипнотического транса.

В антракте мы всей нашей представительной компанией переместились в спецшатер для VIP-гостей — Tapis Rouge, где подавали охлажденный лимонад, канапе со свежим лососем и шампанское для взрослых.

Едва мы успели взять по бокалу с прохладительными напитками и устроиться у высокого столика, как к нам с явным намерением завязать разговор увязалась Мередит Крэнстон. В своем строгом белом платьице и с аккуратной укладкой она выглядела как маленькая копия своей мамы — подчеркнуто сдержанно и со снобистской поджатостью губ.

— Ванесса, никак не ожидала увидеть тебя здесь, — сочувственно качнула головой Мередит, изящно пригубив сок. — Я была уверена, что твой уровень — это смотреть подобные постановки исключительно на их стационарной сцене в Монреале, а не в передвижном шатре на окраине Кливленда.

Ванесса едва заметно изогнула одну бровь, смерив приятельницу взглядом, в котором прочиталась молниеносная готовность к бою.

— Мередит, дорогая моя, увидеть тебя здесь — куда более глубокая неожиданность для всех нас, — с бархатной улыбкой отозвалась Несса.

Мередит, явно не уловив подвоха, слегка нахмурилась:

— Что ты имеешь в виду, Ванесса?

— Цирк, Мередит. Ты пришла в самый настоящий цирк, — расплылась в милой улыбке Ванесса. — Ты ведь еще в прошлом месяце на благотворительном вечере с пеной у рта доказывала всей нашей компании, что только классический академический театр служит достойным поводом для выхода в свет и имеет достаточный уровень, чтобы ты сочла возможным посетить представление. А сегодня ты сидишь в шапито. В цирке для развлечения обычных горожан.

Мередит на секунду смешалась, а в её глазах вспыхнула легкая паника.

— Что?.. Нет, Ванесса, ты не понимаешь, — попыталась выкрутиться она. — Cirque du Soleil — это абсолютно не цирк! Это… это авангардный синтез театрального искусства, хореографии и современной драматургии! Это концептуальное шоу!

Тут в диалог с безупречно вежливой, дипломатичной улыбкой включился я:

— Прошу прощения за вторжение в вашу высокую культурную дискуссию, Мередит, — мягко произнес я, сделав небольшой глоток лимонада. — Но Cirque du Soleil — это именно цирк. Они даже прямо в своем официальном названии об этом говорят. Cirque в переводе с французского — это буквально «цирк». Утверждать, что «Цирк солнца» не является цирком — это наглядно противоречить самой себе и базовым правилам логики. Что, согласись, выглядит немного недостойно для леди из высшего общества.

Мередит круто повернулась ко мне, краснея до корней волос:

— Коваленко, тебя никто не спрашивал! Это тонкие грани искусствоведения, в которых ты…

— В которых Алекс разбирается получше любого критика из The New York Times, — глазом не моргнув, перебила её Ванесса, крепче беря меня под руку. — Так что признай, Мередит: ты просто решила сходить на классное шоу, но твой внутренний аристократический снобизм теперь отчаянно ищет оправдания.

В таком изысканном и остроумном стиле мы переговаривались с Мередит весь двадцатиминутный антракт. Каждая её попытка вырваться из логической ловушки собственного снобизма наталкивалась на наши с Ванессой аккуратные, юридически точные словесные выпады. Мередит пыжилась, пыталась цитировать театральных критиков, но мы все глубже и глубже закопали её в той самой ловушке, которую она своими руками вырыла.

Самое интересное и удивительное заключалось в том, что все участники этого словесного фехтования — включая и саму Мередит — получали от процесса искреннее, ни с чем не сравнимое удовольствие. Это была чистая интеллектуальная игра, в которой каждый демонстрировал остроту ума и владение светским разговором.

Когда прозвучал сигнал к возвращению в зал, Мередит с легкой, почти уважительной улыбкой качнула головой:

— Ладно, Коваленко… Сочтем это ничьей. Но во втором акте я буду внимательно следить за твоей реакцией на хореографию!

Мы вернулись на свои места в VIP-ложе, и сине-желтый купол снова погрузился в волшебную тьму. Вторая часть шоу «Варекай» оказалась еще более динамичной, экспрессивной и технически сложной.

Открывал второй акт потрясающий номер «Handbalancing on Canes» — изящная артистка в костюме водяной нимфы демонстрировала фантастическую гибкость и силу на тростях различной высоты. Она удерживала вес всего тела на одной руке, медленно вращаясь в воздухе и принимая формы, казавшиеся анатомически невозможными.

Затем на арене развернулась драматическая кульминация сюжета. Два брата-гимнаста в номере «Aerial Straps» (Воздушные ремни) исполнили невероятный парный полет. Это был символ того, как главный герой Икар вновь обретает силу и учится летать вместе с обитателями волшебного леса. Артисты взмывали над VIP-рядами, синхронно выполняли каскады переворотов без всякой страховки, удерживая друг друга лишь за запястья.

А следом на сцену вырвался бушующий ураган страсти — «Грузинский танец». Артисты в традиционных костюмах и особых мягких сапогах без подковок исполняли стремительные вращения на коленях, совершали гигантские прыжки и устраивали настоящую дуэль на деревянных мечах, от которых во все стороны летели реальные искры. Драйв и ритм барабанов были настолько мощными, что весь зал начал ритмично аплодировать в такт.

И, наконец, финальный грандиозный аккорд — легендарные «Русские качели» (Russian Swings).

На арену выкатили две гигантские стальные конструкции. Акробаты в ярких, пылающих нарядах раскачивались на них до безумной амплитуды и взмывали в вышину на десять-двенадцать метров! Они совершали невероятные затяжные сальто прямо под самый купол шапито, приземляясь то на противоположные качели, то на огромный вертикальный мат-улавливатель, закрепленный на задней стене сцены.

Это был чистый, неразбавленный адреналин! Каждое их приземление сопровождалось дружным выдохом трех тысяч зрителей, а затем — оглушительными овациями.

Когда все артисты «Варекай» вышли на финальный поклон под ликующий марш оркестра, весь зал — включая наших строго настроенных родителей и Крэнстонов — поднялся в едином порыве, устроить долгую, стоячую овацию.

Представление абсолютно стоило каждого потраченного на него доллара. Шоу подарило нам то самое незабываемое чувство сказки, которое взрослые люди так редко испытывают в повседневной жизни.

Домой мы возвращались уставшими, но невероятно счастливыми. Перед тем как покинуть территорию комплекса, мы с Ванессой устроили целую фотосессию. Наш новенький компактный фотоаппарат работал без устали: мы сделали несколько десятков отличных кадров. Фотографировались и вдвоем на фоне подсвеченного сине-желтого купола, и всей нашей большой семьей с Бэнкфортами, и даже успели поймать в фойе пару актеров в гриме и фантастических костюмах.

Сидя на заднем сиденье маминой «Тойоты» по дороге обратно в Солон, Ванесса положила голову мне на плечо и тихо шепнула:

— Спасибо за этот вечер, Лекс. Это был лучший цирк в моей жизни.

— Всегда к вашим услугам, миледи, — улыбнулся я, обнимая ее за плечи и провожая взглядом огни ночного Кливленда.

************************************************************************************

Так и завершился мой насыщенный июнь 2003 года. А в первых числах июля, едва успела осесть пыль после нашей кливлендской поездки, я получил то самое долгожданное электронное письмо от редакции журналов Maximum PC.

Еще в мае я отправил в их сан-францисскую редакцию пухлый конверт с детальным описанием своей кастомной сборки и стопкой сочных цветных фотографий, отпечатанных с качественной плёнки Kodak. Сам ПК, к слову, кроме моих родителей пока не видел абсолютно никто: я все еще свято удерживал обещание, данное Ванессе — первично показать ей настоящий, бескомпромиссный мир ПК-гейминга.

Но для идеальной презентации одного лишь красивого прозрачного аквариума с бирюзовой диорамой мне казалось мало. Я хотел собрать ультимативный игровой сетап. В моих планах было докупить топовый руль с честной обратной связью Logitech MOMO Racing, парные джойстики и полноценную систему управления двигателем РУД для авиасимуляторов вроде свежего «ИЛ-2 Штурмовик». Если уж погружать девушку в виртуальные миры, то только с полным комплектом тактильных ощущений, от которых перехватывает дыхание.

В самом письме со мной связался лично старший редактор Maximum PC. Он с восторгом сообщил, что мои материалы официально приняты в печать без единой правки. Мой двухзональный «аквариум» попадал прямо на анонс обложки августовского номера 2003 года, а сама статья с подробным фотоотчетом и инженерными чертежами системы охлаждения занимала центральный разворот! От меня требовалось лишь формально подтвердить авторские права и ответить на несколько коротких вопросов для интервью-врезки прямо на полях страницы.

Но главной вишенкой на этом технологическом торте стало другое: редактор признался, что перед отправкой номера в печать они показали снимки моей системы ребятам из кастом-ателье Alienware. В 2003 году Alienware были не просто брендом, а настоящими иконами стиля и мощи в мире компьютеров. И парни из их главного штаба остались в абсолютном, нескрываемом восторге от концепции двухзонального прозрачного корпуса с кастомной жидкостной системой. Они даже попросили добавить в статью свою официальную экспертную рецензию от имени профессиональных сборщиков.

Прочитав письмо до конца, я откинулся на спинку кресла и невольно ухмыльнулся. Моя скромная инженерная забава, собранная в свободное от детейлинга время, неожиданно выходила на национальный уровень.

Я тут же набросал ответы на вопросы редактора, расписав логику разделения горячих и холодных зон, секрет состава моей охлаждающей жидкости и принцип работы помпы. На вопрос о том, что вдохновило тринадцатилетнего парня из Огайо на такой проект, я скромно ответил: «Желание доказать, что производительность и эстетика могут быть единым целым».

Закончив с письмом, я оформил экспресс-заказ на комплект руля Logitech MOMO и джойстика Saitek, рассчитывая получить посылки уже к середине недели.

Июнь остался позади, оставив за собой шлейф из успешных бизнес-решений, теплых вечеров с Ванессой, громкого смеха друзей и духа настоящих перемен. А впереди нас ждал июль — с его знаменитой гаражной распродажей в элитном Солоне, поездкой на автодром и новыми главами нашей взрослой жизни.

Глава 16 Высший пилотаж и королевская комбинация

«Настоящая порода и класс проявляются не в дворянских грамотах, а в ледяном хладнокровии, уважении к честному труду и умении вовремя распустить руль на крутом повороте».— Из правил светской этики и автоспорта.

Июль 2003 года начался для меня с поездки на легендарную автотрассу Nelson Ledges Road Course.

Нельсон-Леджес — это старый, очень атмосферный кольцевой трек неподалеку от Солона, расположившийся в соседнем городке Нельсон. Вообще-то прямым соседом нашего Солона в том направлении был чистенький городок Аврора, а вот Нельсон примыкал уже к самой Авроре. По меркам штата Огайо с его бесконечными шоссе — буквально рукой подать.

Спрашивается: зачем тринадцатилетнему (почти — всего-то два месяца до дня рождения) парню ехать на профессиональный гоночный трек, если в США до шестнадцати лет без лицензии за руль настоящей машины на официальной трассе всё равно никто не пустит?

Всё просто — у Ванессы был выпускной экзамен в её спортивной автошколе.

Школа базировалась прямо при комплексе Нельсон-Леджес, имела официальную лицензию SCCA (Sports Car Club of America) и готовила тех, кто всерьез мечтал стать профессиональными пилотами.

Система профессионального автоспорта в Штатах всегда была отдельным, закрытым культурным феноменом. Чтобы получить базовую гоночную лицензию, пилот должен быть не младше восемнадцати лет, пройти жесткое интенсивное обучение в аккредитованной школе SCCA, сдать углубленную медкомиссию и определенный ряд квалификационных гонок. А затем ежегодно подтверждать этот статус, выезжая на официальные этапы.

Однако, помимо подготовки пилотов высших категорий, такие школы предлагали отдельный курс для гражданских водителей, желающих освоить навыки экстремального и спортивного вождения. В основном туда шли энтузиасты, мечтающие выжимать максимум из своих спорткаров на трек-днях, уметь бороться с заносами и грамотно строить апексы в поворотах.

Именно к этой категории пока относила себя и Ванесса. До получения обычных гражданских прав ей оставалось еще пара месяцев, но Несса одержимо горела идеей побеждать меня на гоночных аркадных автоматах. Базовый опыт езды у неё уже имелся — она с детства гоняла на картах. И когда она спросила у меня совета, я предложил ей пройти нормальную школу спортивного вождения на настоящем кольце. Сам я планировал пройти аналогичный курс, как только мне исполнится шестнадцать — чисто чтобы освежить мышечную память из прошлой жизни.

Так что весь июнь Ванесса вместе с Генри по выходным моталась на трек. И вот, в честь финального экзамена, Несса пригласила меня с собой, чтобы разделить радость триумфа. Генри возражать не стал и весело пообещал, что в честь такого праздника выкатит из гаража «одно из своих главных сокровищ». Я грешным делом подумал на его семейный «Роллс-Ройс» или классический «Бентли»… Но то, что я увидел на самом деле, превзошло все мои ожидания.

К слову, становиться профессиональной гонщицей Несса не планировала и получать взрослую лицензию SCCA не собиралась. В автоспорте для таких энтузиастов есть прекрасный термин — джентльмен-драйвер (или леди-драйвер). Это когда состоятельный человек держит собственный автопарк подготовленных машин и время от времени выезжает пожечь резину — либо на трек-днях, либо в приватных любительских кубках вне строгой эгиды FIA.

Чтобы лишний раз не дергать родителей, до особняка Бэнкфортов я решил добраться на своем эксклюзивном электрическом трицикле. Скорость у него была средней, но стоял теплый июльский денек, и я с огромным удовольствием прокатился по живописным аллеям Солона.

Мое появление на трехколесном электротранспорте вызвало в имении Бэнкфортов настоящий ажиотаж. Ванесса-то мой трайк уже видела и даже успела на нем прокатиться, а вот Генри и Элеонора наблюдали эту технику вживую впервые (до этого машина Элеоноры обслуживалась на базе моей штаб-квартиры).

Элеонора первой подошла к аппарату и с искренним изумлением осмотрела конструкцию.

— Алекс! Это же тот самый брелок, который ты мне подарил! — всплеснула руками она. — Только в натуральную величину! Боже мой, а я-то думала, что ты нарисовал его просто из головы. Но подожди… А где же оборудование? Я помню, на брелоке сзади стояла не просто платформа, а целая мобильная станция.

— Снял на время поездки, — улыбнулся я, слезая с сиденья. — Модуль детейлинга у меня быстросъемный. И, Элеонора, мне ужасно неловко об этом просить, но не найдется ли у вас в гараже свободной розетки? У трайка педальный электропривод, и пока я до вас докрутил, разрядил батарею почти в ноль.

— О чем речь, Алекс! — тут же отозвалась миссис Бэнкфорт. — Поставим в гараж, там силовых розеток хоть отбавляй. И даже не думай благодарить, для нас это абсолютная мелочь.

А вот Генри, едва разглядев кастомную раму и электромотор, загорелся как мальчишка и тут же попросил дать ему прокатиться. Отказывать хозяину дома было бы верхом невежливости, поэтому Генри под наш веселый хохот нарезал пару весьма лихих кругов по асфальтированным дорожкам вокруг своего особняка.

— Алекс, это просто фантастика! — выдохнул Бэнкфорт-старший, затормозив возле нас. — Где ты достал эту штуку? Я бы прямо сейчас заказал парочку таких для своего загородного клуба! И как замена гольф-карам, и для развлечения гостей, и для нашей хозяйственной службы. Но я в продаже ничего подобного в Огайо не видел!

— Идея моя, а вот металл и сборка — Фрэнка Галлахера, — честно ответил я. — Думаю, вы видели его на наших семейных барбекю. Фрэнк собирает их на базе мастерской своего отца. Если вам действительно интересно, давайте я вас напрямую познакомлю, и вы обо всем договоритесь.

Генри на секунду замер и внимательно посмотрел на меня:

— Вот так просто отдашь прямой контакт? Без своего процента за посредничество? Или ты получаешь долю от его производства?

— Мы близкие друзья. Почти семья, — спокойно ответил я (Ванесса при этих словах мгновенно вспыхнула и чуть заметно покраснела). — Так что контакт отдам абсолютно безвозмездно. И нет, я с доходов Фрэнка не имею ни цента. Моей там была только первично сформулированная идея, всё остальное Фрэнк вместе с Бекки доводили до ума своими руками. Мы так и познакомились — я попросил их переоборудовать обычный грузовой трайк под мои задачи. Весь этот бизнес принадлежит только семье Галлахеров.

Тут в разговор с резким наигранным возмущением вмешалась Ванесса:

— Стоп! Бекки мне ни словом не обмолвилась, что она была среди авторов твоего трайка! На все мои вопросы о вашем знакомстве она только хитро отнекивалась! Ух, я ей устраивала допрос в чате! Она что, решила заграбастать себе Алекса?!

Я растерянно моргнул. В смысле — «заграбастать»? Мы с Бекки находились в прекрасных, почти братских отношениях, но даже до появления в её жизни Лео Бекки никогда не проявляла ко мне ни малейшего романтического интереса.

— Несс, милая моя, — аккуратно поинтересовался я, — а можно для непросвещенных пояснить, что значит «заграбастать Алекса»?

— Ну-у… — Ванесса снова густо покраснела, уставившись на носки своих кроссовок. — Тут такое дело… В общем, то, что я тебе сейчас скажу — это строжайший секрет. Поклянись, Алекс, что никому не расскажешь!

— Торжественно клянусь хранить молчание, — с готовой иронией приложил я руку к груди. — Да будет мне Конституция Соединенных Штатов Америки свидетелем.

— Ох, Алекс и его клоунские шуточки! — фыркнула Несса. — Ты случайно не хочешь подработать в Cirque du Soleil вместо тех юмористов? В общем… среди старшеклассниц нашей школы существует неофициальный рейтинг парней.

— Ну, для меня это вообще не новость, — пожал я плечами.

Договорить мне Несса банально не дала.

— Алекс! — пискнула она, уставившись на меня круглыми глазами. — Как?! Как ты узнал самый охраняемый секрет нашей школы?!

— А я-то наивно полагал, что самый охраняемый секрет школы — это ответы на тесты SAT, — ухмыльнулся я. — А что до рейтинга — это абсолютно логично. В любом замкнутом подростковом сообществе неизбежно формируется табель о рангах. Я бы удивился, если бы его не было. В конце концов, у парней тоже есть свой рейтинг девушек, так почему бы девушкам не иметь своего?

— Так! Стоп! У вас есть рейтинг девушек?! — Ванесса аж подалась вперед, вцепившись в мою руку. — А кто там на первых местах, Алекс? Не томи, расскажи! Пожалуйста-пожалуйста! Я тебя за это… поцелую!

— Ты меня и так поцелуешь, Несс, без всяких взяток, — рассмеялся я. — Но никакого секрета тут нет. На первом месте с монументальным отрывом стоишь ты. На втором была девушка Маркуса, но она выпустилась в этом году, так что её место, вероятно, займет новая капитан чирлидерш. Затем пара её подруг из группы поддержки, где-то на восьмом месте Пейдж, потом капитан женской волейбольной команды, и замыкает десятку Бекки.

— Хм… Надо же, как точно, — удовлетворенно прищурилась Несса, а затем выдала: — Так вот, в девичьем рейтинге парней нашей школы ты с ходу вошел в первую пятерку. Пока на пятом месте.

— Интересно девки пляшут, по четыре штуки в ряд, — изумился я. — И за какие же заслуги меня туда поместили? Я вообще-то свежий иммигрант. По идее, если я и должен был входить в подобные списки, то где-то в самом хвосте.

— Угу, «иммигрант», — передернула плечиками Ванесса. — Из Европы! Из старинной семьи, с собственными деньгами, безупречным вкусом, манерами и умением красиво петь! Так еще и умный, и спортивный! Если бы не твой возраст — ты бы вообще возглавил этот топ!

— Стоп-стоп. А откуда взялись слухи про деньги? — нахмурился я. — Я финансовые показатели своей мойки в школе не афиширую. И что за бред про «старинную семью»? Подтвержденной документальной истории у моего рода чуть больше ста лет. Тут у большинства американцев то же самое. Да, чисто теоретически наши корни идут из семнадцатого века, но это просто лингвистический вывод из самой фамилии!

— Ну… тут поползли слухи… — замялась Несса. — Будто ты происходишь из древнего дворянского рода Российской империи. Чуть ли не из бывшего графского дома… Родословная с семнадцатого века, семейные балы, раутные костюмы и игра на редких музыкальных инструментах.

— Дай угадаю, — я сощурился. — Ты стоишь у истоков этого слуха?

— Нет! — честно выкрутилась Ванесса. — Я всего лишь рассказала про ваш семейный преферанс и сопутствующую атрибутику в нашем маленьком закрытом чате. А кто-то из девочек уже понёс это дальше по сарафанному радио.

— Хм… Ставлю двадцать пять центов, что финальную огранку этому слуху придал Крис.

— С чего такая логика, Алекс? — удивилась Несса.

— Банальная психологическая компенсация, — легко разложил я по полочкам. — Крис категорически не хочет признавать перед сверстниками, что потерял тебя из-за собственного хамского поведения. Чтобы спасти лицо, ему жизненно необходимо запустить версию, что он проиграл не какому-то «обычному пацану», а невероятному европейскому аристократу с огромными капиталами. Плюс мои родители в ладах с твоими, а его семью твои предки не жалуют. Причин он не знает, вот и решил распустить сплетню, будто я из «старых денег». Из Огайо эту легенду хрен проверишь, сам слух меня никак не порочит, а для Криса это идеальное оправдание.

— Спорно, Алекс, — покачала головой Ванесса. — Крис, конечно, далеко не гений, но чтобы так целенаправленно распускать слухи…

— Да я и не утверждаю на сто процентов, — улыбнулся я. — На то они и слухи. У них не бывает одного автора.

В этот момент Генри закончил нарезать круги на моем трицикле, аккуратно припарковал его у крыльца и позвал меня в гараж, чтобы поставить аппарат на зарядку.

Впрочем, назвать это помещение «гаражом» у меня язык не поворачивался. По факту автобокс Генри занимал отдельное монументальное здание из красного кирпича и по площади был раза в три больше моего собственного дома.

— Гараж строил еще мой прадед, Алекс, — с гордостью пояснил Генри, пока мы катили трицикл внутрь. — Он был лично знаком с Генри Фордом и числился одним из первых крупнейших акционеров его компании. Впрочем, мы и сейчас держим солидные пакеты акций «Форда», равно как и остальной «Большой тройки» Детройта. Хотя больше всего я в свое время вложил в General Motors… Так вот, страсть к автоспорту у нас от деда. Он и начал собирать эту коллекцию. Основная ее часть стоит в нашем частном автомузее в Кливленде, а здесь так — малая выжимка. Машины, на которых члены семьи ездят в свободное время.

«Малая выжимка» состояла примерно из пятидесяти автомобилей. И каждый из них был либо иконой люкса, либо раритетным спорткаром, либо бескомпромиссным суперкаром. Ни одной «обычной» машины там не стояло в принципе.

Особенно выделялся уголок Ferrari. Когда я ступил туда, у меня перехватило дыхание. В ровном свете софитов там выстроилась настоящая эволюция итальянской конюшни: монументальная 288 GTO, белая 512 TR, легендарная F40 в классическом кузовном цвете Rosso Corsa, редчайшая F50 в глубоком, уникальном винном оттенке Rosso Barchetta, изящная 575M Maranello в благородном темно-зеленом Verde Zeltweg… И главное украшение всей коллекции — новинка текущего 2003 года: Ferrari Enzo в сочном желтом цвете Giallo Modena с контрастной триколорной полосой Striscia Tricolore, проходящей от носа до самой кормы. Одна из трехсот девяноста девяти собранных на весь мир машин!

— Генри… — искренне выдохнул я, не в силах оторвать взгляд от «Энцо». — Теперь вы официально мой главный кумир. Я напишу о вас хвалебное сочинение в школе.

— Вот это я понимаю — реакция настоящего ценителя! — расплылся в довольной улыбке Бэнкфорт-старший.

— У вас невероятный вкус, Генри. Какая коллекция… И даже Enzo Ferrari. Завидую вам белой завистью. Я бы очень многое отдал, чтобы пройти пару кругов по кольцу Mid-Ohio Sports Car Course на этом болиде.

Затем мой взгляд сместился в противоположный угол. Там располагалась зона Lamborghini.

— Ого… — я медленно подошел ближе. — Miura P400, Jalpa, Countach… и Diablo. Причем последняя — сразу и в кузове купе, и в редчайшем родстере!

Генри удивленно вскинул брови:

— Алекс, я искренне поражен, что ты с ходу правильно назвал все модели. И ладно еще Countach и Diablo — их сейчас любой подросток по плакатам знает. Но откуда ты знаешь про «Миуру» и «Ялпу»?

— Всегда глубоко интересовался автопромом, — честно ответил я. — А купить себе «Дьябло» стало моей главной мечтой еще в 1998 году. Я тогда впервые увидел её в игре Need for Speed III: Hot Pursuit. Точно в таком же исполнении, как у вас — ярко-желтый кузов и черные крупные буквы «SV» на бортах.

Генри добродушно хохотнул и достал из специального ящика брелок:

— Можешь сесть за руль, Алекс. Управлять моими монстрами тебе пока рано по возрасту, но прочувствовать эргономику никто не запрещает.

— Спасибо, Генри! — с искренней радостью отозвался я.

Я подошел к безупречной желтой Lamborghini Diablo SV, любуясь ее агрессивным черным антикрылом и массивными воздухозаборниками на крыше. Схватившись за фактурную ручку, я поднял гильотинную дверь вверх.

И вот, наклонившись к левому крылу, чтобы забраться в низкий ковш сиденья, я мельком опустил взгляд на нижний угол ветрового стекла. Там, за прозрачным триплексом, на стальной раме блестела узкая металлическая плашка американского VIN-кода.

Мой взгляд автоматически пробежался по символам… и замер на последних цифрах.

…WLA03320

В этот момент меня словно с размаху ударило мощным разрядом электрического тока.

Четыре цифры, которые стояли на госномере моей самой первой машины в той, прошлой жизни.

Четыре цифры, из-за которых я — десятилетия спустя, уже будучи взрослым человеком в будущем — выкупил с европейского аукциона редчайшую желтую «Дьябло SV», даже не догадываясь, кто был её самым первым владельцем в Америке в далеком 2003 году…

Это была она. Та самая машина. Автомобиль из моего будущего, который прямо сейчас стоял в гараже отца моей девушки.

Я медленно выпрямился, чувствуя, как по спине пробежал морозный табун мурашек, и посмотрел на Генри абсолютно диким, растерянным взглядом.

— Что-то не так, Алекс? — заметив мое состояние, нахмурился Бэнкфорт.

— Всё… всё так, Генри, — я тяжело сглотнул подступивший к горлу ком и впервые за день искренне, с глубоким потрясением улыбнулся. — Наоборот. У меня просто такое чувство, Генри… будто я с этой конкретной машиной знаком уже очень, очень давно.

— О, у «Дьябло» есть строптивый характер, это точно! — хохотнул Генри, с удовольствием хлопая спорткар по желтому крылу. — Но она умеет влюблять в себя с первого же взгляда.

В этот момент тишину гаража нарушили звонкие шаги — к нам пришли Элеонора и Ванесса.

— Ребята, вы что тут застряли? — поинтересовалась Несса.

— Генри, дорогой, — с небесной безмятежностью пропела Элеонора, останавливаясь у входа. — Ты опять решил похвастаться перед Алексом своими игрушками? В прошлый раз было оружие, теперь машинки? Что ты ему пообещал на этот раз? Что переедешь Алекса на этом танке, если он обидит Ванессу? Генри, любимый… ты же хорошо помнишь, где именно ты спал целую неделю после прошлго раза? Захотел повторить экстрим? Ты только скажи, Джессика соберет твой диван в гостевом крыле за пять минут.

Элеонора говорила мягко, ласково и с чарующей улыбкой. Но почему-то и у меня, и у Генри одновременно пробежали ледяные мурашки по спине. В эту секунду миссис Бэнкфорт невероятно напоминала королевскую кобру — безупречно красивую, но смертельно опасную.

Я мгновенно оценил обстановку и ювелирно включил режим дипломатии:

— Элеонора, всё абсолютно в порядке! Тут всё с точностью до наоборот. Я увидел монументальную коллекцию Генри и сам напросился посидеть за рулем. У вашего мужа просто феноменальный вкус! Знаете… прекрасная и мудрая жена, шикарный дом, потрясающие автомобили, великолепная дочь… ну и, чего уж греха таить, отличный оружейный арсенал!

Элеонора на секунду замерла, а затем грациозно приложила ладонь к груди и тепло рассмеялась:

— Алекс, Алекс… Ну вот что с тобой делать? Ты настоящий маленький Казанова! Как у тебя получается ввернуть искренний комплимент женщине прямо посреди мужского разговора про железо? Ты точно европейский аристократ! Генри, учись у Алекса куртуазности и манерам! А то твои комплименты не меняются уже лет десять!

Почувствовав, что смертельная угроза миновала, Генри моментально сориентировался и выровнял осанку:

— Обязательно, дорогая! — охотно отозвался Генри. — Как раз пока Ванесса будет наматывать экзаменационные круги на треке, Алекс даст мне пару уроков современной куртуазности. А пока поехали, молодежь! Я давно хотел выгулять эту красавицу!

Генри подвел нас к шикарному, монументальному купе темно-синего цвета.

— Тут как раз четыре полноценных места, так что долетим до Нельсона все вместе и с ветерком!

— Не верю своим глазам… — тихо произнес я, с искренним уважением оглядывая чистые, строгие грани работы ателье Pininfarina. — Ferrari 412? Генри, у вас в гараже стоит настоящий серый импорт из восьмидесятых?

— Оценил, да? — довольный Бэнкфорт-старший прищурился. — Отец привез её из Швейцарии в восемьдесят шестом. Официалы в США 412-ю вообще не поставляли, пришлось мучиться с федерализацией и переделкой светотехники под американские стандарты. Но отец хотел именно чистокровный V12 с четырьмя нормальными кожаными креслами. Так, Алекс, ныряй назад за Ванессу,

Я аккуратно протиснулся на задний диван. Сперва попробовал сесть своей нормальной посадкой — и тут же ощутил, как макушка мягко упёрлась в подшивку крыши у самого края наклоненного заднего стекла.

— Несс, подвинься буквально на пару щелчков вперёд, — попросил я.

Ванесса с улыбкой потянула стальной рычаг снизу и подала свое сиденье ближе к передней панели:

— Ну как, граф, помещаются ваши евро-габариты?

Вытянув ноги в образовавшееся пространство и уютно обняв ими спинку переднего кресла, я сполз тазом чуть ниже по мягкой бежевой коже — и голова моментально опустилась в комфортную зону под потолком.

— Теперь идеально, — усмехнулся я, откидывая затылок на подголовник. — Классический итальянский эргономический компромисс. Но ради честного V12 под капотом можно и сползти на пять сантиметров.

— Главное — на кочках сильно не подпрыгивать! — хохотнул Генри.

Он повернул ключ в зажигании, и гараж заполнился не вульгарным прямоточным ором, а глубоким, благородным и густым механическим шёпотом. Двенадцать цилиндров 4.9-литрового двигателя отозвались басовитым рыком, переходящим в ровный, сочный гул.

— В ней даже задний ряд реально круиой — заметил я, проведя пальцами по безупречной кожаной обивке кресла. — Хотя пространства для ног, конечно, маловато.

— Вот именно! — Ванесса запрыгнула на переднее сиденье, с улыбкой убирая длинные волосы назад. — Иначе пришлось бы оставить тебя с мамой. И я даже боюсь представить, что бы вы с ней натворили в наше с отцом отсутствие.

— Мы бы захватили мир, — с абсолютно непроницаемым лицом ответил я. — А потом начали бы его делить, как два классических суперзлодея. Как думаешь, кому из нас в итоге достались бы США?

— Вот именно поэтому ты едешь со мной! — фыркнула Несса. — И вообще, Алекс, я официально запрещаю тебе в одиночку ходить с мамой за покупками.

— Но почему? Твоя мама — классная женщина, у нее потрясающий вкус. Уверен, мы бы отлично провели время.

— Вот ровно поэтому! Я уже начинаю откровенно ревновать тебя к собственной маме.

— Несс, милая моя, твоя ревность абсолютно беспочвенна, — мягко улыбнулся я. — Несмотря на мой легкий характер и кажущуюся буффонаду, я очень четко знаю, какие границы в этой жизни никогда нельзя пересекать. И чужой священный брак — это одна из тех самых нерушимых красных линий.

— Все равно, — непоколебимо качнула головой Ванесса, хотя в ее глазах уже вовсю плясали теплые смешинки. — Ты мой парень. Вот и будешь ходить на шопинг только со мной. А с мамой пусть папа ходит — ему это по статусу и должности положено.

— Ну что, команда, — Генри плавно включил передачу и посмотрел в зеркало заднего вида. — Двадцать шесть миль до Нельсона. Алекс, ну так как тебе эргономика сзади?

— Если бы все гоночные выезды проходили на заднем диване V12 Ferrari, — откинулся я на мягкий подголовник, — я бы вообще навсегда отказался от передних кресел.

Четырехместная «Феррари» плавно выкатилась из ворот особняка, направляясь на восток — к треку Nelson Ledges Road Course.

Трасса 302, ведущая в Нельсон, легла прямой стрелой между зелеными июльскими холмами Огайо. Породистый V12 мерно шелестел на трех тысячах оборотов, а в салоне, обтянутом бежевой кожей, стоял тот самый редкий, еле уловимый аромат винтажного Маранелло, который невозможно перепутать ни с чем в мире.

Генри вел машину вальяжно, одной рукой, периодически глядя в зеркало заднего вида на то, как я изучаю узор строчки на дверных картах.

— Вообще, Алекс, у этой машины для нашего семейства очень… сакральный статус, — с тонкой ухмылкой заговорил Генри, явно провоцируя сидящую рядом дочь.

— Берегли её для особых выездов по выходным? — спокойно уточнил я.

— И для этого тоже, — Генри бросил короткий озорной взгляд на Ванессу, которая тут же заподозрила неладное и подозрительно прищурилась из-под солнцезащитных очков. — Но одним летом мы с Элеонорой умыкнули ключи у моего отца и рванули на весь уикенд к озеру Эри. Нам было почти восемнадцать лет, в воздухе пахло грозой… А 412-я — это единственный спорткар Ferrari, у которого сзади есть полноценные посадочные места…

Ванесса резко повернула голову к отцу, и её щеки мгновенно залил густой пунцовый румянец.

— Папа! Нет! Только не говори этого! Не смей говорить, что меня зачали в этой «Феррари»! — выдохнула она, отчаянно закрывая лицо ладонями. — Господи, Boomer TMI! Слишком много подробностей!

— Я просто констатирую исторические факты, дорогая, — хохотнул Генри. — Про зачатие — это, конечно, наша семейная шутка, но вот то, что наш с твоей матерью самый первый раз случился именно на этих задних сиденьях…

Ванесса со стоном сделала классический фейспалм:

— За что… Я сижу в машине, где мои родители… Алекс, скажи ему хоть что-нибудь!

Я с абсолютным спокойствием опустил взгляд вниз. Сначала внимательно изучил левое анатомическое кресло, затем перевел взгляд на правое, а после — с наглядным азартом оценил гигантский, обтянутый кожей тоннель трансмиссии, который монументальным хребтом высотой полметра делил весь задний ряд строго пополам.

— Знаете, Генри… — я погладил пальцами массивный кожаный подлокотник прямо между сидений и с идеальной «покерфейсной» ухмылкой встретил взгляд Бэнкфорта в зеркале заднего вида. — При всем моем глубочайшем уважении к истории семейства Бэнкфорт… Учитывая ширину и высоту этого монументального тоннеля, вы с Элеонорой либо мастера цирковой акробатики из Cirque du Soleil, либо вы только что откровенно придумали эту байку, чтобы смутить дочь.

Ванесса мгновенно вскинула голову, посмотрела на раздельные задние ковши, на гигантскую перегородку между ними, а затем на отца:

— Папа! Там же ребро жесткости высотой в полметра! Ты всё врёшь!

Генри на секунду замер, переваривая мою инженерную оценку, а затем взглянул на меня в зеркало и оглушительно расхохотался на весь салон, с размаху ударив ладонью по кожаному рулю:

— Чёртов Алекс! Тебя вообще хоть в чём-то можно провести?! Ладно, признаю! Мы честно попытались, но через три минуты я чуть не сломал себе ребро об этот клятый тоннель, и нам пришлось срочно ретироваться в отель! Но выражение лица Ванессы стоило того, чтобы вытащить эту историю из архива!

Генри хохотал от души, так что V12 на мгновение откликнулся басовитым рыком от случайного нажатия на педаль газа. Ванесса, не выдержав, тоже прыснула со смеху и с наигранной досадой пихнула отца в плечо:

— Вы оба абсолютно ненормальные! И как мама вообще терпела тебя все эти двадцать лет?!

— О, поверь, — ухмыльнулся Генри, выравнивая «Феррари» на прямой, — Але… то есть твоему будущему мужу, тоже придется проявить немало терпения. Менталитет Бэнкфортов, помнишь? Мы берем от жизни лучшее и делаем это с максимальным комфортом!

Поездка до трассы заняла всего каких-то двадцать минут. Вскоре четырехглазая синяя Ferrari 412 плавно свернула с шоссе и зашуршала гравием на подъезде к комплексу Nelson Ledges Road Course.

Атмосфера на треке стояла потрясающая: знойный июльский воздух был густо пропитан сладковатым запахом гоночного бензина, жженой резины и раскаленного асфальта. По всему комплексу разнокалиберным эхом разносился сочный гул моторов.

Едва Генри заглушил V12, Ванесса вытащила из багажника плотную спортивную сумку и, бросив нам сияющий взгляд, унеслась в раздевалку пит-лейна — переодеваться в боевой гоночный экип.

Выпускной экзамен для её группы выглядел на первый взгляд обманчиво просто: требовалось пройти боевой круг Нельсона быстрее установленного норматива. Профессиональные пилоты в зачетной серии пролетали эту короткую, но очень коварную трехкилометровую трассу примерно за минуту и двадцать секунд. Однако для студентов группы Ванессы инструкторы поставили куда более мягкую нижнюю планку — одна минута и тридцать секунд. Именно в этот временной интервал и нужно было уложиться. На все про все давалась лишь одна-единственная попытка длиною в три круга. Тех, кто справлялся с задачей, ждал не только торжественный именной сертификат об успешном окончании курса вождения SCCA, но и право откатать три дополнительных соло-круга в свое удовольствие. Не сдавшие — просто получали свидетельство о прослушанном материале.

Заезды организовывались строго по алфавиту. В группе обучалось всего десять человек, так что по фамилии Бэнкфорт Ванесса оказалась первой в списке.

Пока Несса готовилась, мы с Генри расположились у самого ограждения пит-лейна, аккурат напротив выстроенной линейки подготовленных Mazda MX-5 Miata первого поколения (в кузове NA) с их узнаваемыми убирающимися фарами. Это были честные боевые «корчи»: с полностью выпотрошенными для облегчения салонами, спортивными анатомическими ковшами и мощными сварными клетками каркаса безопасности. Потрясающая, легкая и безупречно сбалансированная машинка. Для новичка, желающего понять тонкости перераспределения веса и траекторий — самый лучший вариант в мире.

Минут через пять к нам подошла и сама Ванесса.

Когда я повернулся к ней, у меня на секунду банально отнялся дар речи. Плотно облегающий фигуру черный гоночный комбинезон с вышитыми логотипами школ и спонсоров сидел на ней абсолютно сногсшибательно. Разумеется, экипировка закрывала тело с ног до головы, но до этого момента я видел Ванессу только в повседневной одежде — на совместные походы к бассейну мы еще не выбрались, и в купальнике я её пока не наблюдал. Так что новый образ произвел на меня эффект разорвавшейся бомбы.

— Алекс, ау! Ну как я тебе? — с едва уловимым превосходством поинтересовалась Несса, сдерживая улыбку и аккуратно поправляя воротник.

— Эм… А… — только и смог выдать я, хлопая глазами.

— Поняла, сногсшибательно, — удовлетворенно кивнула она.

— Не то слово, Несс, — наконец обрел я способность говорить. — Круче будет выглядеть разве что твой выход в купальнике.

— Что ж, тогда давай сходу договоримся, — лукаво прищурилась Ванесса, шагнув ко мне ближе. — Если ты на том самом ужине понравишься моим бабушкам и дедушкам, то я возьму тебя с собой, когда пойду выбирать новый купальник. И мы весь день проведем у нашего домашнего бассейна.

— А если не понравлюсь? — усмехнулся я.

— Тогда… за купальником я пойду с мамой. А день мы проведем у общественного бассейна в клубе. И учти: моя мама безумно консервативна, когда речь заходит про открытые наряды. Так что купальник, который я выберу сама для приватного бассейна, будет в десять раз провокационнее, чем тот, что одобрит мама для выхода в свет.

— В таком случае у меня просто нет права на ошибку, — с иронией выдохнул я. — Мне остается только одно: очаровать старшее поколение Бэнкфортов.

Генри в этот момент очень тактично отвернулся к трассе, делая вид, что увлеченно разглядывает проезжающую мимо «Миату». Однако когда Ванесса надела подшлемник, застегнула шлем и в сопровождении инструктора уселась в ковш спорткара, отправляясь на прогревочный круг, Бэнкфорт-старший словно между прочим повернулся ко мне.

— Алекс… Понимаю, что это звучит немного по-стариковски, да и чего греха таить — я сам в юности был тем еще ухажером… Но прошу, будь благоразумен, — с мягким родительским участием заговорил Генри. — Мне бы очень не хотелось доставать дедушкин дробовик по такому банальному поводу.

— Я вас прекрасно услышал, Генри, — спокойно ответил я, опираясь о металлический отбойник пит-лейна. — Но хочу сразу отметить: Ванесса — настоящая леди из высшего общества. Это значит, что она прекрасно чувствует личные границы. А я достаточно умен, чтобы понимать: единственный залог настоящих, глубоких и долговечных отношений — это святое уважение к тем границам, которые выставила девушка. Так что дальше поцелуев и легкого словесного флирта наша романтика не заходит.

Генри внимательно посмотрел на меня, а затем с тихой теплотой улыбнулся:

— Рад, что ты понял это в столь юном возрасте. Мне, чтобы осознать эту простую истину, пришлось в свое время встретить Элеонору.

— О, так у вас был не договорной династический брак? — искренне удивился я.

Бэнкфорт-старший замер, на секунду растерянно моргнул, а потом густо, от души расхохотался на весь пит-лейн.

— Господи, Алекс! Ну ты и выдумщик! Слушай, с такой богатой фантазией, если у тебя вдруг не выгорит с финансовой аналитикой, я с руками оторву тебя в наш креативный отдел! Это ж надо было додуматься — «договорной брак»! Нет, Алекс. Наш брак с Элеонорой был заключен исключительно по самой чистой любви. В Америке договорные браки — это редчайший анахронизм, скорее увлечение старой европейской аристократии. Так что мне пришлось, ровно как и тебе сейчас, завоевывать сердце Элеоноры своими силами. С той лишь разницей, что к моменту нашего знакомства мы были постарше — нам было по семнадцать лет. И конкурентов у меня хватало с избытком.

— Не хочу сказать ничего плохого про Ванессу, но формально я у нее тоже не первый парень, — пожал я плечами. — Она-то у меня вообще первая девушка, а вот у нее до меня был Крис.

— Алекс, как более опытный старший мужчина говорю тебе: Крис тебе был вообще не конкурент, — Генри качнул головой. — Да, Ванесса в него временно влюбилась. Но поверь мне — а если не веришь мне, спроси у Элеоноры — это была банальная, скоротечная подростковая влюбленность. Она сама по себе испарилась бы к январю. Именно поэтому мы с Элеонорой изначально выступали против их встреч. Мы просто видели, что там нет никакой глубины, и эти отношения никогда не перерастут во что-то серьезное. А зная манеры Криса, несложно было догадаться: их расставание принесло бы моей дочери кучу лишних слез. Как видишь, я оказался полностью прав. Даже с учетом того, что ты вовремя появился рядом, у себя в спальне она пролила из-за этого парня немало слез.

— Вот только у нас с Ванессой ведь тоже может быть просто подростковая влюбленность, — честно заметил я. — Которая тихо растает, как только отзвенит последняя нота на выпускном балу.

— Смотрю, ты не особо веришь в школьную любовь? — усмехнулся Генри. — Ну, формально ты прав: абсолютное большинство школьных романов с треском рушится в первые же месяцы колледжа. Но давай откровенно — в тех романах изначально нет настоящих чувств. Мне же не надо читать тебе лекцию про пестики и тычинки?

— Нет, сэр, — сдержал я улыбку. — Не то чтобы я не хотел посмеяться над вашим исполнением, но не думаю, что вы оцените мой юмор в таком деликатном разговоре. Скажу сразу: я не фанат американской школьной методики полового воспитания, но, слава богу, моя мама — профессиональный библиотекарь.

— Она дала тебе почитать Камасутру?

— Нет. Она вовремя дала мне отличную, грамотную подростковую литературу, где без вульгарности расписана биология полового созревания и психология отношений. А на заметку: помимо пикантных поз, в оригинальной Камасутре расписаны основы тантрических практик — одного из направлений индийской философии. Без понимания этого контекста сама книга — довольно скучное и специфическое чтиво. Да и большинство поз без десяти лет регулярной йоги повторить чисто физически невозможно.

Генри на секунду зажмурился и шутливо поднял ладони вверх:

— Алекс… Я даже знать не хочу, откуда ты всё это выкапываешь! Просто не хочу… Так вот, возвращаясь к классическим школьным романам: там девяносто процентов мотивации — это банальное желание покувыркаться с подружкой на заднем диване родительской тачки. Но у вас с Ванессой история совершенно иная.

— Генри, я не буду строить из себя святого праведника, — хмыкнул я. — Мне, скажем так, Ванесса тоже иногда снится.

— Так! Стоп! Этого я тоже не слышал! — Бэнкфорт-старший со смехом приложил руку к сердцу. — Алекс, побереги мои нервы, мне вас еще обратно везти! И заметь — мы едем на Ferrari. Какой бы комфортной ни была эта 412-я, мотор там способен выдать такую дурь, что мало не покажется! Так вот, я веду к тому, что помимо естественного юношеского желания узнать друг друга поближе, во всех смыслах, у вас с Нессой есть главное — признак полноценного партнерства и взаимного уважения. А не просто гормональная вспышка. Но это вовсе не означает, что тебе позволено переступать границы. Так что тебе в любом случае придется терпеть, прежде чем ты попробуешь испытать на прочность задние сиденья моей «Феррари».

— Генри, если эта машина в восьмидесятых чуть не сломала вам ребро об трансмиссионный тоннель, меня она просто переломит пополам, — отшутился я. — Знаете, как говорят у нас на родине?

— И как же?

— «Не пейте за рулем — на капоте удобнее». А если серьезно: если есть финансовая возможность снять нормальный номер в отеле, зачем создавать себе ортопедические проблемы?

— Ох, Алекс… — Генри со смехом качнул головой, утирая слезу. — Теперь я окончательно понял, как вы сработались характерами с Элеонорой. Вы же просто два сапога пара! Слушай, ты в сентябре родился?

— Да, 16 сентября.

— У Элеоноры день рождения 10 сентября, — резюмировал Бэнкфорт. — Две Девы по гороскопу — вы реально стоите друг друга!

Ванесса заехала на пит-лейн после первой, зачетной серии заездов, глуша мотор «Миаты». Сняв тяжелый шлем, она с облегчением взъерошила влажные от пота волосы. В её глазах горел откровенный азарт, но на лбу залегла едва заметная упрямая складочка: время круга оказалось весьма достойным — 1:24.2, но далеко не «выдающимся».

Экзаменационный норматив она, разумеется, перекрыла с запасом и теперь ждала, пока маршалы трассы дадут отмашку на три бонусных соло-круга для лучших студентов группы. Ванесса технично заправляла машину в связки, но на выходе из затяжной, коварной «Карусели» лёгкий родстер словно упирался, теряя драгоценные доли секунды на разгоне.

Я, опираясь о бетонный отбойник рядом с Генри, проводил взглядом остывающую Mazda Miata и спокойно произнес:

— Ты теряешь почти секунду на выходе на главную прямую.

Ванесса оглянулась, смерив меня коротким взглядом, в котором читалось легкое, почти покровительственное снисхождение.

— Я иду строго по идеальной траектории, Алекс, — качнула головой она. — И Боб, инструктор, сказал, что мой заход в апекс был образцово-показательным.

— Заход — да, — согласился я, подойдя ближе и кивнув на забитые резиновой пылью передние колеса «Миаты». — А вот на выходе ты откровенно мучаешь машину. Ты пытаешься открутить руль назад руками. Рулевая рейка у «Миаты» довольно длинная, ты делаешь два быстрых перехвата, кузов раскачивается от лишних импульсов, и ты открываешь газ ощутимо позже, чем могла бы.

— Меня учили контролировать обод каждую долю секунды, — отрезала Ванесса, скрестив руки на груди. — Перехват hand-over-hand — это железная база всей спортивной школы SCCA. Мне что, по-твоему, руль бросать на скорости под сотню миль в час?

— Не бросать, а распускать, — я раскрыл перед собой ладони, наглядно демонстрируя движение. — У «Миаты» шикарный заводской кастор. Когда в апексе ты даешь газ и передняя ось хочет распрямиться, не надо судорожно крутить обод руками назад. Просто раскрой ладони. Позволь ему самому просвистеть сквозь пальцы. Он встанет в «ноль» за считанные доли секунды. Тебе останется лишь снова прижать ладони.

Ванесса фыркнула и посмотрела на отца, но Генри лишь с хитрой ухмылкой наблюдал за нашей дискуссией со стороны.

— Алекс, тебе скоро исполняется тринадцать лет, — с доброй улыбкой покачала головой Несса, надевая подшлемник. — А мой инструктор гоняет в гонках SCCA больше тридцати лет. Извини, но я буду слушать того, у кого есть настоящая гоночная лицензия.

Маршал на выезде с пит-лейна дал отмашку зеленым флагом. Ванесса забралась в ковш, пристегнулась и выехала на трассу в полном одиночестве. В правом кресле больше никто не сидел — только она, машина и беспощадный электронный секундомер.

Первый круг Ванесса откатала строго по академической классике: привычные перехваты, идеальный расчет точек торможения. Табло на пит-лейн вспыхнуло цифрами: 1:23.9. Отлично! Еще немного сняла со своего предыдущего результата. Но внутри она прекрасно чувствовала: машина способна на большее.

На втором круге Ванесса пошла в атаку: агрессивнее зацепила поребрики, затормозила на пару метров позже перед виражом. Перехваты руля стали еще быстрее, но на выходе из той самой «Карусели» передняя ось снова слегка «заплужила» — передние шины упрямо скользили наружу поворота, пока машина по инерции стремилась прямо, а руками Ванесса просто не успевала отработать руль обратно так же плавно, как закручивала его на входе. Время: 1:23.6.

И вот наступил последний, решающий круг. По трассе Ванесса шла на самом пределе возможностей. Пошел последний поворот перед финишной прямой. В ушах Нессы, сквозь плотный гул 1.8-литрового мотора, крутящегося на 6500 оборотах, неожиданно и чётко всплыл спокойный, уверенный голос: «Просто раскрой ладони. Позволь ему самому просвистеть сквозь пальцы…»

Спортивная злость и неистребимое желание выжать из техники всё до последней капли взяли верх над осторожностью.

Ванесса режет апекс, заправляет нос «Миаты» в дугу и в точке распрямления траектории… разжимает пальцы.

На мгновение сердце у неё ушло куда-то в пятки — это шло вразрез со всеми инстинктами, которые в неё вбивали на занятиях! Но физика углов кастора сработала филигранно. Тяжелый замшевый обод руля с мгновенным, идеальным сухим жужжанием прокрутился в её открытых ладонях. Передние колеса сами, со скоростью, физически недоступной человеческим кистям, встали строго по линии выезда.

В ту же долю секунды Ванесса сжала ладони обратно, зафиксировав мертвый «ноль», и до упора утопила педаль газа в пол.

«Миата» даже не шелохнулась. Кузов не качнуло, машина не потеряла ни единого километра в час. Мазда легкой, стремительной пулей выстрелила на финишную прямую.

Через полминуты родстер замер в зоне парковки. Ванесса заглушила двигатель, сняла шлем и выбралась из тесного каркаса безопасности.

Генри на пит-лейн разглядывал электронный секундомер с буквально открытым ртом.

— 1:22.4! — крикнул отец, восторженно подбегая к ней. — Ванесса, ты сняла больше секунды с последнего круга! Что ты только что сделала в «Карусели»?!

Ванесса тяжело и часто дышала, чувствуя, как от дикого адреналинового восторга слегка подрагивают пальцы рук — те самые пальцы, которые секунду назад впервые в жизни «отпустили» руль.

Она медленно повернула голову. Чуть отдаляясь от отца, у бетонного отбойника стоял я. Я не кричал, не махал руками и не гордился собой, а просто слегка кивнул ей с едва заметной, всё понимающей ухмылкой.

Ванесса поправила растрепавшиеся волосы, посмотрела на свои открытые ладони и коротко, со смешинкой буркнула отцу:

— Настоящий аристократический мастер-класс, папа. Бывает, что учиться стоит даже у тринадцатилетних.

Обратная дорога в Солон прошла под знаком полной смены ролей.

На полпути Ванесса с азартным блеском в глазах попросила у отца разрешения сесть за руль. Генри лишь хитро подмигнул мне в зеркало и съехал на заброшенную проселочную дорогу, где даже трактор встретить было огромной редкостью. Он без лишних слов поменялся с дочерью местами, перебравшись на переднее пассажирское кресло, а я так и остался на заднем диване.

Ситуация выходила анекдотичная: два мужика, один из которых — солидный американский миллиардер, сидят в редчайшей четырехместной Ferrari 412 с механической коробкой передач, а везет их пятнадцатилетняя девушка. Я про себя только надеялся, что на этой глухой грунтовке нас никто из знакомых не увидит, иначе от шуточек в школе пришлось бы отбиваться до самого выпуска.

Впрочем, Ванесса не переставала удивлять. Она абсолютно уверенно прошла все десять миль до въезда в город в спокойном, чистом темпе, без единой типично новичковой ошибки, плавно работая тугим сцеплением и аккуратно переключая передачи V12. Трековая школа SCCA явно давала о себе знать.

На прощание у ворот особняка Генри пожал мне руку и напомнил:

— Алекс, жду тебя и твоих родителей в воскресенье в моем закрытом клубе. Там соберется только наш семейный клан, никаких посторонних.

— Обязательно будем, Генри! — подтвердил я.

Передав Бэнкфорту-старшему прямые контакты Фрэнка для заказа партии кастомных трициклов, я забрал из гаража свой полностью заряженный трайк и покатил домой. До большого семейного банкета оставалось всего пару дней, и к нему требовалось подготовиться по высшему разряду.

Дома атмосфера мгновенно накалилась до предела. Узнав масштаб предстоящего события, моя мама включила режим абсолютного контроля. Она не упустила возможность нагладить мой итальянский костюм до хрустящего состояния. Причем буквально — мама влила в ткань столько крахмала, что легкая шерсть, которая изначально должна была быть мягкой и струящейся, стала хрустеть.

— Мам, стоп! — пытался воззвать я к разуму, рассматривая результат на плечиках. — Это европейский костюм, он не должен стоять колом! И на этих брюках по фасону вообще не носят стрелки!

— Алекс, значит, ты пойдешь на банкет в костюме, где есть стрелки, — безапелляционно заявила мама, даже не прерывая взмахов утюгом. — Твой темно-синий костюм для оркестровых выступлений и танцев подходит просто идеально.

— Но зачем столько официоза? — вздохнул я.

— Как зачем?! Мы идем знакомиться с влиятельной семьей твоей будущей жены! Так что не позорь нас с отцом. Ты должен выглядеть безупречно!

— Мам, давай я тебя немного приторможу, — сделал я молитвенный жест руками. — Мы с Ванессой просто встречаемся и ходим в кино. Мы не женимся!

— Алекс, давай ты не будешь спорить с матерью, — строго взглянула на меня Натали. — Я взрослая женщина и получше тебя вижу, к чему всё идет.

Спорить с мамой-Козерогом в таком настроении было абсолютно бесполезным занятием. Я просто смирился и тяжело вздохнул. В конце концов, темно-синий костюм сшит по строгим европейским лекалам и сидел на мне идеально. Хотя меня не покидало ощущение легкого сюрреализма: и мои родители, и родители Ванессы на полном серьезе были свято уверены, что наш школьный роман неизбежно закончится звоном свадебных колоколов. Если еще остальные родственники Ванессы станут нас венчать, я точно напьюсь. Яблочным соком.

Однако помимо накрахмаленного костюма нужно было подготовить главное орудие дипломатии — реквизит для игры в преферанс.

Отец пришел в настоящий, нескрываемый восторг от идеи обучить весь мужской состав клана Бэнкфортов этой классической интеллектуальной игре. Но чтобы не расписывать пулю на вырванных тетрадных листах (в Украине батя постоянно забирал у меня школьные тетради, когда к родителям приходили гости и они усаживались за карты), мы решили подойти к вопросу с педантичностью. На компьютере, под чуткими комментариями отца, я спроектировал удобные, красиво размеченные бланки пули и отнес их на печать в канцелярию.

Там же я приобрел великолепные карты для игры. Это был подарочный набор от знаменитой австрийской фабрики Piatnik в колоритном «Русском стиле». Изначально колоды шли в формате для Бриджа, но мы с отцом просто откинули лишние шестерки и ниже, сформировав идеальную 32-карточную пикетную колоду. Качественные карты в элегантном двойном деревянном боксе выглядели как отличный, очень презентабельный подарок.

И вот настал день банкета.

К закрытому загородному клубу Бэнкфортов мы подъехали ровно в полдень, как нас и пригласил Генри. И что сказать — на ухоженной парковке перед монументальным зданием папин «Джип» выглядел, мягко говоря, самым скромным автомобилем (впрочем, он и у нас на улице не претендовал на статус премиума). Вокруг выстроилась элита кливлендского автопрома: тяжелые «Бентли», свежие «Мерседесы» S-класса и парочка строгих «Ягуаров».

— Слушай, пап, а ты не хочешь взять себе новую машину? — спросил я, разглядывая ряды и отстегивая ремень безопасности. — Нам ведь уже начали поступать солидные проценты от моих аналитических прогнозов. Я более чем уверен, что новое авто ты можешь позволить себе прямо сейчас без малейшего ущерба для бюджета.

— Алекс, вот сам заработаешь — и купишь себе все, что душе угодно, — с улыбкой отозвался отец, глуша мотор.

— Так я уже заработал, — хмыкнул я. — Мне на хорошую «Феррари» прямо сейчас хватит. Вот только мне всего тринадцать. Что толку от спорткара, если за руль нельзя легально сесть еще три года?

Отец подмигнул мне в зеркало:

— И ты серьезно решил купить себе «Феррари» на шестнадцатилетие?

— Нет, конечно. Ни одна страховая компания в США не застрахует «Феррари» на шестнадцатилетнего водителя за разумные деньги. Так что через три года я куплю машину, безусловно, спортивную, но уж точно не итальянский экзотик.

— Пока я не дам добро, до восемнадцати лет никакой собственной новой машины ты себе не купишь, — спокойно отрезал батя. — Первая машина должна быть недорогой и прочной. Ты сначала должен научиться ей реально владеть в любых условиях. А уж когда появится настоящий вкат — покупай что хочешь, хоть «Ламборгини». Так что мой «Гранд Чероки», скорее всего, и станет твоей первой машиной. Года через три я точно обновлю автопарк, а пока такой необходимости нет. Да и по здешним снежным зимам в Огайо «Джип» — просто идеальная техника.

Я на секунду задумался, прокручивая в голове автомобильную хронологию. Насколько я помнил из своего прошлого опыта, текущее второе поколение Jeep Grand Cherokee (WJ) будет стоять на конвейере до 2004 года. А в 2006-м — когда мне как раз исполнится шестнадцать и придет время моей первой машины — вовсю пойдет в серию третье поколение (WK). И там появится легендарная, безумная модификация с крайслеровским атмосферником V8 Hemi объемом 6.1 литра. Полноценный 425-сильный семейный монстр-SUV, как раз в характере отца!

— Я тут читал авто прессу, — со знанием дела протянул я. — К 2006 году крайслеровцы как раз выпустят совершенно новый Grand Cherokee. И у него будет ультимативная заряженная версия — SRT8 с шестилитровым V8. Мощная, суровая машина, полностью в твоем стиле. Так что ты прав, стоит подождать. Но никто не запрещает тебе купить себе игрушку для трек-дней прямо сейчас! Насколько я знаю, и у твоего босса, и у Генри такие машины в гаражах есть.

— Алекс, даже если так, «Ламборгини» я точно покупать не стану, — ухмыльнулся отец.

— Купи «Порше», — мгновенно выдал я готовое решение. — Сейчас как раз в моде 911 в кузове 996.2. В версии Carrera 4S она тебе точно понравится. Атмосферная оппозитная шестерка на 3.6 литра, широкий кузов от версии Turbo, усиленные тормоза и честный полный привод. Уже не компромиссный «Бокстер», но еще и не безумная «Каррера ГТ». Идеально сбалансированная машина.

Отец на секунду замер, переваривая мою инженерную выкладку, а затем азартно потер подбородок:

— Хм… А это интересная идея. Поговорю сегодня с Генри. Вроде он в курилке рассказывал, что у него есть знакомый проверенный дилер «Порше». Он там как раз заказывал ту самую Carrera GT, про которую ты только что упомянул.

— И почему я не удивлен? — улыбнулся я, качая головой. — У человека в гараже стоянка Ferrari на миллионы долларов, а он докупает еще и коллекционную Carrera GT. Как его Элеонора до сих пор не отправила бессрочно спать в гараж — я искренне не понимаю!

У парадных дверей клуба нас уже встретил вышколенный швейцар в ливрее, который с поклоном принял папины ключи для валет-парковки и передал нашу семью старшему стюарду заведения.

Стюард клуба в белоснежных перчатках бесшумно распахнул перед нами массивные двустворчатые двери из полированного красного дерева, и мы шагнули в главную обеденную залу.

Атмосфера внутри буквально пропитана воздухом «старых денег». Высокие кессонные потолки, тяжелый хрусталь люстр, отражающий июльский солнечный свет, столовое серебро XVIII века на белоснежных скатертях и тихий, размеренный гул светских разговоров. В зале собрался весь клан Бэнкфордов и Прескоттов (семьи Элеоноры) — порядка тридцати человек. Вся близкая и дальняя родня собралась под одной крышей.

Генри и Элеонора встретили нас прямо у входа, мгновенно взяв под свое покровительство.

— Артур, Маргарет, позвольте представить вам наших дорогих гостей, — громко и уверенно произнес Генри, подводя нас к главе стола.

Мои родители держались достойно. Честность, отцовские подтянутые плечи бывшего военного и мамина осанка создавали образ уважаемых, интеллигентных людей. Но было заметно: они чувствуют себя слегка не в своей тарелке в этом море накрахмаленных воротничков и фамильных бриллиантов. В их движениях присутствовала некоторая сдержанная жесткость — так ведут себя воспитанные люди, попавшие в непривычно роскошную обстановку и боящиеся сделать лишний шаг.

А вот я зашел в эту залу так, будто бывал в такой компании не раз.

Выработанная спортивная осанка, развернутые плечи, мягкий взгляд и едва заметная полуулыбка. Я с абсолютным, естественным изяществом отвесил сдержанный полупоклон главе рода Бэнкфордов — Артуру Бэнкфорду. Это был статный старикан с жестким, стальным подбородком и взглядом человека, который видел людей насквозь.

Рядом с ним восседала его супруга — Беатрис Бэнкфорт, строгая, невероятно подтянутая хранительница семейных манер и традиций. С противоположной стороны стола на нас смотрел Фредерик Прескотт, отец Элеоноры — утонченный интеллектуал в идеальном смокинге, и его жена Маргарет, признанная ценительница высокого искусства.

— Мистер Бэнкфорт, миссис Бэнкфорт, мистер Прескотт, миссис Прескотт, — мой голос прозвучал ровно, без тени юношеской дрожи. — Почту за честь быть приглашенным на ваш семейный праздник.

Я заметил, как кузина Ванессы — Пенелопа Прескотт, стильная девушка чуть старше нас, сидящая рядом со своим задорным кузеном Джулианом, чуть подалась вперед и шепнула ему что-то на ухо, удивленно разглядывая мою подачу.

Нас рассадили за монументальный дубовый стол. Ванесса оказалась ровно напротив меня. На ней было безупречное светло-кремовое платье, а на губах играла сдерживаемая, невероятно теплая улыбка.

Обед начался, и вместе с ним стартовало то самое «Испытание кланом».

В обществах старой американской элиты подобные семейные обеды — это не просто трапеза, а самый настоящий экзамен на «свой-чужой». За каждым моим движением внимательно наблюдали сразу четыре пары глаз: Артур, Фредерик и, в первую очередь, обе бабушки — Беатрис и Маргарет, признанные арбитры светского этикета.

Стюарды начали подавать первые блюда. Перед каждым гостем выстроился сложный арсенал из пяти видов вилок, ножей и ложек, способный ввести в ступор любого неподготовленного человека.

Папа на секунду бегло оценил шеренгу приборов, выбирая правильный, а мама аккуратно развернула льняную салфетку. Они справлялись, но делали это с наглядным внутренним напряжением, сверяясь с движениями соседних гостей.

Я же работал на полном автопилоте.

Когда официант подал холодное аперитивное консоме и морепродукты, я без малейшей паузы и сомнений взял внешнюю устричную вилку и специальный нож с коротким лезвием. Льняная салфетка мягким движением легла мне на колени, локти остались безупречно прижаты к корпусу, а спина удерживала прямую линию без малейшего намека на сутулость.

Я не смолкал, ведя сдержанную, легкую беседу.

На протяжении всех трех перемен блюд я демонстрировал манеры, которым мог бы позавидовать выпускник Итона. Когда подавали запеченную утку, я резал мясо ровно на один укус, аккуратно клал приборы на тарелку в позицию паузы, когда слушал собеседника, и безупречно отбирал приборы для десерта.

При этом я не выглядел зажатым истуканом. Моя жестикуляция была скупой, но живой, а шутки — сдержанными и аристократично-сухими.

В какой-то момент, когда тётя Ванессы — харизматичная и острая на язык Одри Бэнкфорт — задала мне провокационный вопрос о том, не смущает ли меня разница в масштабах семейных капиталов, я ответил с идеальным балансом гордости и уважения:

— Капитал — это лишь инструмент, мисс Бэнкфорт. Мои предки на протяжении веков защищали свою землю и обрабатывали её собственными руками. Мой отец научил меня чести и дисциплине, а эти активы — единственное, что не подвержено инфляции и котировкам на бирже.

За столом на секунду установилась звенящая, глубокая тишина. Но она быстро прошла, заполнившись разговором.

Старый Артур Бэнкфорт медленно опустил бокал с виски, переглянулся со своим сватом Фредериком Прескоттом и от души качнул головой. А бабушка Маргарет Прескотт склонилась к Беатрис и тихим, но отчетливым шепотом произнесла:

— Беатрис, взгляни на его кисти и посадку… У мальчика безупречная порода. Откуда бы они ни приехали — в этой семье явно умеют воспитывать мужчин.

Когда подали десерт — утонченный французский тарт с ягодами и чашки со свежесваренным кофе, — над столом воцарилась уютная, сытая тишина. И именно в этот момент настал черед очередной проверки.

Джулиан, старший кузен Ванессы и первокурсник Принстона, слегка качнул в руках свой бокал с десертным вином. Джулиан не был надменным снобом — напротив, он искренне опекал Ванессу как младшую сестру. Но именно поэтому парень считал своим долгом лично устроить «стресс-тест» новому ухажеру: проверить, есть ли у юноши стержень или же перед ними очередной охотник за статусом и трастовыми капиталами семьи Бэнкфорт.

— Алекс, тут до нас дошли определенные слухи… — заговорил Джулиан. В его голосе не было открытой злобы, лишь прохладный, испытательный расчёт. — Говорят, ты в свои года уже открыл собственный бизнес? Моешь чужие машины за пару центов на выезде? Скажи честно, после ваших европейских манер не слишком грязно руками махать?

В воздухе мгновенно повисла напряженная, звенящая пауза. Тётушки замерли с десертными ложками в руках, Элеонора чуть прищурилась, оценивая вираж племянника, а Ванесса рядом со мной уже готова была вспыхнуть и броситься в бой.

Я же абсолютно спокойно положил десертную вилку на край фарфоровой тарелки, неторопливо протёр уголки губ льняной салфеткой и встретил прямой взгляд Джулиана с абсолютным спокойствием.

— Ну, во-первых, Джулиан, не за пару центов, а по чётким пакетам услуг с наценкой за премиальный полимерный воск и выездную логистику, — ровным, увесистым тоном произнёс я. — А во-вторых, в деле, где ты сам себе хозяин, не бывает «грязной» работы. Есть маржинальность, рабочие места и довольные постоянные клиенты. Самостоятельно заработанный доллар всегда пахнет лучше, чем карманные деньги, полученные от родителей.

Не успел Джулиан даже кивнуть, оценив меткость ответа, как старый патриарх рода Артур Бэнкфорт с громким, чистым звоном звякнул десертной вилкой по хрустальному бокалу.

Разговор за столом мгновенно прервался. Глава семьи окинул присутствующих строгим взглядом серых глаз, задержав его на Джулиане, и басом произнёс на всю столовую:

— В восемнадцать лет я лично чистил обувь прохожим на улицах Кливленда.

Артур выдержал весомую паузу, давая каждому в зале прочувствовать эти слова.

— Семья Бэнкфорт держит свой капитал с девятнадцатого века не потому, что мы умеем красиво тратить деньги в Пальм-Бич, — сурово продолжал дедушка. — А потому, что каждый настоящий мужчина в нашем роду обязан сперва научиться зарабатывать своими руками, чтобы знать настоящую цену каждому центу. Это наша главная традиция. Джулиан, твоя проверка была правильной по сути, но никогда не смей называть честный труд грязным. А этот парень — настоящий мужчина, а не папенькин сынок.

Артур перевел взгляд на меня, и в его глазах вспыхнуло глубокое, нескрываемое уважение.

— И Ванессу, кстати, ждёт абсолютно то же самое, — добавил дед. — Никаких доступов к семейным трастовым фондам, пока сама на практике не поймёт, как даётся хлеб.

— Ну… — я с легкой ухмылкой приподнял бровь, глядя на главу семейства. — Если так, мистер Бэнкфорт, то Ванесса уже существенно опережает график. На нашей мойке в пиковые дни у нас чёткое разделение труда: пока я работаю с кузовом, она до зеркального блеска чистит салон.

Дедушка Артур на секунду замер, переваривая мое заявление, а затем зашелся громким, басовитым хохотом, от души хлопнув ладонью по дубовому столу:

— Ха! Слышали?! Вот это я понимаю — настоящий семейный подряд! Алекс, передай-ка мне соус!

За столом мгновенно разрядилась вся атмосфера. Бабушка Беатрис одобрительно качнула головой, понимая, что её внучка выбрала себе по-настоящему умного и крепкого парня. Джулиан, удовлетворившись ответом и поняв, что проверка пройдена на высший балл, с уважительной улыбкой приподнял свой бокал в немом тосте.

А Ванесса под общим хохотом гостей нащупала носком туфли мою ногу под столом и едва заметно, с огромной нежностью и благодарностью прижала её своей стопой.

После завершения торжественного обеда гости разделились. Мой отец, вооружившись распечатанными бланками пули и новенькими колодами от Piatnik, сольным маршем увлек за собой часть гостей в малую гостиную — обучать азам преферанса всех желающих.

А вот меня старшая часть клана мягко, но настойчиво направила совершенно в другую сторону — в закрытую сигарную комнату.

Помещение дышало истинно мужским уютом: тяжелая дубовая мебель, низкие кожаные кресла, витающий под потолком аромат дорогого табака, хрустальные графины и большой круглый стол, обтянутый темно-зеленым суконным полотном.

За столом расположились дедушка Артур Бэнкфорт, дядя Джонатан Прескотт, острая на язык тётушка Одри Бэнкфорт, кузен Джулиан и, разумеется, я. Генри устроился чуть в стороне в глубоком кресле с бокалом виски, готовясь наблюдать за представлением.

— Ну что, Алекс, раз уж ты у нас юный капиталист, может, сыграешь с нами в Холдем? Слышал про такую игру? — с легкой, сдержанной ухмылкой спросил Джулиан, виртуозно тасуя колоду. — Сыграем на символические фишки, чтобы ты не остался без своего бизнеса.

Дедушка Артур молча налил себе янтарный напиток. Мне же стюард аккуратно поставил на блюдце высокий бокал с прохладной колой, льдом и свежими лепестками мяты. Вся компания внимательно наблюдала, не струсит ли парень и не начнет ли искать предлог, чтобы выскочить из мужского круга.

Я спокойно опустился в кожаное кресло, пододвинул к себе стартовый стек фишек и ответил ровным, мягким взглядом.

Если честно говорить про себя — я вовсе не был гением математической статистики в покере. Я не раскладывал вероятности выпадения аутов до сотых долей процента за секунду и не заучивал матрицы стартовых рук. Но у меня были три абсолютно неубиваемых козыря:

Во-первых, я был проницателен и умел читать людей. За время обеда и первых минут за столом я уже четко считал микромимику окружающих. У Джулиана при попытке сымитировать уверенность еле заметно дергалась жилка на шее. Дядя Джонатан начинал слишком интенсивно и часто затягиваться сигарой, когда ему приходила сильная карта. А у тёти Одри при хорошем раскладе едва заметно расширялись зрачки.

Во-вторых, у меня были стальные нервы и абсолютный, непробиваемый poker face. Я не боялся проиграть пару пластиковых фишек, поэтому мой взгляд оставался взрослым, холодным и абсолютно читаемым как «полный ноль».

И в-третьих… мне время от времени аномально, фантастически везло.

Первые несколько раздач я провел максимально сдержанно. Я дисциплинированно сбрасывал сомнительные карты еще на префлопе, не поддаваясь на провокации Джулиана. Это молчаливое умение контролировать риски и не бросаться в азартный омут сразу вызвало глухое одобрение в глазах дедушки Артура.

Пока Джулиан раздавал карты для очередной партии, разговор за столом плавно съехал на семейные темы.

Тётя Одри, крутя в пальцах тяжелую фишку, бросила взгляд на зелёное сукно и с легкой, взрослой грустью сдержанной женщины заговорила про свое прошлое:

— Поначалу он ведь был отличным парнем… Перспективным, амбициозным. Но когда в девяносто восьмом LTCM пошел ко дну и буквально за пару дней сжег все его финансовые активы, его эго просто не выдержало. Он сломался. Вместо того чтобы остановиться, пойти к семье и признать поражение, он начал глушить стресс виски, влезать в карточные долги и пытаться любой ценой «отыграться». В какой-то момент я с ужасом поняла, что он готов заложить всё, вплоть до моего драгоценного колье от Cartier…

— И тогда в дело вступил папа, — с уважительной улыбкой подал голос Генри из своего кресла.

— И тогда в дело вступил папа, — кивнула Одри. — Он лично выкупил все его долги до единого цента, до нитки лишил его всего имущества, через Ватикан добился полного церковного аннулирования нашего брака и навсегда перекрыл ему доступ во все финансовые институты от Потомака до Уолл-стрит.

Дедушка Артур спокойно сделал глоток из своего стакана и произнес с абсолютным, железобетонным спокойствием:

— Проиграть деньги — это ошибка, с которой можно справиться. Начать утягивать за собой в бездну мою дочь — это смертный приговор.

Дед перевел суровый взгляд на меня и добавил:

— Алекс, твой ход.

Я взглянул в свои карты.

Червовый Туз и Червовый Король. Потенциал был неплохим.

На флоп вышли Червовая Дама, Червовый Валет и Бубновая Семерка.

У меня на руках образовался стрит-флеш дро. Шанс доехать до абсолютного пика был, но в покере нельзя слепо верить в сказки.

Джулиан, сидевший на позиции баттона, решительно двинул вперед солидную стопку фишек, пытаясь изобразить невероятную силу и выбить нас из пота. Но я четко видел: жилка на его шее забилась частым молоточком. Блеф. Я спокойно уравнял ставку. Дедушка Артур, прищурившись, тоже вошел в банк.

Тёрн принес Бубновую Двойку. Пустая карта.

Джулиан снова сделал крупную ставку, пытаясь дожать банк. Я, не отводя от него холодного взгляды, повысил рейз. Джулиан на секунду замер, пошел пятнами, сдулся и с досадой сбросил карты в пас.

За столом остались только мы с дедушкой Артуром.

И вот дилер открывает ривер. На зеленое сукно ложится Червовая Десятка.

В этот момент внутри у меня словно щелкнул какой-то тумблер. Червовый Туз, Король, Дама, Валет и Десятка. На столе образовалась старшая, идеальная, математически почти невозможная комбинация в покере — Роял-флеш.

Дедушка Артур решил проверить мой стержень на прочность. Он медленно пододвинул к центру крупную стопку фишек, сделав ощутимый рейз, и уставился мне прямо в глаза — тяжелым, давящим взглядом человека, привыкшего ломать оппонентов на советах директоров.

Я встретил его взгляд с абсолютным спокойствием. На моем лице не дрогнул ни один мускул. Я не стал суетливо пересчитывать фишки или изображать задумчивость.

Спокойным, размеренным движением я просто сгреб весь свой оставшийся стек и подвинул его в центр стола.

— Олл-ин, сэр.

В сигарной комнате повисла звенящая, мертвая тишина. Дядя Джонатан замер со сжимаемой сигарой у рта. Джулиан вытянулся в струнку.

Дедушка Артур несколько секунд смотрел мне прямо в зеницы, пытаясь прожечь меня взглядом и понять: у этого мальчишки действительно на руках непобедимый монстр или перед ним чистейшая, беспрецедентная подростковая наглость?

Наконец дед с глубоким уважением качнул головой и аккуратно бросил свои карты в колоду:

— Не люблю играть против людей, у которых глаза как у наемного убийцы. Пас. Показывай, что там у тебя.

Я с легкой, сдержанной ухмылкой перевернул свои карты на зеленое сукно.

Там веером легли Червовый Туз и Король, идеально дополняя лежавшие на столе Даму, Валета и Десятку.

Абсолютный, чистейший Роял-флеш.

В сигарной комнате снова повисла звенящая тишина, но на этот раз — от полного шока. Дедушка Артур смотрел на стол, потом на меня, потом снова на веер червовых карт. Он-то был свято уверен, что сбрасывает карты против наглого блефа и давления, а перед ним лежала абсолютная, сокрушительная победа! Фортуна не просто улыбнулась мне в этот вечер — она обняла меня обеими руками.

— Черт меня дери! — Дедушка Артур вдруг зашелся басовитым, раскатистым хохотом, с размаху хлопнув ладонью по сукну. — Он не блефовал! У него реально был Роял-флеш! Парень — абсолютный любимец фортуны!

Джулиан сидел с буквально открытым ртом, осознавая, что его только что безапелляционно зачистил пацан. Дядя Джонатан с уважением качнул головой, убирая руки от стола.

Тётя Одри, с трудом переводя взгляд с невероятного набора карт на моё абсолютно спокойное лицо, тихо закрутила в пальцах хрустальный бокал и с легким прищуром спросила:

— Алекс…, а как часто ты вообще играешь?

В её голосе проскользнула едва уловимая тень опасения. Для Одри, как и для остальных родственников за столом, я выглядел как взрослеющий юноша, подтянутый старшеклассник, стоящий на пороге колледжа. Увидеть от почти взрослого парня такую феноменальную игру и ледяную выдержку было заманчиво, но искренне тревожно.

Я аккуратно подгреб к себе огромную гору выигранных фишек, ответил ей теплой, открытой улыбкой и качнул головой:

— По-настоящему — ни разу. Мне всего тринадцать лет.

За столом снова все замерли, включая дедушку Артура.

— Если мы говорим про дружеские посиделки, — спокойно продолжил я, выстраивая фишки в аккуратные столбики, — то там мы играем исключительно на спички или зубочистки. Просто чтобы сбросить пар, посмеяться и подколоть друг друга. А если меня и занесет когда-нибудь в настоящее казино… у меня есть железобетонное личное правило: жесткий лимит на вечер, с которым я заранее готов морально расстаться. Поиграл, получил удовольствие, спустил сумму, эквивалентную стоимости билета в хороший театр — и встал из-за стола. Никаких «отыгрышей» и азартного угара.

Я сделал короткую паузу и посмотрел Одри прямо в глаза:

— Я, конечно, любимчик Фортуны, но не настолько наивен, чтобы думать, будто она будет улыбаться мне вечно. В азартных играх на дистанции всегда выигрывает только заведение. Так что если я когда-нибудь и свяжусь с игровым бизнесом по-крупному — то только в качестве владельца этого самого казино.

В сигарной комнате воцарилась глубокая, исполненная колоссального уважения тишина.

Одри несколько секунд внимательно всматривалась в мое лицо, а затем её плечи расслабились, и на губах расцвела искренняя, теплая улыбка. Человек с такой феноменальной самодисциплиной и трезвым умом в тринадцать лет никогда не повторит ошибок её бывшего мужа.

— Отличный ответ, Алекс, — тихо и с глубоким одобрением произнесла Одри, приподнимая свой бокал в немом тосте.

Дедушка Артур снова басовито хохотнул и победно хлопнул по столу:

— Слышали, джентльмены?! Парень еще школу не окончил, а понимает экономику и психогигиену азарта лучше, чем половина директоров на Уолл-стрит!

В этот момент Генри, сидевший чуть отдаленно в своем кресле и прекрасно помнивший всю подноготную о моем реальном возрасте и успехах в бизнесе, судорожно закашлялся, отчаянно пряча победную ухмылку в белоснежную салфетку.

Когда наша компания вернулась из сигарной в музыкальную гостиную, дедушка Артур всё ещё не мог утихомирить свой басовитый хохот. Он то и дело похлопывал меня по плечу и в лицах пересказывал собравшимся, как «этот юный джентльмен с абсолютным лицом наемного убийцы зачистил весь банк на Роял-флеше».

Гостиная встречала нас мягким светом хрустальных бра, ароматом свежезаваренного эрл-грея и звоном фарфоровых чашек. Однако атмосфера здесь царила утонченно-ностальгическая.

Бабушка Беатрис Бэнкфорт, изящно держа чашку над блюдцем, с тихим вздохом сетовала дамам:

— Нынешнее поколение совсем забыло про настоящую, глубокую музыку. Только брань из радиоприемников да примитивные электронные ритмы. Никакого чувства гармонии, никакого уважения к классике… Ни души, ни породы.

В этот момент кузина Ванессы — стильная и утонченная Пенелопа Прескотт, с едва уловимой, светской улыбкой поднялась с дивана:

— Ну за всех говорить не стоит, бабушка. В нашей семье традиции еще живы, — с этими словами Пенелопа грациозно проследовала к углу залы, где возвышался рояль Steinway & Sons.

Откинув лакированную крышку, Пенелопа ровно уселась на банкетку и с ходу виртуозно выдала сложнейший репертуар — быстрый, технически безупречный пассаж из Шопена. Это был безупречный, чисто аристократический жест: показать, что девушки из высшего общества по-прежнему владеют академической культурой на недосягаемом уровне. И в том, как Пенелопа бросила короткий, чуть свысока взгляд в нашу сторону, читался негласный подтекст: девочки из старых семей умеют чувствовать искусство, а вот юному эмигранту здесь сказать явно нечего.

Ванесса мгновенно уловила эту скрытую микроатаку. В её глазах вспыхнул азартный огонек — отдавать инициативу и позволять кому-то свысока смотреть на её парня Несса не собиралась категорически.

— Между прочим, бабушка, — громко и непринужденно произнесла Ванесса, тепло посмотрев на меня, — Алекс у нас тоже учился музыке. И его музыкальное чувство заставит содрогнуться любого критика.

— О? — Беатрис Бэнкфорт с искренним интересом приподняла бровь, переводя взгляд с меня на монументальный рояль. — Неужели? Алекс, не порадуете ли нас чем-нибудь из Чайковского или Рахманинова?

На секунду в гостиной установилась интригующая тишина. Я взглянул на Ванессу — Несса победоносно улыбалась, хотя в её глазах проскользнула легкая, смущенная мольба: «Лекс, спасай, я только что бросила тебя на амбразуру!»

Я открыто и смущенно улыбнулся, не пытаясь изображать из себя заносчивого виртуоза консерватории.

— Академический фортепианный репертуар я вам, увы, не сыграю, мэм, — честно и мягко заговорил я, сделав шаг к инструменту. — Моя базовая школа — это классическая гитара. За фортепиано я не сидел ни разу. Но если позволите, я могу попробовать передать настроение этого невероятного вечера… по внутреннему ощущению гармонии.

Пенелопа, уступив мне место, отошла к дивану с легкой, скептической ухмылкой.

Я опустился на кожаную банкетку перед Steinway & Sons. В моей голове не было академических партитур для пианино. Но в ней безупречно работала гитарная логика, чувство ладов, переходов и неоклассических гармоний, проверенное годами.

Первое касание клавиш было пробным — я ощутил приятную, тяжелую упругость молоточков и сочную акустику инструмента. Взял пару мягких, бархатных басовых аккордов.

До-минор. Мягкий, естественный переход на ля-бемоль мажор. Глубокое трезвучие в левой руке, задающее размеренный, качающий ритм…

А затем моя правая рука вывела плавную, невероятно чувственную неоклассическую мелодию — что-то в духе романтических импровизаций раннего Лудовико Эйнауди и Люка Бессона. Никакой лишней суеты, беготни по клавишам или пустой демонстрации техники. Только чистая, глубокая динамика. Мелодия дышала: от тихой, едва слышной, почти шелковой нежности басовых арпеджио она постепенно нарастала, наполняясь мощным, резонирующим гулом, похожим на ровный рык мотора V12, и снова оседала в теплое, светлое марево.

Звуки заполняли огромный зал, завораживая каждого, кто находился внутри.

В самый кульминационный момент я поднял взгляд и встретился глазами с Ванессой. Она сидела на диване, чуть подавшись вперед и буквально затаив дыхание, полностью очарованная этой музыкой. Я едва заметно ухмыльнулся ей одним уголком губ, плавно выводя финальную фразу к теплому, разрешающему мажорному аккорду, и дал ему тихо растаять в абсолютной тишине.

В гостиной повисла потрясенная, звенящая пауза. Никто не смел сделать даже глотка чая.

Бабушка Маргарет Прескотт замерла с чашкой в руках, а затем тихо, с нескрываемым восхищением выдохнула:

— Боже мой… Алекс, чья это вещь? Это что-то из малоизвестных поздних этюдов Рахманинова?

— Нет, мэм, — я мягко закрыл крышку клавиш и поднялся. — Это экспромт. Навеяно вашим теплым домом, уютом и этой великолепной компанией.

Ванесса смотрела на меня с таким нескрываемым гордым восторгом, что в её взгляде читалось абсолютное: «Ого… мой парень — просто абсолютный гений». Пенелопа рядом с ней лишь молча качнула головой, признавая свое полное поражение в этом светском раунде.

Элеонора с победоносной ухмылкой переглянулась с Генри, а дедушка Артур басовито подвел итог на всю гостиную:

— И в карту блефует, и на рояле с ходу шедевры сочиняет! Элеонора, черт меня дери, где вы вообще нашли этого парня?!

Вечер завершился на невероятно теплой, душевной ноте. Напряжение первой половины дня окончательно рассеялось.

Мои родители потихоньку полностью расслабились и сами незаметно стали центром внимания: отец, увлеченно расположившись с дедушкой Артуром и Генри, травил армейские и охотничьи истории, а мама Натали искренне увлекла разговор дам обсуждением редких европейских изданий и классической литературы. Старая американская аристократия с искренним уважением приняла нашу семью, увидев в нас не «охотников за деньгами», а сильных, достойных людей с богатой историей и нерушимым внутренним стержнем.

Уже на выходе из клуба, когда мы стояли у крыльца в ожидании подачи машин, Ванесса незаметно придержала меня за рукав накрахмаленного пиджака.

— Ну что, аристократ… — шепнула она, приподнимаясь на цыпочки и обдавая мое ухо теплым дыханием. — Ты сегодня официально покорил весь мой клан. Дедушка от тебя в абсолютном восторге, а бабушка Беатрис уже спрашивала у мамы, когда тебя снова позовут на чай.

— Я старался, Несс, — улыбнулся я, обнимая её за талию. — Купальник-то я в итоге заслужил?

Глаза Ванессы азартно блеснули в свете уличных фонарей:

— Еще как! Через пару дней мы едем на шопинг. И учти: из сопровождения с нами будет только Джессика — главная горничная моих родителей. А она, поверь, снисходительно относится к моим нарядам. Так что выбор открытого купальника для домашнего бассейна пройдет по самому провокационному сценарию.

— Похоже, мне стоит заранее запастись валидолом, — рассмеялся я.

Глава 17 Аналоговый июль, шпионские вылазки и дух «восьмидесятых»

«В 2003 году мир стремительно бежал в цифру, выбрасывая на свалку старые пластинки, тяжелые усилители и душевную паузу между треками. Но настоящая глубина никогда не устаревает — она просто ждет тех, кто умеет слушать».

Поход в магазин. Что вообще может быть проще, рациональнее и утилитарнее?

Алгоритм ведь элементарный, как инструкция к кухонному комбайну: приходишь в нужный отдел, находишь свой размер, смотришь на полки или вешалки. Налезло и хорошо сидит — покупаешь. Не налезло или где-то жмет — ровно один раз повторяешь шаг с другим фасоном. Всё. Процесс чистый, логичный, лишенный лишней эмоциональной суеты и лишних траекторий.

Так… Стоп. У меня только что возникло стойкое ощущение дежавю. Я же об этом уже думал? Склероз? Ранняя деменция? Или в моей памяти просто включился цикличный режим аналитика?

Но то ладно. Все фигня, кроме пчел, как любил повторять один колоритный персонаж из моего прошлого. Хотя, если уж совсем начистоту и порассуждать логически — пчелы, в общем-то, тоже фигня.

А вот что точно не было фигней — так это предстоящий поход с Ванессой за купальниками. Да-да, во множественном числе. Я пораскинул мозгами и решил, что мне тоже пора обновить гардероб и купить новые нормальные плавки. Не всё же одной лишь Ванессе устраивать сольное дефиле в бутиках, а мне работать исключительно в качестве восхищенного зрителя и носильщика пакетов.

Так что сегодня, спустя пару дней после того грандиозного семейного банкета у Бэнкфортов, мы с Нессой и запланировали эту вылазку в Кливленд.

Поскольку Ванесса должна была ехать в сопровождении Джессики — старшей горничной поместья — мы заранее договорились, что они просто заскочат за мной на машине.

Я спокойно ждал их дома, коротая время за компьютером и лениво пролистывая новости, когда в прихожей раздалась трель дверного звонка.

Спускаясь по лестнице и направляясь к двери, я был на сто процентов уверен, что сейчас увижу на пороге сияющую Ванессу в сопровождении вышколенной Джессики.

Но, распахнув дверь, я на мгновение лишился речи. На пороге стояла Элеонора.

Миссис Бэнкфорт выглядела безупречно, как и всегда, но в её глазах плясали легкие искры озадаченности.

— Здравствуйте, Элеонора! — быстро вернул я себе светскую выправку. — Какими судьбами? Что привело вас ко мне?

— Привет, Алекс! — миссис Бэнкфорт бегло заглянула мне за плечо в глубину холла. — Ванесса у тебя?

Хм. В воздухе явно пахнуло чем-то нестандартным.

— Нет, — честно ответил я, скрестив руки на груди. — Что-то произошло? Вам… нужна моя помощь?

— Да вот представь себе, — вздохнула Элеонора, качнув головой. — Она пару часов назад уехала с Джессикой из поместья. И, что самое интересное, категорически не сказала мне, куда именно! А сегодня такой замечательный солнечный денек… Я планировала предложить ей съездить в молл, пройтись по магазинам. Была почти уверена, что она рванула к тебе.

— А что говорит сама Ванесса? Или Джессика? Они же берут трубки?

— Обе в один голос твердят, что «просто гуляют», — усмехнулась Элеонора, явно улавливая подвох. — Джессика с абсолютно невозмутимым видом добавила по телефону, что беспокоиться абсолютно не о чем: мол, всё под контролем, молодая хозяйка на плановой прогулке.

— Ко мне она точно не приезжала, — пожал я плечами.

— Ладно, хорошо… Поеду проедусь по её школьным подружкам. Явно же не в одиночестве по городу рассекает, — миссис Бэнкфорт хитро прищурилась. — Если увидишь Ванессу — обязательно звони мне.

— Договорились. До свидания, Элеонора!

Она грациозно помахала рукой, спустилась к своему седану и уехала.

Я закрыл дверь и на пару секунд завис посреди прихожей. Какая-то чистая бондиана в условиях кливлендского пригорода. Ванесса что, всерьез решила поиграть в побег из дома? Вроде для американских подростков тема популярная, но ведь и Элеонора в полицию не звонит, и Джессика держит прямую связь. Значит, речь идет не о реальной опасности, а о чем-то куда более бытовом и хитроумном.

Ладно, гадать на кофейной гуще — дело неблагодарное. Проще спросить у первоисточника.

Я даже не успел достать и разблокировать свою раскладную «Моторолу», как гаджет в кармане запел штатной мелодией. На маленьком внешнем экранчике высветилось знакомое: «Ванесса».

— У аппарата, — щелкнул я крышкой. — Ванес…

— Привет, Алекс! — в динамике раздался её быстрый, возбужденный шепот. — Подробности потом! Скажи быстро: моя мама уже уехала от тебя?!

— Да, минуты две назад. Отправилась по адресам твоих подружек.

— Отлично! — облегченно выдохнула Несса. — Тогда нам пора ехать в молл. Встретимся через десять минут в двух кварталах от твоего дома — на детской площадке у сквера. И обязательно убедись, что за тобой нет «хвоста»! Позвони мне, как будешь на площадке. Пока!

В динамике раздались короткие гудки.

Я медленно опустил телефон и качнул головой. Какого австрийского художника тут вообще творится? Я искренне надеялся, что не стал невольным героем дешевого приключенческого романа про шпионские побеги. Это было бы крайне прискорбно. Уж лучше попасть в хорошую историческую драму — там хотя бы сюжет прописан интереснее и логика присутствовала.

Но деваться было некуда — шопинг требовал жертв.

Быстро переодевшись под палящее июльское солнце, я выбрал максимально комфортный летний аутфит: свободные парадные шорты, удобные кожаные сандалии на босу ногу и яркую гавайскую рубашку с тропическим принтом. Да, летом в Огайо стояла настоящая душная жара, а жители Гавайев исторически знали толк в правильной одежде для такого климата.

Выйдя из дома и привычно щелкнув замками, я взял ровный курс в сторону детской площадки.

Прогулка под палящим июльским солнцем до детской площадки заняла у меня ровно пять минут. Оказавшись у края сквера, я достал «Моторолу» и набрал номер Ванессы.

— Ванесс… — успел выдохнуть я.

— Отлично, Алекс, мы тебя видим! — перебила она азартным, частым шепотом. — Жди прямо возле дороги! Мы в черном «Кадиллаке». Будем через минуту. Хвоста точно нет? Ладно, жди!

И в динамике снова раздались короткие гудки. Я даже слова вставить не успел, лишь растерянно опустил руку с телефоном.

Ванесса… Ну, захотелось девчонке поиграть в шпионов — дело житейское, возраст располагает. Но блин! Кто в здравом уме использует в середине душного июльского дня массивный, сияющий черным лаком «Кадиллак» как «немаркированный автомобиль для скрытных операций»? Это всё равно что пытаться замаскироваться под невидимку, передвигаясь на гигантском дирижабле.

Ровно через минуту к бордюру бесшумно подплыл монументальный Cadillac DeVille — та самая длинная семейная баржа, на которой Ванессу обычно возили в школу. Задняя дверь бесшумно распахнулась, и Несса буквально за руку втянула меня в прохладное нутро кожаного салона.

— Поехали, Джессика! — скомандовала она, захлопывая дверь.

Старшая горничная, восседавшая за рулем в безупречной форме и солнцезащитных очках, плавно вывела тяжелый седан на основную полосу и резво набрала скорость в сторону шоссе.

Я с наслаждением откинулся на мягкий бежевый диван, чувствуя, как спасительные струи кондиционера моментально сбивают зной.

— Ванесса, что за игры в Бондиану? — усмехнулся я, поправляя воротник гавайки. — Что вообще произошло?

— Мама случилась, — лаконично отрезала Несса, откидываясь рядом.

— А если добавить немного деталей для непросвещённых?

— Мама узнала, что мы сегодня едем по магазинам за моим купальником. И несмотря на то, что со мной должна была ехать Джессика, она заявила, что обязательно поедет с нами за компанию!

— И разве это такая катастрофическая проблема?

— Конечно! — Ванесса всплеснула руками. — Во-первых, она никогда в жизни не позволила бы мне выбрать открытый купальник. Она искренне уверена, что до двадцати лет девушки должны носить исключительно скромные, закрытые фасоны. А во-вторых… Вы с ней что-то слишком хорошо сошлись характерами! И пока я была бы в примерочной, она наверняка делала бы тебе всякие двусмысленные намеки и пикировалась с тобой!

Я посмотрел на Ванессу и про себя улыбнулся. Понятно. Гормональная перестройка организмов идет полным ходом и выкатывает очередной виток. Вот только сейчас она не только меняла тело Ванессы, добавляя её фигуре плавных женственных округлостей, но и ощутимо давила на мозги.

Ревность. Ванесса начала меня ревновать. Не сильно, не до истеричной крайности, но вполне достаточно, чтобы это пробивалось в её поведении и решениях.

Странно, конечно, что она ревновала меня к собственной матери. Уж насколько я успел изучить отношения Элеоноры и Генри — там царствовали глубокая любовь, абсолютное доверие и не было ни малейшего повода подозревать их в интрижках. Да и мы с Элеонорой находимся в абсолютно разных жизненных и возрастных категориях. Впрочем, как я усвоил за весь свой прошлый жизненный опыт: люди — существа крайне интересные, и тараканы в голове у каждого выписывают свои уникальные пируэты.

— Мы с твоей мамой просто родились в один месяц, — мягко заметил я, накрывая её ладонь своей. — Так что у нас просто похожие типы темперамента и юмор.

— Все равно! — непоколебимо качнула головой Несса, хотя уголки её губ дрогнули в теплой улыбке. — Сегодня мама была бы явно лишней. И как же хорошо, что я заранее не сообщила ей, куда именно мы планируем поехать!

Я хитро прищурился:

— А она сама не догадается? Saks Fifth Avenue — твой любимый молл, и Элеонора прекрасно знает твои привычные маршруты.

— А мы и не едем в Saks, — победоносно прищурилась Ванесса. — Мы держим курс в самый центр Кливленда — в Tower City Center. Там открылся шикарный флагманский отдел Victoria’s Secret. Вот там я и куплю себе нормальный наряд.

— Victoria’s Secret? — я с уважением приподнял бровь. — А ты смелая, Несса.

— Это любимая марка купальников самой мамы, между прочим, — хитро рассмеялась она, прижимаясь к моему плечу. — Так что у нас дома на столике всегда лежат их свежие каталоги за несколько последних сезонов. Я еще вчера присмотрела себе пару весьма интересных комплектов. Вот ты их сегодня лично и оценишь!

Поездка до Кливленда не заняла много времени. Вскоре тяжелый «Кадиллак» плавно заехал на многоуровневую крытую парковку, расположенную в соседнем здании, прямо между элегантным особняком отеля Ritz-Carlton и величественным офисным комплексом.

Сам Tower City Center действительно впечатлял. Три огромных этажа, гигантское открытое пространство по центру, десятки разномастных бутиков, уютные фудкорты и зеленые зоны отдыха в атриуме. Но главной визуальной доминантой молла служила грандиозная стеклянная арочная крыша, заливавшая всё внутреннее пространство мягким, естественным июльским светом.

Джессика тактично оставила нас у главного входа в атриум, сказав с профессиональной улыбкой:

— Я подожду вас на первом этаже, мисс Ванесса. Займу столик в кафе, выпью эспрессо и почитаю. Выбирайте не спеша.

Мы с Нессой поднялись на второй этаж на прозрачном панорамном эскалаторе — именно там располагался флагманский бутик Victoria’s Secret.

Поскольку на дворе стояло утро обычного рабочего дня, в бутике не было ни души. Атмосфера полупустого магазина располагала к неспешным покупкам: приятная фоновая музыка, мягкий свет софитов и тонкий, узнаваемый аромат фирменных духов.

К нам сразу же подплыла молодая консультантка с бейджиком «Сара». Приветливо улыбнувшись нашей юной паре, она предложила свою помощь. Ванесса скромничать не стала и попросила сразу проводить нас к стеллажам с новой летней коллекцией пляжной одежды.

В отделе Несса моментально включила режим профессионального стилиста. За какие-то десять минут она с помощью консультантки отобрала около двадцати различных вешалок. Все наряды относились к молодежной линейке бренда и были представлены в нескольких сочных летних цветах.

— Так, — Ванесса победоносно передала всю эту охапку девушке, а затем с горящим взором повернулась ко мне. — Алекс, на диванчик! Твоя задача — честно оценить мои купальники. И без подхалимажа!

Заняв удобный мягкий диван в зоне примерочных, я со спокойной улыбкой произнес:

— Ты же понимаешь, что перед тобой подросток? Любая симпатичная девушка в купальнике вызовет у меня нескрываемый восторг. Ты же помнишь мою реакцию, когда ты вышла в гоночном комбинезоне? А тут купальники. Боюсь, персоналу магазина скоро понадобится швабра — убирать мои слюни с пола.

— Алекс!!! Пошляк! — вспыхнула Несса, хотя на её губах плясала смешинка. — Ох, и как я тебя вообще терплю?!

— Я обаяшка, — скромно пожал я плечами. — И вообще, на самом деле я древний колдун, который притворяется подростком. Я напоил тебя приворотным зельем и очаровал любовными чарами. Теперь ты полностью в моей власти.

— Ладно уж, «колдун», — фыркнула Несса, задергивая бархатную штору. — Смотри не испачкай тут всё от усердия. И своими слюнями тоже!

Ванесса скрылась в VIP-кабинке, а Сара осталась дежурить неподалеку, готовая подавать другие размеры.

Процесс дефиле начался.

Купальники сменяли друг друга один за другим. Часть из них мы с Ванессой забраковали сразу: они смотрелись невероятно красиво, но абсолютно не подходили для активного отдыха на воде — при первом же нырке или катании на гидроцикле эти конструкции банально уплыли бы отдельно от хозяйки. Другая часть не идеально села по фигуре. Но несколько моделей выбились в абсолютные фавориты: они и выглядели на Нессе потрясающе, и отличались отменной функциональностью.

В итоге мы остановили свой выбор на двух моделях: цельном монокини с золотистыми пряжками и фигурными вырезами по бокам, а также на раздельном купальнике-бандо.

Теперь нам предстоял куда более сложный этап — выбор цвета.

И если с монокини мы определились быстро (бирюзовый цвет идеальнейшим образом оттенял кожу и глаза Ванессы), то вот вокруг цвета бандо разгорелась настоящая дипломатическая баталия.

Ванесса упрямо хотела ярко-красный. Я же считал, что этот оттенок выглядит слишком агрессивно и банально не подходит её утонченному образу, предлагая взять нежный персиковый. На что Несса с возмущением отвечала, что персиковый — «это вообще цвет для маленьких детей».

Наш спор прервался самым неожиданным образом.

— Ванесса, дорогая, выкинь ты это бандо, — раздался за спиной бархатный, элегантный голос. — Лучше примерь вот этот комплект: топ-хальтер и плавки на низкой посадке с металлической фурнитурой из линейки PINK. И, кстати, вы оба правы. Так что примерь его в глубоком синем цвете.

Мы с Ванессой одновременно повернули головы на голос — и обомлели.

Возле стеллажей стояла Элеонора. В одной руке она непринужденно держала названный комплект в нескольких расцветках, а в другой — пару невероятно стильных купальников в винтажном стиле ретро, в которых в пятидесятые годы любила выходить на пляж сама Мэрилин Монро.

— Мама?! — у Ванессы аж глаза округлились. — Что ты тут делаешь?! И как ты нас нашла?!

— Милая моя, про твой маршрут мне доложила наша служба безопасности, — с небесной безмятежностью ответила Элеонора. — А уж найти тебя в моем собственном молле — это вообще не проблема.

Ванесса замерла, переводя взгляд с матери на интерьеры торгового центра:

— Подожди… Ты владеешь этим моллом?!

— Не только этим, — легким жестом отмахнулась миссис Бэнкфорт. — Тот же Saks Fifth Avenue тоже принадлежит мне. Генри подарил мне коммерческий девелоперский холдинг, когда ты родилась. Как скромный подарок в честь рождения дочери. С тех пор портфель активов немного вырос.

Я про себя лишь уважительно качнул головой. Ого. Вот это я понимаю — королевский подарок от Бэнкфорта своей супруге.

— Ладно, милая, — Элеонора с улыбкой вручила дочери купальники. — Ты пока примерь вот это. А я иду пробовать ретро-фасоны. А Алекс выступит нашим беспристрастным судьей.

— Мама! — у Нессы буквально перехватило дыхание. — Какой еще судья?! Ты не можешь щеголять в купальнике перед Алексом! Что скажет папа?!

— Что у Алекса прекрасный, тонкий вкус, — парировала Элеонора, даже не моргнув глазом. — Ванесса, это купальник для пляжа, а не кружевной пеньюар. Ты ведь всё равно планировала пригласить Алекса к нам на домашний бассейн? Неужели ты думала, что я оставлю вас наедине у воды? Или что я буду лежать в шезлонге в закрытом домашнем платье? Так что Алекс так или иначе увидел бы меня в купальнике. И поверь мне, у твоего отца нет привычки надевать на меня паранджу, когда мы ходим на пляж.

— Но… но… — заикнулась Ванесса. — Но ведь папа должен выбирать тебе купальник! А не Алекс! Папа ведь твой муж!

— Ванесса, я открою тебе маленький женский секрет, — Элеонора на секунду наклонилась к дочери и с ухмылкой шепнула: — И твой папа, и твой муж… ой, я хотела сказать, парень! Парень… — они оба мужчины. Поверь мне, если у одного из них будет восторженная реакция, то и у второго она будет точно такой же. А теперь марш в примерочную. Начни с темно-синего.

Через две минуты обе дамы практически одновременно вышли из своих VIP-кабинок.

Что сказать… В эту секунду я был как никогда искренне благодарен судьбе за то, что на мне были надеты свободная гавайская рубашка навыпуск и широкие свободные шорты. Моё, скажем так, невероятно восторженное мнение о фигурах обеих представительниц семейства Бэнкфорт осталось надежно скрыто от окружающих.

Но житейский опыт не обманешь. Дамам хватило всего одного взгляда на мое полностью застывшее лицо и слегка «стеклянные» глаза, чтобы понять все без лишних слов.

— Отлично, — победоносно улыбнулась Элеонора, с удовольствием глядя на свое отражение в зеркале рядом с дочерью. — Берем именно эти. Сара, милая, запакуйте всё.

После оплаты покупок и запечатывания фирменных пакетов мы наконец вышли из бутика на просторную галерею второго этажа.

— Ванесса, Элеонора, я бы тоже хотел купить себе новые плавки, — напомнил я, поправляя воротник гавайки. — Куда лучше пойти?

Ванесса с Элеонорой, даже не переглянувшись, в один голос и с абсолютно одинаковой интонацией произнесли:

— Everything But Water! Их магазин на третьем этаже. За мной, Алекс!

Я лишь про себя качнул головой. Сразу видно — мать и дочь. Синхронность движения, мимики и потребительских инстинктов у них была доведена до какого-то абсолютного, генетического совершенства.

Мы поднялись на третий этаж на прозрачном панорамном эскалаторе. Впрочем, едва мы переступили порог названного заведения, как я, бегло окинув взглядом бесконечные стойки с парео, туниками и эксклюзивными женскими бикини, легким откашливанием остановил наших гидов.

— Дамы, я, конечно, безмерно ценю ваш энтузиазм, — усмехнулся я, поглаживая пальцами подбородок. — Но, кажется, магазин с говорящим названием «Всё кроме воды» в плане мужского ассортимента предлагает ровно то же самое, что и название — всё, кроме мужских плавок.

Элеонора на секунду замерла, огляделась вокруг, всплеснула руками и искренне, задорно рассмеялась:

— Ой, Алекс, прости! Чистая мышечная память! Я привыкла, что за пляжными вещами мы с Нессой всегда первым делом бежим сюда. Тогда нам в Tommy Bahama, он по-соседству.

В самом магазине Tommy Bahama я решился на маленькую хитрость. Пока Ванесса и Элеонора с азартом увлеклись процессом, отбирая для меня тяжелые, длинные бермуды ниже колен — главный тренд американских старшеклассников начала двухтысячных, — я тихо и быстро выудил с дальних стоек два совершенно других варианта.

Во-первых, более короткие и легкие плавательные шорты длиною до середины бедра. А во-вторых — классические плавки европейского кроя (типа Speedo). Шорты я взял потому, что давно хотел удобный яркий фасон для пляжа, а плавки-брифы — просто по привычке. На пляжах Европы и Средиземноморья именно такой спортивный стиль доминировал среди мужчин, и стесняться мне было абсолютно нечего.

Забрав по пути к примерочным охапку тех бермуд, что выбрали мне Ванесса и Элеонора, я приступил к примеркам и полноценному показу.

Сначала на судейство вышли длинные, однотонные классические сёрферские бермуды. Выглядели они, конечно, солидно и вполне в духе кливлендских школьных тусовок, но ощущались на теле катастрофически тяжелыми — я привык ходить в городских бриджах подобного фасона, но плавать в таком объеме ткани казалось сомнительным удовольствием.

Затем я натянул те шорты, что выбрал сам: сочной, почти неоново-кислотной расцветки, длиной ровно до середины бедра, с выразительным принтом.

Едва я отдернул штору примерочной, Ванесса тут же заметно порозовела. Скрывать было нечего: такой фасон открывал и отлично подчеркивал мои подтянутые, тренированные ноги.

— Алекс! Ну они же короткие! — смущенно надула губки Несса. — Сейчас абсолютно все в школе носят длинные бермуды ниже колен!

— Бермуды хороши для прогулок, но для плавания они тяжеловаты, — с улыбкой возразил я, поправляя поясок. — А эти легкие, функциональные и отлично вентилируются. К тому же взгляни, какая веселая расцветка!

Плавки действительно выжигали глаза эстетикой культового синтвейва восьмидесятых: яркий сине-фиолетовый фон, силиконовый принт с силуэтами пальм и оранжевым диском заходящего солнца на правой штанине.

— Ох, Алекс… Тебя иногда просто невозможно понять, — с улыбкой качнула головой Элеонора, рассматривая мой тропический наряд. — То безупречные строгие итальянские костюмы, то клоунские пляжные шорты!

— Это не клоунские шорты, а дань духу эстетики Майами-Бич, — отшутился я и отложил парочку подобных моделей для кассы.

Но настал черед моего главного ответного удара по дамам — демонстрации классических плавок Speedo.

Я специально выбрал лаконичные, однотонные черные плавки спортивного кроя. И когда я шагнул из примерочной на свет софитов, в зоне ожидания воцарилась звенящая тишина. И Ванесса, и Элеонора буквально на секунду потеряли дар речи.

Несса покраснела буквально до кончиков волос. Да, она бывала с родителями в поездках по Европе и видела подобный стиль плавок на лазурных побережьях Франции или Италии. Но она никак не ожидала увидеть своего парня в таком смелом и откровенном образе посреди кливлендского молла.

Сделай поправку на мою спортивную выправку, подтянутый пресс и прорисованные мышцы — в этих черных плавках я смотрелся так, словно только что сбежал с подиума юниорского конкурса «Мистер Олимпия». (Ну ладно, до профессиональных бодибилдеров мне было еще расти и расти, но эй, если сам себя не похвалишь — никто не похвалит!).

— Алекс… — только и смогла выдохнуть Ванесса, хлопая глазами и сжимая сумочку.

Элеонора опомнилась первой — взрослая женщина была явно искушеннее дочери в светских реакциях.

— Алекс, эпатаж — это, кажется, твое второе имя, да? — с озорной ухмылкой протянула Элеонора, качая головой. — Только позволь дать тебе одно исключительно дружеское предупреждение: если ты в таком виде появишься в городском общественном бассейне, тебя там банально съедят. Причем и в переносном, и в самом буквальном смысле.

— В каком еще общественном бассейне?! — мгновенно встрепенулась Ванесса, свирепо посмотрев на меня. — Алекс, в этих плавках ты будешь щеголять исключительно в моем или в своем приватном бассейне! И строго передо мной! Увижу, что пришел в таком виде на общественный пляж — лично укушу!

— Договорились, любимая, — с идеальным покерфейсом ответил я, возвращаясь в примерочную. — Это будут эксклюзивные плавки только для твоих глаз. Дабы не искушать неокрепшие умы Кливленда.

Сложив выбранные покупки и быстро расплатившись на кассе, мы всей нашей довольной компанией спустились на фудкорт, где нас вовсю ждала Джессика. Быстро перекусив легкими салатами и лимонадом, а заодно ещё раз со смехом обсудив обновки, мы направлялись к выходу из молла.

И вот тут Элеонора решила устроить дочери великолепную, чисто женскую «месть».

Возле парковки миссис Бэнкфорт внезапно обернулась и с ослепительной улыбкой заявила, что лично подвезет меня до дома. А учитывая, что машиной Элеоноры сегодня был её фирменный, ярко-желтый кабриолет Mercedes-Benz, Ванесса оказалась перед жестким фактом: третьего места в машине фактически не существовало.

Нессе ничего не оставалось, кроме как ехать домой в громоздком «Кадиллаке» вместе с Джессикой. Все попытки Ванессы поменяться со мной машинами или силой затащить меня к себе на заднее сиденье DeVille успехом не увенчались — Элеонора с грациозным непреклонным видом просто забрала меня с собой.

В итоге назад до Солона я добрался с абсолютным ветерком — на открытом пассажирском кресле ярко-желтого «Мерседеса». По пути мы с Элеонорой перекинулись парочкой отличных сухих шуток, обменялись мнениями о музыке и просто наслаждались теплым июльским солнцем, пока из динамиков кабриолета звучало ритмичное радио.

День удался на все сто процентов, а впереди нас ждали выходные у бассейна.

Изначально Ванесса категорически не хотела звать никого из своих школьных подруг, планируя устроить нам приватный уикенд у воды. Однако ближе к субботе её настроения плавно сместились. Сказался и триумфальный поход по магазинам, и непреодолимое девичье желание продемонстрировать свои потрясающие обновки близкому кругу.

Более того — к выходным вспышка её юношеской ревности окончательно утихла, и Несса с легкой ухмылкой даже великодушно дала добро на то, чтобы я надел те самые провокационные черные плавки в стиле Speedo.

Впрочем, я решил проявить мудрость и не провоцировать окружение без лишней необходимости.

Взглянув утром у себя в комнате на черные брифы, я мысленно качнул головой и убрал их в глубину гардероба. Идти в подобном эпатажном виде на тусовку, где будут присутствовать подруги Ванессы, её родители и вышколенный персонал поместья — значит добровольно подписаться на роль главного раздражителя и объекта смущенных шепотков.

Мои легкие шорты в стиле «синтвейв-восьмидесятых» длиной до середины бедра обеспечивали идеальный баланс: они были невероятно удобными для активного плавания, отлично смотрелись, подчеркивали подтянутую фигуру, но при этом оставались в рамках комфортной эстетики. А классические плавки можно и нужно было оставить на потом — для наших чисто приватных выездов. В конце концов, это был далеко не последний наш совместный бассейн.

Субботнее утро в поместье Бэнкфортов встретило нас идеальной погодой. Навес над патио создавал приятную тень, в центре участка искрилась прозрачная, бирюзовая вода просторного приватного бассейна, а неподалеку на шезлонгах уже были разложены белоснежные махровые полотенца.

Понятное дело, компанию подростков без присмотра никто не оставил. Элеонора и вышколенная команда персонала во главе с Джессикой неусыпно держали нас в поле зрения, ненавязчиво контролируя обстановку.

Так как компания собралась солидная — Ванесса позвала не только наших близких друзей, но и нескольких одноклассников, — шум и гам у бассейна стоял неописуемый. Парни вовсю красовались друг перед другом, играя мускулами и демонстративно делая стойки на руках, лишь бы произвести впечатление на девушек. Девушки в ответ кокетливо смеялись, обмениваясь с ними легким, ни к чему не обязывающим флиртом.

Сначала все просто вальяжно отдыхали на шезлонгах под теневым навесом, потягивая безалкогольные прохладительные напитки, но летнее солнце быстро выманило всю компанию в воду, и стартовала серия водных игр.

Открыла нашу импровизированную «Водную Олимпиаду — 2003» старая добрая американская классика — «Марко Поло». Мы с азартом водили по очереди, зажмуривая глаза и выискивая разбегающихся по чаше бассейна участников по крикам. В итоге больше всего победных раундов на позиции водящего выбила одна из близких подружек Ванессы.

Затем последовали не менее динамичные водные салки, плавно перетекшие в легендарный «Бой цыплят».

Последняя забава вызвала настоящий фурор. Суть проста: играется строго парами, где один участник (обычно девушка) взбирается на плечи другому (обычно парню). Цель — нападать на другие пары и физически сбросить «наездника» соперников в воду.

Забавно, но Элеонора, с улыбкой наблюдавшая за нашей битвой из своего шезлонга, подлила масла в огонь, рассказав, что во времена её учебы в колледже между студенческими братствами и сестринствами бытовали куда более жесткие и пикантные вариации этой игры — там побеждал тот, кто умудрялся сорвать с соперника плавки или лифчик. Впрочем, у нас всё прошло абсолютно целомудренно.

В салки чистую победу одержала Бекки, а в «Бою цыплят» равных не было слаженной команде Мэтта и Пейдж.

После небольшого перекуса сочными фруктами и легкими сэндвичами, оперативно приготовленными кухней поместья, мы устроили состязание «ныряльщиков» — собирали со дна глубокой зоны бассейна блестящие никелевые четвертаки.

Но самым зрелищным этапом стало чисто мужское соревнование на самый крупный, громкий и сокрушительный шлепок о воду. Зачет шел в двух категориях: прыжок «бомбочкой» с пружинящей доски и прыжок плашмя животом с бетонного бортика. Поскольку чисто физически я был крупнее и сбит крепче остальных парней в компании, мне без особого труда удалось забрать абсолютное золото в обеих номинациях, вызвав тучу брызг.

Чуть позже, когда все вылезли отдохнуть на шезлонги, я решил немного удивить компанию своим «авторским» безалкогольным коктейлем под гордым названием «Дух Америки».

Рецепт был элементарным до гениальности: смешать в равных пропорциях обычную Кока-Колу, Фанту и Спрайт.

— Алекс, и почему это называется «Дух Америки»? — со смехом поинтересовалась Ванесса, разглядывая темно-янтарную шипящую смесь в своем высоком стакане со льдом.

— О, это целая история из моего детства в Донецке, — улыбнулся я, поудобнее устраиваясь на шезлонге. — У нас в Украине, в отличие от США, эти газировки в девяностые годы стоили довольно ощутимых денег. Позволить себе купить сразу три бутылки разного газика для девятилетнего пацана было непозволительной роскошью. Поэтому мы с пацанами придумали хитрую схему: сбрасывались из своих карманных сбережений, каждый покупал строго по одной бутылке одного из напитков — нас как раз было трое друзей, — а потом шли на кухню и смешивали всё в равных долях. Мы искренне воображали себя крутыми суперагентами из американских боевиков. Отсюда и название! Да, рецепт наивный, название глуповатое, но нам было по девять лет. Возраст прошел, а теплые воспоминания остались.

К моему удивлению, местная публика встретила историю с абсолютным восторгом. Как выяснилось, сам этот микс был отлично знаком и американским подросткам, но под куда более суровыми дворовыми названиями: «Суицид», «Болото» или «Кладбище». Мой рецепт посчитали чистой классикой американской субурбии, хотя присутствующие парни тут же начали наперебой делиться своими авторскими вариациями «Кладбища», куда мешалось вообще всё, что было под рукой в автоматах с газировкой — от «Доктора Пеппера» до горчицы.

Затем разговор плавно сместился на мои воспоминания о жизни в Восточной Европе.

Поскольку я рос в спальном районе советских многоэтажек, а не в уютной одноэтажной американской субурбии с аккуратными газончиками, мое детство кардинально отличалось от жизненного опыта всех присутствующих.

Я с легкой иронией и юмором рассказал им про свой микрорайон Гладковка — про легендарные дворовые битвы «двор на двор», про строгое разделение территорий, когда пацан из одного двора не мог просто так пройти через чужую площадку, не рискнув наткнуться на потасовку за местный авторитети дружбу внутри двора.

А уж история про то, как мы тусовались в небольшой посадке у подножия старого шахтного террикона и устраивали там настоящие пикники с запеченной в углях картошкой, вызвала у американских подростков настоящий ажиотаж. Для них это звучало как сценарий к романтическому приключенческому фильму.

Настоящим же культурным шоком — почти ужасом — для аудитории стал мой рассказ про детское коллекционирование.

— Вы собирали… пустые сигаретные пачки?! — уточнила Элеонора, даже приподнявшись с шезлонга и округлив глаза.

— Именно, мэм, — усмехнулся я. — Мы аккуратно срезали верхние клапаны от пачек, складывали из них специальные «уголки» и играли на них на школьных переменах. Обменивались редкими марками, выигрывали друг у друга…

Элеонора искренне ужаснулась: в США тема табака и курения среди подростков находилась под абсолютнейшим строгим табу. Она даже с искренним изумлением переспросила, как я при таких увлечениях сам не стал заядлым курильщиком.

Я лишь мысленно улыбнулся. Мне действительно повезло: в своей прошлой жизни я впервые попробовал сигарету лет в двенадцать и баловался почти год. Впрочем, дым в легкие я толком не пускал, так что зависимости не возникло. А когда батя впервые засек, что я таскаю сигареты из его пачки, профилактическая порка ремнем быстро и на корню выбила из меня всю дурную романтику.

Зато рассказы про игры на вкладыши и наклейки от жевательных резинок всех искренне развеселили. В США в карточки играли похожим образом — хлопая ладонью по стопке, пытаясь перевернуть их воздухом.

А вот концепция нашей игры в «фишки» (Pogs) опять вызвала у всех живейший интерес.

В США в фишки играли строго через биту — тяжелый металлический или пластиковый диск, который бросали сверху на стопку. Мы же в СНГ выбивали фишки точечным броском пальцев, заставляя их отскакивать от пола и переворачиваться.

— Стой-стой, Алекс! Как это — броском пальцев?! — не поверил Мэтт. — Это же физически неудобно!

Заинтересовались абсолютно все. Ванесса, видя такой ажиотаж, великодушно пожертвовала для науки одну из своих старых коллекционных коробок с фишками «Покемон».

Следующие полчаса прошли в абсолютном веселье: прямо на сухой плитке возле патио я давал для всех желающих мастер-класс по правильной технике «хлесткого щелчка», заставляя картонные кругляши с Пикачу эффектно взлетать в воздух и переворачиваться на радость всей компании.

Пока мы осваивали тонкости игры в фишки «по-нашему», солнце над Огайо начало плавно склоняться к горизонту, окрашивая раскидистые кроны деревьев вокруг поместья в мягкие золотисто-багряные тона. Жара спала, уступив место приятной вечерней прохладе, а в тихом пригородном воздухе застрекотали первые летние цикады.

В чаше бассейна с тихим щелчком включилась подводная подсветка, и бирюзовая вода мгновенно преобразилась, засияв мягким, почти волшебным неоновым светом.

Атмосфера на патио окончательно перетекла в тот самый классический, уютный вечер американской субурбии. Персонал поместья под руководством Джессики подготовил на летней кухне финальный аккорд дня — румяные бургеры с пылу с жару, легкие сэндвичи, запеченные овощи и свежие кувшины со льдом и домашним лимонадом.

Подростки, накупавшиеся до приятной усталости и нахохотавшиеся от души, с удовольствием расселись вокруг большого плетеного стола прямо в сумерках. Никакого официоза: сухие полотенца на плечах, взъерошенные волосы, неспешные разговоры под тихий аккомпанемент джаза, ненавязчиво звучавшего из скрытых в саду динамиков.

Парни всё ещё со смехом вспоминали мои дворовые истории про Донецк, а девчонки бережно складывали обратно в коробки разыгранные фишки. Мэтт с уважением заметил, что такой технике щелчка пальцами надо тренироваться неделями, а Бекки шутливо пообещала, что к следующим выходным обязательно отыграет у Ванессы пару редких «Покемонов».

К восьми часам вечера к воротам поместья Бэнкфортов начали потихоньку подъезжать автомобили родителей. Школьная компания, тепло попрощавшись с Ванессой, её мамой и со мной, постепенно разъехалась. Шум и брызги затихли, и над загородным поместьем воцарилась умиротворенная вечерняя тишина.

Генри, вернувшись из своего рабочего кабинета, вышел к нам на патио в легкой рубашке с закатанными рукавами. Он с улыбкой окинул взглядом порядок на территории, приобнял Элеонору за плечи и о чем-то коротко и тепло поболтал со мной, спросив, как прошло наше «состязание ныряльщиков».

Вскоре родители Ванессы тактично ушли в дом, оставив нас двоих на свежем воздухе у горящего бассейна.

Мы с Нессой уселись на самом краю бортика, опустив босые ноги в прохладную, светящуюся изнутри воду. Вокруг царила тишина, нарушаемая только тихим всплеском воды от наших движений да мерным шелестом листвы в саду.

— Знаешь, Лекс… — тихо заговорила Ванесса, качнув ногами и наблюдая за бликами на воде. — Это был один из лучших дней за все лето.

— Поддерживаю, — улыбнулся я, поворачивая к ней голову. — Без погонь и конспирации, конечно, не обошлось, но результат точно того стоил.

Ванесса тихо и искренне рассмеялась, слегка толкнув меня плечом:

— Ты мне это еще долго вспоминать будешь?

— До конца каникул — как минимум, — отшутился я. — А если серьезно, твоя мама права. У вас потрясающий дом, и компания собралась отличная.

— Моим друзьям ты очень понравился, — Несса повернулась ко мне, положив ладонь на мое колено. В её темных глазах, отражавших бирюзовый свет бассейна, читалась невероятная теплота. — Твои истории про детство… Они такие непривычные для нас, но в них есть какая-то настоящая жизнь. Мэтт вообще остался в полном восторге от твоих рассказов.

— Ну, детство у всех разное, — пожал я плечами. — Главное, чтобы воспоминания о нем оставались теплыми.

Ванесса молча придвинулась ближе, уложив голову мне на плечо. Я мягко обнял её за талию, ощущая прохладу её кожи и тонкий аромат лесных ягод и летнего солнца. Мы просидели так несколько минут, просто наслаждаясь моментом и смотря на звездное небо Огайо, постепенно зажигающееся над коронами высоких кленов.

— Алекс? — тихо позвала она.

— А?

— Спасибо, что ты со мной. И… за то, что ты именно такой.

Я улыбнулся, повернулся к ней и мягко прикоснулся губами к её губам. Поцелуй получился нежным, неторопливым и абсолютно чистым — без суеты и лишних слов, с духом той самой искренней юношеской романтики, которая бывает только в пятнадцать лет.

Когда от ворот донесся знакомый гудок папиного «Джипа», приехавшего забрать меня домой, Ванесса поднялась вместе со мной и проводила меня до самого крыльца.

— До скорого, Лекс, — шепнула она, на прощание еще раз быстро поцеловав меня в щеку.

— До встречи, Несс.

Я сел в салон родительской машины, от которой веяло знакомым уютом и теплом. Папа выехал на тихую освещенную улицу Солона, а я откинулся на сиденье, глядя в окно на проплывающие мимо аккуратные коттеджи с горящими огнями на лужайках.

Следующие несколько дней прошли в привычном, ритмичном темпе: рабочие смены на автомойке, контроль финансов, дружеские посиделки и долгие прогулки с Ванессой по летним улочкам Солона.

В один из таких теплых июльских вечеров наша компания решила заглянуть на местный скейтпарк, где проходили любительские соревнования среди городских райдеров.

Что тут сказать — если в моем украинском детстве «скейтборд» ассоциировался с тяжелой овальной доской совдеповского типа на громыхающих колесиках, то американская скейт-культура образца 2003 года казалась настоящим искусством. Дизайн дек, кастомные шкурки, разноцветные колеса, подвески — кастомизации местных скейтов позавидовал бы любой фанат LEGO.

Сам я никогда в жизни не умел кататься ни на скейте, ни на роликах. Для меня любой парень, умудрявшийся не переломать себе конечности на рампе, казался человеком с инопланетным вестибулярным аппаратом. А вот Мэтт был погружен в эту культуру по самые уши.

Как выяснилось прямо у рампы, Мэтт не просто увлекался скейтом — он недавно выиграл конкурс от культового журнала TransWorld Skateboarding! И благодаря этой победе ему достался комплект VIP-билетов на Gravity Games 2003, которые должны были пройти в августе прямо у нас в Кливленде. Более того: Мэтт вошел в состав участников аматорской лиги и готовился выступать на главной арене фестиваля перед заездами мировых звезд экстремального спорта.

Компания встретила эту новость восторженными криками, но главная интрига вечера ждала меня впереди.

Когда Ванесса узнала, что я не умею кататься на скейте (а в ходе расспросов выяснилось, что я также ни разу в жизни не стоял ни на роликах, ни на коньках), в её глазах вспыхнул настоящий педагогический азарт.

— Так, стоп! — Ванесса уперла руки в бока, с улыбкой переводя взгляд с меня на доску. — Мой парень просто обязан уметь кататься на всем, у чего есть колеса или лезвия! Это даже не обсуждается.

Сама Несса вовсе не была профессиональным райдером, но, в отличие от меня, уверенно держала равновесие и могла спокойно рассекать по асфальту без риска для жизни.

А вот мой дебют… Скажем так: это была эпичная смесь культовых мемов про «пацан к успеху шел, но не фартануло» и «это фиаско, братан».

С моей комплекцией и физикой центра американского футбола попытка встать на узкую фанерку выглядела монументально и трагикомично. Я проезжал ровно три метра, после чего гравитация побеждала, и я с грохотом валился на покрытие. А падать с моей массой было, мягко говоря, весьма ощутимо.

— Алекс! — смеялась Ванесса, пока я в очередной раз поднимался и отряхивал шорты. — Ну ты же центр в американском футболе! Ты умееш танцевать! У тебя же идеальная координация! Как ты не можешь проехать пару метров на доске?!

— Моя дорогая Несс, — с тяжелым вздохом ответил я, вытирая пот со лба, — задача центра на поле — стоять на месте монументальным бетонным столбом и не давать соперникам сдвинуть себя с места, а не изящно вальсировать по полю. Вот стоять насмерть я умею безупречно. А кататься… это уже высшая математика.

Но Ванессу было не остановить. С маниакальным упрямством истинного тренера она снова и снова ставила меня на фанерный снаряд.

Единственной спасительной отрадой в этом суровом тренировочном лагере была её система мотивации: за каждую новую попытку встать на доску и проехать хотя бы пару метров Ванесса награждала меня нежным поцелуем в щеку или в губы. Надо ли говорить, что такая система стимулирования подстегивала мои результаты лучше любых спортивных разрядов?

К концу дня я достиг своего абсолютного технологического потолка.

Сжав зубы и выставив руки для баланса, я смог-таки преодолеть себя и проехать один полный, неспешный круг по ровной площадке сквера, ни разу не коснувшись асфальта ничем, кроме колес. Это был мой личный триумф.

Впрочем, закреплять успех трюками я разумно не стал. Попытавшись на радостях изобразить простейший олли, я мгновенно отправил доску в свободный полет.

Трюки были официально табуированы. Но главный итог дня был достигнут: доска была покорена, а тренер осталась абсолютно довольна проводимой работой.

Конец июля в Солоне — это особое, ни с чем не сравнимое время. Восточный Кливленд плавился под мягким июльским солнцем, а аккуратные элитные кварталы Solon Estates превращались в одну гигантскую, растянувшуюся на несколько миль ярмарку сокровищ.

Официально это называлось сезонными гаражными распродажами (Garage Sales). Для большинства взрослых жителей района это был лишь удобный способ перед обновлением интерьера или покупкой новой машины очистить свои просторные трехместные гаражи от накопившегося имущества. А вот для подростков на велосипедах это был самый настоящий сезон охоты. Главный легальный способ найти что-то невероятно крутое, раритетное или технологичное буквально за символические карманные центы.

— Алекс, честное слово, ты в этом кузове выглядишь как древнеримский торговец, выехавший на базар! — хохотал Мэтт, параллельно подкручивая педали своего спортивного маунтинбайка.

Наш отряд двигался ровной кавалькадой по идеально гладкому асфальту ухоженных улиц Солона. По правую и левую руку тянулись бесконечные изумрудные газоны, шелестели автоматические поливалки, а в воздухе стоял густой, ни с чем не сравнимый аромат свежескошенной травы и нагретой на солнце сосновой хвои.

Кавалькада собралась внушительная: мы с Мэттом, Лео и Крисом, а чуть позади, о чем-то весело переговариваясь, катили на своих изящных городских байках Ванесса, Пейдж, Миранда и Бекки.

Но главным объектом дружеских шуток, разумеется, выступал мой транспорт.

Парень ростом за метр восемьдесят и весом под восемьдесят килограммов на обычном подростковом велосипеде выглядел бы не просто комично — под моей комплекцией центра американского футбола любая стандартная фанерная дека или тонкая рама смотрелась как игрушечная. Поэтому я взял свой рабочий электротрайк Worksman, сняв с него платформу с моющим оборудованием и оставив основную грузовую платформу.

— Смейся-смейся, Мэтт, — с легкой улыбкой отозвался я, уверенно выкручивая руль на повороте в тупиковую аллею. — Когда вы через час накупите своего барахла и поймете, что в рюкзаки оно не влезает, вы все приползете ко мне на поклон. Мой «грузовик» — это официальный логистический центр нашей сегодняшней экспедиции.

— И надо признать, весьма элегантный грузовик! — со смехом заступилась за меня Ванесса, поравнявшись со мной на своем белоснежном велосипеде. На ней были удобные летние шорты, легкая футболка и солнцезащитные очки, а в темных волосах играли солнечные зайчики. — По крайней мере, Алекс не упадет с него, как со скейтборда!

— Эй! Падение со скейтборда было запланированным тестом на прочность покрытия! — подмигнул я Нессе, и девчонки задорно расхохотались.

Первую остановку мы сделали у монументального двухэтажного особняка на углу. Широкий въезд перед открытым трехместным гаражом был выстлан поддонами и раскладными столами, на которых чинно выстроились коробки с бытовой утварью, винтажной посудой, спортивным инвентарем и техникой. Пожилая пара в плетеных креслах добродушно попивала прохладный лимонад, помахивая нам руками.

— Так, джентльмены и дамы, рассредоточиться, искать ценности! — скомандовал Лео, у которого уже азартно горели глаза.

Каждый из нашей компании мгновенно включил режим персонального поиска. Обычные американские подростки на таких распродажах чаще всего охотятся за старыми комиксами, картриджами для Nintendo или поношенными бейсболками. Но в богатых кварталах Солона «хлам» у людей бывал весьма специфическим.

Первым свой трофей выкопал Мэтт. В глубокой пластиковой корзине со спортивным инвентарем 90-х годов он с победным кличом нашел оригинальную профессиональную бейсбольную ловушку из толстой, идеальной воловьей кожи от Rawlings и настоящую цельнодеревянную биту из белого ясеня.

— Пять долларов за всё, сынок! — добродушно крикнул хозяин дома. — Сын уехал в колледж в Бостон, ему этот инвентарь больше не нужен.

— Пять баксов за настоящую профи-ловушку?! — Мэтт прямо на месте натянул перчатку и с наслаждением похлопал по ней кожаным мячом. — Да она новая в магазине под сотню стоит! Первая добыча есть!

Лео тем временем уже ушел с головой в технический отсек. Его острый взгляд юного инженера моментально выудил из-под стола тяжелую коробку с разобранной микроэлектроникой. Среди кучи проводов Лео выкопал настоящий винтажный катушечный магнитофон 70-х годов с массивными хромированными переключателями и немецкий радиоприемник на ламповых схемах.

— Хочу разобрать их на выходных, — взволнованно пояснил Лео, осторожно протирая пальцем латунный регулятор громкости. — Посмотреть, как там реализована сборка транзисторов и аналоговое усиление сигнала. Хозяин отдаст за десять долларов всё вместе!

— В мой кузов грузи, исследователь, — улыбнулся я, указывая на платформу трицикла. — Для науки ничего не жалко.

Девчонки тоже не остались без покупок. Бекки нашла на столике с аксессуарами потрясающий набор винтажных эмалированных значков и рабочий пленочный Polaroid в идеальном кожаном чехле. Пейдж выудила пару великолепных подарочных альбомов по истории искусства и архитектуре с сочными цветными иллюстрациями. Миранда, девушка Криса, отрыла в плетеной корзине винтажный кожаный ремень с массивной латунной пряжкой и джинсовку Levi’s из восьмидесятых с идеальными естественными потертостями — в пару к «летной» куртке своего парня. А Ванесса, тонко чувствующая эстетику, отыскала среди кучи коробок отставную шелковую шляпную коробку 60-х годов и пару стильных винтажных солнцезащитных очков в роговой оправе.

Крис же, как настоящий любитель стильно выглядеть перед противоположным полом, выудил из гардеробной стойки безупречную кожаную куртку-бомбер в стиле 80-х — точь-в-точь как у Тома Круза в «Top Gun», — и фирменные очки Ray-Ban Wayfarer в родном футляре. Вся эта роскошь обошлась ему в смехотворные восемь баксов.

Кузов моего трицикла потихоньку начал наполняться коробками, пакетами и спортивным инвентарем. Парни, только что подшучивавшие над моим «грузовиком», теперь смотрели на него с глубоким, искренним уважением.

Но главный трофей этого дня ждал нас на самом выезде из Solon Estates, в тупике туевой аллеи.

Мы подъехали к величественному поместью с огромным подъездным кругом. Возле открытого гаража стоял седой, статный джентльмен в элегантном поло и гольф-кепке — мистер Хендерсон, как выяснилось позже, отставной инженер-ракетчик и топовый управленец на пенсии. Он расчищал дальний бокс гаража под свежезаказанный представительский седан Lexus.

И именно там, в тени дальнего стеллажа, под плотным слоем суконной ветоши, мой зоркий взгляд взрослого человека наткнулся на нечто, от чего у меня внутри буквально пресеклось дыхание.

Я неторопливо подошел к дальнему верстаку и аккуратно сдернул пыльную ткань.

Под ней покоился настоящий, сокрушительный монстр эпохи расцвета абсолютного Hi-End звука 1980-х годов. Настоящая мечта любого аудиофила: тяжелый проигрыватель виниловых дисков с прямым приводом Technics SL-1200MK2 в тяжелом литом корпусе, увесистый аналоговый стереоусилитель Marantz с массивными латунными ручками и пара монументальных напольных трехполосных колонок Yamaha в корпусах из натурального шпонированного ореха.

А рядом на полу стояли три массивных деревянных ящика, доверху забитых виниловыми пластинками в идеальных, бережно сохраненных конвертах и защитных полиэтиленовых чехлах.

Я присел на корточки и бегло провел пальцами по корешкам конвертов. Внутри у меня всё перевернулось.

Это была не просто случайная подборка радио-попсы. Это была безупречная, любовно собранная коллекция с конца 1950-х по самое начало 1990-х годов: отборный джаз (Майлз Дэвис, Джон Колтрейн, Фрэнк Синатра), классический рок (полные дискографии Pink Floyd, Led Zeppelin, Queen, The Beatles, The Rolling Stones) и культовый британский и европейский синтпоп 80-х (Depeche Mode, Duran Duran, Tears for Fears, Pet Shop Boys, A-ha). Каждая пластинка — оригинальный первопресс (first press), сохранность конвертов — идеальная, винил блестел так, словно его только вчера привезли из музыкального магазина.

Я поднял взгляд на хозяина. Мистер Хендерсон сочувственно ухмыльнулся, глядя на мой искренний интерес:

— Решил ретро-дизайн в комнате сделать, парень? — спросил он, отпивая из фарфоровой чашки. — Мой старший сын эту бандуру в восемьдесят пятом покупал, когда в университете учился. А когда съезжал — бросил тут. Сейчас этот аналоговый гроб никому не нужен, всё давно на компакт-дисках слушают, а молодежь вон вообще про какие-то iPod и файлы в интернете говорит. Мне место под новую машину нужно освободить. Бери за триста баксов всё целиком, включая эти коробки с пластинками, а то мне выкидывать на свалку реально жалко.

Я аккуратно сглотнул, соображая на автопилоте.

За триста… долларов. За ВСЁ целиком.

Один только этот Technics стоил около четырёхсот долларов даже тогда, когда был новым. А мне сейчас предлагали за триста баксов весь комплект целиком. Вместе с усилителем, колонками и тремя ящиками винила.

Если бы этот симпатичный пожилой джентльмен знал, что прямо сейчас, в июле 2003 года, виниловый рынок переживает свой самый глубокий, абсолютный исторический минимум. Обыватели массово очищали свои чердаки и подвалы, избавляясь от «громоздкого пластика» ради CD-чейнджеров и набирающих популярность MP3-плееров.

И если бы он только мог вообразить, что всего через каких-то пятнадцать-двадцать лет настанет эпоха грандиозного «винилового ренессанса»! Когда за оригинальным первопрессом Violator от Depeche Mode или Dark Side of the Moon от Pink Floyd в таком состоянии коллекционеры будут устраивать настоящие войны на аукционах, выкладывая сотни и тысячи долларов за каждый пласт. А легендарный вертак Technics SL-1200 станет незыблемой иконой, за которой аудиофилы будут гоняться по всему миру, отдавая за рабочий экземпляр стоимость подержанного автомобиля!

Но сейчас на дворе стоял 2003 год. Мир был свято уверен, что будущее принадлежит цифре, а аналог безвозвратно умер. И пока весь Солон с легким сердцем выбрасывал теплое аналоговое звучание на свалку истории, я мог за бесценок забрать настоящее сокровище.

— Сорок долларов — отличная цена, сэр, — с безупречным спокойствием ответил я, доставая из кармана две аккуратные двадцатидолларовые купюры. — Я с удовольствием заберу эту технику и сохраню её в лучшем виде.

Хозяин с искренней радостью принял деньги:

— Договорились, парень! Помочь погрузить? Тут железа килограммов на тридцать!

Через десять минут вся наша компания аккуратно, с инженерной педантичностью упаковывала куш в кузов моего трицикла.

Проигрыватель и тяжеленный усилитель Marantz мы бережно обернули плотной ветошью, которую любезно выдал мистер Хендерсон, и надежно зафиксировали на дне платформы. Колонки встали по бокам, а три тяжелые деревянные коробки с винилом идеальным образом заполнили оставшееся пространство.

— Алекс… ты уверен, что твой трехколесный конь вообще сдвинется с места с таким грузом? — удивленно спросил Мэтт, рассматривая доверху забитую корзину.

— Мой конь рассчитан на полтора центнера полезной нагрузки, — усмехнулся я, усаживаясь на широкое кожаное седло и берясь за руль. — А ну-ка, прочь с дороги, сухопутные матросы!

Процессия тронулась в обратный путь. Я крутил педали, ощущая приятную, тяжелую упругость нагрузки, а колеса трицикла мягко сглаживали неровности асфальта. Девчонки и парни катили рядом, взволнованно обсуждая покупки этого удивительного дня.

Когда мы добрались до моего дома, солнце уже начинало плавно клониться к западу, окрашивая тихие улицы Солона в мягкие оранжево-персиковые тона.

— Так, народ, никто никуда не уезжает, — объявлял я, открывая двойные двери нашего просторного гаража. — Сейчас мы устроим настоящее тестирование аналогового звука!

Парни дружно помогли мне аккуратно разгрузить трицикл. Мы занесли тяжелую технику в гостиную — в моей комнате весь комплект был явно излишен.

Лео, сияя от счастья, за пару минут помог мне грамотно скоммутировать провода: подключил тяжелый усилитель к колонкам, запитал проигрыватель и выставил идеальный баланс тонарма.

— Готово, Алекс! Можно запускать! — выдохнул Лео, вытирая руки.

Я подошел к первой коробке с пластинками и бережно выудил конверт. На плотном картоне засияла культовая призма на черном фоне — альбом Pink Floyd — The Dark Side of the Moon 1973 года.

Ванесса, Пейдж, Миранда и Бекки с искренним любопытством уселись на диван в гостиной, а парни разместились в креслах.

Я аккуратно извлек тяжелый черный виниловый диск за самые края, насадил его на шпиндель Technics, щелкнул тумблером питания и нажатием кнопки запустил прямой привод. Диск плавно закружился. Я подвел микролифт с сапфировой иглой к самому краю первой дорожки и плавно опустил тонарм.

Раздался едва слышный, невероятно уютный аналоговый щелчок… А через секунду из массивных колонок Yamaha вырвался глубокий, вибрирующий стук человеческого сердца — вступление к культовому треку Speak to Me.

Звук наполнил пространство гостиной. Это была не плоская, сжатая цифровая музыка из MP3-плеера и не сухой звук дешевого CD. Это было невероятно объемное, живое, теплое и «сочное» аналоговое звучание. Басы мягко отдавали в груди, гитарные соло Дэвида Гилмора звучали с такой прозрачной чистотой, словно музыканты стояли прямо перед нами, а стереопанорама раскладывала каждый инструмент по полочкам.

В гостиной повисла потрясенная тишина.

Ванесса замерла, чуть приоткрыв губы и затаив дыхание. Даже Мэтт с Крисом, привыкшие к громкой радио-музыке из динамиков автомобилей, сидели абсолютно завороженные, слушая, как плавно перетекает одна композиция в другую.

— Боже мой… — тихо выдохнула Ванесса, когда композиция Breathe сменилась плавным клавишным проигрышем. — Алекс… это звучит просто невероятно. Я никогда в жизни не слышала, чтобы музыка звучала НАСТОЛЬКО красиво и глубоко.

— В этом и заключается магия аналогового винила, Несс, — с теплой улыбкой ответил я, опираясь на верстак и подавая дамам бокалы с холодным домашним лимонадом. — Настоящий звук не обманешь.

Мы просидели в гостиной больше двух часов. Мы меняли пластинки одну за другой: от космического рока Pink Floyd мы перешли к стильному, ритмичному синтезаторному драйву Depeche Mode и романтичным балладам Duran Duran, а затем поставили бархатный джаз Фрэнка Синатры.

Ребята пили лимонад, рассматривали красочные конверты пластинок, обсуждали свои сегодняшние находки и просто наслаждались этим идеальным, теплым июльским вечером.

Солнце окончательно село за раскидистыми кронами кливлендских клёнов, над Солоном зажглись первые летние звёзды, а из колонок раскатистым, волнующим гулом разносился настоящий, чистый и живой звук ушедшей эпохи, которую весь город по глупости выбросил на свалку — и которую мы так удачно спасли.

Июль 2003 года подходил к концу, оставляя за собой шлейф из жарких дней, запаха разогретого асфальта, шпионских вылазок за купальниками, винилового романтизма и сбитых на скейтборде коленей.

Прямо на днях, на самом исходе июля, нас ещё ждал шумный фестиваль альтернативной культуры. А следом открывался август — последний и самый плотный месяц этого лета. В его планах уже числились и культовые экстрим-состязания Gravity Games 2003 в Кливленде, где Мэтт готовился дать жару на любительской сцене, и то, от чего заранее замирало сердце — адские недели футбольного спортивного лагеря. Настоящая предсезонка: двухразовые тренировки на жаре, отработка силовых блоков в полной экипировке, литры пролитого пота и суровая пахота под крики тренеров.

Но пока… Пока над Солоном стояла теплая июльская ночь, в гостиной звучал плотный аналоговый баритон Фрэнка Синатры, рядом со мной на диванчике сидела Ванесса, и лето всё ещё казалось бесконечным.

Единственным человеком, кто не вполне одобрил появление легендарной стереосистемы в гостиной, оказалась мама. Как выяснилось, ровно на тот угол, куда я с гордостью водрузил монументальный Technics и тяжелые колонки Yamaha, у неё уже были свои грандиозные дизайнерские планы — там намечалось царство огромного тропического фикуса-пальмы. Моё самоуправство мама квалифицировала как «тихий рейдерский захват жилой площади» и мгновенно вынесла приговор: исправительная трудотерапия.

В качестве штрафа меня заставили сразу после покупки пересадить этот двухметровый ботанический шедевр в новую гигантскую кадушку с мокрой землей, а затем добрых сорок минут таскать получившийся пятидесятикилограммовый «снаряд» по всему дому. Пока мама с чувством, толком и прищуром оценивала освещение, я с пальмой наперевес послушно отрабатывал силовую подготовку, курсируя между холлом, кабинетом и столовой под её частые: «Нет, Алекс, поставь пока сюда… Хотя нет, давай на десять сантиметров левее». В итоге, прогнав меня через весь спектр тяжелоатлетических упражнений, мама милостиво определила фикус в угол кухни. Впрочем, зеленый гигант явно остался в выигрыше: оттуда ему открывался отличный вид на сад, да и фотосинтезировать под долетающий из гостиной тёплый аналоговый джаз Майлза Дэвиса было куда веселее, чем сохнуть где-нибудь в гараже.

Глава 18 Аквариумные миры и бросок на удачу

«Любой образ — будь то алый плащ древнего вампира, архитектурный макет мегаполиса или двадцать граней игрового кубика — работает лишь тогда, когда за ним стоят искренняя страсть, тонкий стиль и нерушимая командная сыгранность».— Из правил косплея, тактики и высшего менеджмента.

Конец июля 2003 года принёс два крайне любопытных события.

Первое из них случилось вечером в последнюю пятницу месяца. Я как раз проводил время во внутреннем дворике своего дома: к нам заглянула вся наша компания, и мы дружно освежались у бассейна. За молодёжью ненавязчиво приглядывали моя мама и Элеонора. Жизнь кливлендской элиты вообще штука интересная: полдня проводишь за рабочими встречами в офисе, а вторую половину с комфортом отдыхаешь в шезлонге, пока дети устраивают очередные посиделки.

И вот прямо в разгар нашего отдыха к воротам подкатил фургон курьерской службы. Посылка! Причём не откуда-нибудь, а из редакции легендарного американского IT-журнала Maximum PC.

Я мгновенно понял, что внутри. Мой кастомный корпус попал на центральный разворот августовского номера в качестве официальной «Машины месяца»!

Мы всей ватагой сгрудились вокруг столика на патио, пока я распаковывал тяжёлую картонную коробку. Внутри лежала стопка свежих, ещё пахнущих типографской краской номеров журнала, охапка фирменного мерча — футболки, наклейки, кружки — и отдельный конверт из плотной бумаги.

В конверте обнаружилось персональное письмо от руководства Alienware. В 2003 году они ещё были полностью независимым премиальным сборщиком из Майами и искренне искали свежие, безумные идеи для своих корпусов. Парни из Флориды предлагали встретиться в Кливленде и обсудить возможную совместную работу над коммерческим дизайном. Журналисты Maximum PC, к слову, проявили чуткость и в статье деликатно накинули мне пару лет к возрасту, указав, что автору «около пятнадцати», дабы публикация не выглядела совсем уж детской сказкой.

Главный же сок заключался в том, что мой кастомный комп вживую пока не видел никто из друзей — я специально держал его под покрывалом в своей спальне до выхода журнала, чтобы сохранить абсолютный эффект неожиданности.

Ребята с азартом накинулись на глянцевый разворот. Но первый же взгляд на сочные фотографии вызвал полное замешательство.

— Алекс... а где здесь сам компьютер? — искренне не поняла Ванесса, рассматривая снимки. — Тут же просто стеклянный шкаф с прозрачной диорамой и кучей проводов сзади! Где железо?

Снимки в журнале действительно делали акцент на художественной составляющей — самой диораме, — и лишь пара мелких кадров на полях показывала технический отсек и выведенные кабель-каналы.

Ответить я не успел — первым сообразил Лео:

— Оно спрятано за самой диорамой? Во втором техническом отсеке?

— Именно, Лео! — улыбнулся я. — Всё железо смонтировано на акриловой вертикальной пластине. Материнская плата, видеокарта и блок питания находятся сзади, а спереди — чистая эстетика.

— Круто... — восхищённо выдохнул Крис, разглядывая фото. — Жаль, такое дома хрен повторишь.

— Почему же? Вполне реально, — возразил я. — И сам корпус, и, если не хочется городить такую бандуру, саму идею.

— Но где взять такой стеклянный шкаф? Его же на заказ изготавливать — с ума сойдёшь по деньгам.

Я оглядел присутствующих и качнул головой: кажется, все увлеклись картинками и вообще не прочитали текст самой статьи.

— Ребята, корпус для этого компьютера — это буквально обычный бескаркасный стеклянный аквариум! Я потому и назвал этот концепт Aquarium Case. Я взял стандартный аквариум, вырезал в заднем стекле технологические отверстия под вентиляцию и смонтировал плату на акриловый поддон. А саму идею диорамы можно реализовать в абсолютно любом стандартном системнике. Снимаете боковую металлическую крышку, вырезаете прозрачное окно, ставите внутрь акриловую пластину-основу — и собираете любую сценку: модель автомобиля, фигурки, подсветку.

— А машинки и фигурки? — Ванесса ткнула пальцем в журнал. — Алекс, смотри, какие они тут детализированные!

— Модели — это премиальный Minichamps в масштабе 1:43, от пятидесяти долларов за штуку. Фигурки — тоже коллекционная немецкая миниатюра. Да, они дорогие. Но для простых сборок можно спокойно использовать модели от Bburago — у них есть отличные бюджетные линейки. А задники и саму сцену легко сделать своими руками из гипса, пенопласта и моделистской травы. Я ни на чём не экономил, потому что хотел такую диораму. Но всегда есть возможность сделать по-другому. Но ладно, хватит теории — пошли наверх, покажу его вживую!

Мы всей гурьбой поднялись на второй этаж в мою спальню. Элеонора, к слову, проявила живой интерес и увязалась за нами, заявив, что ей безумно любопытно взглянуть, что я там снова натворил.

Сам системный блок вживую выделялся своей прозрачностью и сочной подсветкой. Ребята с интересом рассматривали композицию минут пять, но затем азарт плавно улёгся: диорама — это, конечно, инновационно и красиво, но концепция понятна, и при наличии фантазии её действительно можно воссоздать.

Зато настоящее изумление у всей компании вызвал мой рабочий стол. А точнее — мой симмерский сетап.

Полноценный автосимуляторный кокпит в моей спальне не поместился бы при всём желании — он занял бы добрую четверть комнаты. Поэтому я ограничился компактной, но монументальной стальной стойкой под руль и педали, а рядом закрепил комплект для авиасимуляторов.

В 2003 году время массового симрейсинга ещё не настало. Руль с честным Force Feedback (механической обратной связью по усилию) был редкой, дорогой и очень экзотической игрушкой, принципиально отличавшейся от дешёвых «баранок» с обычным пружинным возвратом и простой вибрацией.

У меня на стойке гордо восседал топовый Logitech MOMO Force — легендарная «красная» серия в литом алюминиевом корпусе, с оплёткой из настоящей замши и безупречным педальным блоком. А рядом располагался авиационный комплект: джойстик Microsoft SideWinder Force Feedback 2 с оптическими датчиками и отдельный рычаг управления двигателем CH Pro Throttle USB.

— Ого... — Мэтт первым заворожённо погладил замшевый обод руля. — Алекс, дашь опробовать?

Предлогов для отказа у меня не было, да я их и не искал. Я тут же запустил лучшую гоночную дисциплину под такой руль — Need for Speed: Porsche Unleashed. Вышедшая следом Hot Pursuit 2 у меня тоже имелась, но аркадная физика там под честный руль с обратной связью была заточена на порядок хуже, чем хардкорная «пятёрка».

Ребята моментально выстроились в очередь. Выбор машин у всех оказался классическим для подростков: современные 911 Turbo, Boxster, Porsche 959 и гоночная трасса в Монте-Карло. Каждый проходил заезд на три круга, активно выкручивая замшевый руль и ухая на резких поворотах.

А вот Элеонора, когда дошла её очередь, удивила всех: она выбрала классический винтажный Porsche 550 Spyder и живописную трассу Лазурного Берега.

Миссис Бэнкфорт проехала спринт с утончённой грацией, но, выйдя из-за стола, с лёгкой ухмылкой качнула головой:

— Симпатично, Алекс. Но до ощущения настоящей машины руль всё-таки не дотягивает. Реакция на руле слишком искусственная.

Как выяснилось, в частном автомузее семьи Бэнкфорт как раз имелся один оригинальный Porsche 550, и Элеонора лично выезжала на нём на автопрогулки, так что сравнивать ей было с чем. Я, разумеется, и не ждал от игровой периферии начала двухтысячных обратной связи уровня рулей с прямым приводом (Direct Drive), но наши парни после её вердикта слегка сдулись — они-то уже возомнили себя готовыми пилотами Формулы-1.

Впрочем, скучать долго не пришлось: от гонок мы быстро перешли к авиации.

Маркетинговый Microsoft Flight Simulator показался ребятам слишком скучным, зато ультимативный симулятор «Ил-2 Штурмовик» зашёл на ура. Воздушные дуэли времён Второй мировой войны над огненным Сталинградом с физической отдачей в джойстик вызвали самый настоящий восторг. Налетались и понападали все от души.

К концу вечера мы плавно перешли к обсуждению будущих проектов.

Лео решительно загорелся идеей собрать собственный ПК-аквариум, но придумать совершенно уникальную, техногенную диораму. Остальные попросили у меня черновики заметок и чертежи, чтобы попробовать внедрить небольшие декоративные элементы в свои обычные системники.

А вот Ванесса и Элеонора неожиданно выдвинули индивидуальные заказы.

У Нессы на столе стоял стильный Power Mac G4, у Элеоноры в офисе — строгое рабочее ПК-решение, и ни там, ни там устраивать подсветку внутри корпуса не имело никакого смысла. Однако обе дамы захотели интерьерные, самостоятельные диорамы: Ванесса — для своей комнаты в поместье, а Элеонора — для представительного кабинета в холдинге.

— Для твоей комнаты, Несс, — задумался я, — мы можем построить точную миниатюрную копию вашего семейного особняка. Используем готовые элементы от европейских производителей архитектурных макетов, заготовим деревья, газоны, бассейн... Получится потрясающе.

— Мне нравится! — просияла Ванесса. — Будем собирать вместе!

А вот для Элеоноры у меня родился куда более монументальный и статусный концепт:

— Элеонора, для вашего переговорного стола в офисе есть одна крутая идея. Что если встроить масштабную диораму прямо в центр столешницы и залить её прозрачной смолой? Для поиска специалистов можно поспрашивать в магазинах моделизма — там наверняка знают хороших художников-декораторов. Дорого, но зато какой эффект.

Элеонора мягко улыбнулась и качнула головой, с ходу поправив мою наивную подростковую задумку:

— Алекс, художники из лавки моделизма — это мило, но мне нужна не художественная диорама, а точнейшая копийная модель. А такие вещи делают те самые архитектурные бюро, которые создают макеты для моих торговых центров. У них высочайшая детализация, просто в этот раз они сделают масштаб ещё меньше.

— Хм, а ведь верно, — хмыкнул я, мгновенно уловив суть. — Тогда почему бы не пойти ещё дальше? Сделайте не просто макет одного объекта, а вымышленный мини-город! Соберите в нём все ключевые объекты вашего холдинга — Saks Fifth Avenue, Tower City Center, офисные башни — прямо в центре этих кварталов. Здания-то находятся в разных городах, а у вас в столе будет единый «город Бэнкфортов».

Элеонора на секунду замерла, переваривая мысль, а затем её глаза азартно блеснули:

— Собрать все мои объекты в одном вымышленном мегаполисе... Алекс, это просто гениально! Завтра же дам поручение моему архитектурному отделу проработать эскиз такой столешницы.

На этой вдохновляющей ноте наш насыщенный вечер плавно подошёл к концу. Июль завершался, оставляя за собой отличное послевкусие.

Вторым — и ярким финальным аккордом этого месяца — стало наше коллективное посещение конвента альтернативной культуры Erie Coast Alt-Con ’03. В 2003 году в США так именовали не просто гиковские сходки, а первые крупные фестивальные площадки для гибридной, немейнстримной молодёжной субкультуры: от набирающего обороты аниме-бума и косплея до готов, панков и инди-музыкантов.

И как раз на нём должен был выступать Крис. Он и дал нашей компании билеты. Сам Крис уехал раньше нас со своей группой — он с Мирандой и её приятелями собрал смешанную рок/готик группу и потихоньку набирал популярность. Пока у них лейбла не было, они выступали как независимые артисты, поэтому брались петь на всех доступных площадках в надежде набрать базу фанатов. Крис уже с самого утра был в отеле, настраивал оборудование и прогонял репетицию перед чекаутом.

А поскольку водить машину и иметь полноценные права никто из нас пока не мог, пришлось звать родителей на помощь. На удивление, в этот раз с нами поехали наши отцы — мой батя, Генри Бэнкфорт, мистер Анжело (отец Хлои) и мистер Уокер (отец Пейдж). Так что вся наша весёлая компания расселась в несколько семейных авто и покатила в Radisson — отель в пригороде Кливленда, Парме.

Но самый интересный момент был в нашей экипировке. Я и Бекки ехали... да, именно в наших хеллоуинских костюмах из аниме Hellsing: я — в образе Алукарда, в длинном алом плаще, широкополой шляпе и круглых очках, а Бекки — в строгом образе леди Интегры Фэрбрук Уингейт Хеллсинг, в элегантном аристократичном костюме, с исконно хозяйской выправкой и бескомпромиссным взглядом.

Но в чём заключалась главная изюминка? Большая часть нашей компании друзей, что была с нами на Хеллоуине, эти костюмы уже видела. А вот Ванесса, Пейдж и Мэтт их не видели — ведь в тот осенний вечер они были на своём групповом свидании!

Так что Ванесса, когда увидела меня в классическом костюме Алукарда (а мы ехали в разных машинах из разных частей Солона и встретились уже на парковке перед отелем), просто замерла в непонимании и не могла сообразить, зачем я и Бекки так вырядились.

— Алекс, а что ты надел? — удивлённо спросила Несса, рассматривая мой алый плащ и поправляя сумочку. — Зачем тебе такой костюм? И что за деревянные пистолеты на поясе?

— Это косплей, Несс, — с гордым видом поправил я очки на носу. — Я и тебе предлагал его надеть, но ты меня тогда шутливо ударила и заставила быть твоим шерпой в качестве наказания.

— Так это и есть косплей? — переспросила Ванесса, всё ещё с недоверием разглядывая нас с Бекки.

— Ага, — хмыкнул я. — А то, о чём ты подумала — это ролевые игры в постели.

Ванесса густо покраснела до кончиков волос и шутливо пихнула меня кулаком в бок.

— Пошляк!

— Ты ещё скажи «Бака, Алекс!» — было бы полное попадание в образ! — фыркнул я, хотя в её тёмных глазах уже плясали весёлые искры.

— Лекс, что за «бака»? — тут же переспросил подошедший Мэтт. — Какой ещё образ?

— «Бака» с японского — дурак, — охотно пояснил я. — А вот в двух словах объяснить про сам образ сложно. Но раз у нас есть время, то слушай.

Рассказывать я начал, когда и остальные присоединились к нам у входа в отель. Мой рассказ касался самой культуры аниме, истории её возникновения, особенностей рисовки — от специфической передачи эмоций через выразительные глаза персонажей до уникальной раскадровки.

В том числе я подробно рассказал и про фансервис, «панцушот», «бака-хентай» и ещё кучу чисто анимешных приколов, терминов и клише.

В общем, мой экскурс в этот мир искренне повеселил всех. Хотя девушки и не одобрили часть аниме-культуры, связанную с откровенным фансервисом, зато отцы, шедшие чуть позади, только с улыбкой качали головами.

А после экскурса в аниме и манга-культуру я рассказал про сам косплей — то, что знал сам. Знал я про косплей мало: хоть я и любил аниме и мангу, и был на Токийском Комиконе не раз, именно косплеем сам никогда профессионально не увлекался. Так что рассказал скорее не сухую историю этого явления, а свои личные ощущения и понимание этого: насколько это круто — на один день сбросить повседневные заботы, примерить на себя характер любимого персонажа и оказаться среди сотен таких же увлечённых людей.

Все мои друзья, оглядывая пёстрый холл отеля, полностью согласились, что переодеться на один день и сыграть вымышленного персонажа — это невероятно интересно. И мы единогласно решили, что если в следующем году пойдём на такой фестиваль снова, то обязательно уже всей нашей компанией и только в косплей-костюмах!

Сам фестиваль был не то чтобы гигантским — всего гостей на четыреста, — но для уровня пригородного Кливленда вполне поражал своим размахом и душевностью.

Тут была и своя ярмарочная зона с альбомами, и площадка для музыкантов, и небольшая сцена с подиумом для косплееров. Полноценного состязания с призовым фондом организаторы не устраивали, но провели открытое дефиле: каждый желающий в костюме мог пройтись перед публикой под комментарии ведущего и продемонстрировать пару фирменных поз персонажа. Всего среди гостей набралось около шестидесяти человек в косплее самых разных мастей и уровней подготовки — от простыней с дырками до проработанных доспехов из папье-маше.

Ведущий дефиле, углядев в толпе наш тандем из алого плаща и строгого английского костюма, мгновенно зацепился за нас глазами и азартно предложил выскочить на сцену.

Мы с Бекки решили не отказываться — раз уж приехали в таком виде, почему бы не устроить шоу? Мы попросили у организаторов разрешения выйти парой, поскольку наши персонажи были из одного аниме. Проблем с этим не возникло. Единственное, проницательный ведущий попросил нас идти с небольшим интервалом: импровизированный подиум был довольно узким, и если бы мы шагали плечом к плечу, существовал реальный риск зацепиться алыми полами моего плаща, оступиться и эффектно рухнуть прямо на зрителей.

— Вы давайте там, прославьте Hellsing как следует! — со смехом напутствовал нас Мэтт, пока мы пробирались за кулисы.

Наши родители и вся компания во главе с Ванессой, пообещав сделать целый миллион памятных кадров на плёночные фотоаппараты, пошли занимать лучшие места в зрительном зале, в то время как мы с Бекки встали в очередь за сцену, ожидая своего выхода.

Очередь за кулисами продвигалась быстро. Передо мной на подиум выскочил парень в картонных доспехах, изображавший какого-то гигантского робота, а следом — девушка в пышном платье из «Сейлор Мун». Зрители встречали каждого участника искренними аплодисментами, а ведущий — парень в смешных очках и с гигантским микрофоном — без остановки выдавал комментарии в зал.

— Дамы и господа, приготовьтесь! На подиуме — Организация «Хеллсинг» в полном составе!

Бекки шагнула на узкий подиум первой, а я пристроился ровно в двух шагах за её спиной, отбивая медленный, чеканный шаг. Мы двигались строго друг за другом: Бекки — с невозмутимой, ледяной грацией британской аристократки, держа руку на бедре, и я — в своём алом плаще до пят, нависая над ней мощной, незримой угрозой.

Зал встретил наш парный выход восторженным гулом. Наш «отеческий десант» во главе с батей и Генри Бэнкфортом вовсю защёлкал вспышками плёночных «мыльниц», а Ванесса и девчонки в первом ряду азартно замахали руками.

— Посмотрите на эту царственную осанку леди Интегры! — не умолкал ведущий, пока мы доходили до края сцены. — И на этого парня в алом плаще за её спиной! Дамы и господа, спрячьте свои шеи, сам Древний Носферату вышел на прогулку со своей хозяйкой!

На самом краю подиума, прямо над зрителями, мы замерли и синхронно заняли эффектную парную позу: Бекки чуть присела в полуобороте, гордо вскинув подбородок и направив условный прицел в зал, а я замер прямо за её правым плечом, распахнув полы плаща, словно крылья летучей мыши, и скрестил оба своих массивных деревянных ствола над её головой.

Первой ледяным, повелительным тоном чеканно произнесла Бекки:

— Ищите и уничтожайте! Не оставляйте от нечисти даже мокрого места!

И тут же, подхватив её посыл, я чуть сдвинул оранжевые очки на кончик носа, растянул губы в фирменной хищной ухмылке Алукарда и выдал низким, сочным баритоном:

— Приезжать в Кливленд ради такой мелочи... Какая пустая трата времени. Но если вы жаждете битвы — покажите мне, на что способны ваши смертные души!

Зал буквально потонул в оглушительном рёве, свисте и овациях! Ценители в толпе мгновенно узнали каноничную сцену и аплодировали стоя.

— Вау-вау-вау! Святые угодники! — задорно заорал ведущий в микрофон, пока мы с Бекки выпрямлялись. — Вот это я понимаю — дисциплина и стиль! Сэр в алом плаще, если ваша хозяйка прикажет вам забрать этот подиум себе — просто пощадите хотя бы звукорежиссёра! Давайте ещё огня для Hellsing Organization!

Под неумолкающие овации зрителей и бесконечные вспышки камер мы с Бекки сделали синхронный поклон и со смехом ушли за кулисы. Шоу удалось на все сто процентов!

За сценой мы перевели дух, а затем направились в фойе, где нас уже ждала вся наша компания.

Едва мы вернулись в зал, как Бекки с победным кличем буквально бросилась на шею Лео, отчего тот аж покачнулся, мгновенно залившись густым румянцем от такого бурного и публичного проявления чувств.

Меня же сразу встретила Ванесса. Она шагнула навстречу, приподнялась на цыпочки и с искренней, сияющей улыбкой крепко обняла меня за шею, уткнувшись носом где-то в районе моего воротника.

— Лекс... — тихо, но с нескрываемым восторгом произнесла Ванесса, чуть отстраняясь и снизу вверх глядя мне прямо в глаза. В её тёмных глазах всё ещё плясали задорные искорки. — А давай на следующем таком фестивале обязательно сделаем наш парный косплей? Серьёзно! Там на подиуме ты с Бекки выглядели невероятно круто. Я смотрю на вас из первого ряда и понимаю: тоже хочу это повторить! Прямо вместе с тобой.

— Замётано, милая, — с улыбкой ответил я, обнимая её за талию и чувствуя, как от её недавнего смущения не осталось и следа. — Выберем самое крутое аниме, сделаем костюмы и в следующем году выбьем из этого зала все аплодисменты.

— Чур, я сама выбираю персонажей! — тут же азартно выдвинула условие Несса, победоносно прищурившись и снова прижимаясь к моему плечу.

— Даже не сомневался, — хмыкнул я, поправляя алый плащ. — У меня вообще не было иллюзий на тему свободы выбора.

Подтянувшийся Лео, всё ещё слегка смущённый после горячих объятий Бекки, с искренним уважением покачал головой, рассматривая наш экип:

— Алекс, чувак, ваша парная стойка с перекрещенными стволами — это было просто нечто! Я успел на свой Polaroid сделать пару кадров, когда ты очки сдвинул. Вышло один в один как кадр из самого сериала, хоть сейчас на обложку диска печатай.

— Спасибо, Лео! А где наши отцы? Вроде видел их в зале, когда только выходил на сцену, а сейчас что-то не наблюдаю, — спросил я, оглядывая пёструю толпу гостей в фойе.

— Они в зале с настолками, — отозвался Мэтт, кивнув в сторону дальнего крыла.

— Настолки? Интересно. Пойдёмте их проведаем, — заинтригованно хмыкнул я. — Кстати, народ, у меня к вам вопрос как у эмигранта. Насколько настолки по D&D, «Дюне» и Warhammer были у вас вообще популярны? Я про них по-настоящему узнал только когда переехал в США. А так мы с друзьями дома гоняли разве что в «Монополию» да в «Меркурий».

— «Меркурий»? Это что-то новое, впервые слышу, — удивлённо почесал затылок Лео. — Мы дома с семейством обычно режемся в «Монополию», «Риск» или «Скраббл». А вот с D&D, «Дюной» и «Вахой» всё немного сложнее. Папа рассказывал, что в университете активно играл, особенно среди своего студенческого братства. Но когда выпустился, пошёл работать и женился на маме, времени на такие долгие и сложные настолки у него совсем не осталось.

— И вообще, Алекс, «Ваха» — это скорее увлечение именно нашего поколения, — мягко улыбнувшись, вступила в разговор Ванесса. — В Штатах она только в девяностых начала по-настоящему набирать популярность. А вот в D&D наши отцы и мамы действительно массово гоняли во времена колледжа.

— Понятно, — кивнул я, поправляя полы плаща на ходу. — Что ж, мой отец учился в советском военном училище — это что-то вроде вашего Вест-Пойнта, только для офицеров тыла. Из обычных игр там официально разрешали разве что шахматы, а карты были под строжайшим запретом, хотя втихаря в казармах, конечно, всё равно резались. Но папа рассказывал, что тактике их учили на настоящих военных макетах. В тактическом классе стоял огромный «песочный» стол с детальным рельефом местности, и они отрабатывали боевые задачи, двигая фигурки и миниатюрную технику. Такой себе настоящий жёсткий варгейминг.

— Вау... Настоящий стол с рельефом? Круто! — поражённо протянул Мэтт, а остальные восхищённо переглянулись, явно представив себе эту суровую военную картину.

— Думаю, в военных академиях США тоже есть такие столы, они вроде не уникальны, — улыбнулся я.

За этим непринуждённым разговором мы как раз дошли до глубокого, уютного уголка отеля, выделенного под зону настольных игр.

И да — наши солидные, взрослые отцы с абсолютно детским, остервенелым азартом резались в D&D! Причём мой батя выплёскивал эмоции наравне со всеми, хотя до сегодняшнего дня вообще понятия не имел, что такое «Подземелья и Драконы». Впрочем, для него, с его советским военным прошлым, это был просто ещё один тактический бой на карте с сеткой, так что в механику позиционирования и ходов он вник мгновенно.

Играли они невероятно эмоционально. Мужики громко спорили, с стуком двигали миниатюрки, азартно хлопали ладонями по столу и с замиранием сердца следили за каждым вращением двадцатигранного кубика. Судя по сочным выкрикам и эмоциям, доносившимся от их стола, только присутствие в зале детей и юного гейм-мастера удерживало отцов от того, чтобы не сорваться на отборный трёхэтажный мат.

Гейм-мастер — симпатичная девушка лет восемнадцати — выглядела искренне восхищённой. Видно было, что компания взрослых, солидных мужчин в дорогих пиджаках, которые с таким огнём в глазах отыгрывали короткий боевой скирмиш, приводит её в полный восторг. Она виртуозно удерживала игру в постоянном напряжении: на ходу меняла условия на поле боя, подкидывала внезапные вводные задачи, щедро раздавала лут, неожиданные бонусы за креативные идеи и с улыбкой засчитывала критические попадания.

Мы подошли вплотную к их столу и тут же превратились в ярых болельщиков: подбадривали отцов, со смехом комментировали их неловкие ходы и подшучивали над каждым промахом.

Градус накала достиг пика, когда отряду требовалось пробить броню вражеского капитана. Очередь хода дошла до Генри Бэнкфорта. Он зажал в кулаке D20, вытер запотевший лоб и, замявшись перед решающим броском, внезапно повернулся к дочери:

— Несса, милая, срочно дунь на кубик! Нужна магия!

Ванесса, смущённо хихикнув, послушно подула на зажатый в кулаке отца кубик. Генри с замахом закрутил его по игровому полю... и гранённая кость с глухим стуком выбила заветную двадцатку! Зал вокруг нашего стола взвыл от восторга!

После этого «ритуала» тормоза у отцов окончательно сорвались. Теперь перед каждым важным броском каждый из них требовал от девушек из нашей компании обязательно подуть на кубик на удачу: батя просил о «магическом дыхании» Бекки, мистер Анжело привлекал Хлою, а мистер Уокер атаковал Пейдж.

В финальной зарубе отряд наших отцов, правда, понёс «тяжёлую» боевую потерю — в пылу сражения персонаж Генри схватил критический урон и позорно свалился без сознания. Но остальная команда, увлечённая штурмом босса, даже не заметила потери бойца! Мой батя с криком «Зажимай его с фланга!» просто проигнорировал поверженного героя Бэнкфорта, и совместным ударом они добили врага, успешно выиграв скирмиш.

Счастливые и довольные, отцы победно загремели ладонями по столу. А сияющая гейм-мастер, поздравив команду с победой, торжественно вручила каждому из них по сувенирному рекламному брелоку для ключей с логотипом и адресом местного кливлендского магазина настольных игр.

После этого наш дружный отряд окончательно разделился по интересам, и мы с Ванессой неспешно пошагали к ярмарочным рядам с аниме-атрибутикой, дисками и пёстрыми стопками VHS-кассет.

Торговая зона бурлила жизнью. В воздухе стоял густой аромат полиграфии, пластика и витавшего над столами лёгкого духа восточных благовоний. Покупного добра вокруг хватало с избытком, хотя, если присмотреться, всё это проявление фанатской радости было довольно однообразным — бесконечные значки, пёстрые банданы, холщовые сумки с простыми принтами да копеечные плетёные фенечки. Впрочем, Ванесса со своим утончённым вкусом смогла быстро отыскать среди этой пестроты настоящие эстетические жемчужины.

Сначала она присмотрела две изумительные заколки. Первой в её руках оказалась заколка-шпилька «Печать Розы» из культового Revolutionary Girl Utena — массивная, но невероятно изящная латунная роза с мягким перламутровым блеском эмали. Эта известная история про готическую любовь, рыцарство и дуэли на шпагах перекликалась с утончённой любовью Ванессы к романтической литературе. Вторым приобретением стал комплект парных заколок-зажимов из Cardcaptor Sakura в виде аккуратных золотистых пёрышек, украшенных нежно-розовыми кристаллами — лёгких, сказочных и безупречно женственных.

К этим украшениям Ванесса подобрала два потрясающих мини-рюкзака. Один — мягкий бархатный мини-рюкзачок глубокого бордового цвета с золотой вышивкой Магического круга из той же «Сакуры», внешне до боли похожий на винтажный бархатный ридикюль из девятнадцатого века. А второй — невероятно милый и практичный городской рюкзачок из плотного тёмно-синего канваса, украшенный несколькими забавными пушистыми Чернушками из сказочных миров Студии Гибли.

Я же, пока Ванесса выбирала аксессуары, ушёл с головой в изучение ассортимента возле стенда с атрибутикой по Neon Genesis Evangelion. Здесь моё фанатское сердце не выдержало (все же именно Евангелион был моим первым осознанным аниме), и я закупился по полной программе.

Для начала я купил тяжёлый подарочный DVD-бокс Evangelion: Perfect Collection — официальное коллекционное издание в идеальном слипкейсе от американского лицензиата ADV Films. А вдобавок к нему — монументальный музыкальный комплект NEON GENESIS EVANGELION S2 WORKS, состоящий из шести компакт-дисков с полной партитурой композитора Сиро Сагису.

Но главным моим трофеем стали четыре потрясающих набора смоляных и пластиковых диорам, которые мне ещё только предстояло собрать, склеить и вручную покрасить.

Первой коробкой шла монументальная смоляная диорама в масштабе один к восьми от Tsukuda Hobby — «Кабинет командующего». В ней Гендо Икари восседал за своим массивным прямоугольным столом, сцепив пальцы перед лицом в белых перчатках, а его очки давали тот самый фирменный непроницаемый блик, пока за его плечом сдержанно замер Козо Фуюцуки на фоне гигантского панорамного экрана с картой Древа Сефирот. Выглядело это произведение моделистского искусства строго, дорого и кинематографично.

Вторым набором шёл детализированный командный центр NERV — полукруглый мостик с яркими оранжевыми терминалами суперкомпьютера MAGI. На мостике замерли Мисато Кацураги в своей строгой форме и доктор Рицко Акаги с планшетом, а за операторскими пультами разместились Макото, Шигеру и Майя Ибуки, воссоздавая полноценный срез центрального штаба в момент атаки очередного Ангела.

Третьим приобретением стала масштабная комбинация из трёх наборов Bandai LMHG Launch Pad Base — подземный бункер и пусковые шахты. Три гигантских боевых меха — фиолетовая Ева-01, красная Ева-02 и синяя Ева-00 — замерли в своих вертикальных катапультах, опутанные тяжёлыми кабелями питания, окружённые строительными лесами, крошечными броневиками и техническим персоналом.

И, наконец, завершал мою коллекционную добычу сет Tokyo-3 Roof Diorama. На фрагменте бетонной крыши школьного здания с сетчатым ограждением разместились все дети-пилоты: смущённый Синдзи, сжимающий лямку портфеля, задумчивая Рей, смотрящая куда-то вдаль, эмоциональная Аска в школьной форме и Каору Нагиса, непринуждённо сидящий на краю бетонного парапета.

Когда я загрузился этими объёмными коробками, ко мне как раз подошла Ванесса. Держа в руках два стильных фирменных пакета, она с тёплым прищуром оглядела мои монументальные коробки с кабинетом Гендо Икари и командным мостиком NERV.

— Ну что, главный спаситель человечества? — Ванесса ловким движением приколола изящный розан Ютены к своим тёмным волосам и накинула на плечо бордовый бархатный рюкзачок. — Ты набрал себе мрачной военной драмы на всю жизнь вперёд, а я забрала отсюда всю поэзию, сказки и настоящую любовь.

Я посмотрел на то, как идеально эта латунная роза с перламутровым отблеском сочетается с её локонами, и лишь усмехнулся:

— Каждому своё, дорогая. Но, кажется, твой выбор выглядит на порядок элегантнее моего.

Наконец настало время главного события вечера — долгожданного концерта.

Мы подхватили наши коробки и пакеты с дисками и направились в главный зал отеля, где уже собиралась вся наша компания вместе с отцами. Именно здесь раскинулась большая сцена с вынесенным вперёд подиумом — тем самым, по которому мы с Бекки совсем недавно шествовали в образах из Hellsing. Теперь подиум был превращён в полноценную концертную площадку: у задника выстроились массивные комбики Marshall, барабанная установка, а над сценой зажглись сочные софиты.

Группа Криса и Миранды гордо именовалась Ars Goetia.

Ведущий фестиваля выскочил к микрофону и на подъёме представил молодую независимую группу, сорвав первые азартные овации зала. А затем на сцену вышли парни и девчонки.

И Крис реально зажёг!

В своей новой винтажной кожанке, с электрогитарой наперевес и абсолютной уверенностью в движениях он выглядел как настоящий рок-исполнитель. Репертуар у Ars Goetia получился ярким и крайне удачным для местной публики: они сыграли грамотную смесь из драйвовых каверов — включая тяжело аранжированные треки из популярного аниме и композиции, вдохновлённые мрачными вселенными D&D и Warhammer, — а также выкатили парочку собственных оригинальных песен с тёмным, мелодичным готик-роковым звучанием и чарующим вокалом Миранды.

На мой субъективный вкус, Ars Goetia играли действительно хорошо: сочно, энергично и с полной отдачей. Конечно, до звёзд первой величины или платиновых статусов Billboard им пока было далековато. Впрочем, мой вкус тут вряд ли мог служить абсолютным эталоном — про шоу-бизнес и внутреннюю кухню музыкальной индустрии в своей прошлой жизни я знал лишь постольку-поскольку, из общих верхов да редких дискуссий на управленческих форумах.

Но сам концерт мне искренне понравился. Атмосфера в зале стояла потрясающая: мы с Ванессой, Мэттом и остальными орали в первых рядах до срыва голоса, поддерживая Криса, а наши отцы у задней стойки с уважением притопывали в такт тяжёлым гитарным риффам.

Под финальные аккорды и оглушительный рёв четырёхсот зрительских голосов Ars Goetia раскланялись на сцене. На этой светлой, шумной и бесконечно драйвовой ноте для нас официально закончился июль 2003 года.

P. S. Небольшое объявление от автора

Дорогие читатели!

Хочу сделать важное объявление: я беру запланированный творческий отпуск на месяц.

На это есть две ключевые причины:

Высокая нагрузка на основной работе. Сейчас рабочий график требует моей максимальной отдачи и сил. В таком режиме поддерживать регулярную выкладку и при этом сохранять высокое качество текста становится просто невыполнимой задачей, а писать «на отвали» я не хочу.Творческая перезагрузка. Начиная с июня, без остановок и выходных, я выдал два полноценных тома — а это почти 2 миллиона символов. Это был мощный писательский марафон, но батарейки закономерно сели, и мне необходимо восстановить ресурсы.Самое главное: книга НЕ брошена и НЕ закончена! История просто берет временную паузу. За этот месяц я разберусь с рабочими завалами, отдохну, соберу нужные материалы для сюжета и вернусь к вам со свежими силами и зарядом вдохновения.

Огромное спасибо всем вам за поддержку, интерес к истории и жаркие обсуждения в комментариях!

Не прощаюсь.

С уважением ко всем — ваш автор, Александр Коваленко.

Глава 19 Стальной характер, синий V8 и вечерняя философия

«Закалка характера происходит не там, где всё гладко и протокольно, а в раскалённых шлемах на утреннем газоне, в сочном рыке четырёхсот лошадиных сил и в умении найти верные слова, когда рушатся вековые каноны».— Из записок о спортивной дисциплине, автомобильной страсти и высокой дипломатии.

Август начался как нельзя лучше.

Школьная администрация и наш спортивный департамент проявили редкую, почти нехарактерную для них гуманность: старты предсезонных сборов — те самые суровые «адские недели» (Hell Weeks) с их выматывающими двухразовыми тренировками — сдвинули на вторую половину месяца. Так что первая знойная сухая неделя августа оказалась полностью в нашем распоряжении.

Все спортсмены нашей школы, включая меня и ребят, отлично понимали, что ждёт нас совсем скоро. Уже через десяток дней тренеры начнут безжалостно вбивать нас в раскалённые от летнего жара газоны школьных стадионов, заставляя до седьмого пота наматывать круги в полной экипировке. Поэтому каждый пытался выжать из этих неожиданных каникул максимум: отоспаться, нагуляться и накопить впечатлений про запас, пока первый же свисток на утренней перекличке не превратил нашу жизнь в полигон для выживания.

И главным, самым ярким событием этих свободных дней обещала стать наша большая коллективная поездка на первый уик-энд месяца. Мы отправлялись в Кливленд — на долгожданный, легендарный фестиваль экстремального спорта Gravity Games 2003.

Первый уик-энд августа 2003 года встретил Кливленд оглушающим жаром и синим, абсолютно безоблачным небом. Набережная Норт-Коуст-Харбор, зажатая между футуристической стеклянной пирамидой Зала славы рок-н-ролла и монументальной чашей стадиона «Кливленд Браунс», превратилась в эпицентр главной экстрим-культуры континента.

Здесь гремел Gravity Games 2003.

Наш маленький кортеж из трёх машин пробивался к побережью озера Эри сквозь раскалённый городской трафик. В первой машине за рулём сидел Генри Бэнкфорт, а в салоне расположились мы с Ванессой, Мэтт и Пейдж. Во втором авто ехал мой отец, отец Криса и Мэтта, а также Крис с Мирандой, а замыкал нашу кавалькаду мистер Анджело на своём вместительном семейном внедорожнике, в котором расположились Хлоя и Эмили.

Подъезды к набережной замерли в километровой пробке из сотен молодёжных пикапов и седанов. Но когда мы свернули к главному КПП, Мэтт с победным видом выпростал из окна пачку VIP-ланьярдов с яркой символикой журнала TransWorld Skateboarding и бейджем участника Amateur League.

Служба безопасности мгновенно рассекла пластиковые конусы, пропуская наши три машины на специальную затенённую парковку прямо возле пит-лейна участников.

— Магия прессы в действии! — хохотнул Крис, вылезая из машины бати и хлопая Мэтта по плечу. — Мэтти, если ты с этими бейджами протащишь нас ещё и на афтерпати к Limp Bizkit, я тебе до конца лета буду лимонад носить!

Мэтта, впрочем, заметно трясло. Он сжимал свой скейтборд с такой силой, что костяшки пальцев побелели, а взгляд хаотично метался по высящимся вокруг гигантским металлоконструкциям рамп.

Набережная накрыла нас плотным, сбивающим с ног коктейлем звуков и запахов. В воздухе висел запах жжёной резины от BMX-площадки, сладковатый аромат хот-догов и чуррос, солёный озёрный бриз и оглушительный, ритмичный грохот фанерных дек о кованые перила. Со всех сторон гремел живой поп-панк, а гигантские баннеры Vans, Mountain Dew, DC Shoes и DVS закрывали горизонт.

Наши отцы поначалу оглядывали этот кипящий муравейник из подростков в широченных штанах, банданах и кедах на толстой подошве с откровенным консервативным скепсисом.

— Шуму-то сколько… — поправил солнцезащитные очки мистер Анджело, морщась от очередного взрыва басов из гигантских динамиков. — И все эти железки выглядят, мягко говоря, небезопасно.

— Нормальные инженерные фермы, прочные, — профессионально оценил конструкции мой отец, прищурившись на сорокафутовую Vert-рампу. — Главное, чтобы медиков на площадке держали.

Чтобы взрослые не заскучали и не ушли в созерцательный негатив, мы быстро распределили задачи. Крис и мистер Анджело сходили к точкам питания и вернулись с охапкой ледяных бутылок Mountain Dew и крафтовыми сэндвичами, а мы с Мэттом провели отцов в затенённый VIP-сектор — с мягкими креслами, отличным обзором на весь Street Course и защитными тентами от палящего солнца Огайо. Генри приятно оценил уровень сервиса, развалившись в кресле и сделав крупный глоток охлаждённого напитка.

До старта заездов аматоров оставалось полчаса. Мы всей компанией отправились провожать Мэтта в закрытую зону подготовки (Paddock).

Там кипела своя жизнь. Вокруг раскатывались восходящие звёзды со всей страны: парни крутили безумные Triple Kickflip, скользили по перилам и нависали над рампой. Глядя на это, Мэтт начал откровенно «гореть» от паники.

— Чувак, я тут вообще лишний… — пробормотал Мэтт, нервно переступая с ноги на ногу. — Смотри, что тот парень в красной майке делает! Ему скауты из Element уже что-то в блокнот пишут. Я же перед всеми этими людьми сейчас просто в асфальт застроюсь!

Пейдж заботливо поправила ему воротник и взъерошила волосы, а Миранда с Хлоей и Эмили устроили шутливую речёвку, пытаясь разрядить обстановку.

Я подошёл к Мэтту, положил руку ему на плечо и слегка встряхнул, заставляя встретиться со мной взглядом:

— Мэтт, включи голову и отключи эмоции. Тебе сейчас не нужно удивлять весь Кливленд и судей трюками, которые ты дома делаешь один раз из десяти на удачу. Выбрось из программы все сверхсложные элементы, где есть риск сорваться. Сделай свою базу, проедь уверенно, без суеты и просто кайфани от процесса. Публика и скауты чувствуют уверенность и стиль, а не судорожную сложность. Понял?

Ванесса шагнула с другой стороны, протянула Мэтту бутылку воды и тепло улыбнулась:

— Твой папа, между прочим, в VIP-ложе уже спорит с отцом Алекса, сколько баллов ты наберёшь. Не подведи наш Солон, Мэтти!

Мэтт сделал глубокий выдох, глотнул воды, вытер вспотевшие ладони о шорты и, заметно расправив плечи, кивнул:

— Базовая программа. Чистый стиль. Понял. Спасибо, ребята.

Когда объявление диктора пригласило аматорскую лигу на построение, мы вернулись на трибуны к отцам. Наш сектор располагался идеально — прямо над ключевыми фигурами стрит-зоны.

— Ну где там наш чемпион? — азартно подался вперёд Генри Бэнкфорт, окончательно забыв про свой первоначальный скепсис.

Диктор загремел в микрофон, представляя райдеров от TransWorld Skateboarding. На арену под громкий рёв публики вышел Мэтт в белом номерном бибе.

— Пошёл! — выкрикнул отец Мэтта, вставая с кресла.

Мэтт взял мощный разгон. Первый элемент — идеальный, чистейший Kickflip с четырёх ступеней! Дека сделала ровный оборот в воздухе и точно прилипла к его кедам. Трибуны взорвались первыми овациями. Генри азартно ударил кулаком по поручню:

— Есть! Красиво вошёл!

Дальше Мэтт без паузы ушёл на перила, зафиксировав чёткий Boardslide. На третьей сложной фигуре — высоком гранд-боксе — его на секунду качнуло, и задняя нога едва не соскользнула со шкурки, но Мэтт вовремя вспомнил наш уговор: не стал судорожно докручивать лишнее вращение, зафиксировал корпус и ровно сошёл на асфальт.

Заключительным аккордом его полутораминутного заезда стал техничный, безупречно исполненный Heelflip прямо перед судейской вышкой. Мэтт вскинул руки вверх под оглушительный свист и аплодисменты всей набережной!

— Вот это да! Вот это наш парень! — громче всех кричал мистер Анджело, обнимая дочерей, пока Крис с своим отцом устраивали овацию.

Итог заезда оказался отличным: Мэтт не занял первое место, уступив пару баллов местному райдеру из Колумбуса, но уверенно вошёл в топ-5 аматоров США, а главное — прямо у подножия сцены к нему подошёл главный редактор TransWorld и лично пожал руку, вручив памятный кубок и сертификат.

Следом за аматорами на арену вышли настоящие монстры мирового скейтбординга и BMX. Началась главная программа.

Взрослые вместе с Крисом, Мэттом и девчонками переключились на Vert-рампу, где про-райдеры взлетали на двадцать футов в воздух, прокручивая безумные сальто на фоне синей глади озера Эри.

Мы с Ванессой сидели чуть в стороне на верхнем ярусе трибуны, укрывшись от палящего солнца под навесом. Напряжение дня спало, вокруг витала атмосфера абсолютного летнего праздника. Я притянул Ванессу к себе за плечи, и она с удовольствием прижалась ко мне, положив голову мне на грудь.

— Знаешь, — проговорил я, оглядывая кипящую внизу площадку, — а ведь организаторы Gravity Games — гении спортивного маркетинга. Посмотри, как выстроена работа с брендами. Vans не просто продают кеды, они бесплатно раздают подросткам стикеры и трафареты. Подросток уходит отсюда с логотипом на чехле, на скейте и на футболке, превращаясь в бесплатную ходячую рекламу бренда на весь следующий учебный год. Потрясающая интеграция.

Ванесса снизу вверх посмотрела на меня, в её глазах заплясали знакомые ироничные и тёплые искры:

— Алекс… Мы сидим на самом крутом шоу экстремального спорта в стране, вокруг летают парни на велосипедах, гремит рок-н-ролл, а ты сидишь и оцениваешь маркетинговую стратегию и конверсию брендов!

— Профессиональная деформация, дорогая, — усмехнулся я, целуя её в макушку. — Но надо признать, логистика площадки и работа службы безопасности у них действительно на высоте.

— Ты неисправим, Лекс, — засмеялась Ванесса, крепче обнимая меня за талию. — Но именно за это я тебя и люблю.

Фестиваль плавно затихал к семи вечера. Огромное дисковое солнце начала августа медленно опускалось за горизонт озера Эри, окрашивая воду, набережную и зеркальные фасады Зала славы рок-н-ролла в потрясающие оранжево-фиолетовые и багряные тона.

К машинам вернулся абсолютно счастливый, мокрый от пота и уставший Мэтт. В руках он тащил огромную сумку от спонсоров, доверху набитую новыми деками, фирменными футболками, наклейками и автографами легенд спорта прямо на его собственной доске.

Наши отцы, укладывая вещи в багажники, пребывали в великолепном расположении духа.

— Отличный день, — искренне сказал Генри Бэнкфорт — Честно говоря, думал, что еду на шумную подростковую свалку, а получил массу удовольствия. Спортсмены — настоящие атлеты, организация отличная.

— Да, ребята молодцы, выложились на все сто, — согласился мой отец.

Мы расселись по машинам. Наш кортеж плавно выехал с парковки и взял курс назад, в сторону тихих, утопающих в зелени улиц Солона.

В салоне нашего авто витала приятная, убаюкивающая усталость. Из динамиков магнитолы тихо звучал ненавязчивый поп-панк, за окнами сгущались тёплые августовские сумерки. На заднем сиденье Мэтт быстро заснул в обнимку со своей новой коллекционной декой, Пейдж тихо мурлыкала какую-то мелодию, а Ванесса переплела свои пальцы с моими, положив руку мне на колено.

Я смотрел на вечернюю трассу и понимал: это лето 2003 года оставляет в душе каждого из нас именно те яркие, настоящие и чистые воспоминания, ради которых действительно стоит жить.

А затем начались ОНИ. Адские недели спортивного лагеря. Нашу футбольную команду ждал тренер Бёрнс.

Первая тренировка. Шесть утра. Август. Стадион.

Почти как у Александра Блока с его культовой стихотворной строфой: «Ночь, улица, фонарь, аптека…»

Вот только если Блок своим поэтическим ритмом вызывал философское желание остановиться, оглядеться по сторонам и попытаться найти тихую радость в самых простых окружающих вещах, то в предрассветном сумеречном мареве школьного стадиона никакой поэзии не намечалось и в помине.

Прохладный, ещё не успевший прогреться августовский воздух обжигал лёгкие при каждом глубоком вдохе. Обильная предрассветная роса на газоне насквозь пропитывала новенькие бутсы ещё до того, как мы успевали дойти от раздевалок до линии разметки. Над полем густо висел суровый аромат свежескошенной травы, сырой земли, жёсткой кожи защитных щитков и едва скрываемого подросткового мандража.

Тренер Бёрнс вырисовывался в центре поля монументальной, непоколебимой тенью. В его тяжёлом, цепком взгляде из-под козырька фирменной кепки читалось только одно — требование абсолютной, бескомпромиссной самоотдачи на поле. Без никчёмных жалостей к себе, без скидок на прошлые заслуги и без единого права на физическую слабость.

Бёрнс стоял, зажав в кулаке хромированный свисток и сжимая в другой руке планшет с секундомером. Ему было глубоко плевать и на Блока с его экзистенциализмом, и на гуманность, и на то, что наша компания ещё пару дней назад вальяжно отдыхала на набережной Кливленда. Для него мы сейчас были лишь рыхлым, разнежившимся на летнем солнце сырьём, из которого за ближайшие четырнадцать дней следовало жёстко выбить всю дурь, ленивый утренний сон и выковать дисциплинированную команду Солона.

— Доброе утро, «чемпионы»! — загремел его баритон над замершими трибунами, разрывая утреннюю тишину куда эффективнее любого будильника. — Надеюсь, вы успели со слезами попрощаться со своими мягкими кроватями, потому что на ближайшие две недели ваша единственная подушка — это игровой газон! Восемь кругов для разогрева, и если хоть одна сутулая туша отстанет от ритма — начнём всё заново! Бегом марш!

Деваться было некуда — мы побежали.

Зацокали по покрытию бутсы, из-под подошв посыпались брызги холодной утренней росы, а над замершим стадионом поднялся тяжёлый, синхронный гул дыхания нескольких десятков лёгких.

Кстати, в этой разношёрстной бегущей колонне плечом к плечу пахали как проверенные ветераны нашей команды, так и совсем зелёные новички. Тренер Бёрнс никогда не отказывался провести честный, суровый отбор в начале сезона. Как ни крути, а американский футбол — игра принципиально массовая и ресурсоёмкая, где глубина состава нередко решает исход всего чемпионата.

Начиная со старших лиг, у любой нормальной команды есть два чётких, узкоспециализированных состава — нападение и защита, не считая спецкоманд. В прошлом и в этом году, пока мы выступали в лиге средних школ, нам по естественным причинам приходилось пахать в обе стороны, выматываясь до белых глаз по системе «двусторонних игроков». Я, например, в нападении выходил центром, выстраивая блок и отдавая спайк, и тут же без единой минуты передышки оставался на поле в защите, переключаясь на силовую нейтрализацию чужой линии.

Но со следующего года, в полноценной команде фрешменов, Бёрнс собирался окончательно разделить нас по ролям. Гонять одних и тех же парней на два фронта в старшей школе — верный путь к травмам, истощению и позорным провалам в четвёртых четвертях.

Именно поэтому Бёрнс уже сейчас активно привлекал свежую кровь, заранее закладывая глубокий фундамент и готовя костяк к жёсткому переходу в старшую школу. Так что в нашей бегущей шеренге хватало новобранцев — тех ребят, кто только сейчас решил зайти в настоящий контактный футбол и теперь с глухим ужасом в глазах осознавал, во что именно они ввязались этим холодным августовским утром.

Когда затих заключительный свисток на восьмом круге, хорошую половину новичков буквально согнуло пополам. Ребята судорожно хватали ртом прохладный утренний воздух, упираясь дрожащими руками в колени, пока на пропитанную росой траву стекали капли пота.

Тренер Бёрнс вместе со своей штабной бригадой ассистентов сухо зафиксировал эту картину на планшетах. Однако указывать бедолагам на дверь или отсеивать их с поля никто не спешил. Бывший сержант строевой службы морской пехоты США, Бёрнс прошёл суровую армейскую школу и прекрасно знал: оценивать настоящий потенциал кандидата по результатам одного-единственного изолированного упражнения — глупейшая ошибка. Морпехов учат смотреть на совокупность факторов: выносливость, взрывную силу, дисциплину, а главное — готовность зубами держаться за газон, когда физика умоляет о сдаче.

Я сам в прошлом году был ярчайшим тому примером. На прошлых предсезонных сборах я буквально завалил беговые нормативы, позорно плетясь в хвосте колонны на дальних дистанциях. Но затем, на силовых блоках и в жёстких контактных дуэлях на линии, я отыгрался с лихвой, продемонстрировав такую упорность, хладнокровие и правильную рычажную технику, которые напрочь убедили Бёрнса: у этого парня есть правильный стержень и высокий потенциал.

Впрочем, давать нам поблажки или хоть как-то щадить наше подростковое самолюбие тренер не собирался ни при каких обстоятельствах.

Он выдержал паузу, позволив новичкам немного восстановить дыхание, а затем не спеша вышел на середину выстроившейся шеренги.

— Ну что, «чемпионы»? — Бёрнс медленно обвёл нас тяжёлым, цепким взглядом, и в его намеренно выделенном слове прозвучала ядовитая, металлическая ирония. — Я от всей души поздравляю вас с новым почётным званием! Теперь вы — земляные черви. Ваше «чемпионство» и все ваши прошлые награды благополучно сгорели вместе с последним июльским листком календаря. Сегодня вы все начинаете заново. С самого нуля. С самого дна!

Он сделал шаг вперёд, заложив руки за спину, и его привычный чеканный голос прогремел над замершим стадионом:

— Но не волнуйтесь, джентльмены. Под моим чутким руководством я выбью из вас всю спесь и сделаю из вас настоящих бойцов. Разумеется, никто не может гарантировать, что в этом году мы снова легко возьмём кубок штата или заберём чемпионство в лиге. В футболе вообще ничего не гарантировано, кроме пота и синяков. Но под моим командованием и руководством мы будем изо всех сил стремиться повторить и превзойти прошлый результат! Хватит прохлаждаться! Начинаем следующее упражнение — гассеры в полной выкладке!

Новички с искренним недоумением переглядывались, глядя, как мы, ветераны, сквозь зубы тихо и от всей души проклинали одно только слово «гассер». Для этих наивных парней, пришедших из обычного дворового спорта, гассер казался чем-то вроде безобидного челночного бега — дескать, пробежался от бровки до бровки, эка невидаль.

Но тренер Бёрнс мгновенно и с жестокой грацией разрушил их иллюзии.

Настоящий гассер в американском футболе — это не просто спринт. Это изнурительный тест на выносливость: рывок от правой боковой линии до левой, назад, снова до противоположной бровки и опять назад — ровно четыре ширины поля, двести тринадцать метров бескомпромиссного ускорения, которые требовалось уложить в жёсткий временной лимит. А когда ты делаешь это на пределе сил, лёгкие начинают гореть огнём, а ноги наливаются тяжёлым свинцом.

Ветераны нашей команды выполнили гассеры чётко и без ошибок, аккуратно уложившись в отведенный тайминг за счёт прошлогодней закалки. А вот новичков Бёрнс безжалостно заставил проходить это испытание дважды — с первой попытки ни один из новобранцев не сумел удержать нужный темп и добежать до финишной черты без сбоя.

Кстати, параллельно с нами на огромном спортивном комплексе школы точно так же пахали и старшие команды. Студенты старших классов выжимали из себя все соки на соседних газонах: когда Бёрнс работал с нами, старшими заправляла его многочисленная команда ассистентов, а когда сам главный тренер уходил проводить установку у старших — его помощники брали в оборот нас.

Единственным принципиальным отличием был сам уровень отбора. Чем старше становилась команда по возрасту, тем более суровые и бескомпромиссные требования выдвигались к каждому кандидату.

Технически, конечно, никто не запрещал какому-нибудь спортивному гению прийти на просмотр в двенадцатом классе и с ходу пробиться в основной состав Varsity. Но для этого действительно нужно было быть истинным самородком — парнем с идеальным чувством поля, фантастической скоростью и способностью с закрытыми глазами читать схемы чужой защиты.

В реальной же жизни Бёрнс выстраивал системную пирамиду. В команду средней школы и во фрешмен-состав старшей школы он брал фактически всех, кто более-менее проходил по базовым физическим кондициям и проявлял готовность пахать.

Формально младшей школой Бёрнс тоже руководил, но постоянным главным тренером там числился один из его верных ассистентов. Сам Бёрнс лишь внимательно читал его еженедельные отчёты, присматривался к перспективным новичкам и изредка приходил проводить персональные тренировки.

А вот на уровнях Junior Varsity и Varsity требования взлетали до небес. На этих этапах Бёрнс предпочитал не менять коней на переправе. Для старших парней, игравших под прицелом скаутов из университетов и перед набитыми трибунами, сыгранность, понимание игровых комбинаций на уровне инстинктов и взаимное доверие на линии становились на порядок важнее, чем просто голые физические показатели.

После того как Бёрнс с боем вколотил в новичков правильную технику челночного бега, мы перешли к позиционным упражнениям. И вот тут для нас, игроков линии — как нападения, так и защиты, — начался настоящий ад на земле.

— Линия! Ко мне! — загремел помощник Бёрнса, тренер Миллер, отвечавший за «тяжеловесов».

Он указывал свистком на массивный металлический тренажёр — пятиместные блокировочные сани (five-man blocking sled), оснащённые тяжёлыми пружинами и обтянутыми кожзаменителем подушками. Эта железная бандура весила больше тонны, и на сухом, плотном газоне она стояла как вкопанная.

— Мне не нужны ваши сопли, пацаны! — орал Миллер, ходя перед нами взад-вперёд. — Мне нужна низкая посадка, взрыв в бёдрах и работа ногами! Если вы встаёте во весь рост — вы трупы! Спина прямая, подбородок вверх, акцентированный удар основанием ладоней точно в центр массы! По свистку — взрыв!

Первой к тренажёру выстроилась пятёрка новичков. Парни попытались сдвинуть многокилограммовую железку за счёт одной лишь силы верхнего плечевого пояса. Результат оказался предсказуемо позорным: их выпрямленные ноги проскользнули по росе, а сам тренажёр лишь со скрипом качнулся на пару дюймов, позорно отбросив новобранцев назад на газон.

— Мусор! — взревел Миллер. — Вы не блокируете, вы соплежуйствуете! Вон с поля, пока я не заставил вас толкать его до самого центра города! Ветеранский состав — показать этим балеринам, как работают настоящие мужики!

Я занял позицию центра, привычно опустившись в трёхточечную стойку. Колени согнуты под девяносто градусов, таз опущен, левая рука упёрта в газон, правая имитирует хват мяча. Мой мозг просчитал биомеханику: вектор силы должен идти строго снизу вверх, работая через квадрицепсы и ягодичные мышцы, а руки выстреливают в подушку с акцентированным ударом основанием ладоней.

СВИСТОК!

Мои ноги взорвались. Слитным, монолитным движением наша пятёрка ветеранов впечаталась в подушки. Раздался оглушительный, сочный хлопок кожзаменителя, пружины тренажёра сжались до упора, и железная монструозная туша с тяжёлым скрежетом и грохотом поехала по траве, подминая под себя дёрн.

— Работаем! Работаем ногами! Перебираем! Не выпрямляться! — надрывался Миллер, бежавший рядом и отчаянно махавший руками. — Ещё пять ярдов! Ещё! Стой!

Мы замерли, тяжело дыша через каппы. Взмыленные, пропитанные потом футболки липли к телу, а из-под шлемов на глаза капал солёный пот. Но тренажёр продвинулся ровно на десять ярдов — глубокие вспаханные борозды на газоне лучше любых слов показывали разницу между дилетантским нажимом и правильной спортивной техникой.

Новички смотрели на нас с диким сочетанием ужаса и восхищения.

Дальше начались индивидуальные контактные дуэли «один на один» на пятачке два на два ярда — так называемый Oklahoma Drill. Игроку нападения требовалось удержать блок, а защитнику — сбить его с ног и добраться до манекена. Здесь уже в ход пошёл настоящий хардкор. Хрустели суставы, шлемы с оглушительным пластиковым треском врезались друг в друга, а от ударов грудью в грудь перехватывало дыхание. Я сцепился с парнем из новичков, и благодаря правильной технике и быстрому выносу рук я с ходу зашёл ему под панцирь, поддел его вверх и буквально протащил пять ярдов назад, заставив рухнуть на спину.

К восьми утра первая утренняя тренировка наконец подошла к концу.

Бёрнс собрал всю команду в центральном круге. Наш вид представлял собой жалкое зрелище: полсотни мокрых, грязных, задыхающихся подростков, у многих из которых от усталости тряслись колени.

— На сегодня утренняя порция закончена, — сухо вымолвил Бёрнс, скрестив руки на груди. — Сейчас — в душ, затем к спортивному врачу за тейпированием, и жрать. Никакой газировки, никаких чипсов и фастфуда! Только белок, сложные углеводы и вода. В четыре тридцать жду всех в раздевалке. Вечером работаем в полной экипировке — со шлемами и каркасами. Если кто-то опоздает хотя бы на тридцать секунд — всей командой побежите ещё пять гассеров. Свободны!

Выбравшись из душной раздевалки после ледяного душа, я чувствовал себя так, будто по мне проехался тот самый блокировочные сани. Каждая мышца плечевого пояса гудела тяжёлой, тупой болью, а ноги казались налитыми свинцом. Но впереди у меня был главный бонус этого сложного дня — четырёхчасовой перерыв до вечерней тренировки.

В одиннадцать утра я уже сидел на открытой веранде небольшого, уютного кафе в центре Солона. Прохладная тень от зонта, лёгкий бриз и пара ледяных полотенец на шее постепенно возвращали меня к жизни.

Ванесса появилась ровно в одиннадцать пятнадцать.

Она выглядела как освежающий оазис посреди моей раскалённой спортивной пустыни: лёгкий летний сарафан, аккуратно уложенные тёмные волосы, заколотые той самой латунной заколкой из Utena, и сияющая, невероятно тёплая улыбка. В руках она держала небольшую сумку-холодильник.

— Боже мой, Лекс… — произнесла она, садясь напротив и заботливо прикладывая ладонь к моему раскалённому лбу. — Ты выглядишь так, будто тебя только что вытащили из мясорубки.

— Приблизительно так и было, Несс, — хмыкнул я, с искренним наслаждением накрывая её тонкую кисть своей ладонью. — Тренер Бёрнс сегодня решил доказать нам, что земляные черви живут насыщенной и тяжёлой жизнью.

— Я так и поняла, — улыбнулась Ванесса, доставая из своей сумочки-холодильника большую термокружку с ледяным изотоником и контейнер со специальным обедом. — Моя мама, когда узнала, что у вас начались «двухразовые», подняла на ноги нашего семейного повара. Тут запечённая куриная грудка, бурый рис, свежие овощи и специальный ореховый микс. Она сказала, что если я не проконтролирую, чтобы ты нормально поел, то Бёрнс съест тебя живьём.

— Передай миссис Бэнкфорт мою вечную благодарность, — искренне сказал я, припадая к термокружке. Напиток с электролитами и лимоном мгновенно отозвался приятным холодом в пищеводе. — Честно говоря, у меня даже сил не было зайти в супермаркет.

Мы сидели на веранде, и этот час тишины стал для меня настоящим спасением. Пока я с волчьим аппетитом уничтожал приготовленный обед, Ванесса тихо рассказывала мне о своих планах на день, о том, как они с мамой выбирали мебель для новой гостевой комнаты, и о новых набросках для нашего будущего парного косплея.

Её голос, изящные жесты и отсутствие всей этой спортивной суеты действовали на меня лучше любого обезболивающего. Мой разум в очередной раз отмечал эту удивительную гармонию: пока парни из нашей команды после утреннего ада валялись дома на диванах, проклиная всё на свете, я сидел в компании умной, красивой девушки, обсуждал книги, бизнес и планы на осень, и чувствовал абсолютное, глубокое счастье.

— Лекс, — Ванесса мягко провела пальцем по моей щеке, где осталась небольшая ссадина от ремешка шлема. — Тебе правда всё это нужно? Футбол, этот адский зной, ушибы… Ты же и так справляешься с бизнесом, кастомизируешь компьютеры, делаешь столько вещей, о которых взрослые даже подумать не могут.

Я слегка прищурился, глядя на летнюю улицу, и тепло сжал её пальцы:

— Нужен, Несс. Футбол — это не просто игра с мячом. Это единственная арена, где ты не можешь спрятаться за деньгами, связями или юристами. Здесь есть только ты, твоя линия, твои пацаны за спиной и соперник напротив. Если ты выстоишь здесь, когда лёгкие горят, а тело умоляет о сдаче — ты сможешь выстоять вообще в любой жизненной переделке. К тому же… мне это интересно.

Ванесса тихо вздохнула, но в её глазах промелькнула гордость. Она подалась вперёд и мягко, невесомо поцеловала меня в губы, обдав ароматом ванили и спелых ягод.

— Ты сумасшедший, Алекс. Но невероятно крутой сумасшедший. Только пообещай, что вернёшься с вечерней тренировки целым.

— Обещаю, — улыбнулся я. — У меня слишком большие планы на этот вечер, чтобы позволить Бёрнсу меня сломать.

В четыре часа дня мы снова стояли в раздевалке. На этот раз атмосфера была на порядок суровее и мрачнее. В воздухе висел тяжёлый, сбивающий с ног запах спортивных разогревающих мазей Icy Hot, пота и сухой кожи. Парни молча надевали жёсткие пластиковые панцири-каркасы (shoulder pads), затягивали ремни и натягивали сверху плотные игровые джерси.

Августовское солнце достигло своего суточного пика. Термометр на стене судейской будки показывал девяносто градусов по Фаренгейту в тени, а над газоном стадиона висело раскалённое, колышущееся марево.

— Встречайте раскалённую сковородку, джентльмены! — гаркнул Бёрнс, выходя на поле в тёмных очках. — Вторая сессия! Полный контакт! Посмотрим, из чего вы сделаны, когда солнце пытается выжечь ваши мозги через пластик шлемов!

Если утренняя тренировка была посвящена физике и технике, то вечерняя превратилась в настоящий тактический ад на выживание.

Нас разделили на первый и второй составы для проведения двусторонних игровых отрезков — 11-on-11 Scrimmage. Пластиковые панцири раскалились на солнце так, что к ним невозможно было притронуться голыми руками. Внутри шлема температура казалась вообще невыносимой — пот заливал глаза так, что щипало веки, а дыхание сквозь каппу давалось с трудом.

КЛАК!

Звук столкновения двух пластиковых каркасов на линии розыгрыша прозвучал подобно выстрелу из дробовика.

Я впечатался в защитного тэкла соперников, ощущая, как раскалённый пластик панциря передаёт весь импакт удара прямо в ключицы и рёбра. Ноги по колено вязли в сухом газоне, а руки на автомате выполняли правильный захват.

— Пас! Левый фланг! — закричал я, заметив смещение лайнбекера, и с силой оттолкнул защитника, давая нашему квотербеку лишние полторы секунды на блайнд-сайде.

Бёрнс носился по полю как ужаленный, свистя каждые двадцать секунд. Он требовал от нас предельной концентрации внимания. В такой жаре и при дикой физической усталости мозг у парней начинал мгновенно «плыть»: кто-то путал маршруты, кто-то делал фальстарт на синем сигнале, кто-то банально проспал передачу. За каждую подобную ошибку вся группа атаки или защиты незамедлительно отправлялась на отжимания прямо в полном экипе на раскалённой траве.

— Держим строй! — орал я, хлопая Брэда по панцирю, когда того чуть не затоптал агрессивный корнербек. — Не смотреть в землю! Голову вверх! Осталось всего три комбинации!

Мы выстояли. Когда прозвучал финальный длинный свисток Бёрнса, обозначавший окончание первой двухразовой тренировки, больше половины команды просто рухнула на газон без сил. Парни срывали с себя шлемы, тяжело заглатывая прохладный воздух, и жадно выливали себе на головы остатки ледяной воды из бачков.

Я стоял на коленях, опираясь руками в траву. С кончика моего носа мелкими каплями стекал пот, рёбра тупо ныли от десятков жёстких контактов, но внутри витало чистое, ничем не разбавленное чувство выполненного долга. Я выдержал. Мы все выдержали.

Эпилог первого дня оказался прост и суров.

Сидя в раздевалке и опустив гудящие ноги в массивную бадью с ледяной водой и кубиками льда — традиционную «ледяную ванну», спасающую мышцы от микроразрывов и воспалений, — я оглядел своих товарищей по команде.

Ребята сидели молча. Кто-то заматывал эластичными бинтами ушибленные запястья, кто-то бережно растирал мазью синяки на плечах, а новички с вытаращенными глазами смотрели в одну точку, пытаясь осознать, что только что произошло с их жизнью.

Это был только самый первый день. Впереди нас ждал весь бесконечный, палящий август 2003 года.

Каждый божий день на протяжении следующих трёх недель нашей жизни будет подчинён этому беспощадному, армейскому ритму. Подъём в пять утра, тяжёлый туман над стадионом, восемь кругов на измор, свист Бёрнса, летящий над полем, и грохот блокировочных следов. Затем — короткая передышка, ценная каждая минута тишины, драгоценное время с Ванессой, восстановление сил — и снова возвращение на раскалённую сковороду вечерней тренировки под палящим солнцем Огайо, где пластик панцирей плавится, а характер куётся в огне ежедневных контактных дуэлей.

Это были наши «адские недели». Время, когда ленивые подростки с улиц Солона превращались в единый, монолитный и несокрушимый организм. Время, когда ковалась настоящая команда.

Я закрыл глаза, чувствуя, как приятный холод льда снимает тяжесть с уставших ног, и улыбнулся про себя. Август обещал быть чертовски тяжёлым, но именно в этом пламени и рождались настоящие чемпионы.

Но август был полон не только солёной болью суровых футбольных тренировок, но и несколькими крайне неожиданными, яркими событиями.

Первым и, пожалуй, самым запоминающимся из них стала покупка моим отцом его первой по настоящему новой машины в США.

И эта покупка оказалась поистине эпичной. Дело было даже не в каких-то юридических или технических трудностях, которые могли возникнуть при оформлении — с этим у нас всё было в порядке. Вся прелесть заключалась в масштабе самого мероприятия и в том невероятном результате, к которому в итоге привела эта поездка.

В Огайо существует замечательная и крайне влиятельная организация — Ohio Automobile Dealers Association (OADA), то есть Ассоциация автомобильных дилеров штата. Все официально работающие дилеры любых автопроизводителей — от бюджетных Chevrolet и Ford до экзотических Ferrari и Porsche — в обязательном порядке входят в эту структуру.

Но что для нас было важнее всего: Ассоциация регулярно устраивала масштабные маркетинговые трек-дни, совмещённые с полноценными выставками новинок. И благодаря Генри Бэнкфорту нам с отцом посчастливилось попасть на одно из таких грандиозных событий, проходившее в выходные дни в середине августа на легендарном автодроме Mid-Ohio Sports Car Course в Лексингтоне.

В эти летние выходные на гоночной трассе собралось больше сотни крупнейших дилеров Огайо, устроив настоящий местный аналог знаменитого британского Фестиваля скорости в Гудвуде.

Справедливости ради, само мероприятие формально было открыто для всех желающих — входной билет на трибуны и в экспозиционную зону стоил символические пятнадцать долларов. Но разница заключалась в уровне допуска и в том, что именно разрешалось делать гостям на автодроме.

Обычный билет за пятнашку позволял побродить между выставленными на паддоке машинами, посидеть за рулём гражданских новинок, набрать килограммы глянцевых брошюр с маркетинговой полиграфией и поучаствовать в стандартном тест-драйве массовых седанов на специальной асфальтовой площадке с конусами.

А вот специальный VIP-пропуск открывал совсем другие двери: он давал право не просто глазеть, а лично выкатить на полноценный гоночный трек настоящие спорткары и суперкары! Попасть в эту категорию можно было двумя путями. Либо выложить умопомрачительные три тысячи долларов за так называемый «Золотой пропуск», либо получить именное приглашение от самой Ассоциации — редчайший «Платиновый пропуск», выписанный по формуле «Приглашённый + 3».

Генри, как владелец одного из крупнейших автомобильных музеев Кливленда и безупречный VIP-клиент десятка премиальных брендов, получал такие платиновые приглашения на все подобные автошоу автоматически. Но в этот раз на Mid-Ohio Sports Car Course он направлялся не просто как коллекционер или глазеющий миллионер, а как будущий счастливый владелец бескомпромиссного гиперкара Porsche Carrera GT.

Первые товарные машины планировались к отгрузке клиентам только в начале 2004 года. Однако уже сейчас специалисты из цуффенхаузенского штаба Porsche затеяли эксклюзивный американский тур по всем предзаказавшим клиентам. Цель тура была предельно педантичной — снять персональные мерки с будущих владельцев для индивидуальной настройки вылета педального узла, рулевой колонки и точнейшей подгонки ковша. У Carrera GT, как и у её главного конкурента Ferrari Enzo, углепластиковое сиденье-ковш монтировалось намертво к монококу без привычных салазок, поэтому анатомически отливалось и подгонялось строго под конкретного человека.

И вот, в рамках фестиваля OADA Mid-Ohio Festival of Speed ’03, североамериканское представительство марки — Porsche Cars North America (PCNA) — привезло специально для ВИП-заказчиков из Огайо два редчайших предсерийных прототипа Carrera GT: один в фирменном серебристом цвете GT Silver Metallic, а второй — в сочном жёлтом Fayence Yellow. Машины доставили для приватной демонстрации, закрытого тест-драйва и той самой антропометрической подгонки салона.

Поскольку Элеонора твёрдо заявила о намерении провести эти выходные со своей подругой — моей мамой — в элитном SPA-комплексе, то теми самыми «плюс три» в платиновом приглашении Генри стали Ванесса, я и мой отец.

Наш путь на гоночный трек пролегал по живописной межштатной трассе. Генри уверенно вёл свой представительский седан, периодически поглядывая на отца.

— Вик, тебе точно понравится! — с воодушевлением рассказывал Генри. — Наш фестиваль в Мид-Огайо будет явно не хуже, чем у бритов в Гудвуде. К тому же, ты уже целый месяц всерьёз раздумываешь о покупке хорошей машины для души, а там как раз собираются лучшие дилеры штата. Уверен, тебе идеально подойдёт классический Porsche 911. Только представь: единственная в мире заднемоторная машина, которая до сих пор стоит на конвейере и рвёт всех на треках! Ты, наверное, на таких конструкциях раньше и не ездил?

Мой батя, сидевший на переднем пассажирском кресле, коротко хмыкнул, посмотрел в окно на проплывающие пейзажи Огайо и спокойно ответил:

— Ездил. Только не на Porsche. У нас в военном училище в качестве учебного автомобиля был «Запорожец» — ЗАЗ-968М. И он тоже был заднемоторным.

Ванесса, сидевшая рядом со мной на заднем диване, удивлённо округлила свои тёмные глаза:

— Вау! — искренне восхитилась она. — В советском офицерском училище курсантов учили водить настоящие заднемоторные спортивные машины?! Вот это круто!

В этот момент мы с отцом не выдержали. Синхронно переглянувшись, мы заржали на весь салон так громко и раскатисто, что Генри аж вцепился в руль, а Ванесса от неожиданности хлопала ресницами.

— Что? — с искренним замешательством переспросила Несса, переводя взгляд с меня на батю. — Что такого смешного я сказала?

— Любимая… — с трудом переводя дыхание и вытирая слезу сквозь смех, проговорил я. — У «Запорожца» ЗАЗ-968М под капотом сорок лошадиных сил и двигатель V4 с воздушным охлаждением, который гудит, как бетономешалка, и греется от любого сквозняка. Это самая дешёвая и народная машина родом из СССР! Да даже у первого дедушки всех «Порше» — фольксвагеновского «Жука» и классического Porsche 356 — и то силёнок было побольше.

Батя одобрительно кивнул.

— Единственное, что было «спортивного» в том «Запорожце», — добавил я, обнимая смущённую Ванессу за плечи, — это заднее расположение мотора и то, что формально его кузов считался двухдверным купе. А так… это наш советский аналог вашей югославской Zastava Yugo. Только даже «Юго» по сравнению с девятьсот шестьдесят восьмым выглядела бы современной и дерзкой спортивной тачкой!

Ванесса смущённо улыбнулась, шутливо пихнув меня локтем в бок за откровенный сарказм, а Генри весело хохотал, качая головой.

За этими живыми, с шутками и деталями, разговорами об истории советского и американского автопрома дорога пролетела незаметно, и вскоре перед нами показались въездные ворота и флаги гоночного комплекса Mid-Ohio Sports Car Course.

Мероприятие поражало своим размахом, масштабом и невероятным количеством народа, собравшегося со всего Огайо и соседних штатов. Гостей здесь было целое море: над автодромом стоял густой, непрекращающийся гул тысяч голосов, прогревающихся моторов и ритмичной музыки, а вдоль боксов и трибун тянулись бесконечные ряды сверкающих на августовском солнце автомобильных кузовов.

К счастью, благодаря нашему платиновому VIP-пропуску нам не пришлось тратить полчаса на то, чтобы протискиваться сквозь заторы и искать свободное место на гигантской внешней парковке. Для особых гостей здесь была выделена отдельная, затенённая зона прямо у главного паддока, причём места на ней были чётко зафиксированы за приглашёнными.

Одетый в фирменный комбинезон маршал трассы с улыбкой сверился со списком, приветливо взмахнул жезлом и указал на наш персональный слот. Уверенно зарулив на указанную позицию, Генри уже через три минуты заглушил бархатисто урчащий мотор своего «Бентли».

Поскольку само мероприятие было поистине грандиозным, мы прямо у машины решили разделиться — в конце концов, у каждого из нас сегодня была своя собственная цель.

Генри быстро отыскал взглядом строгий шатёр Porsche Cars North America и отправился к их специалистам на замеры. Батя с азартным блеском в глазах направился в сторону экспозиции спорт- и суперкаров — посмотреть, пощупать железо, пообщаться с техническими менеджерами и выбить парочку тестовых кругов на самых интересных аппаратах.

Ну а мы с Ванессой взялись за руки и отправились неспешно гулять среди бесконечных рядов выставленных дилерами автомобилей.

Дело в том, что следующей весной Ванессе исполнялось шестнадцать лет — те самые классические американские Sweet Sixteen, на которые подростки в США традиционно получают от родителей свой первый автомобиль. Стоимость машины и её новизна, разумеется, варьируются от семьи к семье: кто-то донашивает десятилетний семейный пикап, а кто-то выезжает из ворот в новеньком седане. Но по редким обмолвкам Ванессы, Элеоноры и Генри я уже давно понял, что Нессе на шестнадцатилетие подарят абсолютную новинку прямо из автосалона. Причём в очень широком — да что уж там, фактически абсолютно безлимитном бюджете. Так что мы решили совместить приятное с полезным и посмотреть, какие интересные модели предлагают дилеры Огайо на следующий модельный год.

Однако, пока мы ещё не успели разойтись по своим делам, мой отец у самого края парковки неожиданно встретил знакомого человека.

Из расположенного неподалёку стильного зелёно-белого павильона банка Huntington Bank как раз вышла молодая девушка. На ней безупречно сидел тёмно-синий блейзер, волосы были уложены в аккуратную причёску, а на пальце блестел массивный золотой перстень выпускника Ohio State University. Это была Эмили Рид — менеджер из филиала в Солоне, которая вела финансовые дела нашей семьи.

Увидев знакомое лицо, Эмили мгновенно расплылась в безупречной, сияющей американской улыбке:

— Виктор! Доброе утро! Не ожидала увидеть вас на фестивале, — Эмили сделала пару быстрых шагов навстречу, держа в руках планшет с документами. Её голос звучал сфокусировано, профессионально и очень тепло.

— Здравствуй, Эмили, — батя сдержанно, но искренне улыбнулся и пожал ей руку. — Тоже отбываешь субботнюю повинность?

— Что вы, это отличная возможность! Наше отделение в Солоне выделило пару мест для работы с VIP-клиентами, — Эмили слегка поправила воротник блузки.

В её тоне проскользнуло едва заметное, заботливое покровительство — так квалифицированный социальный гид или заботливый куратор общается с очень успешным, но всё же «подопечным» иностранцем, которому нужно помогать осваиваться в чужой стране:

— Кстати, хотела сказать: подтверждение по вашему последнему платежу за страхование дома в Солоне прошло идеально. Я лично перепроверила гарантийное письмо от вашего фонда, так что бюрократия Кливленда вас больше не потревожит. Мы всё уладили.

Она произнесла это с искренней гордостью за свой сервис, аккуратно выделяя интонацией слова, будто слегка подталкивая батю по ступеням адаптации к американской жизни.

В эту самую секунду Генри Бэнкфорт и я одновременно чуть повернули головы.

Генри, проживший всю жизнь среди высшей аристократии Кливленда, считал эту тончайшую психологическую вибрацию за долю секунды. На его губах появилась едва заметная, мудрая ухмылка: милая девушка из университета Огайо искренне думает, что мягко адаптирует приезжего восточноевропейца к дивному новому миру.

Я же — со своим опытом взрослого корпоративного юриста из XXI века — с огромным трудом сдержал внутренний смех. Для меня эта микродинамика была чистейшим профессиональным наслаждением. Я-то прекрасно знал, что этот «подопечный иностранец» сейчас свободно проворачивает инвестиции на десятки миллионов долларов, а человек, стоящий прямо за его спиной, в буквальном смысле владеет половиной исторического центра Кливленда.

— Эмили, знакомься, — отец тем временем мягко сделал полушаг в сторону. — Это Генри Бэнкфорт. Генри, это Эмили Рид, мой менеджер из Huntington. Она, без преувеличения, вытащила на себе всю бумажную рутину, когда мы только въезжали в штат.

При звуке фамилии Бэнкфорт Эмили на какую-то микросекунду замерла. Взгляд девушки автоматически скользнул по идеальному костюму Генри, перешёл на меня и стоящую рядом пятнадцатилетнюю Ванессу, и в её глазах на миг вспыхнула лёгкая профессиональная растерянность. Ещё бы: фамилия Бэнкфорт была буквально выбита на мраморных плитах главного филиала Huntington Bank в самом центре Кливленда!

— Мистер Бэнкфорт… Большое значение для нашего банка, — Эмили мгновенно выправила осанку, включив профессионализм на все сто процентов. — Очень рада знакомству.

— Взаимно, Эмили. Виктор о вас весьма высоко отзывался, — спокойно и без тени снобизма ответил Генри, слегка наклоняя голову. — Приятно видеть, что в отделении Солона работают специалисты с дипломом Огайо Стейт, которые умеют эффективно решать нестандартные задачи.

Эмили едва заметно покраснела от похвалы патриарха Кливленда, но тут же вернула себе абсолютную собранность, с улыбкой обращаясь к моему отцу:

— В общем, Виктор, у нас здесь полностью оборудованный мобильный терминал с прямой защищённой связью с клиринговым центром. Если сегодня на треке вам понадобится провести любую транзакцию, оформить подписание документов или выдать банковскую гарантию дилерам — просто подходите в наш шатёр. Я сделаю всё за три минуты.

— Спасибо, Эмили. Не исключено, что заглянем, — улыбнулся папа.

Закончив с приветствиями, мы окончательно разошлись каждый по своим делам.

Бродить с Ванессой между сверкающими рядами автомобилей оказалось невероятным удовольствием. Под раскалённым солнцем Огайо выставочная зона буквально слепила глаза идеальным хромом, свежей полировкой и сочными лакокрасочными покрытиями всех оттенков. В воздухе висла плотная, будоражащая смесь запахов дорогой кожи, нагретой резины, высокооктанового бензина и предвкушения праздника.

Мы неспешно продвигались от одного дилерского шатра к другому. Ванесса искренне вникала в процесс: с азартным видом задавала менеджерам въедливые вопросы по поводу комплектаций, аккуратно садилась в салон, проверяла обзоры, щупала качество отделки руля и примерялась к посадке.

Единственной загвоздкой оказался полноценный тест-драйв за рулём. На автодроме действовало жёсткое страховое правило: к самостоятельной тестовой поездке допускались только гости, имеющие на руках как минимум ученические права (Learner’s Permit), а Ванессе шестнадцать исполнялось только весной.

Впрочем, вежливые и невероятно обходительные менеджеры, едва углядев на наших шеях платиновые VIP-ланьярды, моментально находили изящное решение. Они без лишних слов усаживали Ванессу на пассажирское кресло и выкатывали машины на специальную кольцевую рулёжку или внутренний проезд паддока, чтобы она могла оценить плавность хода, шумоизоляцию и динамику на пассажирском сиденье.

А когда мы отходили от очередного стенда и направлялись к следующему, Ванесса с удовольствием делилась со мной своими честными и очень меткими наблюдениями.

— Мустанг, конечно, хорош, — протянула она, на ходу поправляя сползающую лямку бархатного рюкзачка. — Особенно в этом обновлённом кузове New Edge. Но, Алекс… они же есть буквально у каждой пятой девушки из чирлидерской команды нашей школы! Никакой индивидуальности. Я выеду на школьную парковку, а все будут смотреть на меня и думать: «О, глядите, поехала очередная чирлидерша и по совместительству девчонка футболиста».

— Ты и есть девушка футболиста, милая, — с усмешкой напомнил я, перехватывая её тонкие пальцы в свою ладонь. — К тому же, открою тебе секрет: у каждого третьего парня из старших футбольных составов тоже стоят эти самые «Мустанги».

— В первую очередь я девушка мистера Инкогнито, а не просто нашего центра нападения, — победоносно прищурилась Несса, сжав мою руку в ответ. — Так что нет. «Мустанг» сразу мимо.

— А как насчёт настоящего американского пикапа? — с серьёзной миной спросил я, указывая на гигантскую экспозицию грузовиков. — Скажем, Ford F-150 или какой-нибудь брутальный F-350?

Ванесса остановилась как вкопанная, смерив меня невероятно выразительным взглядом, в котором плясали озорные искры.

— Алекс! Я девушка из старых ФИНАНСОВЫХ денег, а не из старых АГРАРНЫХ денег! — чеканно выделила она голосом. — Так что я никогда в жизни не куплю себе пикап. Даже для того, чтобы таскать огромный автодом к океану. Никаких «Фордов» F-серии, «Шеви» пятнадцатисотой серии или «Доджей Рам»! Давай без экстрима.

Я весело хохотнул, признавая поражение, и мы покрутили дальше — к роскошным шатрам немецких автогигантов: BMW, Mercedes-Benz и Audi.

Здесь машины выглядели по-настоящему монументально. Свеженький родстер BMW Z4 и купе третьей серии в кузове E46 поражали своей выверенной, азартной эргономикой и собранностью. Мерседесы подкупали невероятной, обволакивающей роскошью, тишиной и мягкостью хода, а модели Audi — вроде подтянутого купе TT и седана A4 — казались идеальным технологичным балансом между жёстким спортом баварцев и вальяжным комфортом штутгартцев.

Ванессе немецкая тройка искренне понравилась: она оценила и качество кожи, и породистый звук закрывания дверей, но как свою первую собственную машину брать их всё равно не захотела.

— Тут ровно та же ситуация, что и с «Мустангом», — пояснила Ванесса, пока мы рассматривали аккуратное баварское купе. — У кого из девчонок в Солоне нет «Форда» — у той обязательно либо обычный «Фокус», либо тройка BMW, либо C-класс от «Мерседеса». «Ауди» встретишь чуть реже, но зато на них постоянно раскатывают мамы тех самых девушек, у которых «Форды» и «БМВ». Не моё. Нет той самой искры.

— Между прочим, у твоей мамы тоже «Мерседес», — заметил я. — Причём очень редкий, безупречно красивый и породистый. И вкус у миссис Бэнкфорт просто великолепный, не могу не отметить.

— Алекс, вот это как раз самый главный аргумент в пользу того, чтобы купить машину НЕ как у мамы, — задорно усмехнулась Несса. — Я хочу свою собственную историю.

Даже легендарные штутгартские спорткары от Porsche — новенькие 911 и Boxster — не смогли растопить её сердце, хотя вокруг них крутилась половина гостей фестиваля.

— Это потрясающие, классные машины, Лекс, — вынесла вердикт Ванесса, оглядывая хищные обводы серебристого 911-го. — Но я прямо физически чувствую, что они созданы мужчинами и строго для мужчин. Это буквально заложено в их инженерной ДНК.

Так мы и бродили несколько часов подряд от одной сверкающей экспозиции к другой. Я тащил в свободной руке огромный, увесистый фирменный пакет, доверху набитый толстыми глянцевыми брошюрами, каталогами и маркетинговыми буклетами всех мастей.

Но Ванесса пока так и не встретила ту самую, единственную машину — которую выбирают не сухим практичным умом или советами автокритиков, а покупают сразу, безоговорочно и только сердцем.

В итоге, к нашему всеобщему удивлению, мы с Ванессой встретили Генри и моего отца возле белоснежного шатра одного из крупнейших кливлендских дилеров Chevrolet.

Папа как раз заканчивал неторопливый разговор с менеджером автосалона, стоя возле новенького Chevrolet Corvette в особом коллекционном исполнении 50th Anniversary Edition — в глубоком вишнёво-бордовом цвете Anniversary Red с элегантным двухцветным салоном. Автомобиль на платформе C5 выглядел потрясающе: низкий, широкий, с хищным вытянутым капотом и открывающимися фарами, напоминающими о классической эпохе спорткаров.

Генри, завидев Виктора возле американского флагмана, просто не смог удержаться от откровенного удивления и с улыбкой спросил:

— Вик, ну не томи, рассказывай! Что ты в итоге решил купить?

— «Ветт», Генри, — спокойно и удовлетворённо ответил батя, поправляя воротник рубашки. — После всех сегодняшних тест-драйвов я окончательно решил взять «Корвет».

— Честно говоря, ты меня удивил, Вик, — качнул головой Генри, поглядывая на выстроившиеся неподалёку баварские и штутгартские стенды. — Мы ведь с тобой весь прошлый месяц только и говорили что про Porsche. А ты неожиданно решил взять чистокровного американца?

— «Порше» мне показался банально тесным в салоне, Генри, — основательно пояснил отец, сложив руки на груди. — При моих плечах и росте там чувствуешь себя как в кокпите истребителя, где каждый сантиметр экономили. Да и эта их знаменитая заднемоторная компоновка имеет одну специфическую инженерную особенность — передок машины из-за висящего за задней осью двигателя постоянно разгружен. На высокой скорости в поворотах машина реагирует специфически, передок нужно постоянно корректировать рулём, ловко играя весом на торможении. Мне эта нервозность не понравилась. Так что «Порш» мне не зашёл. Не спорю, девятьсот одиннадцатый — это абсолютная автомобильная легенда. Но это просто не моя легенда.

— И ты решил сразу переключиться на «Шеви», а, бать? — с интересом включился в разговор я, перекладывая тяжёлый пакет с брошюрами в другую руку.

— Нет, Алекс, вовсе нет, — улыбнулся батя, обведя рукой выставочный паддок. — Я сегодня подошёл к вопросу с полной инженерной выкладкой. Поездил и на спартанском Dodge Viper, и на элегантной Ferrari 360 Modena, затестил Lamborghini Murciélago и даже выпросил круг на Saleen S7 и их заряженной версии «Мустанга». Но в каждой из них мне что-то да не нравилось. «Вайпер» — это буквально бешеный трактор с мотором V10, который пытается тебя убить в каждом повороте и жарит ноги через порог. В «Феррари» всё слишком нежное и хрупкое, «Ламбо» шире любого грузовика и назад вообще ничего не видно, а «Салин» — это просто гоночный корч, в который с моими суставами залезать нужно с помощью монтировки. А вот «Корвет» зацепил меня своим идеальным балансом. У него компоновка front-mid с мотором за передней осью и коробкой-трансэксалом сзади — идеальные пятьдесят на пятьдесят по весу! Внутри комфортно, салон широкий, сиденья удобные, а под капотом — честный, надёжный американский V8.

— Так что — берёте это коллекционное юбилейное издание? — спросила Ванесса, с интересом разглядывая бордовый спорткар.

— Нет, милая. Я беру синюю Z06, — с нескрываемым удовольствием выделил отец. — В фирменном цвете Electron Blue Metallic, на кузове хардтоп-купе, с 405-сильным мотором LS6, шестиступенчатой механикой и полным пакетом заводских трековых опций.

— Ого! Раз красть — так миллион, раз покупать «Корвет» — так Z06! — засмеялся я. — Культовый выбор, бать. Чистый спорт без компромиссов, да ещё и с титановым выхлопом прямо с завода.

— Да, где-то так, — с довольной ухмылкой подтвердил отец.

Тут в разговор вмешался менеджер Chevrolet по имени Билл, державший в руках планшет с документами:

— Мистер Коваленко, у меня отличные новости! — воодушевлённо начал он, заглядывая в распечатки. — Нужная вам конфигурация — Corvette Z06 в цвете Electron Blue Metallic с мотором LS6 и чёрным кожаным салоном — прямо сейчас находится у нас на основном крытом складе в Кливленде. Но, как вы знаете, завтра, в воскресенье, наш автосалон закрыт — законы штата Огайо относительно воскресной торговли машинами в этом плане непреклонны. Поэтому будем искренне рады видеть вас в салоне в понедельник утром! Мы оформим всю сделку, сделаем запрос в ваш банк для одобрения финансирования, и к пятнице, как только банк переведёт средства, вы сможете забрать свою машину.

Батя с лёгкой улыбкой оправил воротник и переглянулся с Генри:

— Билл, а зачем нам ждать понедельника и терять целую неделю? Мой банковский менеджер находится прямо здесь, на фестивале, в ста ярдах от нас — у них тут мобильный VIP-шатёр. Так что мы прямо сейчас можем подойти к ней и оформить полный платёж. В понедельник в восемь утра деньги уже гарантированно будут на расчётном счёте вашего дилерского центра.

Билл ненадолго замер, удивлённо моргнув:

— Вы думаете, мистер Коваленко, что ваш банк успеет так быстро рассмотреть заявку и одобрить автокредит за субботний вечер?

— Нет, Билл, вы не поняли, — спокойно и мягко возразил отец. — Я не собираюсь брать кредит. Я заплачу за машину сразу всю сумму банковским переводом. Это ведь ускорит подготовку и выдачу авто?

Опытный менеджер по продажам Chevrolet на секунду буквально потерял дар речи. В США 2003 года покупатели, выкладывающие за топовый спорткар стоимостью за пятьдесят тысяч долларов всю сумму разом без привлекательного пятилетнего кредита или лизинговой схемы, встречались дилерам далеко не каждый день.

— Сразу, без финансирования?! — с нескрываемым уважением и вспыхнувшим в глазах азартом переспросил Билл, моментально перестраиваясь на совершенно иной уровень сервиса. — Конечно, мистер Коваленко! Это кардинально меняет дело! Хоть сам межбанковский перевод транзакции и пройдёт формально утром в понедельник, но если мы сейчас в вашем банке зарезервируем сумму сделки по нашему инвойсу и получим от них официальное гарантийное письмо, я прямо с трека наберу начальника нашей сервисной службы! Наши технари с самого утра понедельника снимут машину с хранения, проведут предпродажную подготовку, заправят полный бак и отполируют кузов. И во вторник в любой удобный для вас момент мы будем готовы провести полную торжественную церемонию вручения авто!

— Что ж, отличный подход, — с удовлетворением кивнул отец. — Готовьте ваши документы на оплату, Билл, и давайте пройдём к моему персональному банковскому менеджеру.

Наша процессия под руководством Билла, который теперь нёс свою папку с документами едва ли не как священный грааль, неспешно направилась к зелёно-белому павильону Huntington Bank.

Эмили Рид, заметив приближающегося Виктора в компании Бэнкфортов и сияющего дилера Chevrolet, мгновенно выскочила нам навстречу, на ходу подготавливая терминал.

— Эмили, мы снова к вам, — улыбнулся батя. — Мы тут с Биллом определились с машиной. Нужен инвойс, авторизация полного платежа и гарантийное письмо для дилершипа.

Эмили быстро приняла из рук Билла заполненный бланк заказа на Corvette Z06, профессиональным взглядом пробежалась по итоговой строчке с суммой и на какую-то микросекунду бросила восхищённый, быстрый взгляд на моего отца. Никаких лишних вопросов, никаких попыток предложить кредитные продукты банка — только чистая, безупречная исполнительность.

— Минуту, Виктор, — чётко чеканя слова, произнесла Эмили.

Она бегло постучала по клавишам банковского терминала, сверяя данные счёта нашего семейного фонда, распечатала на портативном принтере официальное гарантийное письмо на бланке Huntington Bank, поставила личную подпись и печать и с искренней, торжественной улыбкой вручила копии Биллу и бате.

— Сумма полностью заблокирована под данный инвойс, гарантийное письмо сформировано, — рапортовала Эмили. — В понедельник в восемь ноль-ноль средства автоматически уйдут на счёт автосалона. Поздравляю с покупкой, Виктор! Это потрясающий автомобиль!

Билл, прижимая к груди подлинник гарантийного письма, просиял так, будто выиграл в лотерею:

— Мистер Коваленко, это была самая быстрая и приятная сделка за весь этот фестиваль! Вторник, одиннадцать утра, наш автосалон в Кливленде — мы будем ждать вас с ключами, шампанским и готовым «Корветом»!

Отец крепко пожал руку менеджеру и Эмили, а мы с Ванессой и Генри стояли рядом, искренне радуясь за батю. Первый собственный новый спорткар в Америке, оформленный легко, красиво и со вкусом, поставлен в гараж.

И пока мы совершали эти финансово-бюрократические променады от белоснежного шатра Chevrolet к зелёно-белому павильону Huntington Bank и обратно, я заметил, как взгляд Ванессы снова и снова возвращался к другой машине, стоявшей на высоком вращающемся подиуме General Motors.

Это был Corvette в кузове кабриолет — из той самой юбилейной коллекции 50th Anniversary Edition, в глубоком вишнёво-бордовом цвете Anniversary Red с элегантным бежевым кожаным салоном и задорно сложенным мягким тентом.

Машина явно запала ей в душу. Несса смотрела на неё совсем не так, как на выверенные немецкие седаны или вальяжные мерседесы — в её глазах горел тот самый азартный, девчоночий огонёк, когда выбор делается не сухим практичным разумом, а самым настоящим горячим сердцем.

Но на пути этой автомобильной любви стояла одна маленькая, но очень существенная проблема по имени Генри Бэнкфорт.

Генри был не просто страстным петролхедом и ценителем редких моторов. Прежде всего он был безумно любящим и бесконечно заботливым отцом. А ни один нормальный, адекватный отец в здравом уме никогда не купит своей пятнадцатилетней дочери трёхсотпятидесятисильный гоночный болид в качестве первого автомобиля.

В итоге прямо возле блестящего борта кабриолета между дочерью и отцом завязался эмоциональный, но очень цивилизованный спор.

— Пап, ну а почему бы и нет? — Ванесса ласково провела кончиками пальцев по ровной глади аккуратно убранного мягкого тента «Корвета». — У него триста пятьдесят лошадиных сил, открытый верх, он лёгкий, красивый… Если Виктор прямо сейчас покупает себе сногсшибательный Z06, то почему мне не взять вот этот базовый, аккуратный кабриолет?

Генри с мягкой родительской улыбкой качнул головой, скрестив руки на груди и поправив солнцезащитные очки:

— Не-е-т, дорогая моя, давай без иллюзий. Как хранитель автомобильного музея я первый скажу, что платформа C5 — это настоящий технологический шедевр американского инжиниринга. Но как твой отец… я категорически не хочу в один «прекрасный» дождливый ноябрьский вечер искать тебя на обочине трассы № 306. «Корвет» слишком лёгкий, слишком дерзкий и слишком дикий. У него трёхсотпятидесятисильный V8 сзади толкает невесомую пластиковую корму без всякой пощады. На первой же мокрой осенней разметке или опавшей листве ты закрутишься в вальсе раньше, чем успеешь сказать «Ах!».

— Но я же обещаю быть невероятно аккуратной! — горячо запротестовала Ванесса, умоляюще глядя на отца.

— Ты-то аккуратной будешь. А вот машина — нет, — с улыбкой ответил Генри. — У «Корвета» характер задиристого дворового бойца. Чтобы уверенно контролировать его лёгкую заднюю ось на скользком асфальте, нужен многолетний водительский опыт.

— Пап! Это же юбилейная версия! Их больше не будут выпускать в таком цвете! — не сдавалась Ванесса, всплеснув руками. — Мы ведь можем просто купить его сейчас и поставить в наш гараж до самой весны, пока я не получу права и не сдам все экзамены!

— Нет, Ванесса, — мягко, но совершенно непреклонно отрезал Генри. — Моё слово твёрдое: твоей первой машиной станет то, в чём под капотом будет не больше трехсот лошадиных сил. Я хоть сегодня без вопросов оформлю тебе новенькую BMW 320 в максимальном M-пакете, со светлой кожей, идеальным обзором и лучшей акустикой Harman Kardon. Но триста пятьдесят сил на лёгком заднем приводе для шестнадцатилетнего начинающего водителя — это абсолютное, незыблемое родительское вето. Заработаешь полноценный водительский стаж за пару лет — сама выберешь себе хоть ракетоноситель.

Ванесса разочарованно поджала губы. Понимая, что отца не пробить, она перевела исполненный надежды взгляд на моего батю, рассчитывая найти поддержку во втором авторитетном петролхеде нашей компании.

Однако отец лишь тактично поджал губы, сделал неторопливый глоток остывающего кофе и плавно отвёл взгляд в сторону шумного пит-лейна, всем своим видом показывая: «Ребята, это ваш внутренний семейный совет, я тут бессилен».

И вот тут в разговор решил вмешаться я.

Я сделал пару шагов вперёд, подошёл к Ванессе со спины и спокойно, ласково обнял её за плечи, уткнувшись подбородком в её макушку:

— Генри абсолютно прав, милая. «Корвет» — машина классная, но с его короткой базой и отсутствием электронных ошейников он тебя просто сглотает и не подавится на первом же мокром повороте в холодном ноябре.

Ванесса уже набрала воздуха, собираясь вспыхнуть от обиды и разочарования — ведь даже я встал на сторону взрослых! Но я тут же мягко развернул её за плечи на сорок пять градусов в сторону соседнего премиального подиума General Motors:

— Но ты посмотри вон туда. Если твоей первой машиной не должен быть дикий и опасный «Корвет», а вся немецкая тройка кажется тебе банальной серостью… Как тебе новенький Cadillac XLR? Стенд прямо перед нами.

Ванесса удивленно моргнула и перевела взгляд на выставочный подиум, где под софитами сверкал невероятный футуристический родстер.

Генри удивлённо вскинул бровь, мгновенно прокручивая в своей энциклопедической голове технические характеристики новинки:

— Хм… А ведь Алекс дело говорит! Платформа Y-body от того же «Корвета», но под капотом стоит куда более плавный и породистый мотор Northstar V8, надёжный автомат, умнейшая адаптивная магнитная подвеска Magnetic Ride Control и складывающаяся жёсткая крыша. Выглядит как настоящий пришелец из будущего, но манеры на дороге у него куда более воспитанные и безопасные.

— И самое главное, Несс, — тихо добавил я с улыбкой, касаясь её руки и склоняясь к самому уху, — на таком гранёном «Кадиллаке» ты точно не будешь выглядеть как очередная одинаковая девчонка на БМВ из Солона.

Ванесса замерла, переводя взгляд с округлого «мыльного» силуэта «Корвета» на хищный, гранёный, невероятно стильный кузов Cadillac XLR, в котором у неё на глазах электропривод сложной жёсткой крыши плавно прятал верхушку в багажник.

Её девчоночье упрямство на глазах растаяло, уступив место искреннему восторгу.

— Ладно… — смущённо, но победоносно улыбнулась Несса, крепче прижимаясь к моему боку. — Если мы с тобой, пап, договоримся, что на моё шестнадцатилетие мы смотрим ИМЕННО на этот «Кадиллак» — я готова честно подождать до весны!

Именно с таким отличным, приподнятым настроением и завершился наш выезд на фестиваль. Домой в Солон мы возвращались уставшие, но довольные: Генри снял мерки для своей будущей Carrera GT, Ванесса выбрала себе идеальную мечту на шестнадцатилетие в виде гранёного Cadillac XLR, а батя готовился забрать свой новый «Корвет».

Как Билл и обещал, во вторник в одиннадцать утра батя вместе с Генри съездил в кливлендский автосалон Chevrolet, где ему в торжественной обстановке под аплодисменты персонала вручили ключи. Когда во второй половине дня он зарулил на наш подъездной путь, сочный, басовитый рык 405-сильного мотора LS6 прокатался по всей нашей тихой улице, заставив соседей любопытно выглянуть из окон. Машина в фирменном синем металлике Electron Blue под ярким августовским солнцем выглядела просто фантастически.

Мама, увидав этот низкий, хищный спорткар на нашей дорожке, сначала только ахнула и всплеснула руками. Но батя не дал ей времени на долгие раздумья. Уж не знаю, о чём они перешептались в прихожей, но уже через пятнадцать минут мама, надев широкие солнцезащитные очки и прихватив лёгкую дорожную сумку, со смехом уселась на кожаное пассажирское кресло. Батя весело мигнул мне фарами, дал сочный подгаз и умчал её на волю. Стоит ли говорить, что вернулись они только к обеду следующего дня? Счастливые, слегка задорные, загорелые и с кучей впечатлений от спонтанного романтического побега по живописным загородным трассам Огайо.

Август, между тем, продолжал накручивать обороты. Мои «адские недели» у тренера Бёрнса шли по строго заведённому армейскому графику: утренний пот на мокрой от росы траве, короткая дневная передышка с Ванессой, и снова вечерний гул раскалённых пластиковых панцирей под палящим солнцем.

Но нашёл я время и для машины отца. В один из свободных вечеров батя пригнал свой Z06 ко мне на автомойку — на первое полноценное профессиональное обслуживание, детейлинг и нанесение защитного твёрдого воска.

Что тут началось! Вся наша молодая команда, работавшая на мойке — и девчонки, и парни — бросила все текущие дела и плотной стайкой сбежалась в главный бокс, чтобы поглазеть на этот синий «космолёт». Мы драили и полировали его всей гурьбой: бережно довели кузов до глубокого зеркального блеска, обработали кожаный салон специальным кондиционером и до зеркала вычистили титановые патрубки выхлопной системы. Для ребят возможность лично прикоснуться к легендарному 400-сильному американскому спорткару стала настоящим праздником, а мойка на пару часов превратилась в импровизированную фан-зону.

Но, помимо футбольной пахоты и задорного гула моторов, в том августе нас ждало ещё одно запоминающееся событие, которое, впрочем, оказалось с весьма неоднозначным финалом…

Начало этого эпизода было абсолютно спонтанным. На календаре стояла последняя пятница августа, и пара часов назад над школьным стадионом прозвучал долгожданный, победный свисток тренера Бёрнса, ознаменовавший финал последней «двухразовой» тренировки наших предсезонных «адских недель».

Мы выжили. Команда была собрана, физика вбита в мышцы до звона, а наступивший вечер обещал стать первой за долгое время полноценной передышкой.

Вернувшись домой, смыв под горячим душем слой футбольного пота и натянув лёгкие домашние штаны, я рассчитывал провести этот вечер в режиме максимального безделья. Моим главным планом на ближайшие часы была моя новенькая PlayStation 2 и дилогия Gran Turismo 3: A-Spec. Я уже представлял, как засяду на диване перед телевизором, под завораживающий гул загрузочного экрана PS2 нажму Start и улечу в выдуманный мир виртуального автоспорта, наматывая круги на какой-нибудь тестовой Mazda RX-7.

Ванесса сегодня была абсолютно недоступна. У неё намечался главный экзамен этого лета — она впервые в жизни выступала единоличным организатором грандиозного благотворительного вечера под патронажем своей матери. Элеонора Бэнкфорт играла ключевую роль в попечительском совете крупнейшего регионального фонда, выступая главным спонсором и членом наблюдательного комитета, так что уровень ответственности висел колоссальный.

Ещё находясь под сильным впечатлением от нашего июльского похода на аниме-фестиваль, Ванесса задумала выстроить мероприятие в изысканной эстетике современной Японии — темы, которая как раз в 2003 году стремительно набирала модную популярность среди американского бомонда. Впрочем, при всей восточной концепции, формат строго соблюдал локальный патриотизм: абсолютно все представленные художники, фотографы и скульпторы должны были быть исключительно американцами, дающими своё осмысление японского минимализма и готики.

По плану, которым Ванесса восторженно делилась со мной на протяжении всей прошлой недели, это должен был быть классический, дорогой светский раут. Место действия — галерея в Кливленде, аудитория — сливки общества и старые деньги штата Огайо. Сначала гостям предлагалась приватная выставка работ, затем изысканный фуршет, а кульминацией вечера становился закрытый благотворительный аукцион. Все вырученные средства планировалось направить в поддержку сиротских приютов Огайо и специализированных центров по работе с неблагополучной молодёжью.

Для профессиональной презентации арт-объектов Ванесса проявила отличную хватку и даже отыскала искусствоведа Элизу Сворт — талантливую выпускницу нашей школы в Солоне, которая сейчас училась на старших курсах Кливлендского института искусств.

Короче говоря, намечался безупречный, выверенный до мелочей светский бал.

Почему же я остался дома, а не сопровождал свою девушку? Ответ кроется в жёстких законах кливлендской аристократии: я просто не входил в официальный круг общения гостей этого вечера.

Изначально Ванесса очень хотела взять меня с собой — хотя бы в качестве неофициального соорганизатора или своего кавалера. Однако Элеонора Бэнкфорт мягко, но совершенно непреклонно поставила разумные рамки. Во-первых, она подчеркнула, что этот вечер — персональный квалификационный экзамен для самой Ванессы по ведению светских мероприятий высокой сложности, а значит, никакой сторонней помощи или «группы поддержки» за спиной быть не должно. А во-вторых… вечер официально подавался местной прессе и истеблишменту как мероприятие, проводимое строго под эгидой семьи Бэнкфорт.

На мои скромные расспросы Элеонора с чарующей, истинно аристократической улыбкой заметила, что появление на семейном приёме пусть и официального, но «всего лишь бойфренда» пятнадцатилетней наследницы — это некомильфо для старых денег Кливленда. Вот когда мы с Ванессой дорастём хотя бы до официальной помолвки — тогда добро пожаловать на любые семейные рауты.

На этих словах миссис Бэнкфорт про помолвку мы с Ванессой синхронно залились густым румянцем и предпочли не развивать тему. Но посыл был предельно понятен: субординация и протокол.

Так что я со спокойной совестью защёлкнул лоток дисковода PlayStation 2, вздохнул и приготовился к гоночным заездам.

Но мои грандиозные планы на виртуальный автоспорт были вероломно разрушены ровно через две минуты. На столе зазвонил телефон. Посмотрев на определитель, я с удивлением прочёл имя, которого меньше всего ожидал увидеть в разгар светского вечера.

Звонила Элеонора Бэнкфорт.

Я снял трубку:

— Добрый веч…

— Алекс, привет! — скороговоркой, напрочь зачёркивая свою привычную сдержанную аристократическую вальяжность, выпалила Элеонора. В её голосе витала крайняя степень напряжённости. — У меня нет времени объяснять. Ты нужен мне здесь. Срочно. Мой водитель будет у твоего дома через пять минут и заберёт тебя. С твоими родителями я уже всё лично согласовала. Всё, жду!

В трубке раздались короткие гудки.

Этот стремительный поток сознания от всегда идеальной Элеоноры погрузил мой мозг в режим классического «синего экрана смерти». Провисев в глубоком анабиозе секунд тридцать, мой мозг постепенно оттаял и начал судорожно анализировать вводные. Я зачем-то срочно потребовался миссис Бэнкфорт. Непонятно, что именно произошло, непонятно, в какую спасательную операцию меня втягивают, но машина за мной уже в пути.

Раз поездку уже согласовали на уровне родителей, думать было некогда.

Я мгновенно сбросил домашние штаны, быстро натянул строгие тёмно-синие джинсы без потёртостей, однотонную чёрную футболку-поло из плотного хлопка и надел мягкие кожаные туфли-лоферы. Быстро проведя пятернёй по волосам и буркнув родителям короткое «Я поехал, меня вызвала миссис Бэнкфорт», я вышел на подъездную дорожку.

Ровно в эту секунду к нашей загородной усадьбе беззвучно и плавно подкатил знакомый монументальный чёрный Lincoln Town Car из гаража поместья Бэнкфортов. Личный водитель Элеоноры выскочил из салона, молча и с редкой собранностью открыл передо мной заднюю дверь, приглашая внутрь.

В пути я попытался аккуратно расспросить молчаливого водителя, но тот лишь вежливо качнул головой. У него имелось чёткое и предельно простое распоряжение от Элеоноры: приехать в Солон, забрать меня и в кратчайшие сроки доставить в кливлендскую галерею. На этом его миссия считалась полностью выполненной.

Едва Lincoln остановился у парадного входа галереи, где под мягким светом фонарей припарковались десятки представительских седанов, меня прямо у дверей перехватила Элеонора. В её обычно безупречной, ледяной выправке витала лёгкая, почти неуловимая паника.

Она смерила мой вид быстрым, критическим взглядом и поморщилась:

— Алекс, твой наряд, конечно, категорически не подходит для этого уровня. Чёрные джинсы и поло — слишком просто… Но ладно, об этом мы поговорим в другой раз, сейчас не до светских условностей. У нас кризис: полчаса назад приехала важнейшая японская делегация. Наш штатный переводчик отравился и лежит пластом, наладить контакт некому. Ты ведь свободно владеешь японским? Всё, берёшь их на себя.

Моего мнения, разумеется, никто не спрашивал. Да что там мнения — мне даже рта не дали открыть, чтобы хотя бы уточнить детали!

Элеонора решительной хваткой взяла меня под локоть и повела сквозь стильный, наполненный приглушённым светом и тихим гулом гостей зал прямо к группе подтянутых, строго одетых азиатов. Старшему из них на вид было около шестидесяти: гладко выбритый, с аккуратной сединой и невероятно въедливым, проницательным взглядом человека, привыкшего управлять огромными корпорациями.

— Алекс, знакомься: это господин Хаяси Ивасаки, глава делегации. Будешь общаться непосредственно с ним.

Организация презентации, что и говорить, на высшем уровне. В голове пронеслись одни междометия. Но к моему глубочайшему несчастью, мы находились в самом центре закрытого раута, вокруг прохаживались важнейшие люди Кливленда, и устраивать разборки или показывать недовольство было категорически нельзя — от этого пострадал бы репутационный дебют Ванессы.

Что ж, работаем с теми картами, которые сдали.

Я расправил плечи и склонился в безупречном поклоне — ровно на тридцать градусов, как предписывает строгий этикет при обращении к патриархам. Выдержав паузу, я поднялся и заговорил на идеальном японском:

— Доброго вечера, Ивасаки-доно, господа. Сегодня мне выпала высокая честь стать вашим проводником и переводчиком на этом вечере. Искренне рад нашему знакомству. Позвольте представить вам госпожу Элизу Сворт — она сегодня расскажет об арт-объектах, которые мастера со всего Огайо подготовили для нашего аукциона.

С этой отточенной фразы и начался мой неожиданный рабочий вечер.

Пока мы неспешно двигались от одного экспоната к другому, я на лету складывал в голове пазл: как японцы вообще оказались на камерном вечере Ванессы?

Выяснилось всё довольно просто. Эта делегация топ-менеджеров с самого утра вела тяжёлые переговоры с Генри Бэнкфортом по поводу поставок компонентов для японских автоконвейеров. А Генри, как любящий отец, пользуясь случаем, уговорил бизнес-партнёров посетить вечер своей дочери. Ванесса, вдохновлённая моими рассказами и нашей поездкой на аниме-фест, решила выстроить концепцию аукциона вокруг восточной эстетики. Работы предоставили как юные таланты из художественных школ, спонсируемых фондом Элеоноры, так и вполне состоявшиеся скульпторы и живописцы Огайо.

Наш искусствовед Элиза Сворт вдохновенно презентовала каждый лот, а я переводил её слова на японский, старательно подбирая максимально точные формулировки и сглаживая слишком американские обороты.

Нравилась ли мне эта роль? Скорее нет, чем да.

Я прекрасно понимал, почему Элеонора в экстренном порядке бросила меня на амбразуру: их штатный переводчик умудрился травануться паршивыми салатами за час до открытия. Житейская, глупая ситуация, с кем не бывает. Но найти за шестьдесят минут профессионального англо-японского синхрониста уровня VIP даже в Кливленде — задача из разряда невыполнимых. Поэтому Элеонора и вспомнила про меня. И это при том, что изначально меня на этот раут даже не пригласили — невзирая на статус официального парня Ванессы, для здешних «старых денег» я пока не вышел происхождением.

Не будь это дебютным мероприятием Ванессы — я бы с лёгкостью нашёл предлог отказаться. Но настоящие отношения — это всегда дорога с двусторонним движением. И испортить Ванессе её главный вечер в году означало проявить себя редкой сволочью.

Так что, сжав зубы, я честно и качественно отрабатывал роль переводчика.

Всё шло гладко. Японцы с вежливыми улыбками слушали справки Элизы, кивали, задавали уточняющие вопросы и получали исчерпывающие ответы. Хотя восточная культура явно не являлась сильной стороной Элизы, она искренне старалась, пытаясь найти в работах те глубокие смыслы, которые могли затронуть души гостей из Токио.

Так продолжалось до тех пор, пока наша группа не остановилась возле изящной бронзовой статуэтки высотой сантиметров шестьдесят. Скульптура, покрытая цветной эмалью, изображала свирепую, драматичную схватку между пылающим Фениксом и классическим восточным Драконом.

Едва я бросил взгляд на этот лот, внутри сработал тревожный колокольчик. Интуиция буквально закричала: здесь кроется дикая, режущая глаз дисгармония!

Но я был слишком занят непрерывным синхронным переводом и контролем диалога, чтобы вовремя осмыслить этот внутренний сигнал.

Элиза тем временем с воодушевлением рассказывала японцам про глубокий авторский замысел скульптора — про вечную, непримиримую борьбу двух первородных начал, символизирующих Жизнь и Смерть.

И пока члены делегации молча переваривали эту информацию, до моего юридического мозга наконец дошло, в чём именно заключался катастрофический провал автора!

Сам мифологический символизм был поставлен с ног на голову. В восточной традиции Дракон и Феникс вовсе не являются врагами, и уж тем более не олицетворяют Жизнь и Смерть! В китайской и японской символике Дракон (мужское начало, Император) и Феникс (женское начало, Императрица) — это высший символ священного союза, гармонии Инь и Янь, процветания и семейного единства. Сделать из них стравленных в кровавой драке зверей — всё равно что изобразить на картине жениха и невесту, с упоением режущих друг друга ножами.

Японцы, вслушиваясь в мой перевод и внимательно рассматривая статуэтку, на глазах перестали улыбаться. Их вежливые маски мгновенно сменились странными, застывшими взглядами.

Глава группы, господин Хаяси Ивасаки, медленно сложил руки за спиной и произнёс тихо, но с ледяной, сокрушительной аристократической иронией:

— Западный резец подарил нам великое зрелище битвы. Пожалуй, лишь слепец не увидит в этой ярости тоску Неба и Земли, которые больше не способны согревать друг друга в тишине.

Отлично. Классическая восточная философия.

Та самая тонкая азиатская риторика, где прямые слова не значат ничего, а настоящий смысл запрятан глубоко между строк. Я физически почувствовал, как от этой фразы повеяло культурным негативом, хотя внешне обёртка слов звучала едва ли не как поэтическое восхваление мастерства скульптора.

Проблема заключалась в том, что переводить нужно было немедленно. Времени на раздумья и дипломатические манёвры не оставалось. Ладно, переведу слово в слово — это даст мне хотя бы несколько секунд, чтобы судорожно просчитать следующий ход.

— Господин Ивасаки сказал: «Западный резец подарил нам великое зрелище битвы. Пожалуй, лишь слепец не увидит в этой ярости тоску Неба и Земли, которые больше не способны согревать друг друга в тишине».

Элиза мгновенно зависла.

Она открыла рот, чтобы выдать какую-то дежурную благодарственную фразу, но тут же осеклась. Как тонко чувствующий искусствовед, она моментально считала ту же скрытую негативную коннотацию, спрятанную за красивыми поэтическими словами.

Восток — дело тонкое. Уточнять у высокопоставленного гостя, что именно он имел в виду — прямое проявление неотёсанной грубости. Ивасаки уже всё сказал и теперь молча выжидал нашу реакцию, смерив нас непроницаемым взглядом.

Чёрт! Времени нет, нужно давать ответ прямо сейчас. Если пауза затянется ещё на пять секунд — это станет прямым, недвусмысленным оскорблением гостей и полным провалом вечера.

Значит, нужно технично затянуть сам философский диалог, перехватив инициативу!

Так, что именно сказал Хаяси? «Тоска Неба и Земли». Это же не чистая китайская трактовка, он цепляет более широкие понятия. Небо и Земля… Небо и Земля… Точно! Популярная концепция Инь и Янь — мужское и женское начало, Гармония Вселенной.

ТОЧНО! ГАРМОНИЯ!

Вот о чём шептала моя интуиция! Для японца эти символы не могут воевать, они должны продолжать и дополнять друг друга. Американский мастер просто не потрудился проверить матчасть, взяв два красивых азиатских образа и стравив их ради зрелищности.

Спорить с Хаяси и доказывать, что автор «просто так видит» — бессмысленно и глупо. Но вся моя прошлая адвокатская практика научила меня одной незыблемой истине: с абсолютным фактом не спорят. Зато подтекст и угол зрения можно оспорить всегда!

Главное — сместить фокус восприятия. Показать предмет с совершенно другой стороны, выдав новую, глубокую интерпретацию этой ошибки. Даже, если это будет откровенным бредом.

Я чуть наклонил голову и мягко заговорил по-японски:

— Господин Ивасаки-доно, вы абсолютно правы. Мастер действительно выковал невероятно печальный образ. Дисгармония. Но разве настоящий творец не должен искать новые, пусть и болезненные смыслы?

Хаяси чуть прищурился, не ожидая от молодого переводчика такого разворота:

— Творец может искать новые смыслы, молодая душа. Но даже творцу не позволено оскорблять вечный порядок вещей.

Отлично! Точка зацепки найдена. Ивасаки недоволен именно тем, что мастер нарушил сакральный канон. Теперь смещаем фокус с незнания матчасти на метафизический поиск. В синтоизме я разбирался слабо, поэтому придётся импровизировать на грани фола, опираясь на свои давние познания в буддизме.

— Но что есть оскорбление, Ивасаки-доно? — спокойно и уважительно продолжал я, удерживая его взгляд. — В чём оно отличается от отчаянного поиска нового пути? Откуда нам, смертным, достоверно известно, что Инь и Янь всегда пребывали в безупречной гармонии?

— Об этом слагает мудрость и учит путь Синто, — веско отрезал глава делегации.

— Но кто указал людям сам этот путь?

— Великая богиня Аматэрасу, — без колебаний ответил Хаяси.

— Но откуда у нас есть полная уверенность, что скрытый смысл её откровений был исчерпывающе понят древними мудрецами? — я сделал едва заметный, плавный жест рукой в сторону бронзовой скульптуры. — Ведь гармония богов — это не всегда гармония человеческого разума. Возьмём тот же символ Инь и Янь. Вы видите в нём вечный покой и единство двух элементов. А художник увидел в нём драматичную, искупительную борьбу за это самое единство. Но и вы, и он смотрите на один и тот же символ. Недаром на Западе говорят: красота — как и истина — всегда живёт в глазах смотрящего.

Пока я произносил эту сложную философскую конструкцию, удерживая уважительный и предельно спокойный взгляд господина Ивасаки, мой мозг работал в режиме максимального разгона.

Нужно было срочно сдвинуть группу с места и увести от этой опасной точки. Оставлять японцев перед злосчастной бронзовой статуэткой со сцепившимися насмерть Драконом и Фениксом — всё равно что стоять с зажжённой спичкой над открытой бочкой с бензином.

Я едва заметно повёл взглядом по соседним подставкам и выставочным стендам, судорожно перебирая и оценивая ближайшие лоты.

Так… слева на полированном деревянном постаменте стояла изящная резная хризантема из слоновой кости. Хризантема… Япония… Императорская символика, шестнадцатилепестковая печать Императорского дома. Стоп! Опасно. Я понятия не имею, каковы личные политические и монархические взгляды господина Ивасаки. Если автор этой скульптуры накосячил с количеством лепестков или формой — это станет абсолютным, неконтролируемым провалом.

Чуть дальше на бархатной салфетке расположилась расписная керамическая ваза. Ваза… А если там фатальное несоответствие материала и традиционной техники обжига? Если американская глина расписана псевдовосточным глазурным узором? Снова мимо, опять рискуем наступить на минное поле матчасти.

Рядом прохаживались гости возле искусственного деревца бонсай из полудрагоценных камней и медной проволоки. Слишком декоративно и статично, на нём не построишь глубокую дискуссию.

И тут мой взгляд зацепился за большую графическую работу в массивной тёмной раме, висевшую на центральной акцентной стене зала.

Издали она смотрелась как абсолютно классическая японская гравюра эпохи Эдо в стиле укиё-э: багряный диск заходящего солнца, покрученное морским ветром колено старой сосны и величественная фигура самурая в традиционных доспехах о-рой. Но стоило присмотреться чуть внимательнее, как проявлялся явный авторский эпатаж.

Вместо шёлковых шнуров элементы доспехов самурая скрепляли тонкие оптоволоконные кабели, из-под стальной маски мэнгу пробивалось синеватое неоновое свечение кибернетического окуляра, а зажатая в руках катана имела выраженную высокотехнологичную, гранёную геометрию.

Вот оно! — мгновенно пронеслась мысль. Идеальный вариант!

Эта гравюра была откровенно «неправильной» с точки зрения строгого канонического японского искусства. Но она безупречно подходила под ту спасительную концепцию, которую я выстраивал! Это была не глупая ошибка от незнания матчасти, а нарочитый, осознанный поиск художником нового смысла.

Я сделал мягкий, приглашающий жест рукой в сторону картины, предлагая делегации проследовать за мной:

— Позвольте показать вам ещё один крайне любопытный лот, Ивасаки-доно. Работа молодого графика из Кливленда.

Японцы, привлечённые моим движением, синхронно развернулись и подошли к экспонату. Хаяси вплотную приблизился к раме, поправил очки и принялся въедливо разглядывать киберсамурая.

— Видите? — тихо заговорил я по-японски, вставая чуть поодаль от его плеча. — Издалека это абсолютная классика. Но стоит сделать шаг ближе… и перед нами проявляется футуристический образ. Самурай из далёкого, неизвестного будущего.

Хаяси чуть качнул головой, в его проницательных глазах промелькнуло сложное, смешанное чувство:

— Смелое прочтение… Но великие мастера прошлого не знали ни неонового света, ни этих металлических нитей.

— Совершенно верно, Ивасаки-доно, — подхватил я, аккуратно уводя разговор на безопасное поле чистых интерпретаций. — С точки зрения ортодоксального исторического искусства это полная аберрация. Но давайте будем честны перед самими собой: кто создавал все эти работы в зале? Гайдзины. Молодые американские юноши и девушки из Огайо, которых отделяет от вашей великой культуры гигантский океан и больше тысячи лет чуждого им культурного кода.

Я сделал паузу, давая словам опуститься на глубину, и продолжил мягким, доверительным тоном:

— Они не рождались в традиционных семейных додзё, не учились искусству чайной церемонии с раннего детства и, конечно же, ничего не понимают в тончайшем каноническом символизме Японии так, как понимаете его вы. Что с них взять? Они совершают ошибки, путают смыслы и смешивают эпохи. Но посмотрите на их искреннее устремление! Они ведь не пытаются осквернить или высмеять ваши традиции. Напротив — они настолько очарованы эстетикой и духом Японии, что изо всех сил пытаются осознать её. Пропустить через свой современный, технологичный американский опыт и найти в ней новые, живые прочтения. Разве само это устремление учиться, впитывать и с трепетом касаться чужой культуры не достойно искренней похвалы?

Хаяси Ивасаки надолго замер перед гравюрой.

В зале висела густая, напряжённая тишина. Стоявшая за нашей спиной Элиза Сворт едва дышала, а Элеонора у самого входа нервно сжимала в пальцах хрустальный бокал, не сводя с нас глаз.

И тут уголки губ старого японского топ-менеджера чуть приподнялись. Ледяное, давящее напряжение, висевшее над делегацией последние десять минут, растаяло в одно мгновение.

Хаяси повернулся ко мне и уважительно — чуть глубже, чем требовал обычный этикет, — наклонил голову:

— Ваши слова мудры и глубоки, юная душа. Мы, старики, часто забываем, что молодое дерево растёт иначе, чем древний бамбук. Они — гайдзины, верно… У них нет нашей памяти. Но они хотя бы пытаются смотреть в сторону Востока с открытым и искренним сердцем.

Он ещё раз бросил взгляд на киберсамурая и с тонкой, едва уловимой улыбкой добавил:

— Пожалуй, я лично поборюсь за эту графику на сегодняшнем аукционе.

Впрочем, этот короткий интеллектуальный спарринг вовсе не превратил нас в лучших друзей. В реальной жизни не бывает дешёвых клише, где иностранный миллиардер после пары удачных фраз мгновенно зачисляет незнакомого подростка в равные партнёры.

Элеонора в той дикой суматохе даже не подумала представить меня толком: «Вот ваш переводчик», — бросила она на ходу и унеслась к гостям. Ни моей фамилии, ни моего статуса, ни уж тем более упоминания о том, что я парень её дочери. Я же, следуя строгому японскому этикету, не стал выпячивать себя и называть имя без прямого вопроса.

В итоге для господина Ивасаки я так и остался безымянным, юным наёмным сотрудником. Из-за моей футбольной комплекции — высокого роста и широких плеч — я тянул лет на восемнадцать, но социальная иерархия соблюдалась свято. Хаяси обращался ко мне исключительно как «Юный разум» или «Молодая душа», выдерживая ту самую вежливую, но непреодолимую дистанцию, которую умудрённые опытом восточные патриархи сохраняют с толковым, но стоящим на порядок ниже слугой.

Наше мнение о той первой, спорной статуэтке с Драконом и Фениксом так и осталось диаметрально противоположным — он видел в ней непростительное нарушение канона, а я лишь неудачную попытку гайдзина прикоснуться к чужому искусству. Ни один из нас не изменил своей точки зрения ни на йоту. Но градус скандала был сбит, и мы пошли дальше по залу, обмениваясь короткими замечаниями к следующим лотам уже просто с позиции зрителей: «красиво», «непонятно» или «вычурная хрень».

Вскоре вокруг фигуры главы японской делегации начали кружить другие гости вечера — кливлендская элита в дорогих смокингах. Подходя для знакомства с Ивасаки, они наперебой отвешивали комплименты и вручали визитки.

И вот тут социальная механика проявилась во всей своей обнажённой полноте.

Для этих местных миллионеров я был абсолютно невидим. Предмет мебели, живой микрофон, холлбой. Считывая мой простой наряд — обычные джинсы да однотонное поло — и положение стоящего чуть позади переводчика, они даже не бросали в мою сторону взглядов. Диалог вёлся сквозь меня: гости смотрели исключительно в глаза Хаяси, а меня воспринимали лишь как досадную функцию передачи звука.

Любой обычный подросток на моём месте, наверное, сгорал бы от обиды. Но во мне говорил опыт взрослого корпоративного юриста из XXI века. Я прекрасно умел читать эти микродинамики статуса и власти. Никакой злости внутри не было — лишь сухая, холодная констатация факта: на этом ярмарочном празднике жизни, среди старых денег Огайо и азиатских корпоративных гигантов, я был абсолютно чужим.

И самое печальное заключалось в том, что ни Ванесса, ни Элеонора этого даже не замечали. Они были целиком поглощены суматохой вечера. Элеонора порхала между членами попечительского совета, а Ванесса, с замиранием сердца контролируя каждый шаг официантов, как раз давала своё первое в жизни интервью журналистке из местного глянцевого издания. Им было просто не до меня.

Наконец, над залом пролился мягкий, хрустальный перезвон бронзового гонга, извещавший о начале главной части программы — закрытого благотворительного аукциона.

Гости дружным потоком потянулись в дубовые двери центрального зала. На входе выстроились строгие распорядители с планшетами, пропускавшие внутрь только обладателей персональных именных карточек и VIP-номеров участников торгов.

Я остановился у тяжёлой бархатной портьеры. Ни карточки аукциониста, ни официального приглашения гостя у меня, разумеется, не было. Моя миссия переводчика на этапе экспозиции официально завершилась — в аукционном зале работал штатный диктор галереи, а господин Хаяси уже занимал своё VIP-кресло в первом ряду вместе с Генри Бэнкфортом.

Я посмотрел на Ванессу. Она стояла у самой сцены, взволнованная, невероятно красивая в своём вечернем платье, поддерживаемая матерью, и с восторгом смотрела на заполняющийся зал.

Понимая, что моё присутствие здесь исчерпано до последней капли, я не стал устраивать сцен или искать драмы. Поправив воротник своего простого поло, я тихо повернулся к нарядной толпе спиной и спокойно пошёл в сторону выхода — прочь из галереи, на прохладную ночную улицу Кливленда.

Я вышел из дверей выставочной галереи на прохладный ночной воздух Кливленда. Хм… надо бы как-то добираться до Солона. Пора домой.

Не спеша подойдя к монументальному чёрному «Линкольну», который привёз меня сюда полтора часа назад, я обратился к Оливеру, водителю Элеоноры, что стоял у машины, безупречно прямой и подтянутый:

— Мистер Колво, я закончил свои дела. Вы можете отвезти меня домой?

— К сожалению, мистер Коваленко, — с искренним сожалением, но с абсолютной твёрдостью ответил Оливер, — без прямого распоряжения миссис Бэнкфорт я не могу покинуть мероприятие.

— Понимаю. Без вопросов, мистер Колво.

Ситуация абсолютно нормальная: машина и водитель не мои, а значит, и командовать тут не мне. Устав не нарушают.

Элеонора была по уши занята гостями, пробиться к ней через плотный кордон кливлендской элиты, чтобы попрощаться или попросить машину, не представлялось возможным.

Конечно, можно было бы вызвать обычное такси — со своими фунтами веса, футами роста и приличной одеждой я выглядел как студент-первокурсник, так что проблем с диспетчером точно не возникло бы. Карманные деньги в кошельке имелись. Как там говаривал классик? «Деньги есть — можно поесть».

Но вокруг стоял тихий, остывающий после дневного зноя ночной Кливленд. А главное — он был именно ночным.

Я с юности любил неспешно ходить по ночным городам. В этом всегда кроется особая, непередаваемая магия — смотреть, как привычный суетливый мегаполис сбрасывает дневную маску, как затихает шум машин и как твой одинокий шаг гулким эхом отскакивает от молчаливых фасадов зданий. В этом есть что-то завораживающее и абсолютно бодрящее.

Так почему бы не прогуляться? Без конкретной цели, без жёсткого маршрута — ровно туда, куда глядят глаза. Мы находились в фешенебельном, абсолютно благополучном квартале: если не брести намеренно в сторону мрачных промзон и заводских окраин, никакой опасности ночной город в себе не таил.

На углу улицы я заметил подсвеченную стенд-карту для туристов.

— Отлично, — пробормотал я. — Посмотрим, где мы находимся и куда тут можно дойти.

Быстро прикинув в уме примерное направление вдоль побережья, я сунул руки в карманы и пошагал вперёд. Августовская ночь была истинно волшебной. Улицы пусты, редкие фонари выхватывали из тьмы кроны деревьев, а тишина таила в себе тысячу маленьких городских секретов. В этой тишине было даже нечто языческое — казалось, будто сама Навь тихо наблюдает за тобой из глубоких теней, оставшихся за спиной. Это бодрило, будоражило и приносило странное, забытое ощущение полной свободы.

Я спокойно гулял минут тридцать, наслаждаясь одиночеством, пока тишину не разорвал громкий звонок моего мобильника.

Я достал из кармана раскладушку. На внешнем монохромном экранчике высветилось: Элеонора Бэнкфорт.

Хм. Что опять произошло? Я защёлкнул крышку, приложил трубку к уху и с лёгкой иронией выдал в эфир:

— «Тиха кливлендская ночь, но бекон надо перепрятать»… Слушаю тебя, Элеонора. Какую ещё твою проблему нужно срочно решить?

— Алекс… — в трубке витала странная, задыхающаяся смесь растерянности и звенящего напряжения. — Какая ночь… какой бекон… Подожди, главный вопрос: ТЫ ГДЕ?!

— Честно? Не знаю, — спокойно ответил я, глядя на тень от одинокого тополя.

В трубке повисла звенящая, гробовая тишина.

— Элеонора? Алло, ты здесь?

— Алекс… — её голос прозвучал сдавленно, с каждым словом чеканя интонации. — ЧТО. ЗНАЧИТ. ТЫ. НЕ. ЗНАЕШЬ?!

— Буквально, — пожал я плечами. — Я не знаю, где конкретно нахожусь прямо сейчас. Точнее, где именно в глубинах Кливленда я нахожусь.

Я услышал, как миссис Бэнкфорт на том конце провода сделала глубокий, судорожный вдох и выдох, пытаясь вернуть себе привычный аристократический самоконтроль.

— Алекс. Я правильно поняла… что ты не в выставочной галерее?

— Абсолютно правильно.

— Ты бросил вечер?! Бросил меня и Ванессу?!

— «Бросил» — слишком сильное и эмоциональное слово, Элеонора. Что ты вкладываешь в этот термин?

— Ты без спросу покинул вечер! — возмущённо чеканила она. — Это прямой плевок мне и Ванессе в лицо!

— Хм… Знаешь, Элеонора, — я остановился под фонарём и похлопал себя по бокам, — я только что внимательно проверил свои карманы. И представляешь, чего я в них не обнаружил?

— Ну, расскажи!

— Приглашения. Для того чтобы без спросу что-то «покинуть», туда нужно быть как минимум официально приглашённым. А на дубовых дверях галереи, между прочим, было чётко написано: «Зарезервировано для частного мероприятия. Вход строго по именным приглашениям».

— Ты БЫЛ приглашён, Алекс!

— Нет, Элеонора, — мягко, но твёрдо возразил я. — Меня никто не приглашал на этот бал. ТЫ отдала мне жёсткий приказ поработать переводчиком для японцев. Это кардинально разные вещи.

— Делегация всё ещё здесь! — отрезала она. — А значит, и ты обязан быть тут!

— Твои дословные слова звучали так: «Алекс, ты нужен мне как переводчик на время презентации работ перед аукционом». Презентация успешно завершилась, начался закрытый аукцион. И поправь меня, если я ошибаюсь, но в галерею ты завела меня через технический вход для персонала. Поэтому, как только моя рабочая функция закончилась, я подошёл к твоему водителю и попросил отвезти меня в Солон.

— Так… Дай трубку Оливеру!

— Мистера Колво нет рядом со мной.

— ЧТО ЗНАЧИТ НЕТ РЯДОМ?!

— Оливер отказался везти меня без твоей личной команды. Я не стал беспокоить тебя или Ванессу — вы были целиком поглощены важными гостями, и я посчитал себя не вправе отвлекать вас по пустякам. Так что я просто ушёл. Ровно так же, как и пришёл — через задний вход для персонала.

— Алекс… где ты?! Скажи прямо!

— Где-то в глубинах Кливленда. Я не смотрел, куда иду. Решил на практике проверить древнее высказывание римлян про то, что все дороги ведут в Рим. Вот и иду.

В трубке опять наступила полная тишина. Но в этот раз она ощущалась совершенно иначе. Пока мы велеречиво фехтовали словами, я продолжал неторопливо шагать по ночному городу и действительно понятия не имел, где нахожусь. Прелесть 2003 года — в твоём мобильнике ещё нет встроенного GPS и Google Maps.

Неожиданно связь оборвалась — в динамике зазвучали короткие гудки.

Пожав плечами, я убрал раскладушку в карман и продолжил прогулку. Но не успел я пройти и сотни ярдов, как телефон снова зазвонил. Не глядя на экран, я защёлкнул клавишу ответа и выдал дурашливую корпоративную заготовку:

— Корпорация Kyuuten. «Люди — наше главное сокровище». Мы внимаем.

В трубке секунду висела тишина. А затем я услышал всхлип:

— Алекс… прости нас… нет, прости меня!

Звонила Ванесса. И она откровенно, навзрыд плакала.

Я мгновенно встал как вкопанный. Внутри всё похолодело, а затем взвилась быстрая, тяжёлая волна ярости.

КТО ПОСМЕЛ ОБИДЕТЬ МОЮ ВАНЕССУ?!

Кажется, я совершил фатальную ошибку и ушёл слишком рано! Пора возвращаться и намотать чьи-то кишки на кулак! Я резко развернулся на сто восемьдесят градусов, оглядывая улицу, чтобы понять, откуда пришёл, и быстро пошагал назад.

— Несс! Что случилось?! — чеканил я в трубку. — Этот Ивасаки опять решил поумничать над чьей-то скульптурой?! Решил, что раз он японец, то может развалить твой вечер?! Милая, дай ему трубку! Сейчас эта жёлтая обезьяна узнает, почему она обязана лизать сапоги белого человека!

— Иваса… что?! Алекс, нет! Не надо! — сквозь слёзы перебила Ванесса. — Господин Ивасаки молчит! Он… он только что купил ту бронзовую статуэтку с драконом, возле которой ты ему что-то долго объяснял, и ту гравюру с самураем! Купил за бешеные деньги! И сейчас стоит перед ними в холле и внимательно на них смотрит. Его коллеги попытались что-то вставить… я ничего не поняла, но интонация у них была такая глумливая… Так Ивасаки просто развернулся, посмотрел на этого человека, и тот сразу упал перед ним на колени! И стал биться лбом о пол! Мы хотели позвать тебя…, но не нашли! Обыскали всю галерею — тебя нет! Мама начала звонить тебе… я не слышала ваш разговор, но после него она страшно покраснела, помчалась к Оливеру, поговорила с ним, а потом… потом резко побледнела!

— Так… — мой мозг судорожно распутывал этот детектив. — Догэдза — это понятно. Ивасаки — тоже понятен. Но я совершенно не понимаю, почему плачешь ты! То, что японцы бьют поклон своему боссу — это для них культурная норма. Для нас дико, а для них — глубокое проявление иерархии. Но почему плачешь ТЫ?!

— Потому что я… я предала тебя! — всхлипнула Несса.

Так. Похоже, логика тоже решила прогуляться по Кливленду, но явно в другой его части. Фраза Ванессы про предательство запутала меня окончательно. В каком месте она меня предала?!

— Несс, милая… я, кажется, потерял..

— Что, Алекс?! КАК ПОТЕРЯЛСЯ?! — вскрикнула Ванесса, и тут же в сторону от микрофона закричала во весь голос: — МАМА! АЛЕКС В БЕДЕ! ОН ПОТЕРЯЛСЯ!

Я даже не успел вставить слово про то, что потерял смысл нашего разговора, а вовсе не то что я потерялся в городе! Ванесса, не сбрасывая вызов, накрутила Элеонору до терминальной стадии. Где-то на заднем фоне телефонной трубки прорезался стальной, командный баритон миссис Бэнкфорт:

— Джон! Тревога! Код два! Алекс пропал в городе!

Через секунду в динамике зазвучал чужой, сухой мужской голос — судя по всему, начальника личной службы безопасности Бэнкфортов:

— Принял! Оператор! Код два! Объект «Инкогнито»! Есть триангуляция по вышкам сотовой связи? Уже видишь его сектор?.. Точность — пара километров. Алекс на связи с Ванессой? Понял. Держать канал открытым! Ванесса, не бросай трубку, говори с ним непрерывно!

— Алекс! Не молчи! Говори со мной! — скороговоркой проговорила Ванесса. — Что ты видишь вокруг?! О чём ты разговаривал с Ивасаки?! Что там было с той статуэткой?!

Я опять не успевал вставить ни фразы. О том, что я только что вышел к нормально освещённому перекрёстку и вижу синий дорожный указатель, что хотел вызвать такси… Но Ванесса мёртвой хваткой держала линию.

На заднем фоне снова загремела Элеонора:

— Что?! Поняла, Джон! Ванесса, скажи Алексу, чтобы встал на месте и не дёргался! Что?! Зафиксировали Западный Кливленд?! Поняла! Ванесса, передай Алексу: он в безопасном спальном районе, там нет уличных банд, пусть остаётся на виду! Алекс, стой где стоишь! Всё хорошо, ты в безопасности! Мы тебя ищем и скоро найдём! Встань прямо под фонарь!

Совет, надо признать, дельный — для пятилетних детей, потерявшихся в парке. Я-то прекрасно понимал, где нахожусь, но раз уж они там поднимают на уши весь Кливленд… Аккурат по соседству со стендом-указателем как раз высился массивный столб уличного освещения. Я подошёл к нему и встал в пятно света.

В трубке опять пробился крик Элеоноры:

— Что, Джон?! Ты уверен, что пятнадцати групп хватит?! Джон, мы ищем ребёнка! Ну и что, что он выглядит так, будто при встрече с ним в тёмном переулке ты сам перейдёшь на другую сторону улицы?! Алекс — подросток! Поняла… у тебя больше нет свободных экипажей в Кливленде? Поднимай полицию! За что я плачу этим лентяям свои налоги?! Чтобы они мне штрафы за парковку выписывали?! Пусть поднимают вертолёт и патрульные машины! Ладно… я тебя поняла, полиция пока лишняя…

— Алекс, скажи, где ты! Не молчи, Алекс! — умоляла Ванесса.

— Я бы с радостью тебе всё рассказал, милая, но ты не даёшь мне даже слова вставить, — с улыбкой ответил я. — Передай, пожалуйста, Элеоноре и Джону, что я стою прямо под фонарём на пересечении Клифтон-роуд и Лейк-роуд.

— Мама! — выкрикнула Несса. — Алекс сказал, что он на пересечении Клифтон-роуд и Лейк-роуд!

— Поняла! — загремела Элеонора. — Джон! Алекс нашёл указатель! Клифтон и Лейк! Сколько?! Десять минут?! Джон, чтобы через пять минут они были там! Плевать на ограничения скорости, твои парни — профи, пусть отрабатывают свои зарплаты! Ванесса, передай Алексу: к нему уже идёт машина нашей СБ. Тёмно-синий «Шевроле Субурбан». Госномер заканчивается на 75. Старшая группы — Фиби. Она представится. Пусть держит линию и не садится ни в какие чужие машины!

— Алекс, милый! Жди, за тобой уже выехали! — выдохнула Ванесса. — Синий «Субурбан», в нём Фиби, номер на 75. Дождись её! И продолжай говорить со мной… Ты говорил про догэдза. Что это такое?

— Несс, ты уверена, что сейчас лучшее время для лекций по культурологии?

— Да, Алекс! Одиннадцать вечера — это самое идеальное время, когда я хочу знать, что такое догэдза! Ты ведь не откажешь своей принцессе? Мой Лекс?

Ну, когда тебя так искренне и трогательно просят, отказать невозможно. К тому же, судя по размаху, такси мне сегодня действительно не понадобится. И пока я стоял под фонарём на пустом перекрёстке, я с чувством, толком и расстановкой рассказывал Ванессе про древние японские традиции, иерархию и про то, что означает поклон лбом в пол в современной корпоративной культуре Токио.

Экипаж СБ прилетел ровно через пять минут.

Водитель «Субурбана» вызвал у меня искреннее профессиональное уважение. Судя по тому, насколько низко сидел монументальный внедорожник по отношению к асфальту, машина имела тяжёлое скрытое бронирование. А уверенно заправлять такой пятитонный броневик в городские повороты на скорости под сотню миль — это тебе не круги на треке наворачивать. Тут навыки вбиваются в мышцы потом и кровью.

Едва тяжёлый «Шевроле» с коротким визгом резины замер у тротуара, из него молниеносно выскочила группа из трёх крепких мужчин и одной женщины. Пока бойцы мгновенно рассредоточились по периметру, профессионально держа наготове короткие пистолеты-пулемёты HK MP5, ко мне быстро подошла женщина в строгом тёмном комбезе:

— Привет, Алекс. Я Фиби, старшая семьдесят пятого экипажа. Мы за тобой. Карета подана.

— Привет, Фиби, господа, — улыбнулся я, убирая телефон. — Впервые в жизни поеду на бронированном «Субурбане».

— Всё бывает в первый раз, — Фиби распахнула передо мной тяжёлую, толстую дверь и запрыгнула следом. Один из бойцов занял переднее пассажирское кресло, а двое других ловко разместились на откидных сиденьях в багажном отсеке. — А как ты понял, что машина бронированная? Она же со скрытым классом.

— Посадка, — ответил я, когда «Субурбан» с сочным урчанием V8 сорвался с места. — Машина сидит дюйма на три ниже стандартной. Обыватель не заметит, но я увлекаюсь автопромом и обращаю внимание на такие детали.

— Что ж, физику не обманешь, — хмыкнула Фиби, поправляя гарнитуру. — Масса бронекапсулы потребовала полной перестройки подвески. А чтобы этот монстр меньше кренился в поворотах, ему специально занизили центр тяжести. Всё-таки его цель — не покорять горы Аппалачи, а держать удар, так что проходимостью можно и пожертвовать.

До галереи мы долетели с ветерком.

Едва я вылез из броневика у парадного входа, как на меня буквально налетели Ванесса и Элеонора. Они принялись обнимать меня, гладить по плечам и наперебой извиняться за сегодняшнюю суматоху, бестактность и неразбериху.

Я, честно говоря, не сильно понимал, в чём конкретно они так сильно провинились передо мной, о чём искренне и сказал: никаких обид между нами быть не может по определению.

А чтобы окончательно разрядить обстановку, я обнял Ванессу за талию, посмотрел в её заплаканные, но счастливые глаза и с улыбкой произнёс:

— Знаешь, Несс… Чтобы загладить эту «ужасную вину», ты просто обязана пойти со мной на настоящее ночное свидание. Мы будем прогуливаться по ночному Кливленду — от заката и до самого рассвета.

Ванесса, вытирая слезинки, искренне и светло засмеялась и крепко обняла меня за шею, с радостью соглашаясь провести со мной целую ночь.

__________________________________________________________________________________________________________

P.S. Небольшое примечание от автора на полях:

Я наконец-то вернулся из творческого отпуска и снова в строю, но основную работу, увы, никто не отменял. В компании сейчас начался настоящий аврал — задач стало только больше, поэтому писать приходится в буквальном смысле в наплывах свободного времени.

Из-за этого у нас произойдет пара изменений:

График выкладки становится нерегулярным. Я сам пока не знаю, когда именно удастся сесть за следующую главу, поэтому фиксированного дня релиза обещат не могу.Размер глав может плавать. Я сам, как читатель и писатель, обожаю большие, «жирные» главы и буду изо всех сил стараться держать планку. Но жизнь есть жизнь — иногда будут выходить полноценные объемы, а иногда кусочки покороче, чтобы просто не заставлять вас ждать слишком долго.И главное: огромное спасибо каждому из вас, кто дождался меня с перерыва и продолжает читать мои книги. Ваша поддержка и внимание — это лучший стимул открывать ноутбук даже после самого тяжелого рабочего дня.

Остаемся на связи, продолжение обязательно будет!