Книга 2: Хранитель Равновесия

Часть первая. Синхронизация сбоит.

Год 5: Принц-Полукровка и Внутренний перекрёсток (1996 - 1997)

[Запись из дневника. Начало июля 1996 года. Минск. Моя комната.]

«Дом, милый дом. Как же я скучал, меня не было тут уже два года», — это была первая мысль. Но она быстро угасла.

В колонках орет «Firestarter». В клипе в черно-белом туннеле беснуется какой-то Кит Флинт (кто это вообще такой?), и я чувствую, что у меня в голове происходит то же самое.

Смотрю в зеркало. Оттуда на меня глядит моё, но в то же время и чужое лицо. Волосы отросли до плеч, висят паклей. Мою их каждый день (данные от первого «я» уже начинают просачиваться в память), но к вечеру они снова жирные. Мама ругается, говорит постричься, а «минский я» посылает всё к черту и делает музыку громче. Выгляжу как молодой Снейп, который фанатеет от рейва.

Раньше, возвращаясь домой, мы с ним (со мной?) синхронизировались за пару дней. Знания сливались, опыт становился общим. Но не в этот раз. В этот раз внутри меня война. Гражданская. Внутри меня (нас?) две личности, и за два года мы слишком сильно изменились.

«Минский я» изменился, а я… Я не знаю, остался ли прежним. Пока там учил руны и спасал замок, он здесь… Жил. По-настоящему. Драки, дискотеки, алкоголь. И она. Лена (или Катя? Черт, «минский» помнит имя, а я пытаюсь его забыть).

Закрываю глаза и вместо формул трансфигурации вижу ту ночь. Подъезд, запах дешевых духов и сигарет, шепот, тепло кожи… Это было просто. Это была физика. Гормоны. Секс. Для «минского» это победа, инициация, крутость. Но для меня, «хогвартского», это предательство.

Помню вкус губ Гермионы. Тот поцелуй в коридоре перед отъездом. Это было обещание. Это было самое чистое и важное, что случилось со мной за четыре года. А теперь чувствую себя грязным. Чувствую себя изменником. Как посмотрю ей в глаза, если помню, как руки другой девушки были у меня под футболкой? И ниже.

Меня бросило в жар. Часто раньше мечтал о таком, но не думал, что это будет так. Голоса в голове спорят. Довольно странно: нас будто трое — нейтральный арбитр и два оттенка души.

— «Расслабься, чувак, это жизнь! Ты мужик!» — орет один под биты Prodigy.

— «Ты предал её. Ты недостоин», — шепчет другой голосом совести.

Амулет на груди мертв. Он не просто разрядился, он словно выключился от перегрузки. Если в прошлом году он был ледяной, то сейчас он не ощущается вовсе. Моя двойственность, которая должна была быть моим даром, стала моим проклятием. Я схожу с ума. Реально схожу с ума.

Мне безумно захотелось, чтобы со мной была моя палочка. Одно движение — и я смог бы стереть себе память. Забыть этот стыд. Но палочки нет. Есть только я и музыка, от которой раскалывается голова.

[Запись из дневника. Август 1996 года. Минск. Вечер.]

Прошло уже больше месяца, как вернулся. Если раньше мне хотелось вернуться назад, то не в этот раз. Раздавлен, и чувство вины меня съедает.

Родители уехали на дачу. Я один. Сижу на кухне. Пью крепкий чай. Думаю. Что же пошло не так? Почему за два года так сильно изменился здесь дома? Что стало с тем парнем-мечтателем?

В голове шум. Помехи. Картинка перед глазами дергается. Пытаюсь вспомнить заклинание Очищения, чтобы убрать мусор со стола, но вместо этого рука тянется за пультом от стереосистемы. Магия уходит. Чувствую, как она вытекает из меня по капле.

Заиграл Onyx — «Bacdafucup». Басы бьют по ушам, заглушая мысли, но недостаточно сильно. У меня даже музыкальные вкусы изменились. Но, кажется, это нравится обеим частям меня.

«Минский я» доволен. У него репутация ловеласа. Но я-то знаю, сколько там правды, а сколько вымысла. Но «хогвартский я» воет от боли. Для него это не «поставил галочку» в графе «стать мужчиной». Для него это измена. Помню глаза Гермионы. Помню тот поцелуй. И теперь мне кажется, что испачкал это воспоминание.

Амулет на груди мёртв. Рад этому. Сам задушил его отклик и не хочу возвращаться. Как я посмотрю ей в глаза? Я — предатель. Я лжец. Лучше остаться здесь, спиться, стать обычным минским гопником, чем увидеть разочарование в её взгляде.

Но не только я изменился. Изменился весь мир тут, в Беларуси. Друзья стали другими, девочки, всё… Не узнаю ту Беларусь.

Звонок в дверь. Длинный, уверенный. Он вывел меня из мрачных мыслей. Вздрогнул. Милиция? Соседи из-за музыки? Пошел открывать, шаркая тапками, даже не выключив рэп.

На пороге стоял высокий старик. Строгий твидовый костюм-тройка, галстук, плащ перекинут через руку. Он выглядел как заезжий профессор из Оксфорда или БГУ, который ошибся дверью. Только глаза — синие, пронзительные, с какой-то усмешкой за очками-половинками. И длинная седая борода, аккуратно заправленная за пояс.

— Добрый вечер, Александр, — сказал он спокойно, перекрикивая «Slam! Da-duh-duh, da-duh-duh». — Музыка… энергичная. Полагаю, это крик души?

Завис. Дамблдор. Тут. В моём доме. Потёр глаза и помотал головой.

— Профессор… — голос хрипел. — Что вы здесь делаете?

— Путешествую, — сказал он спокойно, стоя на пороге. — Решил навестить и тебя. Ты пропал с радаров, мой мальчик. Твой огонь погас. Может, пригласишь меня на чашку чая?

Поспешно отступив, пропустил его внутрь. Он прошёл на кухню, оглядел гору немытой посуды и взмахнул рукой (без палочки). Музыка в комнате стихла, сам собой включился кран, губка принялась мыть посуду, а тарелки — расставляться по местам. Сел на табуретку, опустив голову.

— Он не погас. Я его потушил. Я не вернусь, профессор.

— Вот как? — Дамблдор сел напротив, не обращая внимания на липкую клеенку. — И что же держит тебя здесь? Или, вернее… что не пускает тебя туда?

Молчал. Сказать Дамблдору про ту пьянку на хате? Про весь тот год, что был у «минского» меня? Про то, что я чувствую себя последней сволочью? Хотя это был тот «я», с тех пор как я вернулся — ничего не было. Снова стал самим собой, но, как говорится, осадочек-то остался.

Он вздохнул и положил руку на стол. И тут увидел. Его правая рука была черной. Обугленной, мертвой, словно мумия. Поднял взгляд. В его глазах не было осуждения. Только усталость и понимание.

— Мы все совершаем ошибки, Алекс, — тихо сказал он, перехватив мой взгляд на руку. — Некоторые стоят нам руки. Некоторые — совести. Но прятаться от них — это не выход.

— Я… я изменился, — выдавил. — Там, дома… я сделал то, что…

— Ты вырос, — перебил он. — Ты прожил жизнь подростка 90-х. Грубую, грязную, реальную. Твоя вторая половина взяла свое. Это произошло из-за потери связи с тобой: твоё «я» лишилось своей лучшей половины, осталась другая.

— Я… я предал её, — шепнул. Имя называть не стал, он и так понял.

— Ты не давал обетов, — жестко сказал Дамблдор. — Ты не женат. Ты юноша, в котором живут две личности. Одна искала любви, другая — опыта. Твой «минский» опыт был… телесным. Без любви. Я прав?

Кивнул.

— Тогда это не измена сердцем. Это ошибка тела. Глупость. Урок. Но не повод хоронить себя здесь.

Профессор встал, подошел ко мне и коснулся холодного амулета своей здоровой рукой.

— В тебе сейчас война. Два голоса кричат, перебивая друг друга. Один хочет забыться, другой — служить. Но ты — не они по отдельности. Ты — это сумма. Ты — тот, кто совершает ошибки, и тот, кто их исправляет. Только вместе вы полноценная личность. Со своими плюсами и минусами.

Почувствовал тепло. Не от амулета, а от его руки.

— Синхронизация сбилась, потому что ты ненавидишь одну из своих частей и не можешь их соединить, — сказал он. — Прими его. Прими этого парня с длинными волосами, который хотел быть крутым на вечеринке. Которому нравится, когда девочки смотрят на него. Прости его. И тогда амулет заработает.

Закрыл глаза. Вспомнил ту ночь. Стыд. Грязь. А потом вспомнил Хогвартс. Гермиону. «Я идиот, — подумал. — Но я — это я».

Амулет дрогнул. Сначала слабо, потом сильнее. Тепло разлилось по груди, вытесняя холодный стыд. Голоса в голове, которые орали друг на друга всё лето, вдруг замолчали. Остался один. Мой. Кажется.

— Собирайся, — сказал Дамблдор, убирая руку. — У нас мало времени. И, Алекс… постригись. Или хотя бы вымой голову. Профессору Снейпу не нужны конкуренты.

Криво усмехнулся. Впервые за месяц.

— Хорошо, профессор. Я готов. Но с Гермионой… я не знаю, как я ей в глаза посмотрю.

— А это уже, мой друг, и есть взрослая жизнь, — он направился к двери. — Ответственность за свои поступки. Идем. Нас ждет трансгрессия.

[Запись из дневника. Август 1996 года. Лондон. «Дырявый Котёл».]

Огляделся — стоял один в тёмном переулке возле «Дырявого Котла». Дамблдора уже не было. Казалось, секунду назад мы ещё были в квартире в Минске, а теперь — бац, и Лондон. Меня слегка пошатывало, а к горлу подкатывала тошнота — трансгрессия через пол-Европы даром не проходит.

Выдохнул, обернулся и вошёл в паб. Здесь всё изменилось. Раньше это было весёлое, шумное место. Сейчас — тишина, как в склепе. Том, хозяин, выглядит постаревшим лет на десять, хотя он и так был немолод. Народу мало, все сидят по углам, шепчутся, косятся на дверь и друг на друга.

— Комнату, Том, — сказал, подходя к стойке. — Только денег с собой нет пока, всё в Гринготтсе. Но ты же меня знаешь.

Он молча кивнул и протянул ключ, не задавая вопросов. Даже не пошутил про мою причёску, хотя видел его выразительный взгляд.

Поднявшись в номер и бросив сумку, оглядел себя. Я был в том же, в чём меня забрал профессор: старые джинсы и мятая майка. И тапочки. Чёрт, я забыл надеть кроссовки.

Подошёл к зеркалу. Из отражения на меня смотрел голубоглазый парень с длинными каштановыми сальными волосами, в мешковатой одежде. Вылитый неформал из перехода, только гитары не хватает.

«Ну что, — сказал я своему отражению. — Начинается новый этап жизни».

Зеркало скривилось и ответило скрипучим голосом:

— Причешись, неряха! И майку заправь, смотреть тошно.

Хмыкнул. Волшебный мир, я скучал по твоему хамству. Первым делом — в душ. Смыть с себя пыль дорог, запах дешёвых сигарет (этот запах намертво въедается в одежду после наших дискотек, даже если сам не куришь) и воспоминания о том, кем я был последние два месяца.

[Запись из дневника. Август 1996 года. «Дырявый Котёл». Ночь.]

Не спалось. В голове крутились мысли, тело гудело от вернувшейся магии. Решил проверить свой главный секрет — анимагию. В конце 4-го курса, той грозовой ночью, превратился в зверя. Помню это ощущение мощи. Был чёрным ирбисом (или чем-то очень похожим) — быстрым, смертоносным, тенью, скользящей по камням. Это была моя боевая форма, козырь в рукаве. Но прошло полтора месяца, надо проверить.

«Ну что, — подумал, вставая с кровати. — Посмотрим, не забыли ли мышцы, как быть хищником».

Сосредоточился. Вспомнил то состояние потока. Тело скрутило привычной судорогой, кости затрещали, бросило на пол. Мир стал чёрно-белым, запахи ударили в нос. Но что-то было не так. Чувствовал себя… тяжёлым. Приземистым. Вместо грации — какая-то меховая неуклюжесть.

Подошёл к зеркалу, ожидая увидеть гладкую чёрную шкуру и горящие глаза убийцы. И застыл. Из зеркала на меня смотрел… шар. Меховой, серый, полосатый шар на коротких лапах. Это был кот. Но не обычный домашний Васька. Плоская голова, маленькие круглые уши, посаженные низко, густая шерсть, из-за которой казался толстым. И глаза… Глаза, в которых читалось презрение ко всему сущему. Зрачки не щелевидные, как у кошек, а круглые, человеческие.

Манул. Палласов кот.

Зеркало, которое до этого молчало, вдруг скривилось в гримасе и проскрипело:

— Ну и морда у тебя, дружок. Выглядишь как моль, которая переела шуб. Надеюсь, ты не собираешься линять на ковёр?

Попытался зарычать на наглое стекло. Вместо грозного рыка из горла вырвалось хриплое, сиплое шипение, больше похожее на кашель курильщика. Попробовал прыгнуть на стол. Прыжок вышел тяжёлым, чуть не снёс лампу.

«Твою ж дивизию», — подумал я (точнее, мой зверь).

Куда делся ирбис? Куда делась грация? Ответа не было, лишь догадка: ирбис был у той половины. Сейчас у меня раздвоение. Манул… Манул — это зверь-одиночка, который живёт в степи, прячется в норах, ненавидит суету и умеет выживать в лютый мороз. Он не атакует в лоб, он затаивается. Он вечно недоволен. Это моя «минская» часть. Уставшая и домашняя, которая хочет, чтобы от неё все отстали. Из-за сбоя амулета и раскола души эта часть перевесила.

Сел на задние лапы, посмотрел в зеркало с тоской. Почесал лапой за ухом. Ну что ж. Манул так манул. Зато шкура такая плотная, что, наверное, и слабое заклинание срикошетит. И когти всё-таки есть. Просто теперь я не благородный мститель, а злой пушистый партизан. Очень символично.

[Запись из дневника. Август 1996 года. Косой переулок.]

На следующее утро не сразу понял, где нахожусь. Проголодался, но надо идти сначала в банк — за вещами и деньгами. Не был уверен, сохранятся ли мои вещи после возвращения домой, поэтому решил заранее всё сохранить в своей ячейке. Надо было получить свою палочку, а то какой я волшебник без неё. С учётом моего внешнего вида скорее тут как сбежавший преступник из Азкабана.

Косой переулок производил удручающее впечатление. Если раньше это была ярмарка чудес, то теперь это напоминало Минск после развала страны. Часть лавок заколочена. Витрины разбиты или пусты. Везде плакаты с лицами Пожирателей смерти и инструкциями по безопасности. Люди не гуляют, а перебегают от магазина к магазину, опустив головы. Страх пахнет гарью и безнадёгой.

Пошёл в Гринготтс. Гоблины проверили меня так тщательно, словно пришёл грабить банк, а не снимать свои кровные. Когда достал из их хранилища свою 16-дюймовую палочку-дубинку, гоблин-провожатый уважительно хмыкнул. Видимо, грубая сила сейчас в цене. Забрал золото, все свои вещи. Как-то даже легче дышать стало.

Следующий пункт — парикмахерская. Или как у них тут это называется. Салон «Красивая причёска у мадам Бернлиш», прочитал я. На вывеске был знак палочки и длинных волос.

Поздоровавшись с милой пухлой женщиной возраста моей мамы, сел в кресло. Она спросила, как бы мне хотелось, но я что-то смущённо хмыкал. Тогда она стала щёлкать пальцами, и в зеркале стали меняться причёски и даже цвет волос. Когда зеркало показало ирокез, пришёл в себя и попросил ещё раз показать ту причёску, что была три или четыре щелчка пальцами назад. Чуть короче, чем было раньше, но зато стильная. Сказав, что эту, стал ждать ножницы и т. п. Но она опять щёлкнула пальцами.

И мои длинные пряди упали на пол. Я почувствовал физическое облегчение. Словно вместе с волосами отрезал кусок той «тёмной» памяти. В зеркале снова появился я — Алекс из Когтеврана. Серьёзный, собранный. Только глаза выдавали. В них осталась какая-то тень. Но я себе вполне понравился. Голубоглазый красавчик. Так, это явно мысли ещё «минского», никогда нарциссом не был.

Купил новую мантию (старая стала коротка, я вытянулся за лето). Теперь я готов. Осталось самое сложное: как встретить своих друзей и, главное, как посмотреть в глаза Гермионе. Также купил тут обувь и прошёл на магловскую половину купить нормальную одежду.

[Запись из дневника. Август 1996 года. «Дырявый Котёл».]

Пока ходил по переулку, узнал — сменился министр магии. Новый — Руфус Скримджер. Выглядит он внушительно: похож на старого льва с гривой седых волос и жёлтыми глазами. Ходит, опираясь на трость, хромает. В газетах пишут: «Человек действия», «Железная рука». После мямли Фаджа в котелке народ выдохнул: ну наконец-то пришёл боец-мракоборец, сейчас он наведёт порядок.

Смотрю на его фото в «Пророке», сидя в пустом баре, и не верю. У нас в истории тоже в тяжёлые времена появлялись сильные и волевые лидеры, но насколько Скримджер такой, чтобы перестать идти на поводу у системы и поднять всех на борьбу с Пожирателями?

Сегодня в «Дырявый Котёл» притащили стопку министерских брошюр: «Как защитить свой дом и семью от Тёмных сил». Фиолетовые такие, глянцевые. Почитал — и не очень понял, на кого это рассчитано.

Совет №1: «Установите охранные заклинания на жилище». Можно подумать, что если вас идёт убивать Волан-де-Морт или его банда, они вам помогут. Прочитал, что убили двух сильных волшебниц — они явно умели не только защитные чары ставить.

Совет №2: «Договоритесь с близкими о секретных вопросах-паролях, чтобы разоблачить Оборотное зелье». Идея здравая, но, думаю, и Пожиратели видят эти брошюры и знают, что нужно будет «выбить» из того, в кого будут обращаться. Вспоминаю лжепрофессора Грюма — его целый год никто не мог раскусить. Я бы посоветовал другое: спрашивать то, что невозможно выпытать. Мелкие детали, глупые ассоциации, старые шутки. То, что знает только душа, а не память. Эх, жаль, в прошлом году мой детектор исчез вместе со всеми вещами. А новый я так и не сделал.

Совет №3: «Если вы заметили странное поведение членов семьи (пустой взгляд, выполнение чужих приказов), немедленно сообщите мракоборцам. Возможно, они под Империусом». Ага. Конечно. Можно подумать, что успеешь это сделать.

Скомкал брошюру и кинул в урну. Спасение утопающих — дело рук сами знаете кого. Тем более что мой путь лежит в Хогвартс.

[Запись из дневника. Конец августа 1996 года. Магазин близнецов Уизли.]

Единственное яркое пятно во всём переулке — магазин «Всевозможные волшебные вредилки» братьев Уизли. Он сиял, как новогодняя ёлка посреди кладбища. В витринах что-то взрывалось, крутилось и сверкало. Даже огромная фигура, приподнимающая шляпу, выглядела как вызов всему этому мраку. А уж плакат с надписью: «Сам-Знаешь-Кто? Нет, Запор-У-Кого! Ощущение запора, охватившее нацию!» — заставил меня рассмеяться вслух.

Зашёл в битком набитый магазин. Да, контраст по сравнению с улицей разительный. Фред и Джордж заметили меня сразу.

— О! Наш когтевранский филиал! — заорал Фред (а может быть, это был Джордж). — Алекс! Ты жив!

Они пожали мне руку так, что чуть не оторвали.

— Слышали, ты делал нам неплохую кассу в школе, — подмигнул один из них. — Для тебя скидка, партнёр. Пошли в наш кабинет, обсудим заявку на этот год.

Улыбнулся. Впервые за лето — искренне. Эти рыжие психи — единственное, что осталось нормальным в этом мире. Мы немного поболтали о делах, о новых товарах (у них появились «Защитные шляпы», и сразу оценил идею — на это будет спрос). Договорившись о поставке и оставив им часть денег за товар, я вышел из кабинета.

И тут увидел её. Она стояла у полки с любовными зельями (иронично, да?) и что-то читала на флаконе. Джинни была рядом, а вот Рона видно не было — кажется, он спорил с близнецами у кассы насчёт цен. Гарри, если и был с ними, то где-то затерялся в толпе. Гермиона, словно почувствовав взгляд, обернулась. Увидела меня. Её лицо просияло. Она поставила флакон (чуть не уронив его) и быстро, пока никто не видит, сделала шаг мне навстречу.

— Алекс!

Замер. Да, постригся и был чисто одет. Возможно, был готов… Думал, что готов. Но внутри меня всё сжалось в ледяной комок. Стыд накрыл с головой. Щёки предательски вспыхнули. Во мне снова всплыла «минская» половина, и из глубин памяти стали мелькать картинки его любовных утех. Вот гад.

Вместо того чтобы подойти и обнять её, как сделал бы это в июне, я просто кивнул. Сухо. Сдержанно. Руки спрятал в карманы, чтобы она не видела, как они дрожат.

— Привет, Гермиона. Джинни.

Она остановилась, словно наткнулась на невидимую стену. Улыбка сползла с её лица. Увидела мои глаза — холодные, виноватые, чужие. Искала в них того парня, который целовал её и обещал писать, а нашла закрытую дверь. Я был уже не тем.

— Ты… ты как? — спросила растерянно, понизив голос, чтобы не привлекать внимания. — Где ты был? Я писала тебе, но сова вернулась…

— Дома, — отрезал. — Были дела. Связи не было.

Смотрела на меня, пытаясь понять, что случилось. Почему веду себя как чужой.

— Ты изменился, — тихо сказала.

— Время такое, — буркнул, глядя куда-то поверх её плеча. — Ты же читаешь газеты, Грейнджер. Война. Не до сантиментов.

Специально назвал её по фамилии. Чтобы ударить больнее. Чтобы она сама отошла. Потому что, если она подойдёт ближе, если я почувствую её запах… Сорвусь. Или расплачусь, или расскажу ей, какое я ничтожество. А этого делать нельзя. Но внутри души всё равно кричал голос: «Пусть она подойдёт, пусть!». А другой голос ехидно шептал: «И с ней тоже позабавлюсь». Меня чуть не вырвало от этой мысли. «Руки прочь от неё!» — мысленно рявкнул сам себе.

Она вспыхнула. В глазах блеснули слёзы, но она тут же вздёрнула подбородок. Гордая.

— Ты прав, — холодно бросила. — Не до сантиментов.

В этот момент к нам подошёл Рон. Руки у него были заняты коробками, лицо недовольное. Увидев меня, нахмурился. Он явно не был рад меня видеть, особенно рядом с ней.

— О, явился, — буркнул он без особой радости. — А мы думали, ты уже исчез навсегда. Идём, Гермиона, Гарри нас ищет.

Рон встал между нами как стена. Собственник. Гермиона бросила на меня последний, пронзительный взгляд и развернулась.

— Пойдём, Рон, — сказала ледяным тоном. — Нам тут делать нечего.

Ушли. Рон что-то бубнил ей, оглядываясь на меня с торжествующим видом, мол, «так тебе и надо». Джинни задержалась. Подошла ко мне и заглянула в глаза. Знала меня лучше, чем кто-то другой. И поняла, что делаю это специально. Виновато опустив глаза, вздохнул и опять посмотрел на неё. Слёз не было, но глаза блестели. Молча крепко сжала моё плечо — быстро, по-сестрински — и побежала за братом и Гермионой.

Они ушли. Я остался стоять среди фейерверков и смеющихся людей, чувствуя себя самым одиноким человеком на свете. «Так надо, — сказал себе. — Ей без тебя будет лучше». Но от этого было не легче. Повернув голову, заметил — на полке какая-то заводная игрушка качала головой, словно даже она не соглашалась с моим поведением. Хотелось кричать.

[Запись из дневника. Конец августа 1996 года. «Дырявый Котёл». Утро.]

Сидя у себя в комнате, ковырял вилкой яичницу и думал о том, как бездарно прошла встреча в магазине близнецов. Вдруг в окно постучали. Вздрогнул, схватился за палочку (рефлексы или нервы, сразу не поймёшь), но это была всего лишь сова. Обычная школьная сипуха.

Влетела, уронила конверт прямо в мою тарелку (спасибо хоть не в чай) и выжидательно уставилась на меня. Взял конверт. Тяжёлый пергамент, изумрудные чернила.

«Мистеру А. К..., Лондон, паб «Дырявый Котёл», комната №11».

Хмыкнул. Это был новый опыт для меня. Впервые за четыре года получаю письмо как нормальный человек, то есть волшебник. Раньше это было как в тумане: в первый год оно просто появилось в кармане, во второй и третий — всё происходило само собой, через амулет. В прошлом году узнал всё от Осси. А теперь — официальная единица бюрократической машины Хогвартса.

Вскрыв конверт, обнаружил список учебников для 5-го курса.

— «Справочник по заклинаниям, 5-й курс» Миранды Гуссокл.

— «Теория защитной магии»... стоп, нет. Слава Мерлину, в этом году нормальный учебник по ЗОТИ.

И приписка внизу: «Напоминаем, что в конце этого года состоятся экзамены С.О.В. Просьба отнестись с должным вниманием».

Откинулся на спинку стула. Пятый курс. С.О.В. Те самые экзамены, из-за которых даже Гермиона не спала и готовилась, пока занимался подпольным бизнесом. Гермиона... Вспомнил её, и моё хорошее настроение от письма растворилось. С.О.В., значит. Теперь моя очередь.

Странное чувство. Кажется, что Волан-де-Морт вернулся, люди пропадают, я сам — ходячая аномалия с расколотой душой и разбитым сердцем, а школа напоминает мне про экзамены. Есть в этом что-то успокаивающее. Мир может рушиться, но расписание уроков — это святое.

Дал сове кусок бекона (она выглядела довольной) и спрятал письмо. Ну что ж. Учебники куплю. Палочка есть. Совесть... не чиста. Но уж как есть. Новый год, новые вызовы. Выше нос.

Хотел уже выбросить конверт, но затем почувствовал, что там что-то ещё, и... что-то металлическое звякнуло о стол. Посмотрел на предмет. И забыл, как дышать. Серебряный значок с синей эмалью и буквой «С» (Староста).

Я? Староста факультета? Это какая-то ошибка. Или издёвка Дамблдора. Я, человек с расколотой душой, который всё лето пил и шлялся по «флэтам» в Минске? Я, который чувствует себя предателем? Я должен следить за порядком? Да я сам — ходячий беспорядок.

Меня накрыло холодом. Старосты ездят в специальном вагоне. Старосты патрулируют коридоры. Ведь старосты Гриффиндора — Рон и Гермиона. Значит, мне не удастся спрятаться. Мне придётся сидеть с ними на собраниях, ходить в патрули. Смотреть в её глаза и делать вид, что я просто «соблюдаю устав». Это пытка. Изощрённая пытка. Но отказаться нельзя. Это вызовет вопросы. Придётся играть роль. Снова.

Мне опять захотелось закричать: Дааааамблдор!!!

Часть вторая. Серебро и полуправда.

[Запись из дневника. Конец августа 1996 года. Лютный переулок.]

Мне нужно было решить проблему с перегревом карты и доделать нормальный переходник для зарядки амулета. Мои познания в физике (и советы из старых журналов «Юный техник») подсказывали, что нужен хороший теплоотвод. Лучший вариант в этом мире — гоблинское серебро. Оно не только впитывает яды, но и, как оказалось, отлично рассеивает магическое напряжение.

В официальных магазинах такое стоит как крыло от самолета, так что пришлось идти в Лютный переулок. Место дрянное, напоминает наши «блошиные рынки» начала 90-х, где из-под полы торгуют всем подряд. Нашёл лавку старьёвщика. Выторговал помятый серебряный кубок (явно гоблинской работы, хоть и старый) и горсть кристаллов для контактов. Вышел довольный, пряча добычу во внутренний карман. Теперь у меня есть всё, чтобы собрать схему.

И тут с кем-то столкнулся — мой свёрток упал, и рядом ещё чей-то. Присел и поднял свёрток, поднял глаза — и увидел сидящего перед собой Малфоя, который подбирал свой. По привычке напрягся, ожидая наезда. Рука сама дёрнулась к палочке в рукаве. Обычно Драко не упускает шанса пройтись по моей одежде или происхождению, особенно когда за спиной стоят его «шкафы» — Крэбб и Гойл. Я-то и сам высокий, но худой, и как в том анекдоте про ёжика — сильный, но лёгкий.

Но он был один. И выглядел… очень паршиво. Не было его привычного лоска: бледный, под глазами круги, кожа серая. Прижимал к груди какой-то продолговатый, небрежно завёрнутый свёрток. Посмотрел на меня, но во взгляде не было привычного высокомерия. Там был испуг. Даже не узнал меня сразу — просто поднялся и шарахнулся в сторону, как от прокажённого, и ускорил шаг, оглядываясь.

Проводил его взглядом. Странно. Загнанный взгляд человека, который понимает, что влип по-крупному, и выхода нет. Посмотрел на свёрток в его руках. Малфой держал его так бережно и одновременно с опаской, словно там была бомба.

«Не моё дело, — подумал. — У богатых свои проблемы». Но холодок по спине пробежал. Если даже слизеринский принц ходит с таким лицом, значит, дела совсем плохи.

[Запись из дневника. 1 сентября 1996 года. Хогвартс-Экспресс.]

Зря надеялся проскочить незамеченным — натянув капюшон, всё равно чувствовал, как на груди сияет этот чёртов серебряный значок с буквой «С». Он жёг мне грудь, как клеймо. Синдром самозванца во всей красе. Чувствовал себя шпионом, который надел чужую форму. Эдакий Штирлиц в тылу врага. Меня перехватил староста школы, и пришлось идти в вагон для инструктажа.

Вошел в купе. Там было битком. Сидели шестикурсники (теперь они для меня «старшаки»): Малфой с Пэнси Паркинсон (Малфой выглядел странно притихшим), наши когтевранские зануды — Энтони Голдштейн и Падма Патил (они сразу начали на меня коситься, мол, кого это назначили в пару к нам, младшим?). И… они. Рон и моя Гермиона. Были и другие новые старосты с других факультетов.

А рядом со мной, на месте для пятого курса Когтеврана, сидела она. Элизабет Вэнс. Бэт. Конечно, тут можно было сразу делать ставку, что будет она. Мы учимся на одном потоке. Она из тех, у кого конспекты расчерчены по линейке тремя цветами, а мантия всегда идеально выглажена. Красивая, строгая, правильная до зубовного скрежета. Настоящая «спортсменка, комсомолка и просто красавица», отличница боевой и политической подготовки. Окинула меня оценивающим взглядом поверх стильных очков.

— Опаздываешь, Алекс, — сказала ровным голосом. — И поправь воротник. Мы — лицо факультета, а не кружок по интересам.

— Привет, Бэт, — криво усмехнулся, но воротник поправил. Спорить с ней себе дороже. Ещё и волосы постарался пригладить.

И тут меня заметила Гермиона. Сидела у окна с папкой в руках. Увидев меня, дёрнулась, выронила перо.

— Алекс? — выдохнула. — Ты… ты староста?

В её голосе была такая надежда и радость, что захотелось провалиться сквозь пол. Она увидела в этом шанс. Общее дело, патрули, дежурства… Возможность поговорить.

Моя «хогвартская» часть рванулась к ней. Хотелось улыбнуться, сказать что-то тёплое. Но тут проснулась моя «минская» часть. Она не стала ныть, она начала насмехаться, ядовито шепча в ухо: «Ну давай, расскажи ей, как я проводил ночи. Посмотри ей в глаза и скажи правду. Слабо? Или будешь лгать? Но тогда ты ничем не лучше меня».

Застыл. Сказать правду не мог. Лгать ей, глядя в глаза, — не хотел. Оставалось только одно — закрыться. Сделал лицо кирпичом.

— Приказ директора, Грейнджер, — сухо бросил, не глядя ей в глаза. — Сам в шоке. Видимо, в Хогвартсе кадровый голод.

Сел рядом с Бэт, что было максимально далеко от Гермионы.

Всю дорогу чувствовал на себе два взгляда. Один — Гермионы. Растерянный, обиженный, прожигающий спину. Второй — Бэт. Критический, изучающий. Она явно решала, как будет меня «перевоспитывать».

— График дежурств, — Бэт сунула мне под нос пергамент. — Я взяла на себя отчёты, ты берёшь патрулирование коридоров после отбоя. У тебя… лучше получается убеждать нарушителей.

— Договорились, — кивнул. Лучше не спорить, да и бумажки — это не моё.

Как только инструктаж закончился, встал первым.

— Я патрулирую хвост поезда, — бросил Бэт и, не глядя на Гермиону, вышел в коридор.

В тамбуре чуть не столкнулся с Джинни. Шла быстро, но, увидев меня, замедлила шаг.

— Алекс… — её голос дрогнул. — Я хотела поговорить. Насчёт того дня… в магазине близнецов.

Замер. Внутри всё сжалось. Если кто и понимал меня, то это она. Может, это был шанс объясниться? Но тут рядом появился шестикурсник гриффиндорец Дин Томас.

— Джинни, ты где пропала? — сказал он слишком громко, будто нарочно. — Мы же договаривались!

Обернулась к нему, и в её глазах вспыхнуло раздражение.

— Дин, подожди минуту, я разговариваю!

— Разговариваешь? С ним? — Дин кивнул в мою сторону, и в голосе зазвенела ревность. — Ну уж нет, мы идём.

Почувствовал, как момент уходит. Джинни хотела поговорить со мной, но теперь её слова утонули в перепалке.

— Потом, Алекс! — бросила она, но Дин уже тянул её за руку.

Пошёл дальше по коридору, оставив их спор позади, сам негодуя от поведения этого парня. Через час добрался до своих — Осси, Финна и Ричи. Сорвал значок, сунул в карман и выдохнул.

— Ого! — присвистнул Финн. — Начальство в здании! Ты теперь власть, Алекс?

— Это же элементарно, Ватсон, — буркнул, падая на сиденье. — Нас четверо. Если никто из вас не староста, то, методом исключения, этот невезучий — я.

[Запись из дневника. 1 сентября 1996 года. Большой Зал.]

Когда наконец добрался до стола Когтеврана и упал на скамью рядом с Осси и Финном, значок старосты снял и сунул в карман — он жёг грудь даже через ткань. Староста факультета… Что дальше? Министр магии?

Бэт Вэнс, моя напарница-староста, села напротив. Посмотрела на мой помятый вид, поджала губы, но промолчала. Видимо, решила начать воспитательную работу завтра.

В зале было шумно, но как-то… нервно. Не было той беззаботности, как раньше. Студенты сбивались в кучки, шептались. Надвигающаяся опасность ощущалась даже здесь, среди свечей и золотых тарелок.

Дамблдор встал. Выглядел он плохо. Рука (та самая, чёрная) почернела ещё сильнее, хотя он и прятал её в рукав.

Представил нового учителя.

Гораций Слизнорт. Зельеварение.

Пухлый, даже круглый. Жилетка бархатная, пузо, глазки бегают. Напомнил мне Пончика из «Незнайки», который постарел лет на сто и отрастил шикарные усы.

А потом Дамблдор, видимо, решил всех добить.

— Профессор Снейп, — сказал он, и в зале повисла тишина, — займёт должность преподавателя защиты от тёмных искусств.

За столом Слизерина кто-то хлопнул в ладоши, но быстро заткнулся. Остальные сидели в шоке.

— Приплыли, — простонал Финн, ударившись лбом о стол. — Снегг на ЗОТИ? В год С.О.В.? Мы ещё будем с тоской Амбридж вспоминать.

Посмотрел на Снейпа. Он сидел с каменным лицом, но в глазах плясали торжествующие огни. Добился своего. Надеюсь, он так же хорош в защите, как и в зельеварении. Снейп строг, но отличный профессионал. Он же меня с нуля обучил варить, а сейчас я уже и сам делаю многие сложные составы. Без его уроков я бы ни за что не сварил зелье для анимагии.

Перевёл взгляд на гриффиндорский стол.

Гермиона суетилась вокруг Гарри, чинила ему очки или нос заклинанием. Выглядела обеспокоенной. И красивой. Чего это с Гарри? Опять влип?

Сердце заныло.

— Посмотри на неё, — прошептал голос в голове, тот самый, гадкий. — Заботливая. Мамочка. Представь, как она будет заботиться о тебе… если ты позволишь себе быть плохим.

«Заткнись», — подумал. Не помню где, но читал, что говорить в голове с самим собой — это не к добру. А особенно ссориться.

Схватил кубок с тыквенным соком и залпом осушил его, чтобы заглушить этот шёпот.

— Ты чего? — удивился Ричи.

— Пить хочу, — буркнул. — В горле пересохло.

[Запись из дневника. 2 сентября 1996 года. Спальня Когтеврана.]

Первая ночь в школе. Парни встретили меня как героя, когда я открыл чемодан.

Мы задернули пологи. Привычно наложил оглушающее на дверь и Муффлиато (заклинание от подслушивания) на зону кроватей.

Совет директоров «Мастерской» и «Лавки» в сборе. За эти годы мои соседи из смешных первоклашек превратились в настоящую банду... То есть в команду.

Слева сидел Финнеган «Финн» О'Рейли — наш директор по логистике и хаосу. За лето вытянулся, плечи стали шире (сказываются попытки попасть в команду загонщиком), но лицо осталось таким же хулиганским. На носу вечное пятно от сажи или чернил, а волосы торчат так, будто только что пережил взрыв котла. Он не может сидеть спокойно — постоянно крутит в руках мячик или, как сейчас, подбрасывает волшебную палочку.

Напротив расположился Освальд «Осси» Финч — наш главный бухгалтер и голос разума (иногда слишком занудного, с изрядной долей снобизма). Осси всегда выглядит так, будто уже работает в Министерстве, причем самим министром: пижама идеально выглажена, волосы прилизаны, на носу очки в дорогой оправе. Любит порядок и деньги. Сейчас сидел с блокнотом, расчерченным по линейке, и что-то подсчитывал своим дорогим пером.

— Значит, спрос вырастет втрое, — кивнул я. — Запретный плод сладок.

— А поставки? — Осси поправил очки, глядя на меня поверх линз. — Близнецы теперь в Лондоне, почту проверяют. Риски растут, Алекс. Нам придется поднять наценку за доставку.

И, наконец, в углу, в позе лотоса, сидел Ричи Стивенс — наш начальник службы безопасности и штатный мистик. Ричи — самый странный из нас. Худой, бледный, говорит всегда тихо, почти шёпотом, и смотрит не на тебя, а куда-то сквозь, словно видит твою ауру или завтрашний обед. Но его чуйка не раз спасала нас от Филча.

— Я договорился, — прервал их, показывая коробку с «Забастовочными завтраками». — Я теперь староста, досмотр был формальный. Но коробка хитрая: на ней чары незримого расширения и двойное дно. Откроешь — там всякий хлам, старые мантии. Но если нажать тут и тут, — я продемонстрировал парням секрет, — открывается настоящее хранилище.

Ричи медленно покачал головой, глядя на коробку расфокусированным взглядом:

— Рискованно... Вижу серебристый туман вокруг.

— Бэт Вэнс будет проблемой, конечно, — понял его намек. — Она глазастая и правильная. Но я возьму её на себя. Буду отвлекать патрулями и другими задачами старост.

— А как принимать заказы? — спросил Ричи, всё так же глядя в пустоту.

— Старая схема, — достал карточку от Шоколадной лягушки. — Протеевы чары. Только код сменим. Если на карточке Дамблдор надевает очки — товар прибыл. Если снимает — шухер.

Парни переглянулись и посмотрели на меня с уважением.

— Ты изменился, Алекс, — сказал Финн, перестав подбрасывать палочку. Он сказал это серьёзно, без обычной ухмылки. — Стал... жёстче. Взрослее. Даже взгляд другой.

Промолчал.

Если бы они знали, чего мне стоило это «взросление». И как дрожали руки, когда проходил мимо купе Гермионы, чувствуя её запах — пергамент, ваниль и озон.

Но бизнес есть бизнес. Без него было бы скучно. К тому же мне нужны галлеоны: магия амулета больше не снабжает меня ресурсами, как раньше. «Соцпакет» закончился. Приходится крутиться самому.

[Запись из дневника. Сентябрь 1996 года. Учебные будни.]

Помнится, раньше говорил, что люблю уроки в Хогвартсе, но это было до этого года. Пятый курс, год С.О.В. (стандарты обучения волшебству). Учителя словно с цепи сорвались. Заваливают домашними работами и повторениями. А я же ещё и староста, у меня лавка и ремонт, а замок тоже нуждается в помощи.

Зельеварение (Слизнорт):

После мрачных подземелий Снейпа кабинет Слизнорта кажется курортом. Светло, уютно.

Когда первый раз зашёл, мне показалось, что пахнет странно, но приятно: новой книгой (свежая полиграфия), жареной картошкой с грибами (как у бабушки в деревне!) и ещё каким-то неуловимым, но очень знакомым цветочным запахом. Я так и не понял, откуда несло картошкой в кабинете зельеварения, но аппетит разыгрался жуткий.

Сам Слизнорт похож на доброго дедушку, который любит рассказывать байки. Он и правда их рассказывает, некоторые даже ничего такие.

Но дед хитёр. Он мне напоминает футбольных агентов, что из толпы дворовых пацанов могут безошибочно выбрать талантливого игрока, чтобы потом на нем заработать.

Ко мне он пока присматривается. Варю зелья молча, чётко, по «своей» системе (всё на глаз, но в метрической системе, а не в этих дурацких унциях).

— Ого, — сказал он, проходя мимо моего котла с умиротворяющим бальзамом. — Нестандартная нарезка корней, мистер…?

— Алекс, сэр. Так больше сока. Сэр.

Он хмыкнул и пошел дальше, к своим любимчикам.

ЗОТИ (Снейп):

Оказывается, раньше Снейп был ещё спокойным. Но сейчас он в своей стихии. Больше не кричит, шепчет, и от этого шёпота стынет кровь.

— Тёмные искусства многолики, — вещал он на первом уроке, расхаживая как коршун. — Вы сражаетесь с многоголовой гидрой.

Гоняет нас нещадно. Никаких поблажек. Если раньше думал, что он строг, то теперь он как сержант-инструктор Хартман из того фильма про морскую пехоту, что я смотрел на кассетах. Только вместо винтовки — палочка.

Трансфигурация (Макгонагалл) и заклинания (Флитвик):

Макгонагалл сказала прямо: «С.О.В. — это ваш билет в жизнь. Не сдадите — пойдете мести улицы». Ну, или что-то в этом роде. Задала столько эссе, что у меня рука отваливается.

Флитвик учит заглушающим чарам (Силенцио). У меня получилось с третьей попытки заставить лягушку замолчать. Теперь она просто открывает рот, как рыба.

В общем, школа превратилась в завод по производству зубрил. И это хорошо. Когда голова забита формулами, в ней меньше места для мыслей о Гермионе.

[Запись из дневника. Сентябрь 1996 года. Лаборатория (8-й этаж).]

Наконец-то выкроил время (после вечернего патруля), чтобы заняться делом. Направился к гобелену.

Внутри всё было как раньше: верстаки, гул магии, запах озона. Моя личная бэтпещера, только в башне.

Достал карту из сумки и тот помятый серебряный кубок, что купил в Лютном у мутного старьевщика.

Задача: сделать теплоотвод.

Расплавил кубок в тигле (магический огонь — вещь!). Гоблинское серебро плавится странно — оно не течет, как ртуть, а словно переливается светом.

Затем трансфигурировал расплавленный металл в тончайшую сетку-рамку по размеру пергамента карты.

Самое сложное — нанести руны. Одно неверное движение — и серебро впитает магию руны неправильно, и всё взорвется к чертям.

Работал часа два. По сути, это напоминало пайку контактов на плате, только вместо паяльника — волшебная палочка.

— Руна Иса (Лёд) для охлаждения… Руна Соулу (Энергия) для отвода лишнего заряда…

Когда соединил рамку с пергаментом, раздалось шипение. Карта вспыхнула и… остыла.

Взяв её в руки, заметил, что она была приятно прохладной. Даже слишком — словно держишь кусок льда через ткань.

Дотронулся палочкой. Чернила побежали по бумаге, показывая точки людей (Филч на третьем этаже, Снейп у себя в кабинете). Карта работала идеально и не грелась.

— Вроде фурычит, — прошептал сам себе. — Ну, почти.

Карта была идеальна: подписи людей, цветовая подсветка. Осталось придумать, как сделать так, чтобы только я мог её использовать. Нужна надежная защита от взлома. Если кто-то чужой захочет узнать все секреты пергамента — пусть видит пустой лист или какую-нибудь ерунду. Надо будет поломать над этим голову.

[Запись из дневника. Сентябрь 1996 года. Суббота. Пустой класс.]

После поезда Джинни уже не раз пыталась поймать меня. То многозначительные взгляды на уроках, то попытки заговорить в коридоре. После той сцены в магазине близнецов и моей демонстративной отстраненности она не собиралась сдаваться.

Знал, что вечно бегать не получится. Джинни Уизли — это не тот человек, от которого можно просто отмахнуться. Если решила что-то выяснить, она это выяснит. Гриффиндорское упрямство в чистом виде. Опаснее своих братьев-близнецов. Рыжая, милая девочка, но когда надо — настоящая фурия.

Перехватила меня после обеда. Шел в башню Когтеврана, надеясь проскочить по боковому коридору (зря не посмотрел на карту!), как вдруг чья-то рука схватила меня за мантию и резко дернула в сторону.

Секунда — и я оказался в пустом классе заклинаний. Дверь захлопнулась, и Джинни тут же наложила запирающее заклинание.

Стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня так, как — если верить рассказам близнецов — смотрит их мать, когда они в очередной раз что-то взрывают на кухне.

— Хватит бегать, Алекс, — сказала твердо. — В поезде Дин помешал, но сейчас мы поговорим. Что происходит

Попытался включить «режим старосты»:

— Джинни, у меня патруль через полчаса, мне надо...

— Плевать я хотела на твой патруль! — перебила она. — Ты избегаешь Гермиону. Ты шарахаешься от нас всех. Ты ведешь себя как чужой. Почему?

Молчал. Смотрел в окно, где ветер гонял осенние тучи.

— Ты же мне как брат, — её голос стал мягче, но напор не исчез. — Мы с тобой с первого курса дружим. Я знаю, что ты не такой холодный сухарь, каким пытаешься казаться. Ты что-то скрываешь. Это связано с летом? С твоей поездкой домой?

Вздохнул. Сполз по стене и сел на пол. Джинни, не раздумывая, села рядом, прямо на пыльный каменный пол.

— Связано, — признал я.

— Ты... ты вступил к Ним? — шёпотом спросила. В её глазах мелькнул неподдельный страх. — К Пожирателям?

Горько усмехнулся.

— Нет, Джинни. Мне кажется, лучше бы я вступил к ним. Хоть не так больно было бы.

Не мог рассказать ей про раскол души, про амулет и Якорь. Она не знает про мою миссию, для неё я просто студент по обмену из Минска. Поэтому решил использовать ту самую полуправду, которую придумал для себя. Историю, в которую поверит любой подросток.

— Лето было... бурным, — начал, глядя на свои руки. — Я вернулся домой, в Минск. Друзья, вечеринки... Я сорвался, Джин. Понимаешь? Алкоголь, музыка, свобода...

Замолчал, подбирая слова, чтобы они не звучали как жалкое оправдание, хотя именно им и были.

— Была одна вечеринка. Я выпил лишнего. Очень лишнего. И там была девушка. Лена. Я даже толком её не знал. А утром... утром я проснулся в одной постели с ней.

Джинни молчала. Я не смел поднять на неё глаза.

— Это ничего не значило, — быстро добавил. — Вообще ничего. Просто физика, просто глупость. Но... я помню, как Гермиона писала мне письма. Как она ждала. А я... я чувствовал себя предателем.

Джинни вздохнула, обдумывая услышанное:

— Вы с Гермионой... вы ведь даже не встречались официально. Технически ты ей не изменял.

— Технически? — резко поднял голову и посмотрел ей в глаза. — Джинни, ты не знаешь всего. В конце года... в июне, перед самым отъездом... мы поцеловались. Я поцеловал, а она ответила.

Джинни округлила глаза.

— Поцеловались? — переспросила. — Она мне не сказала...

— Конечно, не сказала, это же Гермиона, — снова опустил взгляд. — Это был не просто поцелуй на прощание. Я обещал ей. Обещал быть рядом. Я дал ей надежду, Джин. А потом поехал и сделал... это. Поэтому я не могу к ней подойти. Я чувствую себя обманщиком. Я лжец, который нарушил слово.

Джинни долго смотрела на меня. В её взгляде удивление сменилось пониманием. Теперь ей стало ясно, почему я так мучаюсь.

— Вот оно что, — тихо сказала она. — Теперь понятно, почему она так убивается. Ты не просто пропал, ты оборвал всё на самом пике.

— Я знаю. Я идиот.

— Да, ты идиот, Алекс, — согласилась, но без злости, а с грустью. — Но послушай. То, что случилось в Минске — это ошибка. Большая, глупая ошибка пьяного подростка. Но истязать себя из-за этого и мучить её молчанием — еще глупее.

Встала и отряхнула юбку.

— Гермиона думает, что ты охладел. Что тот поцелуй был для тебя шуткой. Это делает ей больно каждый день. Ты думаешь, ты её защищаешь своим игнором? Нет, ты добиваешь её.

— И что мне делать? — спросил, поднимаясь следом. — Рассказать ей про Лену?

— Нет! — Джинни в ужасе замахала руками. — Мерлин упаси! Если ты расскажешь ей сейчас, она тебя проклянет, и я ей помогу. Просто... перестань быть ледяной статуей. Будь другом. Начни с малого. А со своей совестью разбирайся сам, не перекладывай это на неё.

Джинни подошла к двери, сняла заклинание.

— И Алекс?

— Что?

— Спасибо, что рассказал. Я никому не скажу. Даже Гарри. Но если ты обидишь Гермиону еще раз... я напущу на тебя Летучемышиный сглаз. И это не угроза. Это обещание.

Вышла.

А я остался стоять в пустом классе. Стало легче. Словно нарыв вскрыли. Всё еще чувствовал себя виноватым, но теперь хотя бы знал, что делать. Джинни права. Мое молчание — это не защита. Это трусость.

Тем более что эту ошибку совершил другой «я». И меня съедает изнутри именно то, что я изменил себе, своим принципам и идеалам. Я был другим и хотел быть им, но стал тем, кем стал. И это измена не только Гермионе, но и самому себе. От этого вдвойне больней. Ведь она увидит, что я изменился. И это может ей не понравиться.

Часть третья. Заземление: Манул в патруле.

[Запись из дневника. 17–19 сентября 1996 года. Дни рождения.]

17 сентября. Мне шестнадцать. Ненавижу дни рождения.

Кто бы мог подумать. Казалось, ходишь себе, живешь, вот тебе еще одиннадцать, а потом бац — и шестнадцать. Время скоротечно. Есть о чём задуматься.

В этот раз парни в спальне поздравили. Как-то первые годы удавалось увиливать, а потом они вычислили дату (ведь я их всегда поздравлял) и даже торт раздобыли с кухни — эльфы Когтеврана сговорчивые.

Финн подарил набор редких чернил, Осси — книгу по истории магии (зануда). А Ричи... Ричи вручил мне какую-то небольшую коробку и своим шепчущим голосом предсказателя сказал: «Открой, когда тебе действительно нужна будет помощь. Не раньше». Аж мурашки по телу пошли, ведь Ричи очень часто предсказывает всё по делу.

Мы сидели, шутили, я улыбался.

Но внутри — пустота.

Раньше, в этот день, всегда ждал... чего-то. Взгляда, слова от неё. Сегодня я сам прятался. Видел, как она смотрела на наш стол за завтраком, но уткнулся в тарелку.

19 сентября. День рождения Гермионы. Ей семнадцать. По меркам магов — совершеннолетие.

Сидела за столом в Большом зале и общалась с друзьями. Вроде веселая, но нет-нет да и бросит взгляд на вход. А я трусливо спрятался за спиной нашего семикурсника-баскетболиста — с его ростом точно бы в команду попал.

Не мог не подарить. Просто не мог. Но подойти открыто — значит разрушить ту стену, которую сам строил две недели. Просто боюсь того, что будет. Сейчас мы еще можем видеться и хоть как-то разговаривать, а вдруг узнает правду? И всё, конец.

Поэтому использовал «партизанскую тактику».

Сделал для неё книжную закладку. Не простую. Вклеил туда тонкую пластинку, на которую наложил Протеевы чары, и зачаровал её «магией поиска». Если положить в книгу и написать на корешке тему, закладка сама прыгнет на нужную страницу. Для Гермионы, которая каждый год перелопачивает тонны книг, это был ценный подарок.

Осталось незаметно подбросить. В запасах братьев Уизли было что-то вроде скатерти-невидимки. Если повернуть обратной стороной, то на десять-пятнадцать минут можно исчезнуть. Но размер маленький — только кошку спрятать. Хорошо, что их было много. Сшил их заклинанием вместе. Получился странный балахон. Правда, ткани чуть не хватило, пришлось передвигаться на корточках. Наверное, сейчас был похож на Карлсона, который гонял жуликов по крышам.Заранее договорился с Джинни, чтобы отвлекла Гермиону возле библиотеки.

Всё прошло по плану. Пока они разговаривали, я, крадучись в своем лоскутном одеяле, бесшумно скользнул рядом.

И тут меня накрыло.

Тот самый запах.

В нос ударил аромат из кабинета Слизнорта — тот третий, неуловимый, цветочный, который никак не мог опознать среди книг и жареной картошки. Теперь понял. Это был не ингредиент зелья. Это были её духи. Смесь чего-то весеннего, легкого и... родного. Даже голова закружилась на секунду, чуть не выдал себя.

Задержав дыхание, чтобы не поплыть окончательно, я опустил сверток в её приоткрытую сумку.

Анонимно. Без записки.

Уже отойдя, хлопнул себя по лбу: «Семён Семёныч!». Я же сделал обертку в сине-бронзовых цветах Когтеврана!

Но было уже поздно.

Ладно, может, не заметит? Или подумает, что это магия Хогвартса или тайный поклонник с моего факультета. Главное, чтобы у неё была эта вещь. И чтобы она улыбнулась.

Стоял в нише, уже сняв мантию, и смотрел, как она уходит. Запах всё ещё стоял в носу.

— С днем рождения, Гермиона, — прошептал я.

[Запись из дневника. Сентябрь 1996 года. Будни старосты.]

Моя жизнь превратилась в «День сурка». Уроки, библиотека, патрулирование.

Быть старостой — это не привилегия, это адский труд. Почему многие так хотят ими стать? Помню Перси Уизли, тот так гордился этим. С-староста. Тьфу. Ходишь по коридорам, шугаешь мелкоту, снимаешь баллы с особо одаренных, которые пытаются торговать моими же товарами (конкуренция мне не нужна). Водишь первоклассников с обеда и ужина, точно как в пионерском лагере, чувствую себя вожатым. Еще бы значок... Ах да, он у меня есть, тогда барабан и флаг.

С Гермионой у нас идет игра в кошки-мышки. Точнее, я — мышь. Хитрая, но очень трусливая.

Использую Карту. Как только вижу, что точка «Гермиона Грейнджер» движется в мою сторону, сворачиваю в другой коридор, прячусь за гобеленами или использую тайные ходы.

Это жалко. Знаю. Но не могу встретиться с ней лицом к лицу. Вспоминаю слова попугая Кеши: «Я жалкая и ничтожная личность». Как он это всё понимал, как тонко чувствовал.

При этом... слежу за ней. Издалека.

Вижу, как сидит в библиотеке, уставшая, обложившись книгами. Вижу, как отчитывает Рона.

Иногда иду по её маршруту через пять минут после неё. Просто чтобы уловить запах её духов в воздухе. Моя «минская» часть ржет надо мной: «Ну ты и маньяк, Алекс. Подошел бы и взял своё». А я просто хочу убедиться, что с ней всё в порядке.

[Запись из дневника. Сентябрь 1996 года. Суббота. Стадион.]

Сегодня был отбор в команду Гриффиндора. Гарри теперь капитан. Знал, что Гермиона будет там, поэтому тоже решил пойти. Сидел на самых верхних трибунах, натянул шапку, капюшон и замотал лицо шарфом. Полная маскировка.

Это был цирк. Куча народу, все орут. Гарри выглядел так, будто хочет всех проклясть.

Но самое интересное было на отборе вратарей.

Рон Уизли против Кормака Маклаггена.

Этот Маклагген — здоровый лось. Явно где-то качается, и бицепс у него, наверное, больше мозга. Наглый, самоуверенный. Летает, надо признать, неплохо, но много выпендривается. Часто делал финты возле трибуны Гермионы. Пару раз мне даже хотелось сбить этого Икара заклинанием.

Рон нервничал. Видел даже отсюда, как у него дрожат руки.

И тут случилось странное.

Когда Маклагген летел на последний мяч (должен был его отбить, это было элементарно), вдруг дернулся в воздухе, как паралитик, и пропустил гол.

Перевел взгляд на трибуны.

Гермиона.

Сидела, сжав руки в кулаки, и что-то шептала в рукав.

«Конфундус».

Узнал движение губ и палочки. Она заколдовала Маклаггена, чтобы Рон победил. Правильная, честная Гермиона Грейнджер сжульничала. Ради Рона.

Меня кольнуло где-то под ребрами. Острая, горячая игла ревности. Не верил, что она поступила так только лишь ради друга. Друзьям помогают подготовиться, а ради любимых идут на преступление.

Ушел со стадиона, не дожидаясь конца. Смотреть на их радость было физически больно.

«Минская» часть злорадно прошептала: «Видишь? Она выбрала своего рыжего. А ты — просто эпизод».

Заткнул этот голос. Нужно было куда-то выплеснуть свой гнев, обиду и разочарование. И, кажется, у появилась идея.

[Запись из дневника. Конец сентября 1996 года. Ночные коридоры.]

Этой ночью амулет стал горячим — таким, каким был на первых курсах. Это значило, что замку нужна моя помощь.

Когтевранская гостиная была безлюдна, даже последние зубрилы вроде Элизабет Вэнс наконец-то ушли спать.

Значит, можно спокойно выйти на ночную прогулку. Сверившись с Картой и убедившись, что у входа и на этаже никого нет, вышел, зашел в неприметную нишу и перекинулся.

Мир стал серым, резким и полным запахов. Больше не чувствовал себя проблемным подростком. Был манулом. Плотным, тяжелым сгустком мышц и меха, которому плевать на правила.

Не бежал — манулы не бегают без нужды. Перетекал из тени в тень, бесшумно касаясь лапами холодного камня.

Самое удивительное в анимагии — всё, что на тебе надето, и то, что в руках, становится частью того, в кого превращаешься. Амулет и палочку чувствовал где-то внутри, но колдовать не мог. Зато амулет теперь работал как навигатор, подавая сигналы телом: «горячо», «холодно», «очень горячо».

Нашел проблему у гобелена с единорогами. Стена вибрировала от напряжения, магия тут закручивалась в болезненный узел.

Палочка была не нужна. Просто лег рядом, прижавшись меховым боком к камню.

Я — Якорь. Я — заземление.

Почувствовал, как дикая магия проходит сквозь меня, успокаивается, выравнивается. Стена перестала дрожать. Замок мысленно выдохнул: «Спасибо».

Лениво зевнул. Машинально лизнул лапу и почесал за ухом. Черт, с инстинктами надо как-то бороться... Но работа сделана.

Будучи человеком, наверное, ничего бы не заметил, но у манула словно глаза на затылке и шестое чувство. Ощутил чей-то взгляд. Не злой, а просто изучающий, заинтересованный.

Медленно повернул голову. Точнее, пришлось разворачивать полтуловища — шея не как у людей, её почти нет.

В конце коридора сидел он. Живоглот. Огромный рыжий кот Гермионы с приплюснутой мордой. Мои новые чувства подсказали: это не простой кот, это полукнизл.

Мы замерли.

Два хищника в пустом коридоре.

Живоглот — умная тварь. Сразу понял, что перед ним не просто животное.

Подошел ближе. Его желтые глаза смотрели прямо в мои, круглые.

Шипеть не стал. Просто смотрел на него своим фирменным взглядом «Я презираю этот мир, и тебя в том числе». Насколько это вообще возможно с физиономией манула.

Обнюхал меня. Сначала настороженно, потом спокойнее.

Узнал запах. Запах того, кто дарил его хозяйке подарки. Да и пару раз она показывала его мне в гостиной.

Живоглот сел рядом, дернул драным ухом и... медленно моргнул.

Это был знак. «Свои».

От него пахло старыми книгами и её духами. Защемило сердце (даже в кошачьем теле).

Посидели так минуту — рыжий и серый, два стража в ночи. А потом он встал и ушел в сторону гриффиндорской башни. Охранять её сон.

А я пошел дальше. У меня еще вызов с пятого этажа. Лестница скрипит, надо успокоить.

[Запись из дневника. Конец сентября — начало октября 1996 года. Лаборатория.]

На уроках ЗОТИ Снейп гоняет нас по «Протего». «Щитовые чары — основа выживания», — цедит сквозь зубы. Мы стоим парами и кидаем друг в друга вялые заклинания. Скука. В реальной драке, пока ты будешь выписывать вензеля для щита, тебе уже прилетит или «Оглушающее», или «Авада», а то и похуже — кирпич в голову.

Думал, как же быть, и вспомнил те затертые до дыр видеокассеты с Джеки Чаном, которые мы смотрели в видеосалоне. Фильм «Пьяный мастер» и другие. Там он тренировался на деревянных манекенах — макиварах.

Решил собрать себе такой же. Из старых балок, пружин от сломанных часов и кусков доспехов. Выглядит жутко, зато работает. Бьешь по «руке» — он крутится и бьет тебя второй сзади. Учит уворачиваться, а не стоять столбом. Кажется, похожие штуки делали себе рыцари в Средневековье для тренировок.

Но тут есть проблема. Это удобно, чтобы отрабатывать физику и реакцию тела. Но мне надо учиться уворачиваться от заклинаний или ставить защитные чары на ходу. Деревяшка магией не стреляет.

А еще желательно делать всё это в движении, а не стоя на месте. Идей, как заставить манекен пуляться в меня лучами, пока нет. Надо порыться в библиотеке или в настройках комнаты.

[Запись из дневника. Начало октября 1996 года. Гостиная Когтеврана.]

Напрасно надеялся тихо проскользнуть в спальню после ужина (и визита в лабораторию), но не тут-то было. В гостиной меня ждала засада. Причем по всем правилам военного искусства.

Элизабет Вэнс сидела в кресле у самого входа, как паучиха в центре паутины. Перед ней летал пергамент с графиком дежурств, а перо яростно вычеркивало какие-то пункты.

Увидев меня, медленно сняла очки и посмотрела так, как смотрит Макгонагалл на тех, кто нарушает порядок на её уроке.

— Явился, — ледяным тоном произнесла. — А я уже думала подавать заявку на розыск. Или сразу писать в «Ежедневный пророк».

— Привет, Бэт, — попытался улыбнуться своей фирменной улыбкой в стиле «всё путем», но на неё это не действовало. — Был занят. Библиотека, С.О.В., сама понимаешь...

— Библиотека? — встала и подошла ко мне вплотную. Она была ниже меня, но сейчас казалось, что смотрит сверху вниз. — Во вторник ты должен был вести первокурсников с травологии. Их там двенадцать человек, Алекс! Двенадцать перепуганных детей, которые боятся собственной тени и путаются в мантиях!

Поморщился. Точно. Вторник. Тогда как раз доделывал манекен в лаборатории и совсем забыл про «детский сад».

— Извини, — буркнул. — Вылетело из головы. Но мы-то с тобой же как-то выжили. И вот — ты и я старосты.

— Вылетело? — её голос зазвенел. — Мне пришлось тащить их одной! Пивз кидался в нас мелом, лестница решила переехать на третий этаж, а девочка из семьи маглов чуть не расплакалась от страха. А где был мой напарник? Где был староста, который должен быть «защитой и опорой»?

Ткнула меня пальцем в грудь, прямо в значок, который я, к счастью, не забыл надеть.

— Ты носишь этот значок как украшение, К... А это работа. Если ты думаешь, что можешь спихнуть всё на меня только потому, что я «справлюсь», ты ошибаешься. Я не твоя секретарша и не твоя мамочка.

Смотрел на неё и думал: «Если снять очки и сменить цвет волос, она вылитая моя старшая сестра. Ох уж эти старшие сестры, везде достанут».

— Ну, Бэт, — заканючил и поднял руки, сдаваясь. — Ты права. Я накосячил.

— Ты не просто накосячил. Ты подставил меня, — она немного остыла, но взгляд остался колючим. — В следующий раз, если ты «забудешь», я лично пойду к Флитвику. И поверь, я найду такие слова, что ты будешь до конца года драить кубки в Зале наград без магии.

Сунула мне в руки пергамент.

— Вот график на следующую неделю. Хэллоуин — твой. Весь вечер. Следишь, чтобы никто не пронес на пир ничего взрывающегося или кусачего. И чтобы первокурсники дошли до спален живыми. Понял?

— Так точно, товарищ командир, — отчеканил.

Бэт вряд ли поняла отсылку, но фыркнула, развернулась и ушла к девочкам, идеально прямая, как струна.

А я стоял и думал: красивая она все-таки, когда злится. Жаль только, что характер — как у бультерьера, и память хорошая. Придется дежурить на Хэллоуин. Отвертеться не выйдет. Будто бы у меня других проблем нет. Эх.

[Запись из дневника. Октябрь 1996 года. Большой Зал / Хижина Хагрида.]

В замке становится неуютно. И дело не в погоде.

Золотой трон за преподавательским столом пустует уже третий ужин подряд. Дамблдора нет.

Попытался аккуратно спросить у нашей Серой Дамы, но она лишь посмотрела на меня своим пустым взглядом и прошелестела, что директор «идет путями, скрытыми от глаз». Полезно, ничего не скажешь.

Мой амулет реагирует на это нервозностью. Когда директор в школе, магический фон ровный, мощный. Когда исчезает, стены словно истончаются. Замок чувствует себя брошенным. И мне как «тайному защитнику» приходится гасить эти колебания самому.

Где он пропадает? Лечит свою черную руку? Или чем вообще занимается директор? Как-то раньше об этом не задумывался.

Хагрид тоже часто отсутствует, но его хотя бы вижу на уроках. Но там он сам не свой. Обычно с энтузиазмом рассказывает про всяких тварей, которые могут откусить тебе голову, а сейчас... Сейчас просто дает задание и садится на пень, глядя в сторону Запретного Леса. Глаза красные, опухшие, как два блюдца. Это, скажу вам, удручающее зрелище — когда такой гигант грустит.

Сегодня задержался после урока, когда все разбежались от дождя.

— Хагрид, — спросил, подходя ближе. — Случилось чего? Ты сам на себя не похож.

Он громко высморкался в платок размером со скатерть, звук был похож на гудок парохода.

— Эх, Алекс... — прогудел, шмыгая носом. — Тяжело это. Когда ты его с яйца вырастил... кормил... защищал... А теперь он угасает. И никто не понимает. Все боятся, ненавидят... А он ведь мне как родной.

Он махнул своей огромной ручищей в сторону чащи.

— Не понять вам. Для всех он монстр, а для меня...

Не стал лезть в душу. Мало ли каких монстров вырастил Хагрид за свою жизнь. Зная его — это может быть кто угодно, от мантикоры до дракона. Но видеть здоровяка таким разбитым — тяжело.

Хогвартс сейчас похож на корабль, с которого ушел капитан, а боцман в депрессии. И мы плывем куда-то в туман.

[Запись из дневника. Октябрь 1996 года. Коридор 8-го этажа.]

Шел в Лабораторию. Нужно было проверить стабильность амулета — еще не доделал новый переходник для зарядки, соединение барахлило.

В коридоре было пусто, но у гобелена с Варнавой Вздрюченным кто-то был.

Драко Малфой.

Стоял, прижавшись лбом к холодному камню стены. Его плечи тряслись. Он не видел меня. Услышал сдавленный всхлип, потом звук удара кулаком по камню.

— Ну же... откройся... черт бы тебя побрал... — шептал он срывающимся голосом.

В любой другой год я бы прошел мимо или кинул в него заклинанием щекотки. Но сейчас, когда во мне самом бились две половинки моего «я», мне как-то стали ближе чужие метания и страх.

Вышел из тени.

— Ты неправильно просишь, — сказал тихо.

Драко подпрыгнул, развернулся, выхватывая палочку. Рука у него дрожала. Лицо было мокрым от слез, но он тут же попытался нацепить свою привычную маску злости и высокомерия.

— Проваливай, когтевранец! Не твое дело!

— Опусти палочку, Драко, — я даже не дернулся. — Мы оба старосты, баллы друг с друга не снимем. А атаковать меня в коридоре... не думаю, что ты настолько псих. Пока что.

Он замер, тяжело дыша. В его глазах читался вопрос: «Чего тебе надо?».

— Тебе нужно место, чтобы спрятаться? — спросил я. — Или чтобы что-то спрятать?

Промолчал, но я увидел, что попал в точку.

— Комната слышит не слова, а твою нужду, — пояснил я, подходя ближе. — Перестань истерить. Сосредоточься. Представь то, что тебе нужно, так ясно, как будто от этого зависит твоя жизнь.

— Она и зависит... — вырвалось у него шепотом.

Посмотрел на него. Внимательно.

— Я видел тебя в Лютном, — сказал я.

Драко побледнел еще сильнее.

— Ты ничего не видел.

— Я видел достаточно. Послушай, Малфой. Мы не друзья. Но я знаю, каково это — быть одному против всех.

Прошел мимо гобелена три раза, держа в голове образ «Места, где можно спрятать всё что угодно».

Дверь появилась. Не моя, с шестеренкой, а другая — огромная, старая, дубовая. Вход в Склад забытых вещей.

Драко смотрел на дверь как на чудо.

— Иди, — кивнул я. — И не бойся. Я никому не скажу. У меня свои секреты в этих стенах.

Посмотрел на меня. Впервые без презрения. С каким-то странным, ломаным уважением.

— Почему? — спросил он хрипло.

— Я не знаю, что у тебя случилось, но видно, что это серьезно. Я видел твои глаза тогда и сейчас — в них боль и страх. Не могу тебе сказать почему, но знаю, что человеку в беде надо помогать, если можешь.

Он кивнул и шмыгнул в дверь.

Я остался в коридоре один.

Может, я ошибся и не надо было ему помогать. Но что сделано, то сделано. Да и чем это может навредить кому-то? Это всего лишь склад старого хлама.

[Запись из дневника. Середина октября 1996 года. Один день.]

07:00. Гостиная Когтеврана.

Не успел доделать свою зарядку, умыться и выпить кофе, как уже появилась Бэт Вэнс. Она стояла у выхода, сверяя списки первокурсников с часами. Выглядела безупречно, что бесило неимоверно.

— Опаздываем, напарник, — даже не обернулась. — У тебя галстук сбился.

Поправил галстук. Собрал сонную мелкоту в кучу. Они боятся лестниц, боятся Пивза, боятся опоздать. Чувствую себя пастухом. Не помню, чтобы нас так опекали.

— В колонну по двое! — рявкнул я. — Кто отстанет — того съест кальмар.

Бэт закатила глаза, но промолчала. Метод кнута работает быстрее её пряников.

11:00. Перемена во дворе.

Между Травологией и Заклинаниями пересекся с Джинни. Выглядела замученной.

— Слизнорт, — выдохнула она, падая на скамейку рядом. — Опять зазывал на ужин. «Клуб Слизней». Это какой-то паноптикум, Алекс. Забини любуется своим отражением в ложке, а Маклагген... это вообще финиш.

Напрягся. Фамилия знакомая. Вратарь-выпендрежник.

— Что с ним?

— Жрет как тролль и выглядит так же, а в перерывах пытается кадрить Гермиону, — фыркнула Джинни и забавно скорчила лицо. — Видел бы ты, как он перед ней хвост распушил. «Я то, я сё, у меня дядя в Министерстве». Смотреть противно.

У меня внутри всё похолодело. Ревность кольнула острой иглой. Значит, этот качок решил подкатить к ней всерьез.

— А она? — спросил, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Терпит. Вежливая же, — Джинни хитро покосилась на меня. — Но выглядит так, будто хочет его проклясть. Тебе повезло, что Слизнорт тебя проглядел.

— Это и хорошо, у меня и без него дел невпроворот. Учеба и быть старостой — это не так просто, Джинни.

А сам подумал, что, может, и надо было бы стать заметнее и самому проследить за Маклаггеном на этих вечеринках.

15:00. Патруль.

Ходил по коридорам третьего этажа. Забрал у третьекурсников из Пуффендуя «кусачую тарелку». Самое смешное — я знаю, что они купили её через мою же сеть.

— Конфисковано, — сказал строго. — Это опасно.

— Но мы же... — начал один.

— Еще слово — и минус десять очков. Брысь.

Тарелку сунул в сумку. Верну в оборот через неделю. Безотходное производство.

Разнял драку двух слизеринцев и гриффиндорца. Магия летала во все стороны. Пришлось применить щитовые чары между бузотёрами и пару подзатыльников. Грубо, зато эффективно.

19:00. Собрание старост.

Самая тяжелая часть дня.

Мы сидели в кабинете старост школы. Занял место в углу, рядом с Бэт.

Напротив сидели они. Рон и Гермиона.

Гермиона что-то писала в блокноте, но я чувствовал, как она на меня смотрит. Взгляд был тяжелым, вопросительным.

Я упорно изучал трещину на столе. Совесть грызла изнутри: «Посмотри на неё, трус. Улыбнись хотя бы». Но сидел с каменным лицом.

Малфой, развалившись в кресле, цеплял Рона:

— Слышал, Уизли, ты теперь вратарь? Поттер тебя по дружбе взял. Жалкое зрелище.

Слизеринские старосты засмеялись. Уши Рона стали пунцовыми. Он сжал кулаки. Гермиона положила руку ему на плечо, удерживая.

Видел, как ей неприятно. Хотелось встать и заткнуть Малфоя. Но промолчал. Это их разборки. Если бы Малфой к ней полез — другое дело, а так мне плевать на этого рыжего. Он не его сестра Джинни и не близнецы.

23:00. Лаборатория.

Редкое чувство, когда ты один. Чем плох Хогвартс — так это тем, что тут, кроме туалетов (и то, когда там нет привидений), невозможно побыть наедине с собой. Поэтому очень рад, что у меня есть эта комната. Хотя бы на час или полчаса могу выдохнуть.

Верстак, тишина, гул Кристалла. Что еще надо парню для счастья?

Пытался собрать новый переходник для зарядки амулета. Старая схема грелась и искрила. Нашел в книге чертёж «магического моста». Если использовать медь и руну Уруз, проводимость будет лучше.

Спаял контакты (заклинанием). Подключил. Амулет завибрировал ровно, без скачков.

— Есть контакт, — выдохнул.

Теперь зарядка занимает полчаса, а не два. Прогресс.

00:00. Ночной замок.

Возвращался в башню. Почувствовал, как пол под ногами дрожит.

На пятом этаже исчезающая ступенька «залипла» в промежуточном состоянии. Магия там запуталась, как леска.

Сел на ступеньку. Приложил руку.

Как обычно, когда я рядом (а может, это дело в амулете), эти сгустки магии успокаиваются. Втянул в себя лишнюю энергию, распутал узлы, а остатки впитались в амулет. Ступенька встала на место с глухим щелчком.

— Спи давай, — похлопал по камню.

Замок успокоился.

День закончен. Я выжат как лимон.

Завтра всё по новой.

Часть четвертая. Эхо создателя.

[Запись из дневника. Середина октября 1996 года. Коридор 2-го этажа.]

Полный тупик. Мой «Ванька-встанька» хорош, чтобы набивать магические кулаки, но он просто кусок железа и дерева. Мне нужно было, чтобы он мог кидать в меня заклинания. Чтобы я мог учиться уворачиваться от них и ставить щит.

Перерыл библиотеку в поисках «Автономных боевых чар» или чего-то подобного. Пусто. Все книги пишут про големов и оживлённые статуи, но это примитив. Эх, сейчас помощь Гермионы не помешала бы. Кто-кто, а она точно подсказала бы. Она или знает всё, или знает, где найти. Такая у неё суперспособность.

Злой и уставший после патруля, шёл в башню. И, как назло, наткнулся на директора. Нет, так-то он мировой дед, волшебник крутой и все дела, да и помогает мне много, просто я не в духе.

Дамблдор стоял у окна и смотрел на тёмный лес. В ночном колпаке выглядел безобидно, но заметил, как он спрятал почерневшую руку за спину, едва услышав мои шаги.

— Не спится, Алекс? — спросил он, не обернувшись.

— Патрулирую, сэр, — буркнул. Сам подумал: будто бы он не знает.

— И как успехи? — повернулся, сверкнув очками. — Я слышал, в замке стало... тише. Ваши методы хоть и неортодоксальны, но эффективны.

— Стараюсь, сэр. Только вот с некоторыми задачами тупик.

Сам не понял, зачем это сказал. Но он умеет вытягивать слова.

— Тупик? — переспросил он.

— Я пытаюсь настроить манекена, деревянного болвана, на тренировку и хочу, чтобы он сдачи давал, сэр. Но пока ничего не выходит.

Дамблдор хмыкнул. В его взгляде мелькнуло что-то жёсткое, оценивающее.

— Ты ищешь схему, Алекс. Ты видишь в магии механизм. Шестерёнки, рычаги. Это твой дар, но и твоё ограничение.

Он подошёл ближе.

— Та Лаборатория создавалась не по чертежам. Она создавалась на чистой воле и амбициях. И там есть... отпечаток личности.

— Личности? — не понял я.

— Любая сложная магия хранит тень своего творца, — тихо сказал он. — Если ты хочешь, чтобы комната ответила тебе, перестань её ломать, договорись. И, может быть, тот, кто создал её, ответит.

Кивнул мне и пошёл прочь по коридору, оставив меня в недоумении.

— Спокойной ночи, — донеслось из темноты.

Стоял и переваривал. «Обратись к тому, кто создал». Создателей было двое. Дамблдор и Гриндевальд. Но Дамблдор здесь, и он явно не собирается мне просто так помогать, а значит... Посмотрел на амулет. Дамблдор ещё в первый мой год сказал, что это творение Гриндевальда. Точнее, это их совместная работа. Но идея — Гриндевальда.

Значит, это не просто связь с замком, но, возможно, магический ключ. Может быть, кристалл не только заряжает амулет и позволил мне использовать карту, но и что-то ещё? В прошлый раз, по сути, взломал его, когда делал карту. Я не знал, есть ли там «режим тренировки». Но точно знаю, что мне надо попробовать.

[Запись из дневника. Середина октября 1996 года. Тот же вечер. Лаборатория.]

Влетаю в комнату, на ходу запирая дверь заклинанием. Мой «Ванька-встанька» стоял в углу, раскинув деревянные руки, словно в немом укоре. Подошёл к кристаллу и убрал все свои самодельные проволочки и переходники. Мне по-прежнему приходится раз в шесть-семь дней ходить подзаряжать амулет. Впервые не пытался что-то припаять или перенастроить. Решительно достал амулет. Он был тёплым.

Прижал его к гладкой грани камня. Металл к кристаллу. И ничего. Попробовал ещё раз, но в этот раз сосредоточился. Стал передавать свои мысли и эмоции. Концентрироваться на злости, которая копилась во мне с лета. На страхе за друзей. На желании стать сильнее, чтобы не быть просто наблюдателем. «Мне нужен тот, кто создал это. Мне нужно понять, как управлять этим».

Минут пять так стоял, уже начал в душе терять надежду, как вдруг амулет нагрелся так, что обжёг ладонь, но я не отдёрнул руку. Кристалл отозвался низким гулом, от которого задрожали верстаки. Свет внутри камня закрутился вихрем и выплеснулся наружу. Воздух в центре комнаты сгустился. Никаких надписей, никаких цифр. Просто магия обрела форму.

Передо мной возникла фигура. Полупрозрачная, сотканная из серебристо-синего тумана, но очень чёткая. Молодой парень. Светлые волосы, наглая ухмылка, расслабленная поза хищника. Тот самый из моего видения 1899 года. Геллерт Гриндевальд.

— Долго же ты возился, — произнёс он. Голос звучал странно, с лёгким эхом, будто из колодца. — Альбус сделал тебя слишком осторожным. Или ты просто тугодум?

Отступил на шаг, выхватив палочку (рефлекс).

— Ты кто? Призрак?

— Я — Эхо, — фыркнул, оглядывая комнату хозяйским взглядом. — Воспоминание, вплавленное в магию. Тень, которую оставил создатель, чтобы присматривать за своим творением. Ты пришёл с моим амулетом. Чего тебе надо?

Опустил палочку, но не убрал.

— Мне нужно тренироваться. Изучать боевую и защитную магию. Реально драться, а не махать палочкой по учебнику и кричать: «Остолбеней!». Этот... манекен, — кивнул на «Ваньку», — сдачи не даёт.

Гриндевальд (или его Эхо) посмотрел на моё деревянное творение и рассмеялся. Зло, лающе.

— Дрова? Ты тренируешься на дровах? — покачал головой. — Магия — это воля, мальчик. Это власть. Если ты носишь мой знак, ты не должен позорить его слабостью.

Он щёлкнул пальцами, и «Ваньку» разнесло в щепки ударной волной. Даже глазом моргнуть не успел. «Прости, Ваня, ты был хорошим манекеном», — пронеслась мысль.

— Вставай в стойку, — скомандовал он. — Посмотрим, из чего ты сделан. И предупреждаю: я сдерживаться не умею.

[Запись из дневника. Октябрь 1996 года. Коридоры.]

Октябрь в Хогвартсе в этом году — это сплошные дожди, холодные коридоры и Бэт Вэнс, которая стала моим личным кошмаром. Я думал, что быть старостой — это просто дежурства, отчёты и роль няньки для первокурсников. Но оказалось, что у меня теперь есть личный надзиратель. Такое ощущение, что Амбридж сгинула, но её дух вселился в Элизабет. Надо бы отправить сову в Лондон проверить.

Раньше главной проблемой был Филч. Старик совсем обезумел со своими Детекторами Скрытности — теперь на входе в замок тебя обнюхивают так, будто ты несёшь в кармане как минимум яд василиска. Но Филча можно обмануть, он предсказуем. А вот Вэнс…

Каждый раз, когда пытаюсь встретиться с клиентами, она появляется как из воздуха.

— Алекс, — её голос звучит ровно, как приговор, — у тебя опять подозрительно много народу вокруг. Разойдитесь, господа, у нас не ярмарка.

И толпа тут же рассасывается. Никто не хочет проблем со старостой факультета, особенно сейчас, в это неспокойное время.

Мои друзья уже ноют.

— Да что за напасть! — бурчит Осси. — Мы только начали договариваться, а эта Вэнс приходит и всех разгоняет.

— Она чувствует запах денег, — добавляет Финн, нервно оглядываясь на портретную галерею.

Ричи только мычит. Даже его талант прорицателя не помогает угадывать появления этой фурии. Мне кажется, у него даже комплекс начал развиваться, вот-вот — и он, как профессор Трелони, начнёт пить с горя херес.

Вижу, как клиенты начинают шарахаться. Вместо того чтобы спокойно передать товар, приходится устраивать целые спецоперации. Теперь мало обойти Филча с его детекторами, нужно ещё и не попасться на глаза Бэт. Мы меняем места встреч, прячем пакеты в старых книгах в библиотеке, используем отвлекающие заклинания. Но она всё равно оказывается рядом.

— Алекс, — говорит она, глядя мне прямо в глаза, — у тебя слишком много «случайных» встреч для того, кто должен патрулировать коридоры.

Киваю, изображая покорность, но внутри всё кипит. Если так пойдёт дальше, моё дело пойдёт ко дну. Причём как Лавка, так и Мастерская.

И самое обидное — она делает это не из злобы. Она не Филч, который наслаждается чужими мучениями. Просто верит в порядок. Для неё Хогвартс сейчас — это храм дисциплины, который она обязана защитить от любого хаоса. Даже если этот хаос — всего лишь пара флаконов с тоником или настойка для памяти.

[Запись из дневника. Середина октября 1996 года. Уроки.]

Сегодня Хагрид на УЗМС показывал нам нюхлеров. Чёрные, пушистые и на вид милые существа с длинными носами. Но питают страсть ко всему блестящему, как сороки на стероидах. Джинни (у них был совместный урок с нами) играла с одним, пытаясь отобрать у него свою заколку. Луна сидела в сторонке и о чём-то разговаривала со своим зверьком, и тот, кажется, понимал и даже отвечал кивками.

Другие ребята тоже носились со своими питомцами. Хагрид объявил соревнование: кто найдёт зарытые лепреконские галлеоны, получит приз. Все сильно воодушевились. Всё бы ничего, только от ночного дождя земля размокла, и мы по щиколотку проваливались в грязь. Но Хагриду всё нипочём, только умильно наблюдал, как Колин Криви убегает от своего нюхлера — тому приглянулась пряжка на его ремне.

Подошёл к Луне.

— У него очень гармоничная аура, — сказала, поглаживая чёрную шёрстку.

Я не уверен, что у нюхлеров вообще есть аура (скорее, только жадность), но спорить с Луной — дело бессмысленное. Да и ей виднее.

После урока едва успел на Древние Руны. Профессор Бабблинг сегодня дала нам переводить отрывок из «Старшей Эдды». Руна Гебо у меня опять перепуталась с Вуньо, и получил привычное замечание. Бэт Вэнс сидела рядом и делала всё безупречно. Она, даже не поднимая глаз от пергамента, шепнула:

— Алекс, у тебя ошибка в третьей строке. Контекст другой.

Иногда кажется, что она видит мои ошибки ещё до того, как я их совершаю. Осси, наоборот, пытался превратить перевод в шутку. Он нарисовал рядом с руной смешную рожицу и шепнул:

— Вот эта закорючка точно злится на тебя.

Усмехнулся, но текст исправил.

Последним уроком была Нумерология. Профессор Вектор заставила нас считать «число вероятности» — формулу, от которой у меня глаза начали слезиться ещё до того, как я взял перо. Мы сидели втроём: я, Бэт и Осси. Бэт уверенно писала свои расчёты, будто числа были для неё родным языком.

— У тебя опять не сходится, — заметила, скосив глаза на мой пергамент. — Ты забыл коэффициент семёрки.

Осси же упрямо выводил цифры, но перо всё время скользило.

— Если это «число вероятности», — пробормотал он, — то вероятность того, что я его правильно посчитаю, равна нулю.

Глядя на эти строки, задумался о том, что магия иногда проще математики. Хотя, возможно, это просто усталость. День вышел тяжёлый, мокрый и шумный. Но в какой-то момент, когда Осси радостно показывал свою «ошибочную формулу», а Бэт ворчала на мои промахи, поймал себя на мысли, что именно такие дни и делают Хогвартс живым. Обычная школьная рутина. И это, пожалуй, лучшее, что может быть.

[Запись из дневника. Середина октября 1996 года. Суббота. Хогсмид.]

В эти выходные нас наконец-то выпустили в Хогсмид. Погода — дрянь: ветер с мокрым снегом, серое небо. Прямо как дома, только с шотландским колоритом.

Мы с парнями (с Осси и Финном; Ричи отбывал наказание у Снегга) зашли в «Кабанью голову». Там потише, контингент мутный, зато меньше шансов нарваться на патрули мракоборцев и лишние вопросы. И если повезёт, местный бармен (а может, он и хозяин) может налить что-то покрепче. Правда, ещё ни разу не везло — старик смотрит на нас как на пустое место.

По дороге видел Джинни. Она шла под ручку с Дином Томасом в сторону чайной мадам Паддифут. Это розовое заведение для влюблённых — то самое, куда в прошлом году пытался безуспешно затащить Гермиону. Джинни выглядела весёлой. Заставил себя отвернуться — пусть радуется, мне сейчас не до сантиментов.

Ещё мелькнула Бэт Вэнс. Шла с её подружкой-старостой с Пуффендуя, вид — будто они обсуждают план по спасению мира через идеальную дисциплину. Натянул шапку поглубже и спрятался за спинами друзей, чтобы она меня не засекла. Не хватало ещё, чтобы она в законный выходной нагрузила меня «общественно полезной работой».

Возвращались в замок мы довольные, сытые и под лёгким кайфом от сливочного пива. Ветер выл так, что не слышно собственных мыслей. И вдруг ветер донёс до нас крик спереди, с тропинки. Не обычный девчачий визг, а жуткий, нечеловеческий вопль.

Вначале не поняли, что это, но потом раздался ещё крик. Побежали на звук. Впереди, метрах в ста, какая-то фигура поднялась в воздух. Из-за метели было не разобрать лица, просто чёрный силуэт на фоне белого месива. Она висела над землёй, раскинув руки, волосы разметало, а рот был открыт в беззвучном крике. Выглядело паршиво, как в плохом ужастике.

Потом она рухнула на землю как мешок с картошкой. Мы замерли — зрелище не из приятных даже для меня, а что говорить о тепличных парнях. Очухался первым, растолкал парней, и мы рванули туда. Но когда добежали, там уже никого не было. Только вдалеке маячила огромная туша Хагрида и четыре фигуры за ним, бегущие к замку.

Мой взгляд начал метаться по следам, а потом зацепился за одну деталь: в грязи валялась разорванная мокрая бумага. Грубая серая обёртка. Сначала не придал значения — мало ли мусора в Хогсмиде. Но потом в голове щёлкнуло.

Видел точно такую же бумагу и точно такой же по форме свёрток летом. В Лютном переулке. В руках у Драко Малфоя.

Хотел сказать парням, но язык словно к нёбу прилип. Совпадение? Может быть. Не знаю, но чутьё говорит — вряд ли.

[Запись из дневника. Середина октября 1996 года. Воскресенье. Двор замка.]

Вчерашний инцидент обсуждают все. Говорят, ту гриффиндорку, Кэти Белл, увезли в Мунго. Она жива, но в тяжёлом состоянии. Мне хотелось узнать детали из первых рук. Раньше я просто спросил бы у Гермионы, но... не сейчас. Так что мне нужна была Джинни.

Нашёл её во дворе. Она была одна — Дин, видимо, решил дать ей передышку.

— Ты как? — спросил, садясь рядом.

— Жутко, — она поёжилась, обхватив себя руками. — Лианна, ну та, что была с ней, до сих пор плачет в гостиной. Говорит, Кэти просто коснулась ожерелья... и взлетела.

— А что говорят очевидцы? Я слышал, там были Поттер, Рон и... Гермиона?

(Язык не повернулся назвать её Грейнджер при Джинни — она бы сразу раскусила, что специально набиваю цену и строю из себя обиженного).

— Гарри взбесился, — вздохнула Джинни. — Ходит и твердит всем, что это Малфой. Говорит, что видел, как тот рассматривал похожее ожерелье летом в «Горбин и Бэркс». Но Гермиона с Роном ему не верят, говорят, у него паранойя.

Кивнул, разглядывая серые стены замка. В голове щёлкнул неприятный пазл. Гермиона может быть права: после того, через что прошёл Поттер, любой бы начал шарахаться от теней. Но если Гарри прав насчёт ожерелья — я ведь и сам видел этот свёрток в руках у Драко в Лютном. Та же серая, грубая бумага.

Но тут была нестыковка. Вчера вечером, когда мы вернулись в спальню, Ричи Стивенс жаловался, что, пока мы пили пиво в Хогсмиде, он чуть не опоздал к Снеггу на отработку и столкнулся в коридоре с Малфоем. Драко, по словам Ричи, выглядел как побитая собака и плёлся в кабинет Макгонагалл на своё наказание.

Получается, пока в деревне Кэти Белл брала в руки проклятую вещь, Малфой был в замке, под присмотром учителей. Если Ричи ничего не напутал, конечно. Расклад такой: если Гарри орёт об этом в гостиной, значит, он уже доложил и Макгонагалл. А раз тишина и Малфоя не потащили на допрос — значит, у Драко алиби железобетонное.

Потёр виски. Алиби есть, но свёрток-то, скорее всего, его. Конечно, может, в Лютном переулке все торговцы заворачивают товар в такую бумагу — у них там свой «корпоративный стиль». Но слишком уж всё сходится.

Возможно, он действовал не сам? Его «гении»-дружки, эти здоровяки Крэбб и Гойл? Вряд ли. У этих двоих интеллекта не хватит даже на то, чтобы не проклясть самих себя, пока несут посылку.

Логика буксовала, но интуиция вопила, что здесь что-то нечисто. Не бывает таких совпадений. Тот страх в глазах Драко летом и этот инцидент... Они связаны.

— Спасибо, Джинни, — сжал её руку, возвращаясь в реальность. — Слушай... просто будь осторожна, ладно? Не бери ничего у незнакомых. И у знакомых тоже, если они ведут себя странно.

— Ты чего? — удивилась она, заглядывая мне в глаза. — Думаешь, ещё может быть подобное?

— Просто плохое предчувствие, — уклончиво ответил. — Бережёного Бог бережёт, как говорила моя бабушка.

Ушёл, оставив её в задумчивости. Лезть к Драко с обвинениями сейчас глупо — он просто рассмеётся мне в лицо или побежит к Снеггу, и будет прав, доказательств у меня ноль. Но оставлять это так нельзя. Не ради Поттера или его «избранности» — мне до всех этих пророчеств дела нет. Но если случится беда, а я буду знать, что мог вмешаться, но не вмешался... С этим я жить не смогу. Буду за ним следить. Тихо, аккуратно. Как частный детектив в старом кино.

[Запись из дневника. Начало ноября 1996 года. Кабинет директора.]

Сидел в библиотеке, когда Фоукс, феникс Дамблдора, спланировал мне на плечо. Птица легонько клюнула в ухо и требовательно курлыкнула. Намёк понятен: «Хозяин ждёт». Это было неожиданно: директор ещё ни разу не вызывал меня к себе таким образом — обычно присылал записки.

Когда подошёл к двери, горгулья отъехала без пароля, и поднялся в кабинет. Дамблдор стоял у каменной чаши с рунами — Омута памяти. Видел эту штуку пару лет назад, но никогда не пользовался. Вид у директора был ещё более уставший, чем обычно. Его чёрная рука выглядела жутко на фоне серебристого свечения воспоминаний.

— Алекс, — сказал он, когда я вошёл. — Ты используешь Лабораторию и амулет, чтобы помогать замку. Но ты действуешь вслепую, как механик, который чинит сложный двигатель без инструкции. Пришло время показать тебе чертежи.

Он жестом пригласил меня к чаше. Немного опасаясь, я медленно подошёл и заглянул внутрь. Там клубилось нечто странное — ни жидкость, ни газ. Похоже на расплавленную ртуть, подсвеченную изнутри, в которой мелькали обрывки образов.

— Предлагаете... нырнуть? — с опаской покосился на субстанцию. — Это безопасно? Выглядит как концентрированная химия. Или как жидкий Терминатор.

Дамблдор слабо улыбнулся уголками губ:

— Это всего лишь память, Алекс. Она не обжигает тело, только душу. Наклонись и просто коснись поверхности.

Вздохнул. Инстинкт самосохранения вопил: «Не суй голову в неизвестную химию!», но любопытство пересилило. Набрал в грудь воздуха, как перед прыжком с вышки, зажмурился и опустил лицо в серебристый туман.

Ощущение было жутким. Пол ушёл из-под ног, желудок подпрыгнул куда-то к горлу. Меня словно засосало в гигантскую воронку. Никакого интерфейса, никакой загрузки — просто жёсткое падение сквозь ледяную пустоту. А потом ударился ногами о твёрдую поверхность, хотя удара не почувствовал.

Когда открыл глаза, мы были уже в другом месте. Если не ошибаюсь, снова 1899 год или около того. Мы в Хогвартсе, и это — «моя» Лаборатория. Только голые стены и двое молодых магов — Дамблдор и Гриндевальд. В этот раз не было споров, они работали. Это было похоже на сборку сложнейшего магического реактора. Они чертили руны прямо в воздухе, что-то доказывая друг другу о потоках магии и узловых точках.

— Замок живой, Альбус! — горячо говорил молодой Гриндевальд. У него были глаза фанатика-изобретателя. — Но он дикий. Хаотичный. Ему нужна система. Ему нужен Узел Воли, который направит его силу. Мы создадим Сердце, которое позволит контролировать каждый кирпич!

— Не контролировать, Геллерт, а гармонизировать, — мягко поправлял молодой Дамблдор, вписывая формулу в поток. — Не узда, а камертон. Чтобы магия не разрывала стены, а текла ровно, даже если снаружи шторм.

Смотрел на это и понимал: они строили одно и то же, но с разной целью. Дамблдор строил «стабилизатор напряжения», чтобы свет не моргал и пробки не выбивало. Гриндевальд строил «пульт управления», чтобы иметь абсолютную власть над зданием.

Мир снова дёрнулся, и меня выкинуло обратно в кабинет директора. Пошатнулся, хватаясь за край стола. Голова кружилась, как после карусели.

— Ты встретил Его, — утвердительно сказал Дамблдор, садясь в кресло. — Эхо.

— Да, сэр. Он... помогает мне тренироваться.

— Он учит тебя власти, Алекс. Геллерт всегда считал, что магия — это право сильного диктовать условия реальности.

Дамблдор посмотрел на меня поверх очков своим пронзительным взглядом.

— Помни: Эхо — это всего лишь слепок памяти того юноши, которого ты видел. В нём нет мудрости или раскаяния, которые, возможно, пришли к нему позже. В том Эхе — только его амбиции, гордыня и талант. Бери технические знания, но не бери философию. Ты здесь, чтобы держать равновесие, а не чтобы перекраивать мир под себя.

Выйдя из кабинета, остановился. В мыслях царил сумбур. Я технарь, и мне только что выдали инструкцию по технике безопасности: «Пользуйся инструментом, но не слушай советы его создателя, потому что он был гениальным психопатом».

Часть пятая. Тайные союзы и Серебряное Трио.

[Запись из дневника. Середина ноября 1996 года. Ещё один день.]

07:00. Гостиная Когтеврана.

Просыпаюсь раньше всех, чтобы успеть: зарядка, душ, кофе — ритуал, который держит в тонусе.

Бэт уже здесь, как часы, со своим списком. Кажется, она вообще не спит — всегда выглядит... Ну, как всегда, безупречно. Бесит.

— Алекс, твои первокурсники опять разбредутся, если не поторопишься, — бросает она, даже не поднимая глаз.

Собрал мелкоту. Они сонные, путают мантии. Луна стоит в сторонке, кормит своего нюхлера (да, она его приручила после урока Хагрида и выпросила разрешение иногда брать к себе).

— В колонну! Кто отстанет — Пивз заставит танцевать ламбаду, — рычу.

Луна хихикает:

— Пивз не любит танцы. Он предпочитает нарглов.

Бэт закатывает глаза, но улыбается уголком губ. Метод работает.

10:00. Урок Заклинаний с Флитвиком.

Наш декан сегодня в прекрасном настроении — значит, нас ждёт что-то сложное.

— Сегодня, дети, мы будем работать с продвинутой формой «Репаро»! — звонко объявляет он. — Чинить кружку — это одно. А вот восстановить предмет, состоящий из десятков частей, — совсем другое дело!

На партах лежат разобранные музыкальные шкатулки — шестерёнки, пружины, крышки, винтики. Осси смотрит на свою как на бомбу замедленного действия.

— Репаро! — выкрикивает он.

Шкатулка собирается… но крышка прикручивается снизу, а пружина торчит наружу. Ричи ржёт так, что падает со стула.

Финн пытается помочь Осси, но его собственная шкатулка начинает играть «Боже, храни королеву» в ускоренном темпе, как на перемотке.

Сосредотачиваюсь. Вижу структуру. В голове словно вспыхивает чертёж. Понимаю, где должна быть каждая деталь.

— Репаро.

Шкатулка собирается идеально, крышка мягко щёлкает, мелодия звучит чисто.

Флитвик хлопает в ладоши:

— Превосходно, мистер! Это уровень шестого курса. Десять баллов Когтеврану!

Бэт рядом тихо бурчит:

— Не зазнавайся, напарник. У тебя талант, но ты слишком давишь силой. Надо мягче.

После урока Осси наклоняется ко мне:

— Сегодня встреча в Западном крыле. Нам нужен твой план. Без него Финн опять всё перепутает.

Вздыхаю:

— Ладно. Я отвлекаю старост, вы торгуете, Ричи следит за дверями, Финн делает вид, что он не Финн. Идеальная операция.

13:00. Урок Трансфигурации с Макгонагалл.

Макгонагалл строга: трансфигурируем кубки в крыс. Джинни (у нас совместный урок) сидит через стол — машет палочкой, но её кубок только пищит. Луна превращает свой в странную лягушку с крыльями.

— Это нарглокрыс, — поясняет она.

Мой выходит идеально. Макгонагалл кивает:

— Плюс пять баллов Когтеврану.

На перемене Джинни подходит:

— Маклагген опять клеился к Гермионе у Слизнорта. Слизнорт только улыбается, старый сводник.

Ревность кольнула острой иглой.

— А она?

— Отшила. Но он не отстаёт. Ты бы… поговорил с ней?

Промолчал. Ещё не время.

14:00. ЗОТИ со Снейпом.

Снейп мрачен, как всегда после обеда. Хотя я вообще ни разу не слышал, чтобы кто-то видел его не мрачным.

— Не болтайте. Действуйте, — говорит, проходя между рядами. — Разоружение — основа любой дуэли. Если вы не способны выбить палочку у противника, вы уже проиграли.

Мы отрабатываем «Экспеллиармус» в парах.

Осси машет палочкой слишком широко — его заклинание уходит в потолок. Ричи попадает, но так слабо, что Финн даже не шелохнулся. Финн стонет:

— Да как вы это делаете? Это же надо как-то успеть палочкой нацелиться…

Делаю шаг, фокусируюсь.

— Экспеллиармус!

Палочка Ричи вылетает у него из руки. Я не даю ей упасть — делаю шаг и красиво подхватываю на лету.

Снегг морщится, будто ему физически больно признавать успех когтевранца.

— Приемлемо. Минус балл за показуху.

Класс хихикает.

После урока Луна тихо шепчет:

— У тебя заклинание получилось, потому что ты распугал всех мозгошмыгов. Они не любят, когда мысли становятся такими твёрдыми.

Улыбаюсь. Конечно, не любят.

15:00. Патруль.

Разнял потасовку пуффендуйцев — не поделили «Шутиху Уизли», купленную через мою же сеть. Конфисковал, снял баллы. Верну в оборот. Бизнес крутится.

Бэт присоединилась в конце коридора:

— Ты слишком мягок. Я бы сняла больше.

— А ты слишком идеальна, — буркнул я.

Она усмехнулась, но ничего не ответила.

16:00. Зельеварение со Слизнортом.

Слизнорт сияет:

— Сегодня варим Успокаивающий настой! Кто справится — получит приз!

Мы варим. Джинни рядом шепчет, помешивая котёл:

— Маклагген опять звал Гермиону в Клуб. Она отказалась, но он настойчивый, как тролль.

Ревность кипит, но держусь. Моё зелье выходит идеально — ровный бледно-голубой блеск, лёгкий пар.

Слизнорт хлопает:

— Браво, Алекс! Пять баллов Когтеврану.

— Спасибо, сэр.

22:00. Лаборатория.

Пытаюсь вызвать свою вторую форму. Не хочу быть только манулом, хочу попробовать превратиться в чёрного ирбиса — того, в кого превратился в первый раз.

Сижу, медитирую. Представляю то Маклаггена, то Рона, которые обнимают Гермиону. Злость так и бурлит, пытаюсь перекинуться на этой волне.

Смотрю в зеркало — всё тот же пушистый, недовольный манул. Но, кажется, хвост почернел. Ладно, буду ещё пробовать.

00:00. Ночной замок.

Возвращался в спальню в шкуре кота. Снова встретил Живоглота. Пытался с ним поговорить, но издавал какие-то нелепые шипяще-рычащие звуки. Но он вроде что-то понял. Побегали с ним по коридору наперегонки и разошлись.

День прошёл. Я выжил.

[Запись из дневника. Начало ноября 1996 года. Коридор 4-го этажа.]

Наша операция «Ы» чуть не провалилась.

Из-за жёстких правил в Хогвартсе, Филча и вездесущей Бэт нам пришлось организовывать встречи с покупателями каждый раз в новом месте. Мы передавали через карточки короткое послание: этаж и направление, в зависимости от того, где мы находились.

В этот раз развернули мобильную точку продажи прямо за статуей Григория Льстеца. Место идеальное: ниша глубокая, есть тайный ход за гобеленом, если что. Осси принимал галлеоны, Финн выдавал «Обманки», а очередь из третьекурсников уже заворачивала за угол.

И тут, как гром среди ясного неба, — стук каблуков. Бэт Вэнс. Этот цокот ни с чем не спутаешь — так звучит приближающееся правосудие.

Шла прямо на нас, сверяясь с каким-то списком. Ричи, который стоял на шухере, зазевался, разглядывая портреты.

— Шухер! — шикнул, пихая Финна в бок. — Сворачивайтесь! Живо!

Парни начали в панике запихивать товар в бездонную сумку, но коробки падали, всё гремело. Бэт уже поднимала голову, готовая устроить разнос.

Мне пришлось броситься на амбразуру. Шагнул ей навстречу, широко разведя руки в стороны и перекрывая обзор своей спиной (спасибо турникам и хрупкой комплекции Элизабет).

— Элизабет! — воскликнул, расплываясь в самой обаятельной улыбке, на которую был способен. — Как раз тебя искал!

Остановилась, подозрительно щурясь. За моей спиной слышалась возня и сдавленные ругательства Осси.

— Что там происходит, Алекс? — она попыталась заглянуть мне за плечо.

— Там? — сделал шаг влево, зеркаля её движение. — Там... э-э... младшекурсники тренируют построение. Но я хотел поговорить о тебе.

— Обо мне? — удивилась так сильно, что даже опустила палочку и смущённо поправила прядь волос.

— Да. Я тут смотрел графики дежурств... Слушай, Бэт, я серьёзно. Как ты это делаешь? Эта система, цветовая кодировка, распределение по времени... Это гениально. Честно. Без тебя факультет бы просто развалился на куски. Ты — стержень Когтеврана. Я вот пытаюсь соответствовать, но куда мне до твоего уровня организации и самоконтроля.

Нёс полную чушь, но вкладывал в неё максимум искренности. И главное — смотрел своими голубыми глазами прямо в её карие.

И это сработало. Бэт замерла. Её щёки слегка порозовели. Она поправила очки, явно сбитая с толку. Комплименты её организаторским способностям — это её слабое место.

— Ну... я просто стараюсь следовать уставу, — пробормотала она, уже не так воинственно. — Ты правда так считаешь?

— Абсолютно. Ты — лучшая староста в школе. Даже Грейнджер до тебя далеко.

За спиной хлопнула дверь тайного хода. Тишина. Ушли.

Выдохнул.

— Ладно, мне пора, — подмигнул ей и быстро ретировался, пока она не опомнилась.

Кажется, пронесло. Но Бэт смотрела мне вслед как-то... странно. Задумчиво. Надеюсь, не переборщил с лестью, а то ещё решит, что я к ней подкатываю. Этого мне ещё не хватало.

[Запись из дневника. Ноябрь 1996 года. День матча Гриффиндор — Слизерин.]

Вся школа собралась на стадионе. Ветер выл так, что трибуны скрипели, но народу было плевать — первый матч сезона, принципиальная битва. Рон Уизли выглядел так, будто его сейчас стошнит прямо на метлу. Бледный, зелёный. Злорадно подумалось, что с таким вратарём, как этот рыжий, они точно сольют матч.

Сидел на трибуне, кутаясь в шарф, и смотрел на разминку Слизерина. И тут понял: что-то не так.

Вместо белобрысой макушки Малфоя над полем кружил какой-то запасной.

— А где Драко? — спросил я у Осси.

— Сказался больным, — хмыкнул тот. — Говорят, отравился чем-то несвежим. Или просто струсил играть против Поттера.

«Больным?» Не верю. Малфой, который живёт ради внимания и возможности унизить Поттера на поле, пропускает матч? Это идеальное алиби. Пока все смотрят на квоффл, можно делать свои тёмные дела. Я и сам так часто делал: матчи — лучшее время, когда в замке почти никого нет.

Незаметно достал Карту, прикрыв её полой мантии.

Активировал. Чернильные точки забегали по пергаменту.

Больничное крыло... Пусто.

Спальни Слизерина... Пусто.

Повёл пальцем выше. Седьмой этаж... Восьмой.

Вот он. Точка «Драко Малфой» была там. Она не двигалась, а потом начала медленно бледнеть, исчезая. Он входил в Комнату.

— Мне надо отойти, — бросил парням.

— Сейчас же самое интересное! — возмутился Финн. — Уизли отбил пенальти!

— Живот прихватило. Не ешьте пирожки с капустой.

Скатился с трибун и рванул к замку. Бежал быстро, срезая углы через тайные проходы за гобеленами. В пустых коридорах гулко отдавались шаги.

Добрался до восьмого этажа за рекордное время. Драко на Карте не было — он был внутри. Значит, надо ждать.

Встал в нишу за доспехом, пытаясь отдышаться и согреть руки. Ждать пришлось долго. Крики со стадиона долетали сюда глухим гулом.

Наконец, когда снизу донёсся взрыв аплодисментов (видимо, матч закончился), стена дрогнула. Появилась дверь, и оттуда выскользнул Малфой.

Выглядел он ещё хуже, чем летом в Лютном: лицо серое, мешки под глазами, руки мелко трясутся. Осунулся, словно не спал неделю. Может, и правда заболел? Но не телом, а нервами.

Вышел ему навстречу, преграждая путь:

— Нам надо поговорить, Драко.

Он дёрнулся, как от удара током. В глазах вспыхнула паника. Разговаривать не стал — сразу выхватил палочку.

— Остолбеней! — визгнул он.

Но я ждал этого. Эхо Гриндевальда учило меня: «Не жди, действуй».

Качнул маятник — корпус влево, корпус вправо, сбивая прицел. Красный луч прошёл в сантиметре от плеча. Сократил дистанцию в два быстрых шага, пока он набирал воздух для следующего заклинания.

Малфой попытался замахнуться снова, но я уже вошёл в «мёртвую зону».

Перехват запястья левой рукой. Резкий рывок на себя, шаг за спину и болевой на кисть. Палочка Драко со стуком упала на пол.

Толкнул его вперёд, впечатывая грудью в стену, и зафиксировал руку на лопатке. Моя собственная палочка (моя «дубинка») упёрлась ему в бок.

— Я же сказал: поговорить, — прорычал ему на ухо. — А не устраивать дуэль.

Он хрипел, дёргался, но выбраться из захвата не мог. Физически он слабее.

— Отпусти! Я всё расскажу Снейпу! Тебя исключат!

— Снейп тебе сейчас не поможет, — отрезал я. — А я здесь. И я видел свёрток, Драко. В Лютном переулке. Тот самый, в грязной бумаге. И я видел, что случилось с Кэти Белл.

Малфой замер. Перестал вырываться. Тело под моей рукой обмякло, словно из него выпустили воздух.

— Это не я! — выдохнул он, срываясь. — Я не хотел... Не знал... Это не я передавал!

— Но ты купил его, — надавил я, чуть усиливая захват.

— Я не виноват! — В голосе прорезались слёзы истерики. — Ты не понимаешь! У меня нет выбора! Если я не сделаю... он убьёт меня. Убьёт её... маму... Отец в тюрьме, я один...

Ослабил хватку.

Развернул его к себе лицом, но к стене прижимать не перестал.

Смотрел в его глаза. И поверил.

Не в том смысле, что он невиновен. Конечно, замешан по уши. Но я верил его страху. Передо мной был не хладнокровный убийца, а загнанный в угол пацан, которого взрослые ублюдки заставили играть в свои игры. Он был просто пешкой.

Медленно разжал пальцы и отступил на шаг, давая пространство. Малфой тут же сполз по стене, жадно глотая воздух. Выглядел он жалко.

— Верю, — сказал тихо. — Что ты не хотел этого.

Он поднял на меня взгляд, полный удивления и животного страха.

— Ты... ты расскажешь Дамблдору?

— Нет, — покачал головой. — Стучать без доказательств — не мой стиль. Да и толку? Тебя просто исключат, и тогда ты точно труп.

Наклонился к нему, чтобы он видел мои глаза.

— Но послушай внимательно, Драко. Я молчу. Пока. Но если в этой школе пострадает кто-то ещё... Если из-за твоих «посылок» или паники с кем-то случится беда... Я приду за тобой. И тогда разговор будет совсем другим. Без разговоров. Ты меня понял?

Драко кивнул. Быстро, судорожно.

— Иди, — бросил я.

Он подобрал палочку дрожащими пальцами и, шатаясь, побежал прочь по коридору, даже не оглянувшись.

Остался стоять в тишине.

Может, я совершил ошибку. Может, надо было тащить его к учителям. Но что дальше? Там он скажет, что напал на него, а свёрток этот в глаза не видел.

Ладно. Буду следить за ним ещё пристальнее.

[Запись из дневника. Середина ноября 1996 года. Пустой класс.]

Возвращался с восьмого этажа после разговора с Малфоем. Адреналин ещё гулял в крови, руки слегка дрожали — не каждый день прижимаешь к стенке слизеринского принца. Такое надо запечатлеть в Книгу рекордов Хогвартса.

В коридорах было пусто, но, проходя мимо одного из неиспользуемых классов, услышал странный звук.

Тихий, сдавленный всхлип. И чириканье.

Приоткрыл дверь и заглянул.

В полумраке, освещённом лишь лунным светом из окна, сидела Гермиона. Сгорбилась на первой парте, закрыв лицо руками. Вокруг её головы хаотично, словно маленькие жёлтые кометы, носилась стайка наколдованных канареек.

Моя «минская» часть, которая обычно цинично комментировала всё подряд, сейчас заткнулась. Ей тоже стало больно.

Зашёл и тихо прикрыл за собой дверь.

— Гермиона? — позвал негромко.

Она вздрогнула, резко подняла голову. Глаза красные, тушь потекла по щекам. Увидев меня, попыталась вытереть слёзы рукавом мантии, но безуспешно.

— Уходи, Алекс... Пожалуйста. Не хочу... чтобы ты видел меня такой.

— Какой «такой»? — подошёл ближе, игнорируя пикирующих птиц. — Что случилось?

Шмыгнула носом, и губы задрожали.

— Рон... — выдохнула она, и в этом слове было столько горечи. — Там, в гостиной... Вечеринка в честь победы. А он... он там, в центре зала. Целуется с Лавандой Браун. У всех на виду. Как будто... как будто меня вообще не существует.

Замер. Внутри поднялась сложная волна: злость на рыжего идиота, доведшего её до слёз, смешалась с постыдным облегчением — она свободна.

— Вот же кретин, — вырвалось у меня. — Уизли — идиот. Это медицинский факт. Эмоциональный диапазон как у зубочистки.

Гермиона издала странный звук — то ли всхлип, то ли смешок.

— Как у чайной ложки, — поправила она машинально.

— Тем более.

Подошёл совсем близко. Канарейки испуганно чирикнули и расселись по шкафам.

— Почему ты убиваешься из-за него? — спросил я, чувствуя, как внутри, сорвав пробку, выливается та самая настоящая любовь, которую я давил в себе три месяца. — Он тебя не стоит. Он даже не видит, кто рядом с ним.

— А кто рядом? — она подняла на меня мокрые глаза. В них было столько боли и надежды. — Ты вот тоже... всё лето молчал. А осенью шарахался от меня как от прокажённой. Вы все... вы все одинаковые.

Это был удар.

Защита рухнула. Маска холодного старосты треснула. Не мог видеть, как она мучается из-за того, кто её не ценит.

— Не шарахался, — сказал хрипло. — Боялся.

— Чего?

— Того, что не подхожу. Что испорчу всё. Но сейчас... к чёрту всё. К чёрту Рона.

Потянул её к себе. Она не сопротивлялась. Уткнулась лицом мне в грудь, и почувствовал, как вздрагивают её плечи. Гладил её по волосам, вдыхая тот самый запах — пергамент, что-то цветочное и озон. Тот самый запах из кабинета Слизнорта, который сводил меня с ума.

А потом она подняла голову. Мы оказались слишком близко.

В этот раз всё было по-другому. Это был не тот робкий поцелуй на прощание — это был настоящий, страстный поцелуй.

Целовал её, и она отвечала — отчаянно, горько-сладко, вкладывая в этот момент всю свою обиду на Рона и всю тоску по мне.

Мир схлопнулся. Исчез этот кабинет, замок, проблемы с Пожирателями и Волдемортом, мои летние ошибки. Были только мы.

Когда мы оторвались друг от друга, посмотрела на меня серьёзно, пытаясь отдышаться.

— Алекс... это не месть Рону? Мы ведь не просто так...

— Нет, — твёрдо сказал я, глядя ей в глаза. — К чёрту Рона. Это мы. Только мы.

Кивнула и снова прижалась ко мне, словно искала защиты от всего мира.

— Но давай пока без афиш, — прошептала. — Не хочу сейчас... публичности. И объяснений с Гарри.

— Тайный роман, — усмехнулся, целуя её в макушку. — Мне нравится. Я сам одна сплошная тайна.

Обнимал её и чувствовал себя самым счастливым человеком на свете.

Только где-то внутри моя «плохая» половина ехидно улыбалась, и, кажется, у неё был в руках плакат «САМЫЙ БОЛЬШОЙ ЛЖЕЦ».

Потому что про лето я так и не сказал.

[Запись из дневника. Середина ноября 1996 года. Суббота. Элементарно, Ватсон.]

Суббота. День, когда нормальные студенты спят до обеда, а старосты расплачиваются за чужие грехи. Потому что кто-то когда-то решил сделать их старостами.

В 8:00 меня разбудила Бэт. Она не стучала. Просто стояла над кроватью с невозмутимым видом инспектора полиции, обнаружившего труп на лужайке. И трясла меня за плечи.

— Алекс, вставай же, да вставай же ты! — заявила она, как только я открыл один глаз. — Пропали трое первокурсников. Терри, Бэзил и эта новенькая, Лиза.

Застонал и накрылся подушкой.

— Они в Большом зале, Бэт. Едят овсянку. Дай поспать.

— Нет, они не пришли на завтрак, а их кровати пусты. А на тумбочке я нашла это.

Она сунула мне под нос кусок пергамента. Там старательным, но прыгающим почерком было выведено: «Мы идём исследовать тайны замка! Золотое Трио — это вчерашний день. Даёшь Серебряное Трио Когтеврана!»

Сел, протирая глаза.

— Серьёзно? «Серебряное Трио»?

— Алекс, прикройся! — взвизгнула Бэт. — Ты голый!

— Да ничего я не голый, трусы на месте, вот видишь, — откинул простыню и показал краешек своих семейных трусов.

На Бэт было весело смотреть: она была красная, закрыла лицо ладонями, но чуть раздвинула пальцы, с любопытством осматривая мой торс.

— А ты чего не в пижаме? — чуть заикаясь, спросила она.

— Я что, старый дед или девица, в пижаме спать? Я нормальный пацан. Ты за кого меня принимаешь? Отвернись, пожалуйста.

Отвернулась. Быстро натянул на себя одежду и спросил уже бодрее:

— Так что, пошли подвиги совершать?

— Они наслушались историй про Поттера, Уизли и Грейнджер, — Бэт нервно поправила очки, всё ещё не поворачиваясь. — И решили, что им тоже нужен подвиг. Состав классический: герой, умник и... тот, кто вечно попадает в беду. Алекс, если они полезут в Запретный лес или к троллю... Флитвик с нас шкуру спустит.

— Ладно, — встал, хрустнув спиной. — Без паники, коллега. Я их найду. Дедуктивный метод ещё никто не отменял. За дело берётся профессионал.

09:00. Сбор улик. Библиотека.

Логика подсказывала: если хочешь подражать «Золотому Трио», начни с поиска их «мозга» — Гермионы Грейнджер. Тем более я и так хотел её найти.

Гермиона стояла возле стеллажей, как обычно набирая себе книг. Выглядела сонной и очень уютной в своей домашней кофте. Убедившись, что в проходе никого нет (и мадам Пинс занята), быстро обнял её и поцеловал. Она улыбнулась, но я сразу перешёл к делу, включив режим сыщика.

— Мисс Грейнджер, к вам не обращались трое подозрительных личинок мага — два мальчика и девочка — с вопросами о героических свершениях?

Она хихикнула, закрывая книгу.

— Были такие. Час назад. Девочка всё время что-то записывала, а мальчик с растрёпанными волосами спрашивал, как сварить Оборотное зелье в туалете и где вход в Тайную Комнату.

— И что ты ответила?

— Что вход завален, а сварить зелье на первом курсе у них не получится — ингредиенты нужны и время. Они ушли очень разочарованные. Кажется, бормотали что-то про «Третий этаж».

Я ещё раз обнял Гермиону, в этот раз даже удалось положить руку чуть пониже спины. Поцеловал, увернулся от летящей книги (мадам Пинс не дремлет) и побежал дальше.

10:00. Лестницы. Встреча с Рыжим.

Спускался к третьему этажу, когда навстречу мне, жуя на ходу пирожок, попался Рон Уизли. Вид у него был раздражённый.

— Привет, Рон, — окликнул его. — Не видел группу мелких когтевранцев?

Рон фыркнул, чуть не подавившись крошками.

— Видел. Наглые мелкие шпендики.

— Что они сделали?

— Остановили меня и спросили: «А где Гарри Поттер? Мы хотим знать, как он победил дракона». Я им говорю: «А я вам чем не угодил?». А тот, мелкий, отвечает: «Нам нужен Герой, а не его друг».

Рон злобно откусил пирожок.

— Представляешь? Я бы снял с них баллы, если бы не был так занят... э-э... важными делами старосты. Они побежали к статуе горгульи.

Кивнул, сдерживая улыбку. Бедный Рон. Вечно второй.

— Спасибо, Уизли. Ты очень помог следствию.

10:30. Коридор третьего этажа. Встреча с Легендой.

Шёл по следу. У статуи горгульи наткнулся на самого Гарри Поттера.

Он сидел на подоконнике и внимательно изучал какой-то старый кусок пергамента. Услышав мои шаги, дёрнулся и быстро свернул его, сунув в карман. Нервный он какой-то в этом году.

— Поттер, — окликнул его. — Утро доброе.

— А, это ты, Алекс. Чего надо?

— Ты не видел трёх мелких когтевранцев? Пытаются косплеить вас троих.

Гарри скривился, как от зубной боли.

— Видел. Они меня полчаса назад в коридоре зажали.

— Автограф просили?

— Хуже. Спрашивали, как убить василиска мечом, если у тебя нет меча, а есть только учебник по заклинаниям.

— И что ты им посоветовал?

— Бежать, — честно ответил Гарри. — И сказал, что василисков в школе больше нет. Но они, кажется, решили, что я скрываю от них «настоящие приключения». Пошли в сторону подземелий. Сказали, что пойдут «проверять Снейпа», потому что он «подозрительно себя ведёт и похож на злодея».

Мы переглянулись.

— Проверять Снейпа? — переспросил я.

— Ага. Удачи им, — хмыкнул Гарри. — Снейп сегодня в ударе, он с меня вчера шкуру спустил на ЗОТИ. Если они к нему сунутся...

— ...то Когтеврану конец. Понял. Спасибо, Гарри.

— Обращайся. Если они живы останутся.

И он улыбнулся.

11:15. Подземелья. Финал операции.

Мантия развевалась за спиной. Наверное, со стороны походил на Бэтмена или Чёрного Плаща, только маски не было. Но надо было спешить. Снейп сделает из первокурсников подушечки для своих иголок, потом найдёт Флитвика, тот найдёт старших старост, они найдут Бэт, а потом меня... И у меня было нехорошее предчувствие, что мне это не понравится.

Успел в последний момент.

Троица «героев» стояла за углом, недалеко от кабинета Снегга. Девочка держала блокнот, один мальчик сжимал палочку, а второй (видимо, «Рон» этой компании) выглядел так, будто хочет домой к маме.

Они шептались и собирались постучать в дверь кабинета.

— СТОЯТЬ! — рявкнул я, выходя из тени и скрестив руки на груди.

Мелочь подпрыгнула на месте и выронила всё, что держала.

— Что вы тут забыли? — навис над ними. — Решили, что Снейпу не хватает подопытных кроликов, и пришли записаться добровольцами?

Они переглянулись. Глаза по пять копеек.

— Но мы... мы хотели... как Гарри Поттер... — пролепетал «лидер». — Разоблачить злодея...

— Единственное, что вы сейчас разоблачите — это собственную глупость, — отрезал я тоном Шерлока Холмса, объясняющего Ватсону, что Земля вращается вокруг Солнца. — Гарри Поттер выжил, потому что ему везёт. А у вас везения пока ноль. Если Снейп выйдет, он снимет с факультета столько очков, что мы уйдём в минус до следующего века. Марш в гостиную. Быстро.

Отконвоировал их наверх. Бэт встретила нас у входа, бледная от волнения.

— Нашлись! — выдохнула. — Где они были?

— В двух шагах от исключения, — доложил я. — Обезврежены до того, как совершили непоправимое.

Вечер. Итоги.

В качестве наказания заставил их писать эссе на темы: «Почему лезть в тайны школы без подготовки — это плохая идея» и «Техника безопасности при встрече с профессором Снейпом».

Сидел в кресле, наблюдал, как они скрипят перьями.

Подошёл Осси.

— Слышал, ты спас факультет от позора?

— Я спас будущее факультета, — вздохнул я. — Знаешь, Осс, я понял одну вещь.

— Какую?

— Быть героем, как Поттер, — это не привилегия. Это наказание. Я с тремя фанатами полдня провозился, а за ним такая толпа бегает годами. И Рон ещё обижается, что он в тени. Да я бы радовался.

— Элементарно, Ватсон, — хмыкнул Осси. — Слава — тяжёлое бремя.

Про Шерлока Холмса и доктора Ватсона — это они от меня нахватались, а сами ни в зуб ногой, что за персонажи.

— Ага. И значок старосты тоже не пушинка. Пойду спать. Моя смена окончена.

Рухнул на кровать, уже предвкушая встречу с подушкой, как вдруг прошиб холодный пот. Я резко сел, уставившись в стену.

— Ты чего? — спросил Осси, уже натягивая одеяло.

— Карта... — прошептал. — У меня же есть Карта.

Закрыл лицо руками.

Полдня носился по замку, изображал сыщика, допрашивал Поттера, бегал по лестницам... А мог просто, не вставая с этой самой кровати, открыть пергамент и за секунду увидеть, где эти мелкие идиоты.

Бэт меня так задёргала с утра своим криком, что мой мозг просто отключил опцию «магические гаджеты» и включил режим «беги и ищи».

— Позорище Когтеврана, — буркнул я, падая обратно на подушку. — Спи, Осси. Твой друг — идиот.

Часть шестая. Оппуньо и Амортенция.

[Запись из дневника. Ноябрь 1996 года. Большой Зал.]

Бизнес идёт в гору, и решил, что пора заняться и мастерской. Нашёл идеальное время для «приёма заказов»: большой перерыв после обеда. Учителя уходят, Филч патрулирует туалеты, а в Большом Зале стоит такой гул, что никто не обращает внимания на мои дела.

Сидел на краю скамьи Когтеврана, разложив инструменты. Очередной «пациент» — Вредноскоп третьекурсника, который заклинило (сейчас у каждого второго Вредноскоп, опасное время). Пришлось разобрать его до винтика. Механика там тонкая, но понятная.

— Готово, — защёлкнул корпус и протянул прибор. — С тебя два сикля. И не роняй его больше, гироскоп сбивается.

Мальчишка убежал. Начал собирать отвёртки, когда на стол упала тень.

Поднял голову. Драко Малфой. Не встречал его с того раза в коридоре.

Выглядел он паршиво. Бледный, круги под глазами, мантия висит мешком. Нервно оглядывается по сторонам.

— Мне сказали, ты чинишь вещи, — произнёс он тихо, сквозь зубы. Видно, что ему очень не хотелось ко мне обращаться.

— Смотря какие, — я вальяжно откинулся назад и тут же судорожно схватился за край стола — забыл, что сижу на лавке без спинки. Восстановив равновесие, продолжил: — Котлы не паяю, мантии не штопаю. Я по механике и артефактам.

— Это... сложный механизм. Семейная реликвия. Антиквариат.

Он вытащил из кармана сложенный кусок пергамента и положил на стол, прикрыв ладонью от посторонних.

— Вот схема контура. Мне нужно знать, что это за узел и почему он не работает.

Глянул рисунок. Начерчено было от руки, криво, но руны узнал.

— Хм, — придвинул пергамент ближе. — Это руническая цепь «Гармонического резонанса».

— И что это значит? — нетерпеливо спросил Драко.

— Это значит, что эта штука не работает одна, — ткнул пальцем в центр схемы. — Это как... магловская рация... А, ты же из чистокровных, не в теме. Тогда как Сквозное зеркало, например. У этого предмета должна быть пара. Близнец.

Драко дёрнулся, но промолчал.

— Проблема здесь, — указал на разорванную линию в схеме. — Контур замыкания сбит. Сигнал... или что ты там пытаешься передать... уходит в никуда. В пустоту. Связи между «А» и «Б» нет.

— Как это починить? — быстро спросил он. В глазах загорелась лихорадочная надежда.

— Сложно, — честно ответил и почесал затылок. — Это высшая магия связи. Чтобы починить, тебе нужно иметь доступ к обоим предметам одновременно. Их нужно синхронизировать. Это как в системе каминов: надо бросить порошок и вызвать того, с кем хочешь поговорить, настроить частоту. Если один предмет сломан или находится далеко, ты хоть тресни, но канал не пробьёшь.

Драко побелел. Видимо, второй предмет был ему недоступен.

— А без второго? — хрипло спросил он. — Можно как-то... обойти? Заставить этот принимать сигнал?

— Без второго ты просто тычешь пальцем в небо, — я пожал плечами. — Можно попробовать перебрать частоты методом тыка, но на это уйдут годы. Или всё взорвётся к чёртям из-за диссонанса. Я бы не рисковал.

Малфой сгрёб пергамент со стола, комкая его в кулаке. В его взгляде читалось отчаяние.

— Ты бесполезен, — выплюнул он, но как-то беззлобно, скорее обречённо.

— Это физика, Малфой, — ответил спокойно, собирая инструменты. — Чудес не бывает, есть только законы магии.

Он резко развернулся и пошёл прочь.

Проводил его взглядом. Странный он. Носит схемы каких-то древних передатчиков. Может, пытается починить какой-нибудь фамильный комод, чтобы общаться с мамочкой? Или тайник какой от бати ему достался? Антиквариат есть антиквариат, вечно с ним мороки много.

Ну, не моё дело. У меня своих забот хватает. Главное — два сикля заработал.

[Запись из дневника. Ноябрь 1996 года. Лаборатория.]

Выполз из тренировочного круга и прислонился спиной к верстаку. Дыхание сбито, мантию хоть выжимай. На рёбрах расцветает синяк — не успел поставить блок.

Эхо Гриндевальда даже не запыхалось. Хотя вряд ли оно испытывает усталость, голод или жажду. Стоит в центре, смотрит с той же презрительной ухмылкой, держа палочку за спиной. Странно это: я пробовал дотронуться до него — рука проходит насквозь, как через дым, но его магия бьёт по-настоящему. Больно.

— Медленно, — бросил он. — Ты телеграфируешь каждое своё движение. Открываешь рот — и противник уже знает, что ты сделаешь. Пока ты набираешь воздух, чтобы крикнуть, ты уязвим.

Вспомнил нашу первую встречу. То, как он разнёс моего «Ваньку» в щепки. Я тогда даже не понял, что произошло. Ни слова, ни крика. Просто щелчок пальцами — и ударная волна.

Спросил тогда: «Какое заклинание?»

А он ответил: «Неважно. Важно, что ты его не услышал».

— В реальном бою, — продолжил он сейчас, расхаживая вокруг меня, — никто не даст тебе времени на декламацию стихов. Пока ты будешь орать формулу, тебе уже перережут горло. Или проклянут.

Эхо резко взмахнул палочкой. Дёрнулся, ожидая удара, но луч остановился в сантиметре от моего носа.

— Видишь? Ты ждал слова. А прилетела бы смерть. Учись молчать, Алекс. Загони слова внутрь. Пусть говорит воля.

Попробовал. Встал, сконцентрировался на Оглушающем. Сжал зубы так, что челюсть свело. Взмахнул палочкой.

Тишина. И слабый пшик из конца палочки, как от отсыревшей петарды.

Гриндевальд хмыкнул.

— Жалкое зрелище. Ты пытаешься прокричать это про себя. А нужно захотеть результата.

Вытер пот со лба. Голова раскалывалась от напряжения. Старшекурсники в гостиной говорят, Снейп учит этому только на шестом курсе, что это высший пилотаж для мага. Но здесь и сейчас, и мне надо научиться. У меня такое чувство, что этого «лишнего года» у меня просто нет.

— Ещё раз, — прохрипел я, поднимая палочку. — Давай.

Или он меня убьёт на этих тренировках, или научусь бить молча. Третьего не дано.

[Запись из дневника. Конец ноября 1996 года. Ночной патруль.]

Теперь понимаю Перси Уизли. Расскажи кому — не поверят.

Помню, на втором курсе Джинни рассказывала, как застукала своего правильного брата-старосту целующимся в пустом классе с Пенелопой Кристал. Мы тогда смеялись: «Перси и романтика? Не может быть! Это оксюморон».

А сейчас сам — Перси. Только вместо Пенелопы — самая умная, красивая и, как выяснилось, совершенно сводящая с ума ведьма столетия.

У нас с Гермионой совпали графики патрулирования. Официально мы должны были обходить пятый этаж, снимать баллы с нарушителей и следить за порядком.

Неофициально... Мы искали место, где этот порядок можно нарушить.

Мы нырнули в тёмную нишу за статуей Бориса Бестолкового.

— Здесь никого, — прошептал, быстро сверившись с Картой и убирая её в карман.

Гермиона прижалась спиной к холодной стене. В полумраке её глаза блестели озорством и чем-то ещё — тёмным, тягучим, от чего у меня пересохло в горле. Значок старосты на её груди тускло поблескивал, напоминая о долге, но сейчас мне было плевать на устав. Наоборот, он привлекал меня к этой груди.

— Это нарушение правил, староста К..., — прошептала она, но её руки уже потянулись ко мне, хватаясь за лацканы моей мантии.

— Я сниму с себя баллы, староста Грейнджер. За неподобающее поведение... и за то, что собираюсь сделать.

Шагнул вплотную, нависая над ней, отрезая пути к отступлению. Она была такой маленькой по сравнению со мной, такой хрупкой, что мне захотелось её прижать и не отпускать.

Поцелуй вышел не нежным, как в прошлый раз, а жадным, голодным. Мы целовались так, словно пытались надышаться друг другом перед погружением под воду.

Мои руки скользнули ей на талию, властно притягивая к себе, сминая ткань мантии. Чувствовал, как её ладони вцепились в мои плечи, как она приподнимается на цыпочки, пытаясь стать ближе, раствориться во мне.

Чтобы ей было удобнее, легко подхватил её, чуть приподнимая над полом и прижимая к каменной кладке. Гермиона судорожно выдохнула, её ноги коснулись моих, и от этого контакта меня прошибло током посильнее любого заклинания.

Моя рука зарылась в её густые волосы, запрокидывая её голову назад. Шея была открыта — беззащитная, белая. Я коснулся губами пульсирующей жилки. Она тихо всхлипнула и прижалась ко мне всем телом так крепко, что чувствовал, как колотится её сердце. Или это было моё?

В голове шумело. «Тёмный» внутри меня орал:

«К чёрту патруль! Тащи её в класс. Запри дверь Коллопортусом и к чёрту всё!».

Забыл про Малфоя, про зелья, про тяжелый год. Были только темнота, теснота ниши и сводящий с ума запах её духов, смешанный с запахом старых книг.

Но Гермиона есть Гермиона. Даже когда земля уходит из-под ног, помнит о гравитации.

Она вдруг напряглась и уперлась ладонями мне в грудь. Слабо, но настойчиво.

— Алекс... — прошептала сбивчиво, пытаясь отдышаться. — Алекс, стой... Мы не можем... не здесь.

Уперлась лбом мне в плечо, пряча пылающее лицо. Чувствовал, как её трясёт — то ли от холода каменной стены, то ли от того же адреналина, что бурлил во мне.

Мысленно сосчитал до десяти и выдохнул. С огромным усилием заставил себя остановиться. Медленно, с неохотой разжал руки, позволяя ей скользнуть вниз, встать на пол. Но не отпустил окончательно, продолжая придерживать за талию, словно боялся, что она упадёт.

Туман в голове начал рассеиваться, уступая место реальности: холодный коридор, ночь, патруль.

— Кто-то идёт, — вдруг одними губами выдохнула она, мгновенно напрягшись.

Мы замерли, превратившись в статуи. Вжались в тень так, что слились с камнем.

Мимо ниши, шаркая лапами по полу, прошла Миссис Норрис. Кошка остановилась прямо напротив нас. Понюхала воздух, дёрнула драным ухом. Её жёлтые глаза-фонари шарили по темноте.

Сердце у меня пропустило удар. Если она сейчас заорёт, прибежит Филч, и тогда прощай значки старост, прощай репутация.

Но, к счастью, сквозняк дул в другую сторону, или, может, запах старых книг и пыли перебил всё остальное. Кошка фыркнула и лениво потрусила дальше, в сторону библиотеки.

Мы переглянулись и беззвучно, нервно рассмеялись, уткнувшись друг другу в плечи. Напряжение отпустило.

— Если бы Рон нас увидел, его бы удар хватил, — шепнула Гермиона мне на ухо, поправляя сбившуюся мантию.

— Особенно если бы этот удар был от меня, — хмыкнул, убирая растрёпанную прядь с её лица.

Мы простояли там ещё минуту, просто обнимаясь, восстанавливая дыхание. В этом холодном, тревожном замке, полном тайн и страха, это было единственное тёплое место.

— Пошли, — она наконец отстранилась, разгладила складки на одежде и снова нацепила маску серьёзной Гермионы-отличницы. — Надо проверить коридор у библиотеки.

— Есть, мэм, — козырнул я.

Но когда мы выходили из ниши, она незаметно сжала мою руку — крепко, до побеления пальцев. И я понял, что готов ходить в эти патрули хоть каждую ночь, даже если придётся дежурить до рассвета.

[Запись из дневника. Конец ноября 1996 года. Лаборатория.]

Тренировки с Эхом становятся жёстче. Такое чувство, что он куда-то спешит и постоянно меня подгоняет.

Сегодня он гонял меня по боевой трансфигурации.

— Преврати пол под ним в шипы! — кричал Гриндевальд (он стоял в центре круга, скрестив руки). — Не думай о структуре камня! Не высчитывай массу! Просто пожелай, чтобы его проткнуло!

Замешкался. Мой мозг, привыкший к физике и логике, пытался просчитать плотность материала. Да, на уроках Макгонагалл мы трансфигурировали разные предметы, но там были формулы... По сути, для меня трансфигурация всегда была механикой и физикой в одном флаконе. Ну, почти. Магия всё равно делает что-то своё, но мозг цепляется за знакомые модели.

В меня полетело Жалящее заклинание.

— Медленно! — рявкнул он. — Твоя привычка всё анализировать делает тебя тугодумом в бою. Ты ищешь логику там, где нужна ярость.

— Логика спасает жизнь, — огрызнулся, ставя щит («Протего» вышло кривоватым, но сдержало удар). — А ярость застилает глаза.

— Ярость даёт силу! — Он материализовал вокруг себя вихрь из призрачных лезвий. — Ты видел того парня, Малфоя. Ты мог сломать его. Подчинить. Заставить выдать всё, что он знает. Но ты отпустил его. Проявил милосердие.

— Я проявил дальновидность, — возразил, уклоняясь от лезвия. — Загнанная крыса кусается больнее. А если бы я его прижал, он бы побежал к Снеггу, и тогда плакали бы мои наблюдения.

— Оправдания, — фыркнул он презрительно. — Ты боишься своей силы. Боишься стать тем, кто решает судьбы. Но запомни, Хранитель: когда замок начнёт рушиться по-настоящему, твоего «милосердия» и «наблюдения» не хватит, чтобы удержать крышу. Тебе придётся выбирать, кого спасать, а кого давить обломками.

Остановил тренировку, опустив палочку.

— Хватит, — сказал, тяжело дыша. — Я не ты. И не Дамблдор. Я — Алекс. И я буду чинить то, что сломано, а не ломать то, что мне не нравится.

Гриндевальд посмотрел на меня с... интересом?

— Упрямство, — констатировал он, растворяясь в воздухе. — Это хорошо. Это единственное, что у тебя есть стоящего.

Сев на пол, обратил внимание, как дрожат руки.

Он прав в одном: скоро придётся принимать решения пожёстче, чем «просто поговорить». И я боюсь момента, когда придётся выбирать.

[Запись из дневника. Начало декабря 1996 года. Коридор.]

Наш «тайный» роман длился уже две недели. Две безумно счастливые недели.

Поцелуи в пустых классах, переглядывания за завтраком, записки, спрятанные в учебниках. Походы в Хогсмид, где были только она и я.

Но моя совесть — парня из Когтеврана (или «добрячка-романтика», как называла меня Тёмная половина) — не давала мне покоя.

Если раньше меня доставала только «плохая» часть души, то сейчас они с «хорошей» словно сговорились. Чувствовал себя самозванцем. Она смотрела на меня с такой нежностью, а память подсовывала мне фривольные сцены из Минска.

И в один из таких дней решил: хватит. Она должна знать, что я не идеальный рыцарь. И что моя совесть нечиста.

Поймал её после Древних Рун. Затащил в нишу за гобеленом. Она для вида посопротивлялась, но потом сама потянулась меня целовать. Отстранился не сразу — после горячих поцелуев и объятий моя решимость дала трещину. Но всё же нашёл в себе силы.

— Гермиона... подожди. Мне нужно кое-что сказать. Про лето.

Она улыбнулась, поправляя сумку, её глаза сияли:

— Что такое? Ты всё-таки ездил в деревню к бабушке?

— Нет. Я... — слова застряли в горле. Моя «минская» часть заорала в голове: «Заткнись, идиот! Не ломай кайф!». Но я продолжил, глядя в пол. — Там, дома... Я ходил на разные дискотеки. Вечеринки. И на одной из них я сильно напился. Там была девушка... Я даже имени её толком не помню. Но утром мы проснулись в одной постели.

Улыбка медленно сползла с её лица, сменившись маской ужаса и непонимания.

В воздухе повисла тишина, тяжёлая, как могильная плита.

Хрясь!

Звонкая пощёчина обожгла мою щеку. Голова дёрнулась в сторону.

— Что? — тихо спросила. Голос дрожал. — Пока я писала тебе письма? Пока я волновалась, жив ли ты?

Шлёп!

Вторая щека получила свою порцию боли.

Молчал. Крыть было нечем. Внутри меня выла моя «плохая» половина, а «хорошая» уже была не рада, что заставила меня быть честным.

— Ты изменил... — прошептала, и в её глазах вспыхнули злые слёзы. — Ты такой же, как он! Как Рон! Вы оба... Вы оба думаете только о себе! Я думала, ты другой!

Гермиона выхватила палочку. Ярость в её глазах была страшной.

— Авис! — из кончика её палочки вырвалась стайка маленьких жёлтых канареек. Они защебетали, кружась в тесном пространстве ниши.

Гермиона направила палочку на меня, и её лицо исказилось от боли.

— Оппуньо!

Птицы превратились в маленькие жёлтые пули. Они с визгом атаковали меня, клюя лицо и руки.

— Уходи! — закричала она, закрывая лицо ладонями. — Не хочу тебя видеть!

Мог бы поставить щит или сделать что-то ещё, но просто сбежал, прикрывая голову руками от яростных клювов.

Хотел как лучше. Хотел быть честным. А получилось, как всегда.

[Запись из дневника. Начало декабря 1996 года. Спальня Когтеврана.]

Лежал на кровати, отвернувшись к стене. Царапины от клювов на руках и шее уже почти зажили (спасибо настойке бадьяна), но внутри всё ещё саднило, а самая большая боль была в душе. Видеть никого не хотелось, делать ничего не хотелось. Моя тёмная половина, которая обычно подбивала на приключения, теперь сидела в углу сознания и мрачно молчала. Тоже, видно, переживала. Да и светлая была не в восторге.

Тишину нарушил звон монет.

Осси сидел на своей кровати и с горящими глазами пересчитывал выручку.

— Алекс, ты не поверишь, — возбуждённо зашептал он. — Мы сорвали куш. Декабрьский спрос бьёт все рекорды.

— Что берут? — спросил я глухо, не поворачиваясь. — «Забастовочные завтраки» перед контрольными?

— Бери выше! — хмыкнул Осси. — Любовь. Мы торгуем любовью, друг мой. И, как оказалось, это самый ходовой товар.

Морщась от боли в плече, сел.

— Приворотные зелья?

— Ага. Новинка от Близнецов. Выглядят как флаконы с дорогими духами или сироп от кашля. Филч со своими детекторами ищет Тёмную магию, проклятия, яды... А на розовые флакончики с запахом роз и мяты он даже не смотрит. Гениальная маскировка.

Осси высыпал на покрывало горсть галлеонов.

— Сегодня приходила делегация с Гриффиндора. Четверокурсницы. Ромильда Вейн с подружкой. Взяли самую сильную концентрацию.

— Ромильда? — вспомнил эту бойкую девицу с густыми чёрными волосами и большими глазами. — И на кого охота?

— А то ты не знаешь, — фыркнул Осси. — На Избранного, конечно. Она спрашивала, можно ли подмешать это в шоколадные котелки так, чтобы вкус не перебило. Сказал, что гарантий не даю, но товар качественный. Работает до 24 часов с одной дозы.

— Вот, посмотри, — протянул мне небольшой изящный флакон. — Чистейшая Амортенция.

Взял пузырёк. Стекло было тёплым. Жидкость внутри переливалась перламутровым блеском.

Вспомнил первый урок у Слизнорта в сентябре. Он говорил, что Амортенция пахнет для каждого по-своему — тем, что нас привлекает больше всего. Тогда почувствовал запах бабушкиной жареной картошки с грибами, запах новых книг и... какой-то цветочный аромат, который тогда не узнал.

Рука сама потянулась к пробке. Захотелось проверить. Убедиться.

Откупорил флакон и осторожно вдохнул пар.

Сразу накрыло.

Сначала — густой, родной запах дома: та самая картошка, дым костра из пионерлагеря, нагретый асфальт Минска.

Потом — запах моей лаборатории: озон, раскалённый металл, пыль веков.

А потом — третий. Самый сильный.

Смесь свежего пергамента, ванили и чего-то неуловимо-весеннего.

Это был её запах. Запах её волос, когда мы прятались в нише. Запах её мантии, когда обнимал её в библиотеке.

Амортенция пахла Гермионой.

Быстро заткнул пробку, поборов желание выпить, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.

Вот оно, доказательство, которое не требует теорем. Я люблю её. И держу в руках флакон с имитацией этого чувства, пока настоящее разбито вдребезги моими же руками.

Меня передёрнуло.

Поттер. Бедный Гарри. Он и так отбивается от фанаток, а теперь ему придётся проверять каждую конфету на наличие этой «химии», которая пахнет для него чем-то своим (наверное, пирогом с патокой и древком метлы).

— Это грязно, Осси, — сказал я, возвращая флакон. — Одно дело — прогулять урок, другое — опоить человека и лишить его воли. Заставить пускать слюни.

— Это бизнес, Алекс, — пожал плечами Осси, сгребая монеты в мешочек. — Не мы, так они совиной почтой закажут у близнецов напрямую. К тому же инструкция прилагается.

Откинулся на подушку, глядя в потолок.

Ирония судьбы. Только что потерял Гермиону, потому что решил быть честным. Амортенция пахнет ею, напоминая мне, какой я идиот. А в это время Ромильда Вейн закупается зельями, чтобы обманом влюбить в себя парня.

Мир сошёл с ума.

— Продавай, — буркнул, закрывая глаза. — Мне плевать. Только смотри, чтобы Слизнорт не пронюхал. Он эксперт по зельям, раскусит «духи» за секунду.

Осси довольно хмыкнул и спрятал золото в тайник. А я лежал и думал, что, если бы существовало зелье «Забвения чувств», я бы сам купил весь ящик. Чтобы не помнить этот запах. И её взгляд, когда она крикнула «Оппуньо».

[Запись из дневника. Середина декабря 1996 года. Учебные будни.]

Учёба перед каникулами — это всегда гонка на выживание, но в этом году особенно. Это ведь год СОВ, и учителя загружают в нас знания по самое донышко.

Прорицание.

В прошлом году Дамблдор нанял Флоренца, и уроки решили поделить между ним и профессором Трелони. Нам повезло — нам достался кентавр. Одно плохо: у него нет чая.

Класс Флоренца на первом этаже превращён в лес. Настоящий лес: мох, деревья, звёздное небо на потолке (гораздо круче, чем в Большом зале).

Лежать на мху и смотреть вверх — это расслабляет. Даже иногда можно поспать украдкой, если не боишься получить копытом в лоб. Но вот то, что говорит кентавр...

— Марс горит ярко, — сказал он сегодня, остановившись возле меня и постукивая копытом. — Дым застилает будущее, человеческий детёныш. Ты ищешь механизмы в движении звёзд, но звёзды равнодушны к механике. Они видят лишь кровь.

— Оптимистично, — буркнул я.

— Правдиво, — ответил он. — Грядёт битва. И тебе придётся выбрать, куда направить свой лук.

Он умный мужик... то есть конь... кентавр. В отличие от Трелони, он не пугает смертью ради шоу. Он констатирует факты. И от этого становится действительно жутко. Я даже начал скучать по этой милой тёте с её хересом.

Трансфигурация.

У нас был совместный урок с Гриффиндором. Мы проходили «Заклинание Исчезновения» (Эванеско). Макгонагалл сказала, что это одно из самых сложных заданий на СОВ. Нам раздали улиток. Задача: заставить их исчезнуть полностью, а не оставить пустую раковину.

Сидел вместе с Ричи позади Полумны и Джинни. Полумна, как всегда, была в своём мире — она не пыталась заставить улитку исчезнуть, а о чём-то с ней шепталась, утверждая, что у улитки грустные глаза.

Справа сидели два гриффиндорца (не помню их имён: один то ли Дик, то ли Дак, а второй — Том или Тим. Конечно, за пять лет мог бы их выучить, но они мне не нравились — какие-то шумные парни, которые вечно обсуждают квиддич и считают себя королями факультета). Они начали хихикать и кидать в Полумну бумажные шарики.

— Эй, Полоумная! — громким шёпотом протянул один из них. — Ты улитку спрашиваешь, куда твои мозги делись? Или они тоже Эванеско?

Уже хотел их осадить, но Джинни меня опередила. Развернулась к своим же однокурсникам так резко, что её рыжие волосы хлестнули по воздуху.

— Заткнитесь! — рявкнула она. — Ещё раз назовёте её так, и я на вас обоих напущу Летучемышиный сглаз! Будете до выпуска крыльями из носа махать!

Парни побледнели. Получить нагоняй от девчонки со своего же факультета — это позор, но связываться с Уизли они побоялись. Все знают: в гневе она страшнее дракона.

Макгонагалл, которая всё слышала, строго посмотрела поверх очков. В классе повисла тишина.

— Мисс Уизли... — начала она ледяным тоном. — Что за крики?

— Они мешали учебному процессу, профессор, — встрял я, поднимая руку. Как староста Когтеврана, я не мог промолчать. — Джинни просто призвала своих однокурсников к порядку. Эти двое отвлекали нас от выполнения сложного магического действия.

Макгонагалл перевела взгляд на меня, потом на вжавших головы в плечи гриффиндорцев, потом на невозмутимую Полумну. Уголки губ профессора едва заметно дрогнули. Она ценила справедливость.

— Пять очков Гриффиндору за... поддержание дисциплины в своих рядах. И пять Когтеврану за объективность старосты. А вы двое, — она строго глянула на шутников, — займитесь улитками, пока я не превратила вас в них и не заставила чистить кубки в Зале Славы.

Полумна обернулась и улыбнулась нам своей светлой, блаженной улыбкой.

— Спасибо, Джинни. Спасибо, Алекс. Но они не виноваты, у них просто в головах полно мозгошмыгов. Они залетают в уши и делают мысли путанными и злыми.

— Мы им прочистим уши, — пообещал я тихо и выразительно ударил кулаком об ладонь.

[Запись из дневника. 19 декабря 1996 года. Лаборатория.]

— Слабо! — голос Эха хлестнул, как пощёчина. — Ты предсказуем! Ты ещё не успел подумать, а твоё заклинание уже отбито, и ты получаешь ответное.

Еле успел поставить «Протего», но его луч пробил щит, и меня отбросило к стене. Сполз на пол, хватая ртом воздух.

— Я... учусь... — прохрипел я.

Полупрозрачный Гриндевальд стоял в центре зала, поигрывая палочкой.

— Ты тратишь время на защиту. А должен атаковать так, чтобы защищаться пришлось мне. Вставай!

Поднялся, отряхиваясь и переводя дыхание.

— Стой. У меня вопрос. Не по бою.

Эхо изогнуло бровь.

— Ты смеешь прерывать урок?

— Амулет, — вытащил его из-под рубашки. Он тускло светился. — Он разряжается. Сдыхает. Мне приходится заряжать его от Кристалла каждую неделю. Раньше хватало надолго. Да что там — я три года беды не знал, а после сбоя началось: «Заряди меня каждые шесть дней». Если начнётся заварушка, останусь без подпитки в самый нужный момент. Как его починить? Чтобы он работал автономно? Или хотя бы держал заряд месяц?

Гриндевальд подошёл ближе. Его призрачные пальцы почти коснулись металла.

— Он не сломан, дурень. Он голоден. Твоя связь с замком стала глубже, ты жрёшь энергию вёдрами, быстрее, чем он успевает впитать в себя. Тебе нужен не ремонт. Тебе нужен накопитель. Конденсатор.

— Как аккумулятор? — перевёл я на свой язык.

— Назови как хочешь. Тебе нужно создать «Призму Души». Внешний контур, который будет собирать фоновую магию замка, накапливать и подавать в Амулет постоянно. Как насос.

Он взмахнул палочкой, и в воздухе огненными линиями начертился сложный чертёж.

Присвистнул. Схема была адски сложной.

— Это же...

— Трансфигурация высшего порядка, — ухмыльнулся он. — Тебе понадобится идеальный кристалл. Не стекло, не кварц. Алмаз или сапфир безупречной огранки. И ты должен будешь сам, вручную, трансфигурировать оправу для него.

— Вручную?

— Заклинание «Кристаллус Этернум». Оно меняет молекулярную структуру металла, превращая его в сверхпроводник магии. Такое не показывают на школьных занятиях.

— А ты научишь?

— Я покажу формулу. А учить... — он гадко улыбнулся. — Учить ты будешь сам. На практике. Если ошибёшься в формуле — кристалл взорвётся и оторвёт тебе руки. Отличная мотивация, не так ли?

Нервно выдохнул, перевёл дух и ещё раз осмотрел чертёж. Работа ювелирная. Нужен камень, нужен металл, и нужно выучить заклинание уровня мастера трансфигурации.

— Я сделаю это, — сказал я твёрдо.

— Сделай. А теперь... «Конфринго»! Защищайся!

[Запись из дневника. 20 декабря 1996 года. Вечеринка Слизнорта.]

Слизнорт пытался заманить меня в свои сети, но знал, что там будет Гермиона и этот Маклагген. Гермиона решила отомстить и мне, и Рону. Не знаю, что там чувствует Уизли — он постоянно ошивается со своей новой подружкой из Гриффиндора, — но я весь бурлил от злости. Хотелось рвать и метать. На саму вечеринку не пошёл, но как староста патрулировал коридор рядом с кабинетом Слизнорта. По «чистой» случайности наворачивал круги именно там.

Ходил и то и дело представлял её с Кормаком Маклаггеном. С этим самовлюблённым «лосем». Не знаю точно, но, кажется, из ушей и носа у меня шёл пар. А может, это просто холодный воздух в коридорах.

Стоял в тени, прислушиваясь к музыке и смеху за дверью. Внезапно дверь распахнулась, и из света в тень выбежала Гермиона. Вид у неё был растрёпанный и злой. Она пыталась отдышаться, словно пробежала марафон. Следом, через пару мгновений, вывалился Маклагген. Красный, довольный и явно выпивший лишнего.

— Эй, Гермиона! — он бесцеремонно схватил её за локоть. — Куда ты убежала? Мы ещё не закончили… обсуждение омелы.

Он потянул её к себе, пытаясь поцеловать. Грубо, по-хозяйски.

— Отпусти! — она упёрлась руками ему в грудь. — Кормак, нет!

— Да ладно тебе, не ломайся, — заржал он, прижимая её к стене всем своим весом. Его лицо потянулось к её губам.

Обычно я хладнокровный и пофигистичный когтевранец — не полный сноб, как Осси, но всё же. Но сейчас огонь внутри бушевал такой, что стало ясно: Шляпа не зря предлагала мне Гриффиндор. У меня просто сорвало резьбу с ограничителя спокойствия.

Вышел из тени.

— Руки убрал, — сказал тихо, но с каким-то утробным рыком.

Маклагген обернулся. Увидел меня.

— Вали отсюда, — фыркнул он. — Это не твоё дело, Когтевран. И толкнул меня в грудь.

Действовал на рефлексах. Перехватил его руку и, используя инерцию толчка, подсёк под колено. Старый добрый приём. Маклагген охнул и потерял равновесие. Но я не учёл одного — весовых категорий. Во мне 65 килограммов, я лёгкий и быстрый. А в Маклаггене — все 90 кило мышц и дури семикурсника.

Он не упал. Он просто пошатнулся, взревел, как раненый тролль, и силой вырвался из захвата. Палочку достать не успел — расстояние было слишком маленьким. Это была ошибка. Маклагген развернулся и с пьяной яростью, наотмашь, врезал мне кулаком в скулу.

Бум.

Искры из глаз. Ощущение, будто на полном ходу врезался в ствол дерева. Меня отбросило к стене, сильно ударился затылком о камень. В глазах потемнело. В голове пронеслось: «Он сильный, а я слишком лёгкий». Голова соображала туго, руки и ноги действовали вразнобой. Маклагген навис надо мной, занося кулак для второго удара.

— Сейчас я тебя научу летать без метлы, урод… — прорычал он.

Попытался сфокусировать зрение, рука дёрнулась к рукаву за палочкой, но пальцы не слушались. И тут сверкнула красная вспышка.

Маклагген застыл, глаза закатились, и туша с грохотом рухнула на пол, как подкошенный дуб. Прямо к моим ногам. Гермиона стояла над ним с палочкой в руке. Грудь тяжело вздымалась (засмотрелся на миг, даже в голове шуметь перестало), в глазах — слёзы и ярость.

— Не смей. Его. Трогать.

Она перевела взгляд на меня. Увидела кровь на моей щеке — видимо, рассёк кожу кольцом на пальце Маклаггена. Ярость тут же сменилась испугом. Она бросилась ко мне, упала на колени.

— Алекс! Ты как? Боже, у тебя кровь…

— Жить буду, — прохрипел я, прикладывая руку к лицу. — Хороший выстрел, Грейнджер. Десять очков Гриффиндору за своевременную нейтрализацию… тролля.

Она всхлипнула, помогая мне подняться.

— Нам надо уходить, — сказала она, оглядываясь на «тело» Маклаггена. — Если Слизнорт или кто-то выйдет…

— Идём, — сжал её ладонь. — Я знаю место. Нам надо поговорить. По-настоящему.

[Запись из дневника. 20 декабря 1996 года. Та же ночь. Лаборатория.]

Шли молча. Она, кажется, догадалась, куда мы направляемся — всё-таки их уроки ОД проходили в той же комнате, пусть и с другой «начинкой».

Три раза прошёл перед стеной. Появилась дверь с шестерёнкой.

Гермиона вошла внутрь и ахнула. Верстаки, схемы, чертежи на стенах и гудящий Кристалл в центре, опутанный моими проводами.

— Где мы? — спросила она, оглядываясь.

— В сердце замка, — ответил я, запирая дверь. — Или в моей голове. Это одно и то же. Садись.

Усадил её на единственный стул. Сам прислонился к верстаку, прикладывая наколдованный лёд к глазу, который уже начал заплывать.

— Ты хотела правды, — начал я. — Ты её получишь.

Вздохнул и начал рассказ о событиях длиной почти в пять лет.

Про Амулет, как он попал ко мне, а я — сюда. Про то, что я — Якорь (так меня называли молодые Гриндевальд и Дамблдор) или Хранитель (как назвал постаревший директор). Про то, что я держу этот замок, чтобы он не развалился от конфликта древней магии. Про Кристалл, который помогает заряжать амулет, потому что моих собственных сил уже не хватает.

Промолчал только про Эхо. Не знаю почему. Может, побоялся, что она испугается ещё сильнее. А может, просто не хотел, чтобы она знала, что меня учит Гриндевальд. Она бы точно сказала: «Алекс, ты что, идиот? Ты учишься у одного из самых страшных тёмных магов столетия!». И потащила бы меня за ухо к Макгонагалл.

Перевёл дух и, словно прыгая с вышки в ледяную воду, перешёл к самому важному.

Про то, что в прошлом году был сбой и меня не вернуло домой как обычно. И про то, что, когда я всё-таки вернулся, моё «я» изменилось. Что моя душа раскололась.

— Понимаешь, — говорил я, глядя в пол, не смея поднять на неё здоровый глаз. — Тот парень в Минске... это был и я, и не я. Это была моя... Тёмная часть. Всё, что было во мне плохого, вырвалось наружу. Ей хотелось жить, пробовать всё, наверстать упущенное. Поэтому были... девушки. Алкоголь. Саморазрушение и хаос.

Сглотнул ком в горле.

— А моя «хогвартская» часть — я настоящий — когда вернулась, не смогла этого пережить. Замкнулся в себе, не хотел возвращаться в этот мир. Только Дамблдор нашёл меня и буквально заставил примириться с самим собой. Я не изменял тебе сердцем и душой, Гермиона. Но память тела осталась, хоть и чужая. И мне было стыдно. Боялся, что ты увидишь, какой я испорченный, и отвернёшься.

Замолчал. В комнате гудел только Кристалл.

Гермиона сидела неподвижно, переваривая услышанное. Верить мне или нет?

Наконец она встала. Подошла ко мне. Взяла мою руку, убрала лёд от лица и посмотрела в глаза. Точнее, в один глаз — вторым я уже почти ничего не видел из-за отёка.

— Ты... — голос у неё дрожал. — Ты идиот, Саша. Какой же ты идиот.

Ожидал пощёчины. Или проклятия. Или криков. Но она назвала моё настоящее имя. Впервые.

Гермиона покачала головой. В её глазах стояли слёзы. И в моих, кажется, тоже (в одном точно).

— Мне нужно... мне нужно подумать, — сказала она тихо. — Это... это всё очень сложно. Я не могу просто так сказать «всё хорошо» и броситься тебе на шею. Мне больно. И мне страшно за тебя.

Направилась к двери. У порога обернулась, глядя сначала на Кристалл, а потом на меня.

— Спасибо, что вступился за меня. И... спасибо, что наконец рассказал.

И вышла.

Остался один. С подбитым глазом и вывернутой наизнанку душой.

Ушла. Но она меня спасла, и я видел её лицо — она переживала за меня. И теперь знает правду. Почти всю.

А ведь я так и не рассказал, что стал незарегистрированным анимагом и по ночам превращаюсь в дикого кота. Но думаю, это бы её точно добило.

[Запись из дневника. 23 декабря 1996 года. Кабинет директора.]

Снова записка от директора. В этом году это не редкость — к чему бы это?

Иду к Дамблдору, мысленно прокручивая варианты и готовясь получить знатный нагоняй. Всё-таки я, староста, устроил драку с Маклаггеном, а Гермиона ещё и применила к студенту боевую магию. Хотя, зная директора, он мог вызвать меня просто чтобы спросить, как продвигаются мои «уроки» с Эхом в Лаборатории.

Но Дамблдор встретил меня не как провинившегося школьника.

В кабинете было тепло от камина, где тихо потрескивали поленья. Воздух пах старой бумагой, дымом и лёгким цитрусовым ароматом — на столе стояла вазочка с лимонными дольками. Фоукс сидел на своей жердочке, нахохлившись, и наблюдал за мной янтарным глазом. Портреты бывших директоров притихли, но я ощущал их внимание — они слушали.

Дамблдор сидел у камина, вытянув ноги к огню. Выглядел он… по-домашнему уставшим. И очень старым. Его почерневшая, мёртвая рука лежала на подлокотнике, и он её даже не прятал. Тени от огня ложились на неё неровными полосами, делая её ещё более жуткой.

— Садись, Алекс. Чай? Лимонные дольки?

— Нет, спасибо, сэр. Я думал, вы будете ругаться. За Маклаггена.

— За то, что вступился за даму? — он слабо улыбнулся. — В мои годы это называлось рыцарством. Хотя методы у тебя, конечно, грубоватые. Но эффективные.

Выдохнул и сел, машинально потирая подбитый глаз.

— Эффективной была скорее Гермиона, сэр. И эффектной тоже.

Где-то в глубине кабинета тихо звякнул один из серебряных приборов, будто подтверждая мои слова.

— Я позвал тебя поговорить о Замке, — тон директора стал серьёзным. — Ты ведь чувствуешь, как его трясёт в последнее время?

— Чувствую. Стены гудят. И амулет приходится заряжать каждую неделю — он разряжается моментально. Замок словно голоден.

Дамблдор кивнул, глядя на огонь. Пламя отражалось в его очках.

— Замок беспокоен, — тихо сказал он. — И это не новость. Хогвартс всегда был живым, но после ухода Основателей его магия стала… непостоянной. Древние чары начали конфликтовать, слои магии смещались. Директора знали об этом, но могли лишь сглаживать последствия.

Он чуть улыбнулся — устало и грустно.

— Когда я был студентом, чувствовал эти колебания сильнее других. Тогда впервые понял, что Замку нужна опора. Не хозяин — опора. Но подходящего решения не существовало.

Он коснулся своей почерневшей руки.

— В 1899 году Геллерт предложил идею Якоря — жёсткой точки, к которой Замок будет привязан, если связь с директором ослабнет. Это давало силу, но делало систему негибкой, закостенелой. Я видел в этом риск.

Посмотрев на меня поверх очков, он продолжил:

— Я предложил иной путь. Хранителя. Не фиксатора, а стабилизатора — человека, который сможет удержать равновесие, когда Замку тяжело, но не будет сковывать его волю. Амулет стал компромиссом между нашими подходами. Он ищет не просто сильного мага — он ищет сознание, способное выдержать нагрузку, пропустить её через себя и не сломаться. Твоя «инженерная» логика идеально подходит для этого заземления.

Он кивнул на мою грудь.

— Сейчас связь действительно ослабла. Не критично, но достаточно, чтобы Замок начал искать опору. И он тянется к тебе. Это нормально. Это то, для чего амулет был создан.

— Сэр… амулет на пределе. Если на меня обрушится весь поток — он перегорит. Как в прошлом году.

— Значит, нужно увеличить ёмкость, — спокойно сказал он. — Ты умеешь видеть решения там, где маги видят тупик. Если почувствуешь, что защита падает — прими часть нагрузки. Это даст школе время.

— Как запасной генератор, — хмыкнул я.

— Именно.

Вышел из кабинета в смешанных чувствах. Дверь мягко щёлкнула за спиной, и гул Замка будто усилился. Даже Фоукс тихо крикнул мне вслед.

Прислонившись к холодной стене, достал амулет. Он тускло светился.

Да, Дамблдор прав. В таком виде он не выдержит. Нужно довести систему до ума. Нужен тот самый накопитель, о котором говорил Гриндевальд. Тот самый алмаз. Призма Души.

Подумаешь, всего-то создать артефакт высшего порядка. Я такие по три штуки в день за обедом делаю...

М-да. Зима обещает быть жаркой.

[Запись из дневника. 25 декабря 1996 года. Большой Зал.]

Рождество в Хогвартсе в этом году тихое. Почти все разъехались. Гермиона дома (прислала мне письмо с совой, пахнет её духами, храню под подушкой — главное парням не рассказывать, засмеют). Гарри и Уизли в Норе — это мне рассказала Джинни перед отъездом.

Остались только те, кому некуда идти, или те, кто боится высунуть нос наружу.

В Большом Зале стояла огромная ёлка, пахло хвоей и жареной индейкой, но веселья не было. Преподаватели сидели за своим столом и тихо переговаривались. Слизнорт уже был навеселе.

Сидел один за столом Когтеврана, ковырял вилкой пудинг.

Огляделся. За столом Слизерина тоже сидел одинокий человек.

Драко Малфой.

Он не ел. Просто смотрел в пустую тарелку. Выглядел он так, будто его только что вытащили из воды — бледный, осунувшийся, волосы не уложены.

Взял два кубка с пуншем и, повинуясь какому-то порыву, встал и подошёл к его столу.

— Свободно? — спросил я.

Тот еще прикол, конечно, когда весь пустой стол, но надо же как-то начать.

Драко вздрогнул, поднял на меня мутный взгляд. Рука дёрнулась к карману (где палочка?), но сдержался.

— Чего тебе, К...? Пришёл читать нотации?

— Пришёл выпить, — я поставил перед ним кубок. — С Рождеством, Драко.

Он посмотрел на пунш, потом на меня. В его глазах было столько усталости, что мне стало не по себе. Куда делся тот наглый пацан? Передо мной сидел старик в теле подростка.

— С Рождеством, — буркнул Малфой и, не чокаясь, сделал большой глоток.

Мы сидели молча минут пять. Снег за окном падал ровно, почти слишком спокойно.

— Тихо сегодня, — сказал я, просто чтобы нарушить тишину.

— Слишком тихо, — отозвался Драко. — Такое бывает, когда все делают вид, что ничего не происходит.

Посмотрел на него.

— Ты про что?

Он усмехнулся уголком губ — устало, без злости.

— Про то, что некоторые вещи нельзя заметить, пока они не врежутся тебе в лицо. Но ты же знаешь, как это бывает.

— Я знаю, — ответил я и машинально потёр ещё не сошедший фингал под глазом. — Но я не верю в судьбу или знаки. Если что-то идёт не так, это можно исправить. Всегда есть способ.

— Не всегда, — тихо возразил он. — Иногда механизм уже трещит по швам, а ты продолжаешь делать вид, что всё работает. Потому что боишься признать, что сломано.

Я отвёл взгляд на ёлку.

— А если всё-таки попробовать? Разобрать, посмотреть, что внутри?

— А если внутри — то, чего ты не хочешь видеть? — спросил он, глядя в пустоту. — Или то, что уже не собрать обратно?

Мы оба замолчали. Каждый думал о своём, но смысл был пугающе похож.

Малфой допил пунш залпом и встал.

— Спасибо за выпивку. Но не лезь ко мне. Серьёзно. Для твоего же блага.

Драко ушёл, ссутулившись, в сторону подземелий. Или, может быть, восьмого этажа? Я не стал проверять по Карте.

Остался сидеть.

Не знаю, откуда это чувство, но мне кажется — он не злодей. Он жертва. И он чертовски напуган.

Мой амулет под одеждой нагрелся. А значит, где-то есть место, где нужна моя помощь.

[Запись из дневника. 31 декабря 1996 года. Лаборатория.]

Пока где-то у меня дома в Минске люди нарезали оливье и готовились к встрече Нового года под «Иронию судьбы», я сидел в лаборатории. За последние месяцы впервые появилось свободное время, чтобы просто посидеть и подумать, не опасаясь за свою жизнь или оценки.

Взгляд упал на карту. Разложил её на столе и смотрел с гордостью. Моё творение и моя главная уязвимость. Если Филч или, не дай Мерлин, Снейп отберут её — мне конец. Увидят все мои маршруты, тайники и бизнес.

Нужна была защита. Слова-пароли для активации и деактивации. Сейчас любой мог ткнуть в неё палочкой, и она радостно показала бы, что Дамблдора нет в замке, а Малфой сидит в туалете.

Призрачно-туманный Гриндевальд (Эхо) стоял у меня за спиной, скрестив руки. Он наблюдал, как накладываю цепочку маскирующих чар.

— Паранойя, — заметил он лениво. — Признак либо великого ума, либо глубокого безумия. И сдаётся мне, второе тебе ближе.

— Это техника безопасности, — буркнул я, выводя сложную руну «Хагалаз» для разрушения чужих чар опознания. — У меня дома говорят: «Подальше положишь — поближе возьмёшь».

Закончил плетение. Пергамент теперь выглядел как обычный, слегка пожелтевший лист, может быть, черновик для эссе по истории магии. Пустой и скучный. Взмахнул палочкой — и он сложился в компактный буклет.

— Ну и? — спросил Гриндевальд. — Какой ключ? «Чистая кровь»? «Сила в единстве»?

Усмехнулся.

— Ты меня, видно, с кем-то путаешь. Ключ должен быть таким, который здесь никто случайно не скажет. И он должен быть... с душой.

Коснулся палочкой центра сложенного пергамента и чётко, с предвкушением, произнёс:

— Поехали!

И для пущей атмосферности ещё и махнул рукой. Как в той песне.

Пергамент начал распрямляться, по бумаге тут же побежали чернильные линии. Стены, коридоры, точки людей. Карта ожила, показывая мне спящий замок.

— Примитивно, — фыркнул Гриндевальд.

— Зато надёжно.

Снова коснулся пергамента.

— Стоп машина.

Чернила мгновенно втянулись обратно в бумагу. Карта снова стала девственно чистой и сама собой собралась в гармошку.

— А если кто-то попытается взломать? — спросил Эхо. — Есть же заклинания, открывающие тайные надписи. «Апарекиум», например.

— О, для взломщиков у меня особый сюрприз. — Потёр руки. — Привязал защитный контур к своей памяти анекдотов. Если кто-то коснётся карты палочкой и попытается прочитать её без пароля... Карта начнёт генерировать текст от моего лица.

— Какой? Проклятия?

— Хуже. Сатиру. Она будет сканировать того, кто держит её в руках, и выдавать анекдот про него.

Гриндевальд изогнул бровь.

— Продемонстрируй.

— Попробуй ты, — предложил я. — Ты же часть магии комнаты, она должна тебя считать.

Эхо подошло к столу. Призрачная рука зависла над картой. Он направил на неё свою волю, пытаясь заставить чернила проявиться без пароля.

На пергаменте начали медленно проступать витиеватые буквы. Гриндевальд наклонился, читая вслух:

«Благородный сэр Алекс из Когтеврана приветствует Эхо Геллерта Гриндевальда и спешит рассказать ему шутку:

Сидят Дамблдор и Гриндевальд летом 1899-го, чертят схемы Амулета.

Гриндевальд: — Альбус, мы создадим артефакт, который изменит саму суть магического потока! Мы станем богами

Дамблдор: — Геллерт, это слишком рискованно. А что, если он даст сбой через сто лет?

Гриндевальд: — Ой, да брось! Через сто лет это будет проблемой какого-нибудь когтевранца из Беларуси. Пусть у него голова болит!»

Я не выдержал и заржал в голос.

Гриндевальд выпрямился. Его лицо осталось каменным, но в глазах мелькнули весёлые искорки.

— Дерзко, — признал он. — И глупо. Но Снейпа это взбесит до пены изо рта. Одобряю.

Свернул карту и сунул её в карман.

С Новым годом, Алекс. С Новым счастьем, Саша.

Часть седьмая. Семнадцать дней несправедливости.

[Запись из дневника. 2 января 1997 года. Туалет Плаксы Миртл]

Замок всё еще пуст. Это и хорошо, и немного жутковато. Поезд с учениками прибудет только через пару дней.

Решил устроить «стресс-тест» своей анимагической форме. Одно дело — перекинуться на пять минут в лаборатории, другое — удерживать трансформацию часами, привыкая к новым габаритам и органам чувств. К тому же в человеческом обличье сейчас гулять чревато — Филч от скуки патрулирует коридоры с удвоенным рвением. А вот для манула — раздолье.

Тень, запах, тишина. «Ужас, летящий на крыльях ночи»! Так, что-то не туда занесло. Плаща черного нет, да и клюв коротковат.

Сидел на карнизе, привыкая к тому, как остро этот нос чует пыль и сырость, когда появился Драко. Он шел в открытую. Не прячась. Ему было плевать, поймают его или нет. От него за версту разило нервным потом — кошачий нос уловил это раньше, чем я его увидел.

Он свернул в туалет Плаксы Миртл. Это, вообще-то, женский туалет, но Джинни как-то говорила, что он вечно закрыт из-за призрака девицы, которая постоянно ревет и буянит.

Интересно, чего это он там забыл? Спрыгнул — лапы спружинили идеально тихо — и скользнул следом на полусогнутых.

Внутри пахло застоявшейся водой. Малфой стоял у раковины, вцепившись в фаянс так, что побелели костяшки. Смотрел в зеркало, но взгляд был расфокусирован.

Появилась Миртл.

— Опять ты... — прошелестела она. — Тебе снова плохо?

Драко всхлипнул. Звук был жалким, совершенно не подходящим гордому слизеринцу.

— У меня не получается... — прошептал он. — Я пытаюсь, но ничего не выходит... А он не будет ждать. Он убьет меня...

Замер под трубами. Уши прижались к голове. «Ничего не выходит». Значит, он всё еще пытается починить ту штуку со схемы, которую сунул мне в ноябре? Тот сломанный магический передатчик? Упрямый идиот. Сказал же ему — без пары это не работает, хоть ты тресни.

«Он убьет меня...» А вот это уже серьезно. Кто убьет? Кредиторы? Или дружки его отца, пока тот отдыхает в Азкабане? В любом случае Малфой вляпался по-крупному. Это не школьные проблемы, тут пахнет чем-то криминальным.

— Может, тебе кто-то поможет? — спросила Миртл.

— Никто! — вдруг рявкнул Драко, ударив кулаком по воде. — Я должен сделать это сам!

Малфой сполз на пол и закрыл лицо руками. Смотрел на него желтыми глазами. Хотелось бы подойти, спросить, кому он там задолжал и в чем дело, но я в шкуре кота. Представляю, что бы с ним стало, если бы к нему подошел говорящий кот и сказал: «Неправильно ты, дядя Малфой, схему чинишь». Но я не полосатый Матроскин. Да и вряд ли Драко сейчас способен на адекватный диалог.

Развернулся и вытек в коридор. Эксперимент с формой удался, но настроение испорчено. Чужие слезы — зрелище жалкое.

На обратном пути, возле библиотеки, нос к носу столкнулся с миссис Норрис. Кошка Филча замерла. Шерсть у неё встала дыбом, глаза загорелись красным. Она тут главная, знает каждого кота в замке. Но меня она не знала.

Убегать не стал. Во мне проснулась какая-то древняя, тяжелая уверенность. Просто остановился и посмотрел на неё. Не как студент, нарушающий режим, а как хищник, который весит в два раза больше неё и видел вещи пострашнее швабры завхоза.

Издал низкий, вибрирующий звук — не шипение, а тяжелое предостережение. «Брысь».

Миссис Норрис, гроза первокурсников, вдруг прижала уши. Попятилась, не сводя с меня глаз, и боком шмыгнула в темноту.

Мысленно усмехнулся. Давно хотелось это сделать! А то куда ни пойдешь — везде эта кошка; сколько раз она мешала нам с пацанами бизнес мутить. От удовольствия собой даже лизнул языком лапку и пригладил ушко. Тьфу. Кошачьи инстинкты.

В коридоре, в темном тупичке, вернул человеческий облик. Уф, как же хорошо быть на двух ногах. Вернулся в спальню. Тело ломило с непривычки. А насчет Драко... Похоже, парень вляпался. И судя по его истерике, добром это не кончится.

[Запись из дневника. Начало января 1997 года. Лаборатория.]

Каникулы прошли странно, но продуктивно: отдыхал, учился, бродил по замку и даже заглядывал к Хагриду на чай (и не только). Пару раз пересекались с Малфоем, но уже без бесед — просто кивали друг другу, как сообщники поневоле.

Но всё хорошее когда-нибудь заканчивается. Тишину пустых коридоров, к которой я уже начал привыкать, разорвал шум сотен голосов. В этом году из-за усиленных мер безопасности все добирались по-разному: кто через сеть каминов, кто на «Ночном Рыцаре», кто по старинке, на Хогвартс-экспрессе.

Встретил Гермиону в холле — она вернулась одной из первых. Сияла (мы, наконец, можем не прятать взгляды, хотя на людях ведём себя сдержанно), и от одного её вида у меня стало теплее внутри. Она не сказала ничего насчёт нашего разговора в ванной старост, но её глаза и улыбка говорили, что шансы у меня точно выше нуля.

А Малфой... Малфой просто растворился в толпе слизеринцев, выглядя ещё более серым, чем обычно.

Но сейчас меня больше волнует Лаборатория. Почти все выходные, пока замок пустовал, я думал над своей проблемой и тренировался.

Заметил странность: оказывается, я могу попадать в свою Лабораторию, даже если Малфой уже зашёл в свой «Склад». Это словно в общежитии — у каждого своя комната. Рядом с его дверью появляется моя, с ручкой-шестерёнкой, и я могу попасть внутрь. Мы как будто существуем в параллельных измерениях одного помещения.

Правда, мой эксперимент с попыткой открыть «третью дверь» (ради интереса попросил у стены просто чулан со швабрами или бассейн) провалился. Стена осталась глухой. Видимо, эта «общага» работает только по спецпропускам. Мой амулет привязан намертво к Лаборатории — к Сердцу замка. Я не могу шастать по чужим версиям Комнаты, как обычный проситель, но и в мою никто, кроме меня (и, возможно, Дамблдора), войти не сможет. Это радует.

Приступил к проекту «Призма Души». Гриндевальд сказал, что нужен идеальный кристалл — алмаз или сапфир. В каталогах Косого переулка цены на такие камни размером с кулак — как бюджет небольшой страны. Явно не мой вариант.

Но я же когтевранец с минским образованием. Что такое алмаз? Это просто углерод. То же самое, что и графит в моем карандаше или уголь, которым топят камины. Разница только в кристаллической решётке. Атомы те же, порядок другой.

Всё же есть огромные плюсы в синхронизации моих двух половин: «тот я» учил науку там, «этот я» учит магию тут, а вместе получается совершенно новый взгляд на вещи.

Притащил в Лабораторию ведро отличного антрацита (выпросил у Хагрида, когда гулял). Буду пробовать трансфигурировать его на молекулярном уровне. Если смогу перестроить решётку с помощью магии... У меня будет идеальный накопитель за ноль копеек. Идея на миллион галлеонов.

— Ты пытаешься сварить суп из топора, — прокомментировал Эхо, наблюдая, как я черчу формулы углерода на доске.

— Это называется химия, — огрызнулся я. — Не мешай.

Потом началась тренировка.

Снова попытался блокировать его заклинание стандартным Протего.

Гриндевальд просто обошёл щит по дуге и сбил меня с ног.

— Скучно! — зевнул он. — Ты мыслишь плоско. «В меня летит луч — я ставлю щит». Это спасёт тебя от школьного сглаза, но не от серьёзного противника.

— А как надо? — Потёр ушибленное бедро. — Ты сам говорил: защищайся.

— Протего — это всего лишь уплотнённый воздух, — усмехнулся он. — А если в тебя полетит Убивающее проклятие? Твой щит лопнет, как мыльный пузырь.

Кивнул. Грюм (точнее, тот псих, что был вместо него) на моем третьем курсе доходчиво объяснил: от Авады щитов нет.

— И что делать? Уворачиваться?

— Или использовать то, что Авада не может пробить насквозь. Материю. Камень. Металл. Воду.

Он взмахнул палочкой. В меня полетел сгусток огня.

— Не ставь щит! — Рявкнул он. — Думай! Что вокруг тебя?

Огляделся. Каменный пол. Плиты.

Вместо того чтобы ставить Протего, резко взмахнул палочкой, направляя волю на пол перед собой.

— Дуро! — (с намерением изменить форму).

Каменная плита вырвалась из пола и встала дыбом, приняв удар на себя. Огонь разбился о камень, не причинив мне вреда. Плита почернела, но выстояла.

Гриндевальд одобрительно хмыкнул.

— Вот это — защита. Луч заклинания может пройти сквозь магический барьер, но он взорвётся, ударившись о физический объект. Преврати воздух перед собой в стекло, подними стену воды или оживи статую, чтобы она приняла удар вместо тебя.

— Физика против магии, — пробормотал я. — Чем плотнее объект, тем сложнее его пробить.

— Именно. Магия — это не молнии из палочки. Это пластилин. Лепи из мира свою защиту. Не будь целью — будь архитектором поля боя.

Мы тренировались ещё час. Учился превращать летящие в меня предметы в песок, поднимать стены воды (из ведра) и заставлять книги (которых тут навалом) работать, как рой щитов.

Это сложно. Мозг кипит. Но это работает. И это чертовски красиво. Но и выматывает сильно.

[Запись из дневника. Начало января 1997 года. О пользе внимательности.]

Сегодня наконец не выдержал и спросил Бэт, почему мы водим наших мелких в туалет и столовую строем, как заключённых на прогулке, в то время как гриффиндорцы и пуффендуйцы всё ещё бегают относительно свободно.

Бэт остановилась посреди коридора и посмотрела на меня поверх очков так, будто я спросил, в какой руке держать ложку.

— Алекс, ты вообще слушал на последнем собрании старост перед каникулами? Когда Макгонагалл говорила о новых протоколах безопасности?

Честно попытался вспомнить то собрание. Кажется, тогда сидел в углу, рисовал в блокноте схему огранки алмаза и думал о том, как незаметно передать записку Гермионе. Фоновый шум голосов прошёл мимо сознания.

— Э-э... Частично, — уклончиво ответил я. — Был сосредоточен на стратегии защиты факультета.

Бэт закатила глаза.

— Так вот, «стратег». Макгонагалл сказала усилить контроль. Большинство старост поняли это как «проверять коридоры чаще». Но я считаю, что полумеры — для слабаков.

Она гордо выпрямилась.

— Я разработала систему «Когтевранский щит». Полное сопровождение младших курсов. Мы — факультет ума, Алекс. Будет глупо и иронично, если именно наши студенты попадут в беду из-за безалаберности. Поэтому у нас правила строже, чем у остальных.

— То есть это твоя инициатива? — уточнил я.

— Это наша обязанность, которую я систематизировала, — отрезала она. — И раз уж ты всё прослушал, вот тебе обновлённая инструкция. Выучи к вечеру.

Она сунула мне пергамент длиной с мою руку и ушла.

М-да. Как говорят у нас дома: «Инициатива дрючит инициатора». Только в моем случае инициатор — Бэт, а дрючат почему-то меня. В следующий раз на собрании придётся слушать, а не мечтать о Гермионе.

[Запись из дневника. Начало января 1997 года. Вечерний патруль.]

Это случилось на второй день после возвращения студентов.

Дежурство на пятом этаже. Бэт ушла проверять гостиную, оставив меня одного. Бродил в темноте, светя палочкой, думал и нервничал. Гермиона вернулась, улыбалась мне в Большом зале, но разговора наедине так и не случилось. Это подвешенное состояние сводило с ума. Чувствовал себя, как привидение Почти Безголовый Ник — голова уже, считай, отрублена, но всё ещё почему-то держится на плечах.

— Нокс, — тихий голос за спиной.

Огонёк на палочке послушно погас. Обернулся.

Из тени — Гермиона. Школьная форма, скрещенные на груди руки. Вид решительный, гриффиндорский. Но в глазах — настороженность.

— Нам надо закончить разговор, Алекс.

В горле пересохло. Вот он, момент истины. Сейчас скажет: «Давай останемся друзьями» или «Я не могу забыть про Минск». Почти физически почувствовал пощёчину.

Но прохладная ладонь перехватила запястье и потянула за собой. Четвёртая дверь слева от статуи Бориса Бестолкового. Рывок внутрь, и вход мгновенно запечатан заклинанием.

Ванная старост. Пользовался ею всего пару раз — тут не ванна, а настоящий бассейн с кранами в виде русалок.

Стояли и смотрели друг на друга в мерцающем свете витражей. Первым сдался я.

— Слушаю, — голос предательски дрогнул.

Подошла ближе, всматриваясь в лицо, словно искала отличия от того парня, что был летом.

— Думала все каникулы, — начала тихо. — Перерыла библиотеку. Читала про магические травмы души, про влияние тёмных артефактов, про расщепление сознания... То, что случилось летом... это страшно. Наука подтверждает: при таком разрыве связи личность может деформироваться.

Вздох. Это была её защита — логика. Ей нужно было найти научное объяснение, чтобы оправдать меня.

— Хочу верить, что тот парень в Минске — не ты. Не мой Алекс. Решила оставить ту историю в прошлом.

Словно бетонная плита с плеч свалилась. Лёгкие наполнились воздухом.

— Спасибо, — выдохнул. — Гермиона, я...

— Не спеши, — поднятая рука остановила поток слов. — Простила, но... страшно. Боюсь, что тот «другой» всё ещё где-то внутри. Нужно время. Понять, что ты — это ты. Что не исчезнешь снова и не станешь чужим.

— Я здесь, — осторожный шаг к ней. — Никуда не денусь.

— Есть условия, — твёрдый взгляд. — Во-первых, больше никакой лжи. Проблемы — говоришь мне. Вляпался — говоришь мне.

— Договорились.

— И во-вторых... Рон. Он сейчас с Лавандой. Если объявим о нас, это будет выглядеть как месть. Или дешёвая попытка заставить его ревновать. Не хочу драм. И... — на секунду отвела взгляд, — пока не готова пускать всех в нашу жизнь. Нужно убедиться, что мы — это всерьёз.

Всё понятно. Ей нужен «карантин». Безопасная зона, где можно проверить свои чувства и меня.

— Тайный роман? — усмехнулся я. — Встречи в тёмных углах, записки в книгах, взгляды, которые никто не замечает?

Слабая улыбка.

— Пока что — да. Ты не против?

Шаг вплотную.

— Я — когтевранец, Гермиона. Люблю загадки. А быть твоей тайной — лучшая загадка в мире.

Лицо в ладонях. Поцелуй — нежный, осторожный, без напора. Словно спрашивал разрешения вернуться.

Ответ последовал незамедлительно. Сначала неуверенно, а потом она крепче прижалась ко мне, будто убеждаясь, что я реальный и тёплый.

Отстранившись, поправила мне сбившийся галстук — привычный жест, успокоивший нас обоих.

— А теперь иди патрулируй, староста. И если поймаешь первокурсников — не снимай баллы с Гриффиндора.

— Это коррупция, мисс Грейнджер.

— Это любовь, мистер К... ну, или испытательный срок.

Выскользнула за дверь. Остался в коридоре, прислонившись к стене и глупо улыбаясь портрету спящей русалки на витраже. И, кажется, та улыбалась в ответ.

Прощён. Почти. И больше не один со своей тайной.

[Запись из дневника. Январь 1997 года. Гостиная Когтеврана / Кабинет Флитвика.]

На доске объявлений в гостиной появился новый пергамент. Вокруг него сразу собралась толпа шестикурсников и даже некоторые семикурсники, которые провалили экзамен в прошлом году.

Шёл к доске, расталкивая всех локтями и вопя: «Староста! Пропустите старосту, это служебная необходимость!».

Удалось просунуть голову между двумя плечистыми парнями. Там висело красочное, написанное большими буквами объявление:

КУРСЫ ТРАНСГРЕССИИ

Длительность: 12 недель.

Стоимость: 12 галлеонов.

Требования: Ученики, которым уже исполнилось 17 лет или исполнится до 31 августа.

Перечитал последнюю строчку дважды. Потом трижды.

31 августа.

У меня день рождения — 17 сентября.

Опоздал родиться. Ровно на 17 грёбаных дней.

Да что же это творится! Дома меня в школу не взяли сразу, пришлось год ещё в садике досиживать, потому что «возраст не подошёл» (не хватило месяца до 6 лет). А тут лишают шанса научиться исчезать. Помню, как мы перемещались с Дамблдором летом: хлопок — и мы на месте. Я тоже так хочу.

Меня накрыло волной праведного гнева. Это что за дискриминация по календарному признаку? Я — староста. Чиню сложнейшие артефакты. Я, чёрт возьми, умею превращаться в кота и трансфигурировать уголь в алмаз (почти). А мне нельзя учиться трансгрессии только потому, что моя мама родила меня на две недели позже установленного Министерством срока?

Ладно, про большую часть моих заслуг они не знают (а если бы узнали — светила бы мне уютная камера в Азкабане), но всё же! Обидно.

Ждать не стал. Ноги в руки — и к декану.

Профессор Флитвик сидел в своём кабинете, расставляя книги левитацией. Влетел без церемоний (ну, почти — постучал, уже открывая дверь).

— Профессор! Это возмутительно!

Флитвик подпрыгнул на стопке книг и поправил съехавшие очки.

— О, Алекс. Что случилось? Опять Пивз забаррикадировал туалет?

— Хуже. Бюрократия, сэр. Курсы трансгрессии.

Чуть отдышался и ткнул пальцем в копию объявления, которую в ярости сорвал со стены (надеюсь, Бэт не видела).

— Смотрите. «До 31 августа». А у меня день рождения 17 сентября. Семнадцать дней, профессор! Это же смешно. Я готов заплатить двойную цену. Я сдам все нормативы экстерном!

Флитвик вздохнул и сочувственно улыбнулся.

— Мой дорогой мальчик, я знаю, что вы очень... способный. И не сомневаюсь, что у вас бы получилось. Но правила устанавливает не школа, а Отдел магического транспорта.

— Но это же формальность! — начал заводиться, включив режим «минский переговорщик». — Мы же маги, а не бухгалтеры. Неужели нельзя... ну, округлить? Записать задним числом? Я никому не скажу.

— Лицензию выдаёт Министерство, Алекс, — мягко, но твёрдо осадил меня Флитвик. — Инструктор, мистер Двукрест, очень педантичен. Он проверяет документы. Если он узнает, что вам шестнадцать, он не просто выгонит вас с курсов, он оштрафует школу.

В бессилии плюхнулся на стул.

— То есть Гермиона, которая старше меня, пойдёт. Уизли, который путает право и лево, пойдёт. Другие шестикурсники пойдут. А я буду ходить пешком ещё целый год из-за каких-то двух недель?

— Увы, — развёл руками декан, проигнорировав мой тон. — Закон суров, но это закон. Dura lex, sed lex. Потерпите, Алекс. Куда вам спешить? У вас впереди СОВ. Сосредоточьтесь на них. Трансгрессия от вас никуда не убежит.

Вышел из кабинета, кипя от злости.

«Никуда не убежит». Ага, конечно.

У нас дома говорили: «Без бумажки ты букашка». Видимо, в волшебном мире то же самое. 17 дней.

Ладно. Не хотят учить официально — буду смотреть, как учат других. Проберусь в Большой зал во время занятий, мантия-невидимка (пусть и самодельная) мне в помощь. Теорию я и так вызубрю. А практика... ну, у меня есть Лаборатория. Может, Гриндевальд подскажет пару советов от старого (точнее, ещё молодого) тёмного мага, как обойтись без лицензии, не оставить ногу в стене и не потерять брови при расщеплении.

[Запись из дневника. Середина января 1997 года. Спальня Когтеврана.]

Январь в Хогвартсе — это проверка на прочность. Праздники кончились, за окнами воет ветер, а учителя словно сговорились довести нас до нервного срыва перед СОВ.

В нашей спальне теперь штаб подполья.

Близнецы Уизли прислали новую партию товара — «Грёзы наяву». Это такие заклинания в красивой коробке. Съедаешь — и на полчаса выпадаешь из реальности в идеальный сон, где ты герой, красавчик или капитан сборной по квиддичу. С учётом общей депрессивной атмосферы (газеты каждый день пишут про исчезновения и убийства), товар улетает, как горячие пирожки.

Но в этой бочке мёда есть одна большая ложка дёгтя в стильной оправе.

Бэт Вэнс.

Она, кажется, поставила себе цель искоренить любую «неуставную деятельность» на факультете.

Вчера она ворвалась к нам в спальню без стука. Как староста женской половины она, конечно, имеет право проверки, но совести у неё нет — а вдруг у нас тут вечеринка нудистов? Или мы просто переодеваемся?

Бэт встала в дверях, подозрительно втягивая носом воздух.

— Почему здесь пахнет жжёным сахаром и... дешёвыми духами? — спросила она ледяным тоном.

Мы с парнями сидели на кроватях с самыми невинными лицами (насколько это возможно). Осси успел накрыть коробку с товаром одеялом и сел сверху, приняв позу лотоса.

— Это Финн экспериментирует с дезодорантом, — соврал я, не моргнув глазом. — Пытается изобрести запах «Уверенность в себе». Но пока получается только «Отчаяние и ваниль».

Финн активно закивал, изображая научный энтузиазм.

Бэт прищурилась, сверля меня взглядом поверх очков. Она знала, что я вру. Я знал, что она знает. Но доказательств у неё не было.

— Если я найду здесь запрещёнку от Уизли, Алекс... — она сделала шаг вперёд. — Я не посмотрю, что мы напарники. Я сдам вас Флитвику. И твой значок полетит на стол директора быстрее, чем ты скажешь: «Квиддич».

Она ушла, хлопнув дверью.

Мы выдохнули.

— Кольцо сжимается, — констатировал Осси, слезая с коробки. — Она нас пасет.

— Придётся менять схему сбыта, — кивнул я. — И, Финн, ради Мерлина, открой окно. Здесь и правда пахнет, как в гримёрке у певицы кабаре.

[Запись из дневника. Конец января 1997 года. Один день из жизни.]

07:00. Подъём.

В прошлые годы я просыпался и делал зарядку или шёл бегать, мысленно говоря: «Здравствуй, солнышко!» (хотя тут его, как и у нас дома, почти не видно). Но в этом году я завален уроками, делами старост, тренировками и исследованиями. Теперь моё утро начинается не с радости, а с мысли: «Зачем я вообще во всё это ввязался?».

Вставать темно и холодно. Осси ещё храпит, Финн бормочет во сне формулы. Ричи спит так неподвижно, словно умер — первое время я постоянно его проверял, тыкал палочкой, но за годы привык. Я натягиваю мантию, цепляю значок старосты (будь он неладен) и иду в гостиную.

Моё хмурое утро становится ещё хмурее, когда я вижу сияющую Бэт Вэнс. Она уже там. Стоит у выхода, как часовой у Мавзолея. Идеальная осанка, идеальная форма, идеальный список в руках.

— Ты опоздал на две минуты, Алекс, — говорит она, не глядя на часы.

— Магнитные бури, сбой хронометров, — буркнул я.

— У тебя совесть сбилась, — парирует она. — Проверь первокурсников, у Патила опять шнурки не завязаны. Мы не можем позорить факультет неопрятным видом.

Вздыхаю и иду работать нянькой. Бэт смотрит мне в спину. Я чувствую этот взгляд — тяжёлый, контролирующий. Раньше я думал, что она просто помешана на власти. А теперь в этом уверен: старшие старосты Когтеврана просто скинули на нас всю грязную работу, вот Элизабет и радуется «ответственности». Тьфу.

10:00 – 14:00. Учебный марафон.

Год СОВ — это ад. Учителя сошли с ума, если думают, что мы успеваем всё это учить нормально.

На Травологии мы пересаживали Цапней (кусачие пни). Один тяпнул меня за палец, пришлось мотать магической изолентой.

На Заклинаниях Флитвик заставил отрабатывать Веселящие чары. Половина класса хохотала как умалишённые, вторая половина рыдала от смеха. Сидел с каменным лицом. Финн пытался наслать на меня эти чары, но мне что-то было не смешно.

— Больше эмоций, Алекс! — пищал профессор. — Магия — это чувство!

Куда уж больше. Я и так на пределе.

14:15. Перемена. Коридор третьего этажа.

Мой личный глоток кислорода.

Знал, что у Гриффиндора сейчас окно перед зельями, и ждал в нише за статуей Одноглазой Ведьмы.

Гермиона появилась минута в минуту. Оглянулась (привычка конспиратора) и нырнула ко мне.

— Привет, — шепнула она.

Мы просто стояли, прижавшись друг к другу в темноте ниши. Никаких слов, только тепло. Я уткнулся носом в её макушку. Она пахнет книжной пылью и морозной свежестью.

— Ты как? — спросил я. — Выглядишь уставшей.

— Макгонагалл задала три свитка про самотрансфигурацию, — пожаловалась Гермиона, но её руки крепко сжимали мою мантию. — А Рон... Бон-Бон опять ведёт себя как идиот. Носит эту ужасную цепочку с буквами "Мой любимый", которую Лаванда подарила на Рождество. Это позор.

Хмыкнул.

— Держись. У меня для тебя есть шоколад. С орехами.

Сунул ей плитку в карман.

— Спасибо, — она быстро поцеловала меня в щёку. — Мне пора. Если Снейп увидит, что я опоздала, он снимет баллы просто за то, что я существую.

Моя девушка убежала. А я остался стоять, улыбаясь как дурак. Ради таких минут можно терпеть и СОВ, и Филча.

18:00. Библиотека.

Кажется, буду первым магом, который погибнет под завалом книг. Мне нужно написать эссе по Астрономии (движение лун Юпитера) и рассчитать формулу для моего алмаза (Гриндевальд сказал, что прошлая попытка была "жалкой").

Рядом сидят Осси и Ричи. Мы не разговариваем, мы страдаем.

Мимо проходит Бэт Вэнс. Она останавливается у нашего стола, смотрит на мой пергамент.

— Ты неправильно рассчитал траекторию, — говорит она сухо. — Каллисто движется быстрее.

Девушка берёт моё перо и исправляет ошибку. Её рука касается моего плеча.

— Спасибо, Бэт, — говорю я искренне. — Что бы я без тебя делал.

Она дёргает плечом и быстро уходит. Уши у неё почему-то красные. Странная она. Ладно, своих дел хватает.

21:00. Вечерний патруль.

Обожаю пятый этаж в такое время: темно, пусто, и только ветер гоняет пыль по коридору.

Вдруг увидел знакомый силуэт. Гермиона возвращалась из туалета Плаксы Миртл (видимо, пряталась там, чтобы поучить уроки в тишине).

Не удержался. Подошёл, притянул её к себе. Мы стояли в тени колонны. Обнимал её за талию, она положила голову мне на грудь.

— Устала?

— Угу.

И тут...

— Люмос!

Яркий свет ударил по глазам. Мы отпрянули друг от друга. Гермиона, умница, среагировала мгновенно — накинула капюшон, отвернулась и шмыгнула за поворот, пока глаза привыкали к свету.

Передо мной стояла Бэт Вэнс. С палочкой наперевес. Опасная и злая.

Её лицо было белым, губы сжаты в тонкую линию. Она видела. Бэт видела, что я обнимал девушку. Но не успела разглядеть, кого именно.

— Алекс... — её голос дрожал. — Что ты делаешь?

— Патрулирую, — ответил я, стараясь выглядеть невозмутимым, хотя сердце колотилось. — А ты?

— Ты... ты обнимался с ней! На посту! Это нарушение устава! — её голос сорвался на крик.

Нахмурился. Бэт всегда была строгой, но сейчас... сейчас это звучало как что-то личное.

— Бэт, успокойся. Выдохни. Ничего страшного не случилось. Просто... знакомая.

— Знакомая?! — она шагнула ко мне. В её глазах за стёклами очков стояли слёзы. Настоящие, злые слёзы. — Ты... ты вечно где-то пропадаешь! Ты ведёшь себя как... как... А я тебя прикрываю! Я исправляю твои графики! Я лгу Флитвику, что ты в библиотеке! А ты тут... с какой-то...

ШМЯК!

Её ладонь вмазала мне по щеке. Больно. И главное — за что?

А через десять секунд меня словно обухом по голове ударили. Алекс — ты идиот.

Стоял и смотрел на неё. На эту идеальную, правильную Бэт, которая всегда меня пилила, отчитывала за галстук и гоняла за опоздания.

Она не просто играет в «начальницу». Она... ревнует?

Моя тёмная половина внутри присвистнула: «Ну ты даёшь, Алекс. Ты что, слепой? Девчонка с тебя глаз не сводит с сентября, а ты думал, она просто любит порядок?».

— Бэт... — начал я растерянно, потирая щёку.

— Заткнись! — крикнула она. — Просто заткнись, К...! Иди к своей... знакомой!

Она развернулась и побежала прочь, цокая каблуками. Я услышал всхлип.

Остался стоять в пустом коридоре.

Вот это поворот. Даже не поворот, а крутое пике.

Думал, у меня проблемы с самим собой, Замком, Малфоем и бизнесом. Оказывается, у меня проблема прямо под носом, в собственной гостиной. Пушной зверёк подкрался незаметно.

Я нравлюсь Бэт Вэнс. Той самой Бэт, которую считал роботом в юбке.

И что мне теперь с этим делать? Сказать ей правду? Я и так уже одной девушке сказал правду, до сих пор шрамы от птичек ноют.

Тёмная часть весело завопила: «Встречайся с двумя!».

Уже на автомате гаркнул мысленно, чтобы он заткнулся. Не до его подколов.

Я потёр лицо руками.

— Женщины, — прошептал я в темноту. — Сложнее, чем трансфигурация алмаза.

Вернулся в спальню, упал на кровать прямо в одежде.

На тумбочке лежала стопка учебников высотой с башню Астрономии. Завтра контрольная у Снейпа.

Закрыл глаза.

Я просто хочу пережить этот год. Да что там год — неделю бы ещё продержаться.

[Запись из дневника. Конец января 1997 года. Лаборатория / Библиотека.]

Если быть честным с самим собой — это полный провал с большой буквы «П». Реальность ткнула меня лицом в кучу угольной пыли.

Проект «Призма Души» встал намертво. А ведь получить алмаз — это не самая трудная часть плана (как я наивно думал).

Ещё раз сверил данные. Знаю формулу углерода. Знаю, как атомы должны выстроиться в кристаллическую решётку. Применяю чудовищное магическое давление, температуру, от которой плавится тигель... И подключаю все свои мозги.

И что на выходе? Стыд, кашель и сажа на лице.

В лучшем случае — мутный, потрескавшийся камень, который рассыпается от щелчка. В худшем — взрыв чёрной пыли, после которого я полчаса отмываюсь заклинанием Тергео.

Гриндевальд (Эхо) сидел на краю верстака, болтая ногой, и откровенно скучал.

— Ты упрям, как горный тролль, — заметил он, когда очередная попытка закончилась пшиком. — Ты пытаешься запихнуть слона в спичечный коробок, используя молоток.

— Я использую физику! — рявкнул я, вытирая сажу со лба. — Давление и температура. Это научно доказанный метод!

— Это метод маглов, — фыркнул он презрительно. — Ты пытаешься заставить материю измениться силой. А магия — это искусство убеждения и веры. Ты должен не сжимать уголь, а заставить его поверить, что он уже стал алмазом. Измени суть, а не форму.

«Поверить». Легко сказать призраку. А как заставить кусок антрацита поверить во что-то? С другой стороны, я же вот разговариваю с живой дымкой и верю в неё.

Мне нужен был совет. Но не от Эхо тёмного мага прошлого столетия, а от кого-то, кто понимает теорию современной трансфигурации лучше, чем я.

Выбор был очевиден.

Нашёл Гермиону в библиотеке. Она писала эссе по Древним Рунам (свиток длиной уже метра в полтора). Убедившись, что нас никто не видит (мадам Пинс была в другом проходе), подошёл сзади, обнял её и поцеловал в шею. На миг даже забылось, зачем пришёл. Гермиона вздрогнула, но по покрасневшей мочке уха было видно, что ей понравилось.

Сел напротив, положив перед ней тот самый мутный, неудачный кристалл.

— Привет, — шепнул я. — Нужна помощь «самой умной ведьмы столетия». Чисто теоретически.

Она отложила перо, поправила волосы (этот жест мне уже родной) и взяла камень.

— Это... попытка трансфигурации? — она нахмурилась, разглядывая мутную структуру на свет. — Углерод?

— Ага. Пытаюсь превратить уголь в алмаз. Для... моего проекта, — сделал загадочное лицо и глазами указал наверх, намекая на восьмой этаж.

Гермиона понимающе кивнула. Хоть мы и не говорили больше о моей тайне, она ничего не забыла.

— Знаю структуру, знаю физику процесса, — продолжил жаловаться. — Давление, температура. Делаю всё идеально. Но он мутный. И хрупкий. Чего я не учитываю?

Гермиона повертела камень, потом посмотрела на меня с той самой фирменной улыбкой профессора Макгонагалл. Обычно от такой улыбки у учеников сводит скулы (потому что это значит, что ты идиот), а у меня теплеет на душе, так как Гермиона в такие моменты становится чертовски соблазнительной.

— Ты пытаешься сделать это как магл, Алекс. Через физическое воздействие.

— А как надо?

— В Трансфигурации есть Закон Гэмпа, но есть и теория «Эссенции», — начала она лекцию шёпотом. — Уголь и алмаз химически одинаковы, да. Но магически они противоположны. Уголь — это «топливо», «грязь», «тепло». Алмаз — это «вечность», «чистота», «твёрдость».

Она положила камень на стол.

— Ты давишь на него, пытаясь сжать. А ты должен изменить его смысл. Ты должен забрать у него свойство «сгорать» и дать свойство «сиять». Ты должен представить не решётку атомов, а саму идею Совершенства.

Замер.

Идея Совершенства.

— То есть... — медленно произнёс я. — Мне нужно не сжимать его, а... очищать?

— Именно! — она просияла. — Трансфигурация драгоценных камней — это всегда работа с концепцией чистоты. Забудь про давление. Думай про свет.

Смотрел на неё и понимал: вот чего мне не хватало. Моя «минская» часть с её учебниками физики за 8-й класс тянула меня назад. Я хотел применить научный подход, а надо было — магический.

— Гермиона, — накрыл её руку своей. — Ты гений. Серьёзно. Если у меня получится, первый идеальный камень — твой.

Она покраснела.

— Ну... это запрещено, создавать драгоценности для обогащения, они исчезают через время... Лепреконское золото, помнишь?

— А это будет не для обогащения. А для красоты. Для тебя. И он не исчезнет. Я обещаю.

Сгрёб свой неудачный образец, быстро чмокнул её в губы (рискуя получить книгой от мадам Пинс) и побежал к выходу.

— Спасибо!

Она смотрела мне вслед, улыбаясь.

Теперь знаю, что делать. Думать про свет. Про чистоту.

Ну, держись, уголёк. Теперь мы поговорим по-другому.

Часть восьмая. Призма Души.

[Запись из дневника. 1 февраля 1997 года. Коридор перед Большим Залом.]

День «Т». День Великой Трансгрессии.

Ещё на первом курсе, когда узнал об этом способе перемещения, я грезил им. Это же как в моей любимой в детстве книге: стукнула Элли серебряными башмачками — и ты дома в Канзасе. Только тут всё сам, без летучих обезьян и Гудвина.

К тому же мысль о том, что Гермиона (хоть она и старше меня на год) будет уметь телепортироваться, а я — нет, немного задевала мужское самолюбие. Я же всё-таки парень, должен быть в чём-то круче или хотя бы на уровне.

С самого утра шестикурсники ходили бледные, как привидения. Завтрак прошёл в гробовой тишине — все боялись, что их вырвет от нервов.

А я был зол, но надежду не терял. Решил пойти ва-банк. Если Флитвик отказал, это не значит, что откажут остальные. У нас говорят: «Если нельзя, но очень хочется, то можно». А мне очень-очень хочется.

Устроил марафон по учительской.

**Попытка № 1. Профессор Стебль.** Она самая добрая душа среди деканов.

Подловил её у теплиц.

— Ох, Алекс, милый, — она сочувственно вздохнула и вручила мне кекс с изюмом. — Я бы с радостью, но списки утверждает Министерство. Мистер Двукрест очень строг к правилам.

Отказ (всё же не могу обижаться — кекс был вкусный).

**Попытка № 2. Снейп.** Это было самоубийство, но я был в отчаянии.

— Сэр, я считаю, что мои навыки концентрации достаточны для...

— Ваши навыки, К..., — перебил он, не отрываясь от проверки эссе, — достаточны только для того, чтобы испытывать моё терпение. Если вы расщепитесь и оставите половину себя в моём кабинете, я не стану вас склеивать. Я использую вас как наглядное пособие по глупости, а остальные будут отрабатывать на вас заклинания. Вон.

Отказ (ожидаемо, но обидно).

**Попытка № 3. Профессор Макгонагалл.** Заместитель директора. Она суровая, но ценит смелость и ум. И я был у неё на хорошем счету.

Постучал в её кабинет.

— Профессор, я прошу сделать исключение. Как староста и один из лучших учеников курса...

Макгонагалл посмотрела на меня поверх квадратных очков. Взгляд был как у сфинкса.

— Расщеплению всё равно, староста вы или тролль, мистер К... Магический закон о совершеннолетии написан кровью... и оторванными конечностями.

— Но 17 дней! — взмолился я. — Это же погрешность!

— Это закон, — отрезала она. — Я не могу разрешить вам рисковать жизнью ради экономии времени. И не советую пытаться обойти правила.

Отказ (как будто с Гермионой поговорил — в плохом смысле).

**Попытка № 4. Дамблдор.**

Даже подкараулил его у горгульи. Последняя надежда.

— Профессор, вы моя последняя надежда! Всего 17 дней разницы!

Директор посмотрел на меня с той самой мягкой, раздражающей мудростью.

— Правила существуют не только для ограничений, Алекс, но и для воспитания терпения. Год пролетит быстро. Лимонную дольку?

Отказ (зато долька вкусная).

Ладно. Не пускают в дверь — полезем в окно. Где наша не пропадала.

Перед началом занятия, когда Филч выгнал всех младшекурсников и тех, кому не стукнет семнадцать до 31 августа, я накинул свою самодельную «скатерть-невидимку» (ту самую, сшитую из лоскутов Уизли) и пристроился в хвост группы пуффендуйцев.

Чувствовал себя ниндзя. Сколько раз видел в кино, как они крадутся! Проскользнул в двери.

Большой Зал изменился. Столы исчезли. В центре стоял маленький, похожий на вялую креветку волшебник — Уилки Двукрест.

— Доброе утро! — проскрипел он. — Нацеленность. Настойчивость. Невозмутимость!

Уже начал пробираться к стеночке, чтобы наблюдать из партера, как вдруг путь преградила высокая фигура в изумрудной мантии.

Снова Макгонагалл.

Попытался обойти — я же чёртов невидимка! Но она снова заступила передо мной и смотрела не мне в лицо (которого не видно), а куда-то вниз.

— Мистер К..., — произнесла она ледяным тоном, перекрывающим шум толпы, — у вашей мантии-невидимки торчит край джинсов. И я узнаю эти магловские кроссовки из тысячи. Я ведь предупреждала вас час назад.

Замер. Чёрт. «Ниндзя-стелс» подвёл. Куда уж киношным ниндзя до профессора Макгонагалл.

Медленно стянул капюшон.

— Профессор, я просто хотел послушать теорию. Я не буду практиковаться, честно. Я буду стоять в углу, как фонарь, и не отсвечивать.

— Вы не мебель, Алекс, вы староста Когтеврана, — она строго поджала губы. — И вы подаёте дурной пример. Министерство не берёт на себя ответственность за несовершеннолетних. Покиньте зал. Немедленно. И минус 10 очков Когтеврану. И я расскажу о вашей выходке профессору Флитвику.

Она развернула меня за плечи и буквально вытолкала за двери, захлопнув их перед моим носом.

Слышал, как за дверью Двукрест начал объяснять про «Нацеленность».

Пнул стену.

— Бюрократы, — прошипел я. — Бездушные сухари.

Обидно до жути. Это ведь так здорово — трансгрессировать.

Но ничего. Я запомнил то, что он сказал. Три «Н».

Пойду в Лабораторию. У меня там есть уголь, который хочет стать алмазом. И Гриндевальд, которому плевать на лицензии Министерства. Если я не могу научиться исчезать, я научусь создавать вещи, которые вечны.

[Запись из дневника. 1 февраля 1997 года. Лаборатория.]

Злость — отличное топливо. Макгонагалл выгнала меня из Большого зала, где Двукрест бубнил про свои «Три Н», а я решил доказать (прежде всего себе), что способен на магию высшего порядка. Даже потряс кулаком в воздух — не кому-то конкретному, а всей этой дурацкой ситуации.

На столе лежал последний, самый крупный и качественный кусок антрацита. Остальные уже извёл на неудачные попытки, превратив в серую пыль или стеклянные крошки.

— Это твой финал, — сказал я углю. — Либо ты станешь алмазом, либо я пойду топиться в Чёрном озере.

(Ну, это вряд ли, но кусок угля этого не знает, так что пусть боится).

Гриндевальд (Эхо) стоял, прислонившись к стене, и наблюдал с ленивым интересом.

— Помни, чему тебя учила твоя подруга, — неожиданно бросил он. — Не терзай материю. Убеждай её.

Поднял палочку. Вдох-выдох.

Закрыл глаза. Перед мысленным взором всё равно возникали чёткие картинки кристаллической решётки — тетраэдр, самая прочная структура. Но теперь я наложил на эту сухую схему слова Гермионы.

«Забудь про давление. Думай про свет. Забери у него свойство сгорать».

— Crystallus Aeternum.

Вибрация пошла по руке, отдавая в плечо. Уголь задрожал. Он начал нагреваться, но я не давил на него силой, как раньше. Вытягивал из него тьму. Отрицал его суть топлива.

«Ты не тьма. Ты — свет. Ты — вечность».

Чернота стала отступать не рывками, а плавно, словно смываемая водой. В центре сгустка загорелось сияние. Оно росло, вытесняя муть.

Увидел грань. Идеально ровную, преломляющую свет грань. В этот раз камень не был мутным. Он был чистым, как слеза.

Это был Он. Алмаз. Настоящий, размером с небольшой грецкий орех. Моя наука и магия сработали в унисон.

Меня накрыло волной дикого восторга.

«Да! — взревело что-то внутри. — Получилось! Гермиона была права! Я сделал это! Сейчас я покажу этому призраку, кто тут батя...»

Концентрация дрогнула всего на долю секунды. Я уже мысленно бежал к Гермионе, чтобы вручить ей этот алмаз, уже праздновал победу. Забыв, что заклинание ещё не завершено, что структуру нужно зафиксировать.

Магический каркас, державшийся на воле и вере, дал трещину.

— Стой! Держи! — рявкнул Гриндевальд, но было поздно.

Раздался хлопок — глухой, тяжёлый, будто лопнул огромный пузырь.

БАХ!

Меня отшвырнуло ударной волной. Врезался спиной в стеллаж, на голову посыпались свитки, а в ушах зазвенело так, будто внутри черепа раскачивался колокол. Мельком померещились даже те самые оранжевые птички Гермионы.

В комнате повисло облако чёрной, жирной сажи.

Закашлялся, отмахиваясь руками.

Подошёл к столу.

Там, где секунду назад рождалось чудо, лежала горстка чёрного пепла. Даже не угля, а просто пыли. Идеальной, бесполезной пыли.

— Ты рано открыл шампанское, герой, — голос Эха был полон саркастического яда. — Триумф — это враг внимательности. Ты нашёл суть, но потерял контроль. В бою это стоило бы тебе жизни. Здесь — всего лишь времени, ресурса да шишки на лбу.

Взмахнул палочкой, глядя в зеркало: волосы дыбом, лицо в копоти, руки чёрные. Красавчик. Трубочист восьмидесятого уровня.

Обидно было до слёз. Я ведь почти держал его. Он был идеальным.

И самое паршивое — это был последний кусок антрацита. Запасы кончились. Теперь придётся снова идти к Хагриду и клянчить уголь или, что ещё хуже, пытаться стащить его из запасов Филча в подвале. А Филч сейчас стережёт каждый гвоздь.

— Ещё раз, — упрямо сказал пустоте, вытирая грязное лицо рукавом. — Я найду уголь. И я сделаю это. В этот раз я не отпущу его, пока он не остынет. Пока не станет алмазом навеки.

Гриндевальд лишь усмехнулся и растворился в воздухе. Ему спешить некуда, он вечен. У меня время, казалось, ещё было, но в глубине души скреблось липкое чувство — будто песочные часы уже перевернули, а я об этом не знаю.

[Запись из дневника. Середина февраля 1997 года. Охота за чёрным золотом.]

Столкнулся с проблемой, знакомой моим предкам: стране (то есть мне) нужен уголь. Даже представил себя на плакате советских времён: молодой, красивый, чумазый и надпись: «А ты даёшь стране угля?».

В моём случае: без угля нет алмаза. Без алмаза нет Призмы. Цепочка простая, но звено «уголь» оказалось самым слабым.

Зима в этом году лютая, камины топят круглосуточно. Филч сидит на главном угольном складе, как дракон Смауг на золоте, пересчитывая каждый кусок антрацита. Конечно, я мог бы совершить поход, как хоббит Бильбо, но где взять надёжных гномов? К Хагриду идти не вариант — он и так косится, когда прошу «ещё ведёрко для эксперимента». Того и гляди, начнёт задавать неудобные вопросы.

Так что пока единственный доступный вариант — исследование старых кабинетов в стиле Индианы Джонса.

Развернул Карту. Посмотрел, какие кабинеты используются сейчас, а какие заброшены. Нашёл три перспективных варианта, отдалённых от основных путей студентов.

Дождался отбоя. Когда даже самые упорные зубрилы пошли спать, понял — пора. Вышел на охоту.

**Цель № 1. Заброшенная учительская на третьем этаже.**

Удивительно, но дверь поддалась легко. Внутри пахло пылью и гарью. Камин был огромный, и в углу действительно чернела куча угля. Мысленно потирая руки, я уже радовался, что так сразу повезло.

Потянулся к ней, но тут куча зашевелилась. Сердце чуть не выпрыгнуло, отскочил и выхватил палочку.

Из-под угольков высунулась плоская, горящая алым светом голова. Огненная саламандра. И не одна — целое гнездо. Они спали в остаточном тепле, грея бока об антрацит.

Замер. Ой. Если потревожить саламандру, она плюнет огнём так, что мало не покажется. А устраивать пожар и объяснять, зачем я полез в гнездо магических ящериц, не хотелось.

Медленно попятился назад. Тихо прикрыл дверь. Мимо. Вычёркиваем.

**Цель № 2. Кладовка на пятом.**

Ещё днём, когда осматривал свои цели, узнал, что в кладовке точно был уголь — видел ящики.

Но стоило подойти к повороту, как услышал грохот и визгливое пение.

Пивз. Полтергейст жонглировал старыми рыцарскими шлемами, пытаясь попасть ими в портрет испуганной пастушки, и напевал:

«Тра-ля-ля, шлемы ввысь —

Пивз опять всех веселит!

Бряк-бряк-бряк — ну и славно,

Портреты визжат, а мне забавно!»

Вдруг он замер и прислушался, оборвав песню.

— Кто тут крадётся? — заорал он, заметив тень. — Ученик? Нарушитель? ВАС ПОЙМАЮТ!

Пришлось ретироваться бегством, пока он не разбудил весь этаж заодно с Филчем. Пивз начал швырять шлемы мне вслед. Пришлось ловить их на лету (и аккуратно класть на пол), чтобы не было грохота.

Мимо. Ещё один вычёркиваем.

**Цель № 3. Старый склад Алхимии. Восточная башня.**

Уже поздно, но остался один вариант, и это последний шанс на сегодня.

Добрался до нужного коридора. Дверь нашлась — массивная, дубовая, обитая железом. Но вот незадача: она была завалена изнутри. Или заклинило от старости, или кто-то очень не хотел, чтобы туда входили. Заклинания не брали — дерево впитало столько магии за века, что Алохомора отскакивала, как горох. Не взрывать же её.

Посветил палочкой.

Высоко, под самым потолком, виднелась вентиляционная отдушина. Решётка давно сгнила и отвалилась. Узкая, грязная щель. Человек не пролезет.

Зато пролезет кое-кто другой.

Огляделся. Никого.

Перекид.

Мир стал серым и резким. Тело налилось тяжестью и силой.

Я — манул.

Оценил высоту. Метра три. Сначала на выступ колонны. Прыжок. Когти скрежетнули по камню, но удержали. Подтянулся. Теперь на факельный держатель (надеюсь, не отломится). Прыжок.

Балансирую на узкой железке. До вентиляции ещё метр.

Собрался в пружину. Рывок. Хо-хо, а я, оказывается, мастер прыжков.

Влетел в отверстие, ободрав бок о камень. Моя прекрасная шёрстка! Чихнул от вековой пыли.

Внутри было темно, но кошачьи глаза видели отлично.

Спрыгнул вниз, на кучу каких-то мешков.

Перекинулся обратно в человека. Зажёг Люмос.

Бинго.

В углу стоял здоровенный ящик, доверху набитый антрацитом. Старым, каменным, идеальным для трансфигурации.

— Попался, — прошептал я.

Набил сумку углём под завязку (заклинание облегчения веса — великая вещь). Теперь надо выбираться.

Подошёл к двери изнутри. Отодвинул ржавый засов, пнул дверь ногой. Она со скрипом, неохотно, но поддалась. Звук был такой, что казалось, сейчас весь замок проснётся. Замер... Вроде тишина.

Возвращался в спальню грязный, как шахтёр, с царапиной на боку и полным мешком «чёрного золота». Но довольный.

Уголь есть. Теперь дело за малым — превратить его в вечность. И не взорвать себя и полэтажа.

[Запись из дневника. Середина февраля 1997 года. Хроники Холодной войны.]

Февраль в Когтевране начался с заморозков. И я сейчас не про погоду за окном, а про атмосферу в нашей гостиной. Если бы по нашим отношениям с Бэт можно было сотворить погодное заклинание, то наша гостиная покрылась бы льдом и снегом.

Бэт Вэнс объявила мне войну. Но не горячую, с криками и проклятиями, а холодную, дипломатическую.

Она перестала меня пилить. Перестала поправлять мне галстук. Перестала напоминать о дежурствах.

Теперь, если я опаздываю (а это случается постоянно), она просто молча уводит первокурсников, оставляя меня объясняться с Флитвиком. Если я делаю ошибку в отчёте, она не исправляет её, а отправляет как есть. Меня уже отчитывала староста школы, а потом добавил и профессор Флитвик.

— Доброе утро, Алекс, — говорит она с идеальной вежливостью, глядя сквозь меня.

Это сводит с ума. Чувствую себя пустым местом. Реально бесит.

**День 1. Совет у Джинни.**

Без помощи друга тут не обойтись. Поймал Джинни после обеда. Мне нужен был женский взгляд на ситуацию, потому что моя логика буксовала. А она моя лучшая подруга, плюс у неё было больше отношений, чем у меня.

— Она меня игнорирует, — пожаловался я, когда мы сели на подоконник в коридоре. — Ведёт себя как дементор. Лучше бы наорала.

Джинни посмотрела на меня как на умалишённого.

— Ты разбил ей сердце, идиот. Она думала, что у вас... искра. А ты её отшил. Что ты ожидал? Что она будет печь тебе пирожки?

— Я не давал же ей повода! Я просто... растерялся.

— Алекс, я знаю, как ты себя ведёшь с людьми, особенно с девочками. Ты такой пупс-милашка: комплименты, приветливый, спрашиваешь, как дела, и всё такое. Да Бэт на тебя запала ещё в прошлом году. Тебе нужно поговорить с ней, — твёрдо сказала Джинни. — И сказать правду.

— Какую правду? Что у меня есть девушка?

— Именно. Иначе Бэт будет думать, что ты просто играешь с ней или что она тебе противна. Скажи, что твоё сердце занято. Это честно.

— А Гермиона? — я замялся. — Я обещал ей, что никаких тайн. Но если я скажу Бэт про нас...

— А ты скажи Гермионе, что собираешься сделать, — Джинни закатила глаза. — Ты же обещал ей быть честным? Вот и будь. Скажи: «Бэт влюбилась, я хочу расставить точки над i, чтобы она не страдала». Гермиона умная, она поймёт.

**День 2. Разговор с Гермионой.**

Это было сложнее, чем драться с троллем. Имею в виду Маклаггена.

Мы встретились в библиотеке, в глубине запретной секции (у меня теперь есть пропуск от Слизнорта, «для научных изысканий», ха!).

— У меня проблема, — начал я, нервно теребя перо и стараясь не смотреть ей в глаза. — С Бэт Вэнс.

Гермиона напряглась. Её взгляд стал колючим. А голос стал официально строгим.

— И какая же?

— Она... ну... кажется, я ей нравлюсь. И она злится, что я не отвечаю взаимностью.

Гермиона фыркнула, не отрываясь от книги:

— «Кажется»? Алекс, она строит тебе глазки с сентября. Только слепой бы не заметил.

— Я не слепой, я сосредоточенный! — возмутился я. — В общем, Джинни советует сказать ей правду. Что у меня есть девушка. Чтобы Бэт не строила иллюзий. Но я обещал тебе...

Замолчал, ожидая взрыва.

Гермиона отложила книгу. В её глазах боролись ревность и уважение. Но вроде за палочку она не хваталась.

— Ты мне рассказал, — медленно произнесла она. — Ты не стал скрывать. Это... правильно.

Вздохнула, явно подавляя желание пойти и вырвать Бэт все волосы.

— Скажи ей. Она имеет право знать, что ловить ей нечего. Но... — она посмотрела на меня строго. — Не называй имени. Скажи, что вы встречаетесь тайно, что это сложно, но не говори, что это я.

— Почему?

— Потому что Вэнс — умная когтевранка. Если она узнает, что это я, она начнёт следить. Сопоставлять факты. А нам сейчас лишнее внимание ни к чему. Пусть думает, что это кто-то из Пуффендуя или ещё откуда.

— Понял. Без имен. Спасибо, что... не убила меня.

Она слабо улыбнулась и сжала мою руку под столом.

— Я ценю честность, Алекс. Но с Вэнс будь осторожен.

И мы стали обниматься и целоваться, пока мадам Пинс пошла посмотреть, что там за шум в основной части библиотеки. Я даже успел просунуть свою ладонь под её блузку. За что был бит (легко, но ощутимо).

**День 3. Разговор с Бэт.**

Нашёл её в гостиной поздно вечером. Она сидела у окна, проверяя эссе.

Мысленно перекрестился. Вздохнул и ровным, нейтральным голосом сказал:

— Бэт, нам надо поговорить.

Она даже не подняла головы.

— О графике патрулей? Я уже всё составила.

— Нет. О нас. Точнее, обо мне.

Она замерла. Перо зависло над пергаментом. Приподняла голову.

Сел напротив.

— Слушай... Я вижу, что происходит. Твоя холодность, всё это... Я не хотел тебя обидеть тогда, в коридоре.

Она подняла на меня взгляд. За стёклами очков плескалась надежда, которую она пыталась скрыть за ледяной стеной.

— И?

— Я не могу ответить тебе тем же, Бэт, — сказал я мягко, но твёрдо. — Не потому, что ты плохая. Ты потрясающая. Умная, красивая, организованная. Любой парень был бы счастлив. Но...

Сделал паузу.

— У меня уже есть девушка.

Бэт моргнула. Её лицо не дрогнуло, но я увидел, как побелели костяшки пальцев, сжимающих перо.

— Девушка? — переспросила она ровным голосом. — Кто? Я её знаю?

— Это неважно, — я покачал головой. — Мы... мы не можем быть открыто вместе. Там всё сложно. Но я люблю её. И я не хочу врать тебе или давать ложную надежду.

Мысленно уже готовился к атаке, точнее, к тому, что буду избит и растерзан на кусочки. Попрощался так же мысленно с Джинни и Гермионой.

Но Бэт удивила меня.

Она медленно выдохнула и аккуратно положила перо на стол. Выровняла его параллельно краю пергамента. Этот жест показался мне пугающе спокойным. Такое действие маньяка-перфекциониста.

— Понятно, — сказала она. Голос был ровным, без дрожи. — Тайная любовь. Ромео и Джульетта.

Подняла на меня глаза. В них больше не было надежды, но и злости я не увидел. Там был холодный расчёт.

— Спасибо, что сказал, Алекс. Это... по-мужски. Я ценю твою прямоту. Лучше горькая правда, чем сладкая ложь, верно?

Выдохнул с таким облегчением, что чуть не сдул свечи.

— Верно. Я не хотел, чтобы между нами было напряжение. Мы же напарники. Друзья.

— Конечно, — она даже улыбнулась. Слабо, одними уголками губ. — Мы коллеги. Давай оставим личное за дверью. Я не буду мешать твоему... счастью.

Встал, чувствуя, что поступил правильно.

— Спасибо, Бэт. Ты... ты мировая девчонка.

Ушёл спать очень довольным тем, что всё так закончилось. Девочки, оказывается, не такие и сложные, главное — понять, что им надо, и быть честным.

[Запись из дневника. 13 февраля 1997 года. Накануне.]

Прошла неделя после моего разговора с Бэт, и я, честно говоря, в шоке. Я ждал мести, яда в кубке или хотя бы «случайно» потерянных графиков дежурств. Или боялся проснуться и увидеть, как она стоит надо мной с подушкой в руках... Бррр. Реально страшно.

Вместо этого я получил... идеального напарника.

Бэт ведёт себя безупречно. Даже слишком, я бы сказал. Она улыбается, шутит (в своей сдержанной манере), помогает мне с отчётами. Вчера, когда я зашивался с эссе для Макгонагалл, она молча положила передо мной конспект с лучшими формулировками.

— Используй, — бросила она, проходя мимо. — Только перефразируй, чтобы не спалиться.

— Ты ангел, Вэнс, — выдохнул я.

— Я просто эффективная, К..., — хмыкнула она.

Парни в спальне тоже заметили перемену.

— Она что, простила тебя? — удивился Финн, когда Бэт не стала снимать с него баллы за левитацию кота в гостиной, а просто попросила «вернуть животное на землю».

— Мы договорились, — ответил я важно. — Взрослые люди решают проблемы словами.

— Ну-ну, — пробормотал Ричи, глядя на Бэт, которая в это время поправляла причёску у зеркала. — А мне кажется, она просто перезаряжает арбалет. Ты посмотри на неё, даже мурашки по телу от её взгляда.

Но я не хотел слушать Ричи. Мне было удобно верить, что всё позади.

Завтра День святого Валентина. Готовлю сюрприз для Гермионы. В Хогсмид нас не пускают (меры безопасности), поэтому я решил использовать свой главный козырь — Лабораторию.

Договорился с эльфами о еде. Продумал декор (свечи, музыка). Даже нашёл заклинание, чтобы создать иллюзию звёздного неба на потолке (как в Большом зале, только лучше, потому что там будем только мы).

Бэт, кстати, даже спросила о моих планах.

— Будешь праздновать? — она перебирала пергаменты, не глядя на меня.

— Вроде того. А ты?

— А я буду дежурить, — она улыбнулась уголком губ. — Кто-то же должен следить за порядком, пока все сходят с ума от любви. Не волнуйся, Алекс. Я прикрою твой тыл. Если Флитвик спросит, я скажу, что ты помогаешь мне в архиве.

— Серьёзно? Бэт, ты... Я твой должник.

Вышел из гостиной, насвистывая. Жизнь налаживается. Гермиона меня простила, Бэт меня прикрывает, бизнес (успешно) работает. Не жизнь, а сказка.

[Запись из дневника. 14 Февраля 1997 года. День Святого Валентина.]

Если бы знал девушек лучше (или хотя бы иногда слушался своей интуиции), я бы заметил этот странный блеск в её глазах еще вчера. Блеск человека, который проиграл битву, но не войну.

Бэт Вэнс — когтевранка. Она не истерит. Она анализирует данные и меняет стратегию. Думал, что поставил точку в нашем разговоре, а она восприняла это как начало новой партии.

Утро и День.

В Хогсмид нас не пустили, но у меня всё было готово. Я еще вчера договорился с эльфами о еде и продумал декор для ужина в Лаборатории. Оставалось самое малое: незаметно улизнуть с уроков пораньше, чтобы трансфигурировать мебель, и передать Гермионе записку с местом встречи.

Но в уравнение вмешалась переменная по имени Бэт.

Вчера она обещала «прикрыть мой тыл». И она сдержала слово... в своей извращенной манере. Она прикрывала меня так плотно, что я не мог сделать и шага в сторону, чтобы реализовать свой план.

Стоило мне выйти из спальни — она уже тут как тут:

— Алекс, Макгонагалл просила усилить патрули на переменах. Мы должны ходить вместе, чтобы у учителей не было вопросов. Я же тебя прикрываю, помнишь?

И она улыбается. Идеально, дружелюбно.

Стоило мне попытаться свернуть к кухне, чтобы забрать корзину:

— Ой, Алекс, там Филч лютует, давай лучше через библиотеку, так безопаснее.

Она «спасала» меня от несуществующих угроз весь день, лишая возможности добраться до Лаборатории и всё подготовить. Это был «итальянский бунт» — строгое следование правилам (или её обещанию помощи) до абсурда.

В итоге к обеду я был взмыленный, злой и без стейков. Моя «минская» часть подозревала, что это не забота, а конвой. Но ему, похоже, это нравилось: он считал Бэт очень красивой и с удовольствием затянул бы её в темный закуток. Пришлось объяснить ему «политику партии» в отношении девушек: у меня одна, и зовут её Гермиона.

Сюрприз в спальне.

Еле вырвавшись от навязчивой опеки Бэт (пришлось соврать, что у меня расстройство желудка и мне срочно нужно в туалет — туда она за мной пойти не могла, хотя порывалась подождать у двери), я забежал в спальню, чтобы переодеться и забрать Карту.

На моей кровати лежал конверт. Ярко-розовый. И коробка конфет в форме сердца.

Я напрягся. Гермиона? Нет, она бы не стала присылать такое в мужскую спальню, это слишком рискованно, да и стиль не её.

Открыл конверт. Почерк незнакомый, с завитушками:

«Тайному герою, который умеет чинить не только вещи, но и сердца. Я знаю, что ты скрываешь, но мне это нравится. Будь моим Валентином».

Подписи нет.

Я уставился на записку, а потом на конфеты.

Помнится, Осси говорил, что какая-то девочка с Гриффиндора (что-то на «Р», не помню) спрашивала про любовное зелье. Может, это она? Или кто-то из клиенток? А может... это Бэт? Проверка на вшивость?

Посмотрел записку — почерк не Бэт, у неё он идеальный и строгий.

Достал палочку и провёл над коробкой. *Специалис Ревелио*.

Ничего. Либо чисто, либо зелье сварено мастером (или куплено у профи, то есть у меня же).

Есть я их, конечно, не стал. Спрятал в сундук под замок. Разберусь позже. Сейчас меня ждала Гермиона.

Вечер. Лаборатория.

Мне удалось оторваться от Бэт только благодаря Пивзу (он уронил вазу, и Бэт, как правильная староста, побежала разбираться).

Пулей влетел в Лабораторию. У меня было 15 минут.

— Гриндевальд, не мешай! — крикнул я Эху. — Лучше подскажи, как сделать освещение не таким... могильным?

— Люмос Солем в кристалл кварца, — лениво посоветовал он. — И убери свои железки.

Махал палочкой, как дирижёр. Верстак превратился в стол с белой скатертью. Стулья стали мягкими креслами. В воздухе зажглись десятки маленьких огоньков. Еда... С едой пришлось импровизировать, подогревать заклинаниями то, что дали эльфы.

Посмотрел на карту: точка «Гермиона Грейнджер» приближалась к стене.

Подошел к двери и распахнул её.

Гермиона стояла в коридоре, оглядываясь. В школьной форме, но с распущенными волосами и подкрашенными губами. Но даже сейчас в руках у неё была книга.

— Прошу, миледи.

— Вау, — выдохнула она, входя внутрь.

Дверь за нами исчезла. Лаборатория преобразилась.

— С Днём святого Валентина, — протянул ей розу (пришлось идти на поклон к профессору Стебль за настоящей).

Она взяла цветок, глаза засияли. Мы обнялись.

Потом я, как фокусник, извлёк коробочку. Там лежал мой первый алмаз, созданный из угля.

Гермиона открыла коробку, и её глаза округлились.

— Это... это то, что я думаю? У тебя получилось?

— Да. Всё благодаря тебе.

Поцеловала меня.

Ужин прошел идеально. Мы ели, смеялись, танцевали под музыку из наколдованного граммофона. Гриндевальд исчез, оставив нас одних.

— Я люблю тебя, Алекс, — вдруг сказала она, положив голову мне на плечо, когда музыка стихла.

Замер. Мир остановился.

Её пальцы скользнули по моему запястью, и от этого простого движения по коже пробежала волна тепла, будто маленькая искра магии. Мы обнялись, и почувствовал, как она расслабилась, доверчиво прижимаясь ко мне. Поцелуй был лёгким, как перо феникса, но в нём было больше силы, чем в любом заклинании. Огоньки под потолком мерцали, словно подстраиваясь под ритм наших сердец. И в этот миг казалось, что весь Хогвартс поставили на паузу. Нас ничего не беспокоило.

Поздний вечер.

Проводив её до портрета Полной Дамы, я шел обратно в башню Когтеврана, чувствуя себя победителем. Я всё успел.

У входа в гостиную столкнулся с Бэт.

Она стояла, прислонившись к стене, и крутила в руках перо.

— Хороший вечер, Алекс? — спросила она. Голос был спокойным, даже дружелюбным.

— Отличный, — я старался не выдать волнения. — Спасибо, что прикрыла перед Флитвиком.

— Не за что, — она склонила голову набок. — Я сказала ему, что ты в архиве. Правда, потом я сама зашла в архив... и тебя там не было. И на пятом этаже тоже. Я волновалась, обошла ползамка.

Похолодел. Вот оно. Ловушка захлопнулась.

— Я был... в тайных ходах. Проверял безопасность, как ты и советовала днём.

— Конечно, — она улыбнулась. Улыбка не коснулась глаз. — Ты у нас такой... незаметный. И такой загадочный. Спокойной ночи, напарник.

Она ушла в спальню девочек.

А я остался стоять, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Она специально дала мне уйти вечером, чтобы проверить, где я буду на самом деле. И теперь она знает, что я врал.

[Запись из дневника. 20-е числа февраля 1997 года. Провалы в памяти.]

Не помню, как добрался до кровати. И это пугает меня больше, чем все страшилки про Воландеморта вместе взятые. Для меня эти «Тёмные Лорды» — просто психи с манией величия, я их не боюсь, я их презираю. А вот то, что творится в моей собственной голове, — это реально страшно.

Последнее, что помню: сидел в лаборатории. Перед глазами плыли руны, в голове шумело от магического истощения. Пытался стабилизировать серебряную нить для оправы, но руки дрожали так, что не мог держать палочку. Решил прикрыть глаза на минуту. Буквально на минуту.

Очнулся утром. В своей спальне. В одежде (только ботинки сняты и аккуратно стоят у кровати).

Голова ясная, тело отдохнувшее, но внутри — странное, липкое чувство, будто кто-то пользовался моим телом без спроса.

— Ты как, старик? — спросил Финн, завязывая галстук у зеркала. Смотрел он на меня с опаской.

— Нормально. А что?

— Ну... Ты вчера был странный.

— Странный?

— Вернулся после отбоя. Глаза стеклянные, движения резкие, дёрганые. Как будто ты под Империусом, только наоборот — словно это ты кем-то управляешь, а не тобой. Жуть, короче.

Осси оторвался от учебника:

— Ты напугал Терри Бута. Он сидел в гостиной, зубрил астрономию — они на шестом курсе сейчас вообще не спят. Ты подошёл к нему, захлопнул его книгу, чуть не прищемив ему нос, и сказал: «Не смотри на звёзды, пока не научишься видеть то, что под ногами».

— И что Терри?

— Обалдел. Он же старше, хотел было возмутиться, но ты посмотрел на него так... В общем, он решил промолчать. Голос у тебя был не твой. Хриплый. И акцент сильнее обычного.

Похолодел.

— А Бэт? Я её встретил?

Парни переглянулись.

— Встретил, — кивнул Ричи. — Она дежурила у входа. Начала было читать тебе нотацию про нарушение режима...

— И?

— Ты не стал оправдываться. Просто подошёл к ней вплотную, — Финн показал дистанцию в пару сантиметров. — Взял её за подбородок, посмотрел в глаза и сказал: «Твоя игра затянулась, кукла. Смотри, как бы ниточки не оборвались». Она онемела. А ты шлёпнул её ладонью пониже спины и пошёл спать как ни в чём не бывало.

Закрыл лицо руками.

«Твоя игра затянулась, кукла». И шлёпок.

Господи. Это сделал не я. Это сделал Он. Тот, кто просыпается, когда я отключаюсь. Моя Тёмная половина. Тот самый «минский» я, только без тормозов и морали.

Он перехватил управление на автопилоте.

Посмотрел на свои руки. Что ещё он мог натворить?

— Я... никого не ударил?

— Нет, — успокоил Осси. — Но, честно говоря, Алекс, вчера ты выглядел так, будто мог. От тебя фонило угрозой так, что даже Пивз решил не отсвечивать и улетел сквозь стену.

Внутри раздался ехидный смешок.

«Не благодари. Я просто донёс твою тушку до койки. И расставил приоритеты. Эти интеллигенты понимают только силу».

Нужно заканчивать с Призмой. Срочно. Магическое истощение разрушает мои барьеры. Если продолжу в таком темпе, однажды утром проснётся Он, а я останусь спать вечно.

В коридоре встретил Бэт. Она не поздоровалась. Шарахнулась от меня к стене, глядя со смесью страха и... какого-то болезненного восхищения.

Хотел извиниться, но понял, что не могу. Потому что часть меня была согласна с тем, что я (Он) ей сказал. А Тёмная половина ещё и шептала, что не прочь бы прижать её к стене снова и повторить «наказание».

[Запись из дневника. Конец февраля 1997 года. Искусство жонглирования гранатами.]

Жизнь превратилась в гонку на выживание. Спать некогда. Есть некогда. Жить некогда.

Мне нужно закончить Призму. Амулет высасывает силы с такой скоростью, что к вечеру руки трясутся, как у алкаша с похмелья. Гриндевальд в лаборатории орёт: «Концентрация!». А какая, к чёрту, концентрация, если я засыпаю на ходу?

Утро. Учёба.

На Трансфигурации должен был превратить сову в глобус.

Вместо этого уставился на птицу расфокусированным взглядом. В голове крутились схемы кристаллической решётки и расчёты теплоёмкости серебра.

— Мистер К...! — голос Макгонагалл прозвучал как выстрел. — Мы ждём. Или вы планируете гипнотизировать птицу до конца урока?

Вздрогнул. Взмахнул палочкой.

Сова превратилась в глобус, но выглядело это так, словно несчастную птицу натянули на шар. Перья торчали во все стороны, а на «экваторе» моргали два выпученных глаза. Идеальная иллюстрация поговорки «натянуть сову на глобус».

Класс грохнул со смеху.

— Отработка, — сухо бросила Макгонагалл. — Сегодня вечером. Будете мыть пробирки.

Просто прекрасно. Минус два часа работы в лаборатории.

Обед. Гермиона.

Она поймала меня у выхода из Большого зала. Выглядела обеспокоенной.

— Ты меня избегаешь? — спросила прямо.

— Нет, что ты, — попытался улыбнуться, но вышло криво. — Просто завал. С.О.В., патрули...

— Мы не виделись наедине уже три дня, — она взяла меня за руку. Её пальцы были тёплыми, а мои — ледяными (последствие отката магии). — Давай встретимся сегодня? В библиотеке или... в том месте. Просто посидим. Я соскучилась.

Сердце сжалось. Я тоже соскучился. Безумно хотел просто уткнуться ей в плечо и забыть про углерод, серебро и призраков.

Но если пойду с ней — не закончу Призму. А если не закончу Призму — я свалюсь без сил или исчезну.

— Прости, — выдавил я. — Сегодня никак. Макгонагалл влепила отработку. А потом... потом Бэт поставила двойной патруль, и ещё одно дело есть.

Гермиона отпустила мою руку. В её глазах мелькнула обида, которую она тут же попыталась спрятать.

— Ты же помнишь, что обещал мне? Никаких тайн, Алекс.

— Я не вру, ты же знаешь. Гермиона, послушай... ты знаешь мой секрет. Я там делаю одну штуку... обещаю, расскажу тебе, когда закончу. Просто всё навалилось. И, мне кажется, я не вывожу. Я тоже очень скучаю. Но если я там не доделаю — всё будет очень плохо.

Не хотел пугать её. Не хотел говорить про провалы в памяти и про то, что амулет меня убивает. Не хочу взваливать на неё ещё и это. У неё и так Рон с Гарри вечно висят на шее.

Она вздохнула. По её лицу нельзя было сказать, что она думает, только глаза влажно блеснули.

— Ладно, Алекс. Но ты знаешь, что я всегда готова помочь.

И ушла. Ни объятий, ни поцелуев.

Смотрел ей вслед и ненавидел себя.

Тёмная часть ехидно прошептала: «Ты врёшь ей. Что дальше? Начнёшь встречаться с Бэт, чтобы было удобнее?».

Вечер. Бэт.

Она ждала меня в гостиной. После того случая с «куклой» и шлепком она вела себя тише, но смотрела на меня теперь не как на напарника, а как на бомбу с часовым механизмом. Впрочем, в этом взгляде читалось и странное, болезненное ожидание.

— Ты пропустил собрание старост, — сказала она холодно.

— Был у Макгонагалл.

— Я проверяла. Ты вышел от неё час назад. Где ты был этот час?

Я замер. Чёрт, она ведёт хронометраж.

— В туалете, Бэт. Мне что, отчёт писать о посещении уборной?

Она подошла ближе, вторгаясь в личное пространство.

— Ты выглядишь больным, Алекс. Бледный, круги под глазами. И ты постоянно исчезаешь. Я не знаю, во что ты ввязался — тёмная магия, подпольные дуэли или что похуже, — но я это выясню.

— Удачи, Шерлок, — огрызнулся я и пошёл в спальню.

Ночь. Лаборатория.

Вломился в комнату уже за полночь, едва держась на ногах.

Гриндевальд встретил меня скрещенными руками.

— Ты опоздал.

— Меня пасут! — рявкнул я, швыряя сумку в угол. — Девушка обижается, напарница следит, учителя валят. Я не могу разорваться!

— Слабость, — отрезал Эхо. — Ты позволяешь обыденности мешать величию. Если ты хочешь создать шедевр, ты должен пожертвовать комфортом. И отношениями.

— Я не буду жертвовать ими! Я делаю это ради них.

Схватил тигель. Руки тряслись.

— Давай работать. Пока я не упал.

В ту ночь я снова ничего не добился. Только сжёг ещё кусок серебра и уснул прямо на полу, проснувшись от холода под утро.

Нужно спешить. Кольцо сжимается, и скоро мне просто негде будет спрятаться, чтобы закончить работу.

[Запись из дневника. Конец февраля 1997 года. Спальня Когтеврана.]

Бизнес процветает, и это единственное, что сейчас идёт по плану. И то спасибо парням, что тащат всё на себе — я сам ничего не успеваю.

Осси сидит на кровати, обложившись пергаментами с заказами, как Скрудж Макдак. Мы решили сделать последнюю крупную закупку перед тем, как залечь на дно перед экзаменами.

— Алекс, тут спецзаказ, — Осси поправил очки и нахмурился. — Пришёл через цепочку младшекурсников, но оплата вперёд и по двойному тарифу.

— Что берут?

— «Перуанский порошок мгновенной тьмы». Импортный. Близнецы только недавно начали его завозить.

Я оторвался от чистки мантии.

— Порошок тьмы? Это серьёзная штука. Это не шутихи. Он создаёт зону полной непроглядности, которую не берёт даже Люмос. Зачем кому-то в школе военная дымовая завеса?

— Заказчик со Слизерина, — вмешался Финн, подкидывая монету. — Мелкий какой-то, второкурсник. Но ясно, что не для себя. Говорит, хотят устроить розыгрыш в гостиной Гриффиндора.

— Или спрятаться от Филча, — предположил Осси. — Платит щедро. Десять галлеонов за мешок. Мы можем заказать у Фреда и Джорджа, они пришлют с очередной партией сладостей.

Задумался.

Слизерин. Тьма. Скрытность.

Интуиция царапнула: «Не связывайся». Но потом я посмотрел на свой стол, где лежал чертёж Призмы. Мне нужно было серебро для оправы. Много гоблинского серебра. А оно стоит как чугунный мост.

Тёмный внутри шепнул: «Деньги есть деньги, Саша. Какая разница, кто и где будет пускать дым? Главное — ты закончишь свой проект. Цель оправдывает средства».

— Берём, — решил я. — Напиши близнецам, пусть добавят в посылку. Но скажи Финну, пусть передаст товар через третьи руки. Не хочу, чтобы змеи знали, что это мы.

— Заметано, — Осси довольно потёр руки и вписал заказ в гроссбух.

Вернулся к своим мыслям.

Порошок тьмы. Подумаешь. Наверняка просто хотят сорвать урок или напугать первокурсников в туалете. Главное — у меня будут средства, чтобы закончить Призму. А кто там кого будет пугать в темноте — не мои проблемы. У меня свои задачи, и они важнее школьных разборок.

[Запись из дневника. Конец февраля 1997 года. Лаборатория.]

Чертёж «Призмы Души» висел в воздухе огненными линиями уже вторую неделю. Смотрел на него до рези в глазах, каждый раз находил новые сложности и ненавидел всё это. Чёрт.

Гриндевальд не шутил, утверждая, что это трансфигурация высшего порядка. Не просто «сделать колечко». Это, чёрт возьми, создание магического сверхпроводника.

С алмазом разобрался относительно быстро (опыт с подарком для Гермионы помог, хотя в этот раз убрал все эмоции и оставил чистую структуру — получился холодный, идеально прозрачный кристалл). Но вот оправа...

Оправа была адом.

— Ты работаешь грубо, как тролль в посудной лавке, а должен как ювелир, меняющий саму суть материи, — лениво комментировал Эхо, пока я в десятый раз плавил слиток гоблинского серебра. (Тот самый, ради которого пришлось продавать слизеринцам порошок тьмы. Дорогая вышла покупка — и в деньгах, и в сомнениях.)

Задача стояла такая: изменить кристаллическую решётку металла, чтобы она стала продолжением решётки алмаза. Сплавить их в единое целое, без швов. Останется хоть микроскопический зазор — магия замка, проходя через него под давлением, просто разорвёт накопитель. И мои руки заодно.

Попытка № 12.

Стиснув зубы, держал палочку так крепко, что костяшки пальцев побелели. Серебро в тигле не просто плавилось — оно вибрировало.

— Crystallus Aeternum, — шептал, направляя поток воли на металл.

Нужно было вытянуть из серебра нити и оплести ими алмаз, не касаясь его физически, а заставляя металл течь по магнитным линиям камня.

Внезапно серебро вспыхнуло ядовито-зелёным. Амулет на груди дёрнулся, предупреждая об опасности.

— Бросай! — рявкнул Гриндевальд.

Отшвырнул тигель заклинанием и отскочил за стол.

БАХ!

Взрыв разнёс деревянную подставку в щепки. Драгоценное серебро разбрызгалось по стене, прожигая камень. Если бы держал это в руках... Интересно, мадам Помфри умеет приращивать новые кисти?

— Ты потерял концентрацию на третьем витке, — сухо констатировал Гриндевальд. — Думаешь о том, как бы не обжечься. А должен думать о структуре. Страх — это примесь. Примесь в сплаве даёт взрыв.

Руки дрожали, по лбу стекла струйка пота. Поднялся, отряхиваясь, и сказал срывающимся голосом:

— Легко тебе говорить, ты призрак.

— Я наставник. И я говорю: соберись. У нас осталось мало серебра. Ты потратил почти весь запас.

Попытка №... сбился со счёта.

Прошло ещё три дня. Приходил в лабораторию после отбоя, с красными глазами и гудящей головой. Друзья, Бэт и Гермиона спрашивали, что со мной. Честный ответ получила только Гермиона, для остальных — правдоподобная ложь.

На столе лежал последний кусочек серебра. Права на ошибку больше нет. Денег на новый слиток тоже.

Закрыв глаза, сконцентрировался. Вспомнил уроки физики. Электролиз. Гальваника. Как металл покрывает деталь слой за слоем.

Нужно не лепить оправу. Нужно вырастить её вокруг алмаза.

Подвесил алмаз в воздухе заклинанием левитации. Расплавил серебро.

— Crystallus Aeternum.

В этот раз не давил. Представил, как атомы серебра выстраиваются в ряды, как солдаты. Как цепляются за грани алмаза, проникая в его структуру, но не нарушая её.

Пот заливал глаза. Палочка раскалилась в руке. Воздух в комнате стал плотным, тяжёлым, пахло озоном и раскалённым металлом.

Серебряные нити потянулись к камню. Обхватили его, сплелись в сложнейший узор — не просто красивый, а функциональный. Каждая линия — канал для магии.

— Держи контур... — прошептал Гриндевальд. В его голосе впервые не было насмешки. Только напряжение.

Металл сопротивлялся, я чувствовал это, но моя воля была сильнее. Он хотел застыть в своей обычной форме. Ломал его природу, заставляя стать чем-то иным. Сверхпроводником.

Последний штрих. Замкнуть цепь.

Вспышка.

Ослеп на секунду, накатила лёгкая паника, но вскоре зрение вернулось. На столе лежал предмет.

Это была не просто оправа. Это был монолит. Серебро и алмаз стали единым целым. Металл выглядел странно — он не блестел, а матово светился изнутри, словно впитал свет.

Взял «Призму» пинцетом (она была горячей). Руки тряслись так, что чуть не уронил её.

— Получилось? — хрипло спросил я.

Гриндевальд подлетел ближе, внимательно осматривая работу.

— Грубовато. Эстетика хромает, — привычно начал он, но потом кивнул. — Но структура стабильна. Решётка изменена. Ты справился, когтевранец. Твои руки остались при тебе. Неожиданно.

Прикрепил Призму к задней крышке амулета и услышал тихий щелчок, будто два магнита нашли друг друга.

Амулет на груди дёрнулся, но не больно, а... жадно. Алмаз внутри Призмы вспыхнул голубым. Почувствовал, как магия замка — фоновая, разлитая в воздухе — начала втягиваться в камень, как вода в воронку.

Амулет нагрелся до температуры тела и завибрировал ровно, мощно. Как двигатель на холостых оборотах.

В голове по старой привычке коммерсанта мелькнула шальная мысль: а не сделать ли такой же для Гермионы? Или запасной?

Но Гриндевальд, уже почти исчезнувший, словно прочитал мои мысли. Его голос прозвучал прямо в голове:

— И не надейся. Призма синхронизирована с твоим ядром. Создашь вторую — пойдёт резонанс. Они или нейтрализуют друг друга, или, что вероятнее, ты взорвёшься от магического короткого замыкания. У системы может быть только один стабилизатор.

Хмыкнул. Значит, эксклюзив. Штучная работа, без права копирования.

Лежал на полу, смотрел в потолок и улыбался, хоть и чувствовал себя выжатым и пустым. Ещё один день, ещё одно достижение. Я жив. И, слава Мерлину, второй раз мне этот ад проходить не придётся.

Часть девятая. Весна в заброшенном классе.

[Запись из дневника. 1 Марта 1997 года. Больничное крыло / Спальня Когтеврана.]

Очередное утро началось не так, как хотелось бы — не с «доброе утро, любимый» в записке, а с паники. Слухи летали по замку быстрее снитча. Рон Уизли в Больничном крыле. Отравлен. Чуть не умер. В Большом зале стоял тревожный гул.

Перехватил Джинни у дверей. Лицо бледное, глаза на мокром месте.

— Что случилось?

— Рон... — всхлипнула она. — В лазарете. Гарри спас его безоаром.

— Отравили? Чем?

— Медовухой у Слизнорта. Но перед этим... — она запнулась, вытирая злые слёзы. — Перед этим он сожрал конфеты. Шоколадные котёлки. Они были напичканы любовным зельем. Рон сошёл с ума, полез к Гарри с обнимашками, и тот потащил его к Слизнорту за противоядием. А там... эта проклятая медовуха.

Меня словно ледяной водой окатило. Шоколадные котёлки. Любовное зелье. В памяти всплыл довольный Осси и та девушка, четверокурсница-гриффиндорка (Ромильда, кажется?), покупающая «самую сильную концентрацию».

Это был мой товар.

Рон съел конфеты, проданные через мою сеть. Из-за этого пошёл к Слизнорту. И там выпил яд. Формально я не виноват — яд в бутылку налил не я. Но косвенно... Я чуть не убил брата Джинни. И друга Гермионы.

Рванул к Больничному крылу. Дверь была приоткрыта.

Внутри полумрак. Гермиона сидела у кровати Рона. Она что-то шептала, гладила его по волосам. Я никогда не видел её такой... разбитой. Даже когда признался ей в измене, она была злой, обиженной, но сильной. А тут...

Кольнула острая, ядовитая игла. Ревность.

Она так смотрит на него, словно он — центр её вселенной. А я? Кто я? Тайный парень для поцелуев в тёмных углах? Если бы я лежал там, сидела бы она так же? Моя Тёмная часть злобно прошипела: «Видишь? Рыжий всегда будет первым. Ты просто замена». Даже сил не было затыкать этот голос — чувствовал, что он попал в самую больную точку.

Хотел уйти, но половица предательски скрипнула.

Гермиона обернулась. Лицо заплаканное, глаза красные. Увидев меня, она встала и вышла в коридор, прикрыв дверь.

— Ты знаешь? — спросила она тихо.

— Да. Джинни сказала.

Гермиона прислонилась к стене, обхватив себя руками.

— Это были конфеты от Ромильды Вейн. Любовное зелье. Я знала, что она планирует это. Я слышала её разговор в туалете ещё перед Рождеством. Она хвасталась подружкам, что купила «убойное средство» и собирается подсунуть его Гарри.

Она подняла на меня взгляд. В глазах появился тот самый блеск — холодный, анализирующий. Разум включился сквозь слёзы.

— Я тогда предупредила Гарри. Сказала ему быть осторожнее. Но я не понимала одного: откуда у неё зелье? Филч проверяет всю почту, все посылки из «Всевозможных Вредилок» конфискуют. А Ромильда слишком глупа, чтобы сварить Амортенцию такого уровня сама.

Молчал. В горле встал ком.

— Она сказала, что купила его как «средство от кашля», — голос Гермионы стал жёстким. — Флакон, замаскированный под лекарство или духи. Филч такое пропускает. А потом вспомнила... Твоя «Лавка». Ты и Осси. Твои друзья хвастались, что ваши товары проходят любой досмотр.

— Ты продал ей это. — Это был не вопрос. Утверждение. — Ты снабжаешь половину школы этой дрянью.

— Я не знал, что это для Поттера... — прохрипел я. — Осси сказал, это просто шутка...

— Шутка?! — она шагнула ко мне, и я впервые испугался её взгляда. В нём было отвращение. — Рон чуть не умер! Из-за твоей жадности! Из-за твоих игр в бизнесмена! Ты хоть понимаешь, что ты натворил? Ты дал оружие идиотке, и она чуть не убила человека!

— Гермиона, я...

— Закрой это, — перебила она ледяным тоном. — Прямо сейчас. Если ты не прекратишь этот балаган, если продашь ещё хоть одну навозную бомбу или флакон... между нами всё кончено. Я не буду встречаться с тем, кто торгует опасностью за спиной у учителей.

— Я понял.

— Надеюсь, — она вытерла слёзы и посмотрела на дверь палаты, где лежал Рон. Взгляд сразу смягчился, наполнился болью. — Уходи, Алекс. Мне сейчас... мне сейчас не до тебя.

Развернулся и пошёл прочь, чувствуя себя разбитым. И самое паршивое — она была права.

Влетел в спальню Когтеврана. Осси сидел на кровати с книгой, жуя яблоко.

Схватил его за грудки, втащил в центр комнаты.

— Мы сворачиваем лавочку.

— Что? — Осси поперхнулся. — Ты спятил? Прибыль идёт...

— Прибыль?! — выбил яблоко у него из рук. — Грейнджер всё знает. Она вычислила нас. И если мы не закроемся сегодня же, она нас сдаст. И будет права.

— Но...

— Никаких «но»! Все остатки — в коробку. Вы, конечно, можете торговать и без меня, ты знаешь схему, Осс. Но тогда ты подставишь меня. И дружбе конец. Сделайте свой выбор сами. Я свой сделал. Извини. Придумаем что-то ещё. Легальное.

Я упал на свою кровать, закрыв лицо руками.

Бизнес закрыт. Рон при смерти. Гермиона меня презирает (и, похоже, всё ещё любит Уизли).

Отличный день, Алекс. Просто отличный.

[Запись из дневника. Начало Марта 1997 года. Лаборатория.]

Тишина.

В Лаборатории нет звуков, кроме гудения Кристалла, моего тяжёлого дыхания и гулких ударов сердца.

Гриндевальд стоит напротив. В его руке призрачная палочка. Он не атакует. Он ждёт.

— Крик — это утечка силы, — его голос звучит прямо в голове, минуя уши. — Слова — это костыли для слабых. Ты хочешь ударить? Ударь волей. Сформируй намерение. И выпусти его. Без посредников.

Сжимаю палочку так, что дерево скрипит. Мышцы напряжены. Горло сводит спазм — привычка орать заклинания въелась в подкорку за пять лет. Хочется крикнуть «Ступефай!», чтобы выплеснуть напряжение, чтобы выпустить пар.

Но я молчу. Держусь и молчу.

Вспоминаю всё: холодный взгляд Гермионы в Больничном крыле, навязчивую заботу Бэт, загнанный взгляд Малфоя, собственное бессилие и вину за отравление Рона. Вся эта злость, обида и усталость собираются в тугой, горячий комок в груди.

Не хочу произносить формулу. Не хочу «просить» магию сработать. Я хочу, чтобы он отлетел к стене. Я приказываю.

«Лети».

Резкий взмах. Без звука.

С кончика палочки срывается не тонкий луч, а плотная, почти невидимая волна искажённого воздуха.

Она врезается в щит Гриндевальда с грохотом пушечного выстрела. Призрака отбрасывает на пару метров, его щит рассыпается серебряными искрами.

Опускаю руку. В ушах звенит от тишины. Получилось. Не случайно, не на эмоциях, а осознанно.

Эхо медленно подплывает обратно. На его лице нет привычной насмешки.

— Вот теперь, — говорит он тихо, — мы можем говорить о настоящей магии. Ты перестал быть школьником, Алекс. Ты стал оружием. Только помни: тишина убивает быстрее грома.

Он подошёл вплотную, глядя мне в глаза своим ледяным взглядом.

— Знаешь, почему у тебя получилось? Потому что ты перестал просить разрешения у мира.

Он обвёл рукой Лабораторию.

— Альбус учит «договариваться». Учит сдерживаться. Он считает, что сила должна быть ограничена моралью. Но мир — это не классная комната. Мир — это хаос. И упорядочить его может только тот, кто не боится навязать свою волю. Магия — это не дар, Алекс. Это право сильного диктовать условия реальности.

Хотел возразить. Сказать, что это путь тиранов и диктаторов. Что сила без совести — это зло. И шаг на путь Тёмных магов.

Но тут в голове проснулся Он. Моя Тёмная половина. И вместо того чтобы спорить, он довольно заурчал.

«А ведь этот тип дело говорит, — шепнул знакомый циничный голос внутри. — Посмотри, к чему привела твоя "правильность". Ты был честным — потерял девушку. Ты был добрым — чуть не угробил друга. Ты соблюдал правила — и сидишь теперь один в полном тупике. Может, хватит быть терпилой? В Минске ты же знаешь: если ты не бьёшь первым, ты лежишь на асфальте. Здесь то же самое, только вместо кастетов — палочки. Бери силу, пока дают. Она нам пригодится».

Посмотрел на Гриндевальда.

— То есть... цель оправдывает средства? — спросил я хрипло.

— Цель определяет средства, — поправил он. — Если твоя цель — выжить и защитить своё, ты должен быть готов сломать всё, что стоит на пути. Даже если это чьи-то правила или кости.

Промолчал.

Самое страшное было не в том, что он это сказал. А в том, что я кивнул.

[Запись из дневника. Начало Марта 1997 года. Холодная весна.]

Март в этом году выдался паршивым. Снег тает, превращаясь в грязную кашу, небо серое, как мантия дементора. Вроде весна, пора любви, а у меня на душе — выжженная земля. И даже моему внутреннему Манулу хочется не охотиться, а выть мартовские песни от тоски.

Гермиона.

Держит слово. Молчит. Избегает. Все попытки связаться провалились.

Вчера в Большом Зале зачаровал бумажного журавлика, чтобы сел ей на руку. Даже не взглянула. Просто смахнула, как назойливую муху, и он сгорел в воздухе от беззвучного Инсендио.

Пепел осыпался на парту. Намёк доходчивый: «Не подходи, убьёт».

Вижу её в Больничном крыле (перестал заходить, смотрю издалека). Уизли оклемался. Лаванда Браун устраивает истерики, что её к нему пускают редко, а Гермиона там прописалась.

Ревность уже не жжёт. Она стала тупой, ноющей болью, как старый перелом на погоду. Проиграл. Сам всё испортил своим бизнесом и враньём. Хочется сбежать из Хогвартса. Зачем мне этот замок, если её нет рядом?

Бэт Вэнс.

А вот здесь начинается самое интересное. Как только Гермиона ушла в игнор, Бэт словно почувствовала запах крови. Или просто совпадение?

Включила режим «Идеальная понимающая подруга». Не пилит, не критикует. Наоборот — подбадривает.

Вчера сидел в гостиной, тупо глядя в учебник по Трансфигурации. Буквы плыли.

Рядом возникла чашка горячего какао.

— Ты выглядишь ужасно, Алекс, — мягко сказала Бэт, садясь в соседнее кресло. Не как обычно — напротив, словно начальник, а сбоку. Близко. Её рука почти касалась моей.

— Спасибо за комплимент, — буркнул я.

— Я серьёзно. Ты не спишь. Забросил свои... дела (я заметила). Ходишь как тень.

Потянулась ко мне. Я, погружённый в свои мысли, даже не отстранился. Поправила воротник рубашки. Жест не командирский, а заботливый. Почти нежный. Убирая руку, задержалась на секунду — кончиками пальцев по щеке. Словно случайно.

— Твоя тайная девушка... вы поссорились? — тихо спросила она. В голосе столько сочувствия, что я почти поверил.

— Вроде того, — выдохнул я. — Всё сложно, Бэт.

— Бедный, — покачала головой. — Знаешь, иногда мы выбираем не тех. Тех, кто нас не ценит. Кто ставит ультиматумы. И забываем про тех, кто рядом. Кто принимает нас любыми.

Наклонилась, заглядывая в глаза. Во взгляде нет торжества, только тёплое, обволакивающее болото. Легонько погладила мою щёку.

— Я сделала за тебя график дежурств на неделю. Отдохни. Тебе нужно выспаться. И... если захочешь поговорить или просто помолчать — я здесь. Я никуда не денусь.

Ушла.

А я сидел и пил какао. Вкусное, зараза. Что она туда подмешала? Заботу?

Тёмный внутри оживился, довольно скалясь:

«Ну и чего ломаешься? Гермиона тебя кинула. А эта — вот она. Красивая, умная, заботится. Сама идёт в руки. Клин клином вышибают, братан».

«Отстань. Гермиона не кинула, просто злится. Мы любим друг друга».

«Ну-ну. Наивный ты романтик».

Гнал эти мысли прочь. Но одиночество — страшная штука. Когда тебя игнорирует та, которую любишь, очень легко повестись на обожающий взгляд другой. И поддаться соблазну.

Если бы не одна деталь. Мелочь.

Когда Бэт поправляла мне воротник, я уловил запах от её рук. Слабый, едва заметный аромат шоколада и какой-то специфической травяной примеси.

Тот самый аромат. Один в один как от той анонимной коробки конфет с «сюрпризом» на День Валентина.

Тогда подумал, что показалось. А сейчас...

Пазл в голове сложился с сухим щелчком. И я словно увидел полную картинку.

Она знала, что я расстался с девушкой (хоть и не знала имени), ещё до того, как я сказал. Вела себя так, будто всё идёт по расписанию.

Не она ли сдала меня Гермионе? Намекнула на «Лавку»? Бэт не дура, она видела, как мы шифруемся. А конфеты...

Если это она прислала ту коробку, то это не романтика. Это блестящая стратегия.

Цепочка замкнулась: она присылает конфеты —> возникает конфликт/путаница —> Гермиона узнаёт про бизнес (возможно, с подачи Бэт) —> ссора. Бэт устранила конкурентку чужими руками и теперь занимает освободившееся место.

Она могла и не знать, что моя девушка — Гермиона. Но она знала, как Грейнджер относится к правилам и к своему другу Уизли. Она просто бросила спичку, а пожар разгорелся сам. Конечно, вряд ли Бэт знала, что Рон отравится. Но расчёт был верным.

Умная. Расчётливая. Опасная.

Истинная когтевранка.

По-хорошему, надо бы испугаться или разозлиться. Но часть меня восхитилась красотой игры. А другая — уставшая и разбитая — просто хотела, чтобы Гермиона вернулась. И чтобы этот холод наконец закончился.

[Запись из дневника. Середина Марта 1997 года. Учебные будни.]

Март тянется, как остывшая и надоевшая хогвартская овсянка.

На уроках скука смешана с паникой перед экзаменами.

Травология: Стебль заставила нас выдавливать гной из бубонтюберов. Вонь стояла такая, что даже Бэт, вечно идеальная, морщила нос. Работал механически, погружённый в свои мысли.

Заклинания: Флитвик гоняет нас по Аква Эрукто. Залил водой три парты, потому что переборщил с напором. «Слишком много силы, мистер К...! Контроль!» — пищал профессор. А мне просто сложно дозировать то, что теперь льётся из меня потоком после тренировок в Лаборатории.

ЗОТИ (Снейп).

А вот тут случилось интересное. И опасное.

У нас был совмещённый урок со Слизерином (классика жанра для пыток). Снейп был в своём репертуаре — ходил коршуном, снимал баллы с когтевранцев за каждый лишний вздох, а слизеринцам прощал всё.

Вызвал меня к доске. В пару поставил Харпера (слизеринец с моего курса, тот ещё гадёныш).

— Дуэль на разоружение, — скомандовал он лениво. — Чётко произносим формулу. Раз... Два... Три!

Харпер набрал в грудь воздуха, открыл рот, чтобы выкрикнуть: «Экспеллиармус!». Видел, как напрягаются связки на его шее.

Для меня эта пауза длилась вечность. Гриндевальд вбил в подкорку: «Пока ты орёшь, ты уязвим».

Мозг сработал быстрее, чем успел вспомнить, что я на уроке, а не в Лаборатории.

Никакой стойки. Никакого замаха. Просто короткое, резкое движение кистью. И мысленный приказ:

«Лежать».

Заклинание (смесь подножки и отталкивающих чар) сорвалось с палочки мгновенно и абсолютно бесшумно.

Харпер даже пикнуть не успел. Его ноги взлетели выше головы, и он с грохотом рухнул на спину, выронив палочку, которая покатилась к ногам учителя.

В классе повисла мёртвая тишина.

Только сейчас понял, что натворил. Пятикурсники не умеют колдовать молча. Это программа следующего года, Ж.А.Б.А., высший пилотаж.

Поднял глаза. Снейп стоял в двух шагах. Он смотрел не на Харпера, кряхтящего на полу. Он смотрел мне в глаза. Его чёрный, пустой взгляд, казалось, сверлил дырку в черепе.

По его глазам было видно: он узнал этот стиль.

Резкость. Отсутствие подготовки. Жестокость.

Это не школьная программа. Это боевая магия. Инстинкты убийцы, а не дуэлянта.

— Интересная реакция, — произнёс он вкрадчиво, почти шёпотом. — Вы не произнесли ни звука, Алекс. Невербальные заклинания мы проходим только на шестом курсе. Где вы этому научились?

Сердце пропустило удар.

— Самообразование, сэр. В библиотеке много книг. Читал наперёд.

— В библиотеке... — он сузил глаза.

Внезапно виски сдавило, словно голову взяли в стальные тиски. Чужие пальцы грубо коснулись мыслей. Перед глазами мелькнули хаотичные образы: Лаборатория, лицо Гермионы, вспышка заклинания...

Не успел понять, что происходит. Зато понял Амулет.

Под рубашкой металл раскалился мгновенно, как от прямого попадания Инсендио. Меня дёрнуло от боли, и невидимая, плотная волна сырой магии выплеснулась из груди наружу, жёстко отбрасывая чужое вмешательство.

Снейп отшатнулся, моргнув, будто ему в лицо плеснули кипятком. В его глазах мелькнуло искреннее удивление.

— Любопытно... — прошептал он, глядя не мне в лицо, а куда-то в район груди, где остывал металл.

Он помолчал, разглядывая меня уже не как ученика, а как опасный, неизученный объект.

— Десять баллов Когтеврану за... исключительную эффективность. И минус пять за излишнюю агрессию. Встаньте в строй.

Вернулся на место, чувствуя, как по спине течёт холодный пот, а кожа на груди горит от ожога. Я засветился. Снейп теперь будет следить за мной. И он знает, что у меня есть защита.

Однокурсники косились на меня с опаской.

А Бэт... Бэт смотрела с восхищением. Видимо, ей нравился мой брутальный образ. И это пугало не меньше, чем подозрения Снейпа.

[Запись из дневника. Середина Марта 1997 года. Лаборатория.]

Сижу на полу, прислонившись спиной к верстаку. Рубашка брошена рядом. На груди, прямо там, где металл касался кожи, алеет чёткий, уродливый ожог в форме восьмиугольника. Словно клеймо выжгли.

Шиплю от боли, намазывая кожу густой зелёной пастой.

Ричи Стивенс — спаситель. Когда вернулся в спальню, стараясь не морщиться, он посмотрел на меня своим фирменным взглядом «я крутой прорицатель» и молча протянул банку.

— Возьми, — прошептал он. — Вижу жар у сердца. Это вытянет огонь.

Не стал спрашивать, что там. Пахнет тиной и ментолом, но боль снимает моментально.

— Примитивно, — раздался холодный голос над головой.

Не вздрогнул. Привык уже. Гриндевальд (Эхо) стоял рядом, разглядывая рану с видом скучающего аристократа.

— Ты про мазь или ожог? — буркнул я, продолжая мазать. — Если мазь, то не знаю, что там, но помогает. А если ожог... сегодня меня впервые так приложило.

— Это защита артефакта. Способ сберечь тайну, — парировал он. — Кто-то пытался воздействовать на тебя. Грубо.

Замер с пальцем в зелёной мази.

— Воздействовал? В смысле?

— Влезть в голову, мальчик. Прочесть тебя, как открытый свиток. Амулет не реагирует так на обычное проклятие. Это была либо ментальная атака, либо Империус. Кто это был?

— Снейп, — выдохнул я. — Он смотрел мне в глаза. И я почувствовал... давление. Словно чужая воля сжала виски. И картинки перед глазами замелькали.

Гриндевальд хмыкнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение к противнику.

— Легилимент. И весьма искусный. Редкость для школьного учителя. Обычно это ремесло дознавателей.

— Он читал мои мысли? — меня передёрнуло.

— Пытался. Легилименция — это извлечение образов, воспоминаний, чувств. Твоё безмолвное заклинание его насторожило. Невербальная магия — удел мастеров, а не школяров. И если бы не Амулет, он бы увидел всё: эту комнату, меня... Твои слабости и тайные желания.

Прошиб холодный пот. Если бы Снейп увидел Гермиону в моей памяти... Или то, что я делаю в лаборатории... Или моё прошлое.

— Амулет просто ударил его магией в ответ?

— Амулет создал резонанс, — пояснил Эхо, садясь на край стола (сквозь его ногу просвечивал тигель). — Представь, что кто-то сунул руку в кипяток. Амулет выплеснул энергию, чтобы вышвырнуть чужака. Снейп получил удар по сознанию, ты — ожог. Плата за сохранность тайны.

Он наклонился ко мне, и лицо стало жёстким.

— Тебе повезло. Но в следующий раз он будет тоньше. Он не станет ломиться силой. Он будет ждать, пока ты расслабишься, пока посмотришь ему в глаза. Особенно после такого эффекта.

— И что мне делать? — натянул рубашку, скрывая ожог. — Я не умею закрывать разум. Нас этому не учат.

— Окклюменция требует долгих лет и железной дисциплины, у нас нет на это времени, — отрезал Гриндевальд. — Поэтому используй то, что у тебя есть. Твой изъян. Твою трещину.

— Это как?

— Твоя душа сейчас — это хаос, Алекс. Ты пытаешься склеить две жизни, держишь себя в руках, чтобы не сойти с ума, быть «правильным». Когда чувствуешь чужой взгляд внутри черепа — перестань держать.

Гриндевальд гадко улыбнулся.

— Выпусти того, второго. Того, которого ты стыдишься. Пусть Снейп захлебнётся в твоих грязных, громких, магловских воспоминаниях. В той музыке, что разрывает уши, в том стыде, что ты прячешь, в алкогольном угаре. Это собьёт его со следа надёжнее любого щита. Маги ищут тайны, а не бытовую грязь чужого мира. Они брезгливы.

Задумался. Просто перестать контролировать себя? Позволить воспоминаниям о минских тусовках, музыке и «дискотеках» всплыть на поверхность и ударить Снейпа по мозгам?

В этом есть злая ирония. Использовать свою худшую сторону как щит.

— Попробую, — сказал я. — Но если он снова полезет...

— Если он снова полезет, — глаза Эха хищно сузились, — Амулет может не просто обжечь. Он может выжечь ему рассудок. Артефакт не знает жалости, он защищает Хранителя любой ценой. Постарайся не доводить до этого. Нам не нужно убивать учителей.

Он помолчал и добавил:

— Пока что.

[Запись из дневника. Середина Марта 1997 года. Стадион / Коридор 8-го этажа.]

Матч «Гриффиндор» — «Пуффендуй» обещал быть скучным (особенно с Маклаггеном на воротах, пока Рон отлёживается в лазарете), но Луна Лавгуд в роли комментатора превратила его в сюрреалистическое шоу.

— Игрок Пуффендуя теряет квоффл, — мечтательно вещала она на весь стадион, пока трибуны покатывались со смеху. — Наверное, он страдает от немочи неудачника... А вон то облако, видите? Похоже на кролика, который думает о вечности... Ой, кажется, кто-то забил. А, это Джинни Уизли. Она мне нравится. Хорошая.

Сидел рядом с Бэт. Она пыталась комментировать игру серьёзно («Нарушение правил! Где свисток?»), но слушать её не хотелось. Искал глазами светлую макушку на трибуне Слизерина.

Малфоя не было.

Опять. Второй матч подряд.

Пока Бэт смотрела на поле, незаметно достал Карту под полой мантии.

Так и есть. Точка «Драко Малфой» отсутствовала — он снова ушёл в «свою» версию Комнаты. Зато у входа, прямо у гобелена с Варнавой, топтались две жирные точки: «Винсент Крэбб» и «Грегори Гойл».

— Мне надо... отойти, — бросил я Бэт, вставая.

— Опять? — Она подозрительно прищурилась, глядя на меня поверх очков. — Алекс, у тебя что, расписание организма настроено на середину матчей? В прошлый раз было то же самое.

— Это хроническое, Бэт, — отшутился я. — Аллергия на плохую игру вратарей. Живот сводит. Пирожки с капустой были ошибкой. Сам не знаю, зачем их ем — вроде нравятся, но каждый раз живот скручивает.

Закатила глаза, но пропустила.

Скатился с трибун и рванул к замку. Интересно, что эти двое там забыли? Охраняют вход?

Влетел на восьмой этаж, запыхавшись. Замедлил шаг, стараясь не шуметь.

Выглянул из-за угла.

Коридор был пуст. Точнее, почти пуст.

Никаких здоровенных парней. Вместо них там стояли две маленькие девочки-первокурсницы, прижимая к груди какие-то кульки.

Нахмурился. Сверил Карту. Точки «Крэбб» и «Гойл» были здесь. Прямо здесь.

«Глюк? — пронеслось в голове. — Нет. Если бы они были под мантиями-невидимками, я бы видел их точки рядом с девочками. А точки совпадают с фигурами».

Решил проверить. Сделал вид, что просто патрулирую, и пошёл прямо на них.

Девочки вздрогнули. Одна из них (та, что была покрупнее) дёрнулась так резко, что выронила из рук странные тяжёлые весы из латуни.

Блямс! Грохот на весь коридор.

— Ой... — пробасила она странно низким голосом, тут же закашлялась и запищала тоненько: — Ой, простите, сэр староста!

Посмотрел на них. Выглядят напуганными. На вид — обычные дети.

— Аккуратнее, — бросил, проходя мимо. — И не стойте на сквозняке.

Прошёл до конца коридора, завернул за угол и тут же прижался к стене.

Снова Карта.

Точки «Винсент Крэбб» и «Грегори Гойл» никуда не делись. Они стояли ровно там, где стояли девочки.

Меня пробило на смех. Пришлось зажать рот рукой, чтобы не заржать в голос.

Оборотное зелье!

Этот параноик Малфой заставил своих тупоголовых друзей выпить Оборотное и переодеться в девочек, чтобы стоять на шухере!

Представил Гойла в юбке и с косичками, обсуждающего с Крэббом маникюр... Боже, это лучше любого цирка. Как теперь на них смотреть в Большом зале без улыбки?

А если серьёзно — Драко напуган. После того как я прижал его у стены в прошлый раз, он боится, что его снова поймают на выходе. Вот и выставил охрану, да еще и такую, на которую никто не подумает.

«Умно, — пришлось признать. — Для слизеринца — очень умно. Но как же это нелепо».

Трогать их не стал. Пусть стоят. Даже стало немного жаль — торчать часами в чужом теле то ещё удовольствие.

Пошёл обратно на стадион, всё ещё улыбаясь.

Но улыбка сползла с лица, когда услышал рёв трибун и голос Луны:

— Ой, смотрите! Маклагген ударил бладжером Гарри Поттера! Прямо по голове! Наверное, ему нарггл в ухо залетел и всё перепутал...

Остановился как вкопанный. Маклагген вырубил Поттера? Своей же битой?

Вот урод. Не люблю его. Фингал хоть давно прошёл, но при воспоминании о нём скула начинает ныть. Всё же тогда он меня уделал массой, и если бы не Гермиона, превратил бы в отбивную.

Вспомнил о ней. Бедная Гермиона. Она сейчас наверняка несётся в Больничное крыло. Второй друг в больничке за две недели. Только Рона выписали, теперь Гарри занесут. У неё не жизнь, а дежурство в лазарете.

Ладно. Малфой чего-то опасается. Что же он там такое чинит? Ай, ну его, своих проблем выше крыши.

[Запись из дневника. Середина Марта 1997 года. Вечер после матча.]

Вечер после разгрома на квиддиче (Гриффиндор проиграл с позорным счётом, Маклагген — идиот, но это и так было ясно) выдался тихим. Поттер в больничном крыле с проломленным черепом, Уизли там же (уже идёт на поправку, но Гермиона от него не отходит). Троица в сборе.

Проходя по четвёртому этажу, наткнулся на Джинни.

Она сидела в пустой нише, обхватив колени руками, и смотрела в тёмное окно. Вид не расстроенный, а яростный. Гриффиндорский огонь в глазах мог бы прожечь дыру в стекле.

Молча сел рядом, протянув ей плитку шоколада (мой универсальный антидепрессант).

— Дин? — короткий вопрос. Слухи о том, что они поругались, долетели уже и до нас.

— Дин — кретин, — отрезала она, ломая шоколад с хрустом, будто это была шея Томаса. — Мы разругались.

— Из-за матча?

— Он ржал.

— Ржал?

— Когда Маклагген вырубил Гарри... Дин смеялся. Сказал, что это выглядело забавно, как... как когда гном падает с садовой тачки.

Повернулась, в глазах блеснули злые слёзы.

— Гарри там череп проломили, он без сознания падал — если бы не ребята, разбился бы насмерть! А ему смешно! Наорала на него. Сказала всё, что думаю. Видеть его не могу. Смеяться над своими, когда им больно... это дно.

Кивнул.

— Согласен. Ненадёжный он.

Помолчали.

— Знаешь, — вдруг тихо произнесла она, глядя на свои руки. — Дело ведь не только в смехе. Я просто... искала повод

— Повод?

— Всё ещё... — голос запнулся, но взгляд остался честным. — Мне всё ещё нравится Гарри. Всегда нравился. Пыталась встречаться с другими: Майкл, Дин... Гермиона советовала «жить своей жизнью», чтобы он заметил, расслабился.

Горькая усмешка.

— И жила. Стала популярной, играю в квиддич, не заикаюсь в его присутствии. А толку? Для него я по-прежнему «младшая сестренка Рона». Пустое место. Смотрит, но не видит.

Стало её жаль. По-настоящему. Кому, как не мне, знать, каково это — быть рядом, но не вместе.

— Не слепой он, Джинни, — моя рука легла на её плечо. — Просто... тормоз. Ты же читала газеты: Избранный, герой, спаситель — да. Но в отношениях — валёнок. Ему нужно время. Или хороший пинок. Не волнуйся, прозреет. Нельзя не заметить такой огонь рядом.

Фыркнула, но это было почти смехом.

— Спасибо, утешил. А у тебя как? — Джинни вытерла глаза. — Как твой... любовный лабиринт?

Вздохнул, откидываясь головой на стену.

— Паршиво. Я в тупике. Гермиона меня игнорирует. Полный бойкот. И из-за конфет, и из-за того, что я чуть не убил твоего брата. Хотя яд в ту бутылку налил не я.

Помолчал, собираясь с мыслями. Мне нужно было знать правду.

— Джин, скажи честно. У меня вообще есть шансы? Или она... всё-таки выберет Рона?

Джинни посмотрела на меня внимательно.

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что я вижу, как она на него смотрит. Как сидит у его кровати. У них... история. Тролли, василиски, битва в Министерстве. Они прошли через ад вместе с первого курса. Я для неё — экзотика, иностранец-загадка, а он — часть её жизни, её семья.

Джинни вздохнула и откусила кусочек шоколада.

— Ты прав, у них история. Они спасали друг друга, когда нас с тобой даже рядом не было. Пока Гарри был занят геройством, Рон всегда был рядом с ней. Он защищал её, даже когда сам дрожал от страха. Он тупил, обижал её, но всегда возвращался.

Она помолчала.

— Между ними сейчас ничего нет, Алекс. Официально. Но... это как сухие дрова. Искра может вспыхнуть в любой момент. Рон для неё небезразличен, это факт. Он — её зона комфорта.

Внутри всё сжалось. Я так и знал.

— Но, — Джинни ткнула меня пальцем в плечо, — это не значит, что ты проиграл. Я вижу, как она смотрит на тебя.

— Как?

— Как на того, кто заставляет её сердце биться быстрее. С Роном ей спокойно и привычно (когда они не ругаются, а ругаются они часто). А с тобой... с тобой у неё «электричество». Она влюблена в тебя, Алекс. Я это знаю точно. Но если ты сейчас опустишь руки и уйдёшь в тень... она вернётся к привычному. К Рону.

— Я понял. Значит, война.

— Не война, — улыбнулась она. — Борьба.

— И что делать? — спросил я. — Писал записки — она их сжигает. Пытался подойти — уходит.

Джинни хитро прищурилась.

— Ты же когтевранец. Включи фантазию, а главное — мозги. Обычные извинения не сработают. Ей нужно увидеть, что ты не просто сожалеешь, а что готов ради неё на поступки. Перебей эту «привычку» чем-то ярким.

— Поступки?

— Устрой ей сюрприз. Не публичный — она этого не любит, да и Рона это добьёт, а нам не нужно, чтобы она чувствовала вину. Что-то личное. Сделай красиво, Алекс. Чтобы она не смогла просто развернуться и уйти.

Задумался. Красиво. Лично. Без свидетелей.

В голове начал складываться план. Пустой класс. Трансфигурация. Цветы.

— Спасибо, Джин, — сжал её руку. — Кажется, я знаю, что делать.

— Удачи, Ромео. А с Бэт что?

Поёжился.

— Бэт — отдельная песня. Ведёт себя идеально. Почти уверен: это она прислала те конфеты и слила инфу про бизнес.

— Ого. Когтевранские интриги. Опасная она.

— Знаю. Но сейчас главное — вернуть Гермиону. А с Бэт... разберусь.

— Добро пожаловать в клуб, — её кулак стукнулся о мой. — Клуб «Всё сложно».

Мы сидели в темноте — двое уставших подростков, пока там, за стенами замка, назревала война.

— Знаешь, — сказала она. — Мы прорвёмся. Ты вернёшь свою заучку, а я... подожду ещё немного. Гарри стоит того, чтобы ждать.

— А Гермиона стоит того, чтобы устраивать безумные сюрпризы, — эхом отозвался я.

В этот момент пришло чёткое осознание: мы с ней — настоящая семья. Не по крови, но по духу.

[Запись из дневника. Конец Марта 1997 года. Заброшенный класс на 4-м этаже.]

Рон выписался. Хоть я его и недолюбливаю, зла не желаю — парень пережил отравление и вернулся в строй. Теперь они с Гермионой и Гарри снова «не разлей вода» — ходят вместе, Лаванда устраивает истерики, а моё время стремительно уходит.

Стало ясно: если продолжать сидеть в засаде, пока Гермиона решит сменить гнев на милость, Рон может увести её окончательно — он хоть и тормоз, но своего не упустит. Или, что ещё страшнее, я останусь с Бэт Вэнс, которая сжимает кольцо окружения.

Но условие «никакой публичности» никто не отменял. Поэтому пришлось разрабатывать спецоперацию. Одному такое не потянуть — нужны сообщники.

Собрал парней в спальне.

— Мне нужна помощь. Готовим сюрприз.

— Для кого? — тут же оживился Финн, подбрасывая навозную бомбу. — Для Снейпа?

— Для девушки.

Повисла тишина. Осси поправил очки, Ричи перестал медитировать.

— Имя? — строго спросил Осси.

Ричи открыл рот, и его глаза затуманились — явно собрался выдать пророчество.

— Секрет, Ричи, молчи! — быстро прервал я его. — Скажем так: мне нужно извиниться. Масштабно, но без свидетелей.

Парни переглянулись. Вопросов задавать не стали — когтевранская тактичность (плюс кодекс братанов) сработала.

Расписание её передвижений было известно до минуты (спасибо моему агенту Джинни). В «окнах» между уроками убежищем обычно служил пустой класс нумерологии на четвёртом этаже. Туда и направились.

Пока я трансфигурировал старые парты в цветочные клумбы, парни обеспечивали периметр.

Когда прозвенел звонок, операция началась.

Финн, наш мастер хаоса, запустил навозную бомбу в коридоре третьего этажа — как раз чтобы отвлечь Филча и миссис Норрис.

Осси и Ричи встали на шухере в обоих концах коридора четвёртого этажа, с наказом свистеть, если появится кто-то из учителей или Бэт Вэнс. Для них это был просто квест «Прикрой друга», они и не догадывались, кого именно я жду.

Дверь отворилась. Из рук вошедшей выпала сумка.

Серый, пыльный класс исчез. Пол устилал ковёр из живых весенних цветов — подснежники, крокусы, нарциссы. Под потолком парили сотни зачарованных бумажных голубей (спасибо Ричи, помог сложить).

А в центре, мерцая магическим светом, висел огромный воздушный шар с надписью:

«Я идиот. Но я исправился».

Гермиона зашла внутрь, машинально накладывая запирающее заклинание.

— Алекс? — голос прозвучал неуверенно.

Вышел из-за кафедры с букетом (настоящим, не трансфигурированным).

— Привет. Это... извинительная открытка. Масштаб один к одному.

Взгляд метнулся от цветов ко мне. Строгое выражение лица треснуло, уголки губ предательски дрогнули.

— Ты сумасшедший, — прошептала она. — Если Филч увидит... А если кто-то зайдёт?

— Периметр под охраной. Парни дежурят в коридоре, а Филч сейчас занят — Финн устроил ему газовую атаку этажом ниже.

— Они знают? — в её глазах мелькнул испуг.

— Что я готовлю сюрприз? Да. Для кого? Нет. Для них ты — «Таинственная Незнакомка».

Подошёл ближе. Шутки в сторону.

— Послушай. Лавочка закрыта. Полностью. Осси распродал остатки, новых поставок не будет. Больше никакой торговли зельями и сомнительных заказов. История с Роном прочистила мозги. Я виноват. Прости.

Карий взгляд буравил насквозь, выискивая ложь.

— Правда закрыл?

— Клянусь палочкой. И Амулетом. Ты мне дороже, чем все галлеоны банка Гринготтс.

Плечи опустились. Лёд в глазах наконец растаял, уступая место теплу.

— Это было... очень глупо, Алекс. И невероятно опасно.

— Знаю. Учусь. Когтевранцы учатся на ошибках. Я не всегда, но стараюсь.

Улыбка. Та самая, тёплая, по которой я скучал больше всего на свете.

— Цветы красивые. И... спасибо, что не устроил это при Роне.

— Помню про конспирацию. Мы — шпионы под прикрытием.

Притянул её к себе.

— Мир?

— Мир, — выдохнула она, уткнувшись носом мне в плечо. — Но с твоими друзьями я потом сама поговорю. Если они проболтаются...

— Они могила.

— Надеюсь.

Поцелуй вышел неожиданно мягким — не стремительным, не жадным, а таким, от которого в груди что‑то тихо щёлкнуло, будто открыли сейф. Она поднялась на носки, я чуть наклонился, и мир на секунду стал удивительно простым: только её тёплые пальцы на моём воротнике и лёгкое дрожание ресниц.

Бумажные голуби под потолком вспорхнули, закружили и захлопали крыльями, словно кто‑то дал им команду «аплодировать».

Она коснулась моей щеки — осторожно, как будто проверяя, не исчезну ли я, — и поцелуй стал чуть увереннее. Не глубже, не смелее, просто… настоящим. Таким, который потом будешь вспоминать и улыбаться.

Снаружи раздался условный свист Осси — кто‑то шёл. Мы одновременно отпрянули, едва удержавшись от смеха. Щёки горели, дыхание сбилось, но главное уже случилось.

Посмотрели друг на друга — коротко, заговорщически — и этого взгляда хватило, чтобы понять: прощён. По-настоящему.

Повернулся, взмахнул палочкой, и весь кабинет стал прежним. Только одинокий бумажный голубь бился в окно, напоминая о том, что здесь было секунду назад.

[Запись из дневника. Конец Марта 1997 года. Большой Зал / Гостиная.]

Утро началось паршиво. В этом году такое стало нормой, но сегодня воздух был особенно тяжелым.

Сова бросила передо мной «Ежедневный Пророк». Заголовок был сухим, без кричащих шрифтов, но от этого еще более жутким:

«Семья Вэнс найдена мертвой. Мракоборцы подозревают Пожирателей Смерти».

Меня прошиб холодный пот. Вэнс?

Посмотрел на край нашего стола. Бэт сидела на своём месте, бледная, с неестественно прямой спиной, и механически размешивала сахар в чае. Не плакала. Она просто смотрела в одну точку, словно пыталась разглядеть что-то на дне кружки.

Спросил у Осси. Тот шепнул, что это дядя и кузен. Не родители, но близкая родня. Вчера были, сегодня нет.

Посмотрел на свой завтрак. Аппетит пропал. В горле встал ком.

Весь день я наблюдал за ней. Она держалась железно, отвечала на уроках, даже снимала баллы. Но это была маска.

Вечером нашел её в гостиной. Все уже разошлись по спальням, а она сидела у камина. Не работала, не читала. Просто смотрела на огонь.

В этот момент она не была «идеальной старостой» или «интриганкой». Она была просто девчонкой, у которой война забрала семью.

Подошел и сел в соседнее кресло.

— Мне жаль, Бэт, — сказал я тихо. — Правда.

Вздрогнула, словно очнулась. Повернулась ко мне. Глаза сухие, красные.

— Они были обычные маги, — прошептала она, и голос её сорвался. — Они просто жили. Дядя выращивал розы. А эти... Они просто пришли и убили их. Потому что могли.

Не знал, что сказать. Никакие слова тут не помогут. Я просто накрыл её холодную руку своей. Не было ни флирта, ни игры, ни напряжения. Просто человеческое тепло.

Она сжала мои пальцы в ответ. Крепко, до боли.

— Спасибо, Алекс, — выдохнула она. — Не уходи пока. Просто... Побудь здесь.

Мы сидели так минут двадцать. В тишине, глядя на угли.

И пока сидел, в голове крутилась одна мысль. Учусь трансфигурировать ежей. Учусь варить зелья от икоты. Я умею обезоруживать.

А против нас — люди, которые приходят ночью, выбивают двери и убивают всех, кто внутри.

Мой Протего против их Авады? Это как с зонтиком против метеорита.

Должен быть готов. Я не позволю этому случиться с моими близкими.

[Запись из дневника. Тот же вечер. Лаборатория.]

Уложив парней спать (точнее, дождавшись, пока они уснут), я ушел.

Прозрачно-туманный Гриндевальд стоял у доски, рассматривая мои чертежи кристаллической решётки алмаза.

— Структура держит форму, — заметил он, не оборачиваясь. — Но ты пришёл не за химией. От тебя пахнет страхом, минчанин. И злостью.

— Мне нужно знать, как от них защититься, — сказал я с порога.

Эхо чуть наклонило голову.

— От кого?

— От Непростительных. Я читаю газеты. Там убивают. А нас тут учат этикету дуэлей. Если придут за мной... или за теми, кто мне дорог... Я не хочу стоять и смотреть, как мой щит лопается. Мне нужна защита. Реальная.

— От Непростительных нет контрзаклинаний, — усмехнулся Гриндевальд. — Это тебе не Экспеллиармус, который можно отбить.

— Но есть же механика! — упёрся я. — Я инженер. У любого воздействия есть природа. Если я пойму принцип действия, я пойму, как построить барьер. Или как уйти с линии огня. Объясни мне физику процесса.

Гриндевальд посмотрел на меня с интересом.

— Хочешь разобрать смерть на винтики, чтобы она не сработала? Любопытно. Хорошо. Слушай.

Он взмахнул рукой, и в воздухе появились не схемы, а переливающиеся потоки света и тьмы.

— Круциатус, — начал он, указывая на ломаную, пульсирующую красным линию. — Ты не заблокируешь его магией, оно проходит сквозь щиты, потому что бьёт не по телу, а по нервам. Это перегрузка. Вливание сырой энергии напрямую в рецепторы.

«Электрический пробой, — перевёл я для себя. — Как пустить 1000 вольт по проводам на 12 вольт. Изоляция плавится».

— Как выдержать? — спросил я.

— Заземление, — ответил Эхо. — Ты не можешь остановить боль, но ты можешь не пустить её в разум. Диссоциация. Учись отделять сознание от тела. Пусть тело кричит, а разум наблюдает со стороны, как холодный кристалл.

Он смахнул изображение.

— Авада Кедавра. Великий Разрыв. Это мгновенное отсечение души от сосуда. Магия бьёт в саму связку, в искру жизни. Магические щиты бесполезны, потому что они защищают плоть или магию, а это заклинание игнорирует и то, и другое.

— Но физические объекты его останавливают, — вспомнил я нашу тренировку с поднятой плитой. — Я видел.

— Верно. Потому что у камня нет души, которую можно вырвать. Заклинание тратит свою ярость на разрушение пустой материи, превращая её в пыль.

— Значит, активная броня, — кивнул я. — Не магический купол, а стена. Стол, статуя, трансфигурированный воздух. Понял.

Затем он повернулся ко мне и посмотрел в глаза. Взгляд был тяжёлым, давящим.

— А вот с Империусом твоя физика сложнее.

— Почему?

— Потому что это не атака снаружи. Это взлом изнутри. Заклинание не ломает волю, оно усыпляет её. Оно предлагает блаженство. Тишину. Отсутствие сомнений. Оно шепчет: «Спи, я всё решу за тебя».

Гриндевальд подошёл вплотную.

— Ты не можешь построить стену от собственного желания покоя. Ты не поймёшь, как сбросить Империус по учебнику. Тебе нужно знать вкус своего разума, чтобы почувствовать чужой привкус.

— Практика? — спросил я с опаской.

— Неизбежно. Но позже. Пока запомни главное: твоя лучшая защита здесь — это твоя паранойя. Твоя привычка всё контролировать. Империус ненавидит вопросы. Задавай их себе постоянно.

Мы просидели полночи. Он объяснял природу смертельной магии, а я переводил это в схемы защиты и записывал в блокнот (шифром).

Выходя из комнаты, чувствовал себя не злодеем, а сапёром, который наконец-то получил инструкцию к мине.

Тёмная половина внутри довольно урчала: «Вот это разговор. Теперь мы знаем правила игры. Мы не будем бить первыми, Саша. Но если они ударят — мы не сломаемся. Мы выживем».

Часть десятая. Вкус власти и "пушистик"

[Запись из дневника. Начало апреля 1997 года. Лаборатория.]

Уроки с Эхом стали напоминать сеансы гипноза.

Гриндевальд не учит движениям палочки — это для первокурсников. Он учит состоянию.

— Круциатус, — его голос, спокойный и вкрадчивый, заполняет комнату. — Обыватели думают, что это инструмент садиста. Способ получить удовольствие от криков.

Он презрительно скривил губы.

— Это примитивный взгляд. Боль — это не цель. Боль — это инструмент. Это ключ, который открывает любые двери. Человек под пыткой честен, как младенец. Если хочешь защитить то, что тебе дорого, ты должен быть готов сломать того, кто этому угрожает. Не из ненависти. А из необходимости.

— Это жестоко, — возразил я. — Это ломает не только жертву, но и палача.

— Это эффективно, — отрезал Эхо. — Жалость — это роскошь, которую ты не можешь себе позволить, когда на кону стоит судьба мира. Или жизнь твоей подруги-грязнокровки.

Передёрнуло.

— Не смей так её называть. И откуда ты вообще знаешь про неё? Про её статус? Ты же сидишь в камне с XIX века.

Гриндевальд постучал призрачным пальцем по виску.

— Ты носишь амулет, Хранитель. Ты подключен к Кристаллу. Я вижу то, что видишь ты. Чувствую то, что чувствуешь ты. Твой страх за неё пахнет озоном и ванилью.

— Не лезь в мою голову, — огрызнулся в ответ.

— Тогда научись её закрывать. А пока... слушай.

Тёмная половина внутри вдруг подала голос, холодный и рассудительный:

«А ведь он прав. Вспомни дом. Если бы в подворотне на тебя пошли с битой, ты бы бил так, чтобы они не встали. Ты бы не думал о гуманизме. Ты бы думал о том, как выжить. Боль — это язык, который понимают все».

Молчал. Гриндевальд видел мою борьбу и довольно улыбался. Он сеял зёрна, и они падали на благодатную почву.

[Запись из дневника. Начало апреля 1997 года. Безумные будни.]

Апрель начался не с весеннего настроения, а с ощущения, что Хогвартс превратился в предэкзаменационный лагерь строгого режима. Чем ближе С.О.В., тем безумнее становятся учителя.

Учебный марафон (мини-сводка):

Древние Руны: Профессор Бабблинг заставила переводить трёхметровый свиток про древние проклятия. В итоге у меня на лбу проступила руна Отал (наследство) — видимо, намёк на моё происхождение или на то, что после этих уроков мне светит наследственная мигрень.

Нумерология: Профессор Вектор задала считать «число нестабильности» для магических артефактов. Формула вышла такой, что даже у Осси пошла кровь из носа. Моё сердцебиение в эти дни было быстрее, чем стук копыт кентавра.

История Магии: Профессор Биннс (призрак) бубнил о восстаниях гоблинов. Сон на уроке стал высшим искусством. Научился спать с открытыми глазами, кивая в такт его скрипучему голосу.

Трансфигурация: Макгонагалл устроила зачёт по Эванеско (заклинанию Исчезновения). Моя улитка исчезла, но оставила после себя мокрое пятно и эхо недовольного писка. «Материя не исчезает бесследно, мистер К..., она переходит в небытие, а не в лужу», — сухо прокомментировала она.

ЗОТИ: Снейп был невыносим. Тема: «Невербальное сопротивление». Он швырялся сглазами без предупреждения, пока шёл по рядам. «В реальном бою вам не дадут времени на раздумья», — шипел он. Я получил Таранталлегрой по ногам и минуту отплясывал джигу, пока не смог ментально сбить проклятие. Унизительно, но доходчиво.

Возрождение Мастерской.

После закрытия «Лавки» с зельями и прочими штуками от братьев Уизли у парней был депресняк. Осси ходил бледный, Финн грустил, Ричи шептал пророчества о «конце финансового мира».

Но сидеть без дела не в моем стиле.

В замке сейчас нервозно. Газеты кричат об убийствах. Студенты боятся. И им нужна защита.

Поэтому решил перепрофилировать нашу Мастерскую.

— Мы будем продавать безопасность, — объявил парням. — Легально.

Осси посмотрел на меня с недоверием.

— Что, простые щиты? Это же не круто.

— Круто не круто, а нужно. Защитные амулеты, зачарованная одежда.

— В смысле?

— Простые щитовые чары. Но не на палочку, а на амулет. Или на мантию. На один удар. На одну атаку.

Финн оживился:

— Типа, одноразовая броня?

— Типа того. Я буду накладывать Протего на простой амулет. При первом ударе он сработает и разрушится, приняв урон на себя. Но удар погасит. И самое главное, сделаю это с руной. Руна Турисаз для активной защиты. Дёшево, надёжно и сердито.

[Запись из дневника. Середина апреля 1997 года. Гостиная Когтеврана.]

В гостиной Когтеврана, хотя до экзаменов ещё полтора месяца, тишина стоит такая, что слышно, как скрипят мозги. Все уткнулись в книги, воздух дрожит от напряжения и запаха кофе.

Сидел за столом у окна, пытаясь добить эссе по астрономии. Рядом, естественно, материализовалась Бэт.

Она вроде бы тоже училась — проверяла чьи-то свитки, — но её присутствие ощущалось физически. Бэт сидела слишком близко. Её локоть постоянно касался моего.

— Алекс, — её голос был тихим, обволакивающим. — Посмотри вот тут. Мне кажется, я перепутала Юпитер с Марсом.

Наклонилась ко мне, показывая пергамент. Её волосы коснулись моей щеки. Запах — тот самый, шоколадно-травяной.

Повернул голову. Мы оказались нос к носу.

Она смотрела не в пергамент, а мне в глаза. Взгляд был... голодным. И странно мягким.

Заметил деталь: верхняя пуговка на её блузке была расстёгнута. Случайно? Вряд ли. Бэт Вэнс — это человек-функция, у неё даже шнурки завязаны по уставу. А тут... намёк. Маленький, но понятный.

По телу побежали предательские мурашки. Пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы заставить свои глаза не опускаться ниже её лица.

— Да, перепутала, — буркнул я, отодвигаясь на безопасное расстояние. — Исправь красным.

Попытался вернуться к спутникам Юпитера, но концентрация улетучилась. В голове зашумело.

Бэт улыбнулась уголком губ и, как ни в чём не бывало, потянулась за чернильницей, «случайно» задев мою руку. Её пальцы задержались на моем запястье на секунду дольше, чем нужно.

— У тебя пульс частый, — шепнула она. — Волнуешься перед экзаменами?

— Перепил кофе, — отрезал я.

Вот чертовка. Я, конечно, люблю Гермиону, но я не железный. От такого взгляда у любого сердце начнёт биться чаще. Любовь — это сила, но и животные инстинкты никто не отменял. Бороться с ними, когда тебя так откровенно провоцируют, чертовски сложно.

Рядом, на ковре, сидела Луна Лавгуд. Она плела венок из старых перьев и пробок.

Луна подняла на нас свои большие туманные глаза.

— Вокруг вас много мозгошмыгов, — сказала она мечтательно. — Они прилетают, когда кто-то хочет того, что ему не принадлежит.

Бэт замерла. Её улыбка стала ледяной.

— Лавгуд, займись делом.

— Я занимаюсь, — безмятежно ответила Луна. — Я делаю оберег от липких мыслей. Тебе нужен такой? У тебя одна пуговица расстёгнута, наверное, мозгошмыг дёрнул.

Бэт вспыхнула и поспешно застёгнула воротник.

Спрятал ухмылку в учебник. Луна — это лучшее средство от шпионов. Или от соблазнительных шпионок. Кроме неё мало кто умеет так говорить правду в лицо, даже не осознавая этого.

[Запись из дневника. Середина апреля 1997 года. Лаборатория.]

— Хватит болтовни, — Гриндевальд указал на угол комнаты.

Там, в стеклянной банке, сидел жирный, мохнатый паук.

— Авада Кедавра, — произнёс Эхо буднично. — Убей его.

Посмотрел на паука. Он просто сидел и чистил лапки, не подозревая, что его судьбу решают подросток-маг и призрак тёмного волшебника.

— Нет.

— Почему?

— Он мне ничего не сделал. Я не буду убивать просто так.

— Ты убивал комаров в своем Минске? — насмешливо спросил Гриндевальд. — Хлопал мух газетой? Давил тараканов тапком? Чем этот паук отличается? Жизнь есть жизнь.

— Тем, что комары меня кусали, — упёрся я. — Это была самооборона или комфорт. А этот сидит в банке. У меня нет причины желать ему смерти. Я не палач, чтобы убивать ради тренировки.

Гриндевальд вздохнул, как учитель, которому достался безнадёжный ученик.

— Тебе нужна причина? Угроза? Хорошо. Энгоргио!

Луч ударил в банку. Стекло разлетелось вдребезги. Паук начал расти. Секунда — и передо мной стояла тварь размером с овчарку, щёлкая жвалами и перебирая волосатыми лапами.

— Оппуньо! — скомандовал Эхо.

Паук зашипел и бросился на меня.

— Ну же! — заорал Гриндевальд. — Или ты, или он! Убивай!

Отшатнулся, споткнулся о верстак. Тварь была быстрой. Вид огромных хелицер, готовых впиться в ногу, вызвал волну паники.

Первое заклинание вылетело на рефлексе.

— Остолбеней! — крикнул я.

Красный луч ударил пауку в головогрудь, но лишь отскочил от жёсткого хитина, как горох от стены. Тварь даже не замедлилась.

— Импедимента!

Паук лишь дёрнулся, но продолжил перебирать лапами, загоняя меня в угол.

— Бесполезно! — голос Гриндевальда гремел над ухом, перекрывая щёлканье жвал. — Школьные фокусы его не остановят! Это хищник! Он тебя сожрёт!

Вжался спиной в шкаф. Бежать некуда. Палочка в руке казалась бесполезной щепкой. Все заклинания испарились из головы. Паук встал на дыбы, готовясь к прыжку.

— Ну же! — заорал Эхо. — Хватит играть! Убей его, пока он не вцепился тебе в глотку! Убивай!

Страх накрыл с головой. Понимал, что обычная магия не берёт эту тварь (или я слишком напуган, чтобы вложить силу). Оставался только последний аргумент.

Вскинул палочку. В голове не было холодной решимости, только животный ужас и желание, чтобы это исчезло.

— Авада Кедавра!

Зелёная вспышка. Но не луч смерти, а сноп жалких искр, как от бенгальского огня. Они лишь опалили пауку морду.

Тварь не остановилась. Удар мохнатой лапой — и я полетел на пол, сбитый с ног тяжёлой тушей. Жвала клацнули у самого лица, я почувствовал тошнотворный запах гнили.

— Фините! — лениво, с ноткой разочарования произнёс Гриндевальд.

Тяжесть исчезла. Паук мгновенно сдулся до нормального размера и юркнул под шкаф.

Лежал на полу, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле, руки тряслись так, что выронил палочку.

— Жалкое зрелище, — констатировал наставник, глядя на меня сверху вниз. — Ты действовал от страха. А Смертельное проклятие требует желания. Холодного, спокойного желания убить. Страх — это топливо для жертвы, а не для хищника. Вставай. Ты провалился. Тебя только что съели.

[Запись из дневника. Середина апреля 1997 года. Мастерская Когтеврана.]

Мастерская работает на полную катушку. Идея выстрелила.

Спрос огромный. Оказалось, в Хогвартсе полно тех, кто хочет чувствовать себя в безопасности, даже если эта безопасность держится на честном слове и куске дерева.

Осси — на приёме заказов, Ричи режет руны, Финн чарует. Вход в спальню закрыт для посторонних. У нас конвейер.

— Алекс, — Осси нервно пересчитывает галлеоны. — Это точно безопасно?

— Что именно?

— Ты накладываешь руну Турисаз на каждый амулет. Она — руна защиты, да. Но она также руна шипа, агрессии. Если в амулет прилетит что-то мощное, он не просто погаснет, он может сдетонировать.

— Это «активная броня», Осс, — отмахнулся я. — Пусть лучше амулет лопнет и обожжёт пальцы, чем проклятие попадёт в грудь.

— А одежда? — Финн держал мантию первокурсника, на которой я выводил руны невидимыми чернилами. — Эти чары прочности... они блокируют Репаро. Если мантия порвётся, её уже не зашить магией.

— Значит, пусть не дерутся, — отрезал я. — Мы продаём выживание, а не сервис ателье.

Вечером, добравшись до Лаборатории, выложил на стол пару готовых амулетов — нужно было проверить качество наложения чар в «стерильных» условиях.

Гриндевальд даже не подошёл. Лишь скользнул по ним брезгливым взглядом.

— Ты тратишь мой ресурс на это? — голос сочился презрением.

— Это защита, — возразил я. — Для студентов.

— Это погремушки, — фыркнул Эхо. — Ты пытаешься закрыться от шторма бумажным зонтиком. Против Тёмной магии эти поделки бесполезны. Круциатус пройдёт сквозь них, как нож сквозь масло.

— Они защитят от сглаза в коридоре. От школьных проклятий. Тут дай бог к четвёртому курсу начинают палочку той стороной держать. А Протего для большинства — высшая математика. Им нужен хоть какой-то щит.

— Мелко плаваешь, Хранитель. — Он отвернулся, теряя интерес. — Ты учишься повелевать волей, а занимаешься тем, что продаёшь слабакам иллюзию покоя. Они станут только слабее, полагаясь на твои деревяшки, вместо того чтобы учиться кусаться самим.

Промолчал, сгребая амулеты в сумку.

Возможно, он прав. Против Пожирателей это мусор. Но в реальной свалке всё решают доли секунды. Если эта «погремушка» примет на себя первый удар и даст хозяину тот самый короткий шанс — отпрыгнуть, закрыться или убежать, — значит, я работаю не зря. Иногда именно эта выигранная секунда отделяет живых от мёртвых.

— На сегодня хватит поделок, — сказал жёстко, убирая сумку. — Давай к делу. Империус.

[Запись из дневника. 21 апреля 1997 года. Вечер. Внутренний двор.]

Сегодня у шестикурсников был «Судный день» — экзамен по трансгрессии.

Весь день честно отсидел на уроках, но мысли были далеко. Злился на Министерство с их дурацкими правилами. Экзамен сдают только те, кому исполнилось семнадцать лет на этот день. Даже если бы меня допустили до обучения, сдать норматив смог бы только осенью. А так — я пешеход, пока моя девушка будет перемещаться круче старика Хоттабыча. Удар по самолюбию тот ещё.

К вечеру, подгадав время возвращения группы, занял позицию у ворот. Сделал вид, что читаю конспект, прислонившись к колонне, а сам сканировал толпу. Не знаю, как это смотрелось со стороны, но мысленно воображал себя крутым детективом Майком Хаммером в засаде.

Они появились шумной ватагой.

Гермиона шла рядом с Роном, но, в отличие от него, сияла как новенький галлеон. Уизли же выглядел так, будто его пожевал гиппогриф: бледный, злой, он яростно жестикулировал. Такой его вид не мог не радовать мою Тёмную часть.

В арке ворот их перехватили Дин Томас и Симус. Рон тут же начал им что-то эмоционально рассказывать, тыча пальцем в своё лицо.

Это был мой шанс.

Пока Уизли был занят демонстрацией ущерба, я скользнул в толпу, перехватил взгляд Гермионы и кивнул на густые кусты жасмина у стены замка. Она поняла мгновенно. Сделала вид, что поправляет сумку, отстала на шаг...

Рывком затянул её в тень, скрывая нас от глаз посторонних.

— Тише, — шепнул, прижимая её спиной к тёплой каменной стене. — Ну как?

— Сдала! — выдохнула она мне прямо в губы, глаза горели восторгом. — С первого раза! Двукрест сказал, что у меня идеальная нацеленность!

— Кто бы сомневался, — быстро, но крепко обнял её. — Ты бы и на метле без метлы полетела, если бы в учебнике была инструкция. А Рон? Чего он руками размахивал?

— Ох, Алекс... — она хихикнула, уткнувшись мне в плечо. — Это ужасно, но смешно. Он расщепился. Оставил половину брови в Хогсмите.

— Бровь? — усмехнулся. — Ну, это не нога. Отрастёт. Зато теперь у него будет перманентно удивлённый вид. Мне кажется, ему даже идёт.

Мы стояли вплотную, зажатые между стеной и кустами. Снаружи слышались голоса студентов, шаги, смех. Это добавляло адреналина.

Тёмный внутри ворчал: «Она теперь может исчезнуть в любой момент. Хлоп — и нет её. А ты будешь топать ножками. Догоняй, парень. Ты отстаёшь».

«Учи матчасть, — огрызнулся я мысленно. — В Хогвартсе нельзя трансгрессировать. Так что никуда она не денется».

— Жаль, что тебя там не было, — шепнула она, касаясь моей щеки.

— Ничего. Зато у меня есть персональный инструктор. Научишь меня? Нелегально?

— Это нарушение закона! — притворно возмутилась она, но руки уже легли мне на плечи.

— А мы никому не скажем.

Наклонился к её уху, касаясь губами кожи:

— Нацеленность…

Она тихо выдохнула, и по её шее прошла дрожь.

— Настойчивость… — прошептал я, целуя её в шею, чувствуя, как она подаётся навстречу.

— Неспешность… — выдохнул в самые губы.

Поцелуй был быстрым, но таким глубоким, что у меня земля ушла из-под ног. Мы воровали это время у всего мира.

— Гермиона? — раздался недовольный голос Рона совсем рядом. — Ты где? Мы идём в гостиную!

Мы отпрянули друг от друга. Гермиона быстро поправила мантию, пригладила волосы и подмигнула мне.

— Я здесь, Рон! — крикнула она, спокойно выходя из кустов с таким видом, будто просто рассматривала ботанические образцы. — У меня шнурок развязался. Чего ты кричишь?

Рон подозрительно посмотрел на кусты, потом на неё, но, видимо, отсутствие брови мешало ему мыслить критически.

— А, ну ладно. Идём, я есть хочу.

Пошла за ним, а я остался в тени, прислонившись к стене и глупо улыбаясь.

— Способный ученик, — прошептал я сам себе. — Определённо способный.

[Запись из дневника. Конец апреля 1997 года. Астрономическая башня.]

Вечер выдался странным.

Всю последнюю неделю Хагрид ходил чернее тучи, а сегодня к вечеру из его хижины доносился такой вой, что первогодки в страхе разбегались. Интересно, что там у него? Наверное, умер кто-то из его любимых (и наверняка жутких) питомцев.

За ужином не было ни директора, ни Хагрида, ни Слизнорта.

Мне нужно было поговорить с Джинни. Нашёл её на Астрономической башне (спасибо Карте).

Она сидела на ступеньках, обхватив колени руками. Вид у неё был взрывоопасный: рыжие волосы растрепались, словно наэлектризованные, а от самой фигуры исходила такая аура злости, что казалось — вот-вот закипит, разве что пар из ушей не шёл.

Молча сел рядом, протянув ей плитку шоколада.

— Всё? — спросил я.

— Всё, — отрезала она, отламывая кусок с таким хрустом, будто это была шея Дина Томаса. — Мы расстались.

— Что случилось? — уточнил я.

— Он идиот, — выдохнула Джинни. — Мы лезли через портретный проём. Я почувствовала, как меня кто-то подтолкнул в спину. Грубо так, назойливо. Я думала, это Дин опять играет в «заботливого кавалера», помогает мне пройти, как маленькой. Я взорвалась. Накричала на него. А он начал оправдываться, что даже не касался меня...

Фыркнула.

— В общем, слово за слово, и мы разбежались. Разбитую чашку не склеишь, особенно если в ней изначально была трещина.

Кивнул. Кто бы там ни толкнул её в проёме — призрак, Пивз или сама судьба — я был ему благодарен. Результат-то правильный.

— Ты как?

— Свободна, — она вдруг хищно улыбнулась. — И знаешь... мне даже легче. Хватит с меня полумер.

Повернулась ко мне, и взгляд у неё был решительный.

— Я больше не буду ждать, пока Гарри меня «заметит». Я свободна, он свободен. Скоро матч, кубок по квиддичу. Если Гриффиндор выиграет... я сделаю шаг. Сама.

— Ого, — я уважительно присвистнул. — Гриффиндорская атака в лоб?

— Именно. Хватит ходить вокруг да около. А у тебя как? Гермиона всё ещё играет в шпионов?

Поморщился.

— Хуже. У нас «война ароматов».

— Чего?

— Бэт Вэнс. Она перешла в наступление. Вчера мы сидели в Большом зале — готовились к С.О.В., там сейчас все сидят. Бэт так усердно «помогала» мне с эссе, что буквально висела на плече.

— И Гермиона видела?

— Конечно, видела. Она сидела через два стола. И взгляд у неё был такой, что я боялся, как бы моё эссе не загорелось вместе со мной и Вэнс. В общем, теперь каждый раз, когда я подхожу к Гермионе, она первым делом принюхивается — не пахнет ли от меня духами Бэт.

— Оу... — Джинни сочувственно покачала головой. — Это плохо. Гермиона в ревности страшна. Помнишь птичек?

— Ещё бы мне их забыть. Шрамы до сих пор чешутся. Я пытаюсь держать дистанцию с Бэт, но она как бульдозер, я тебе рассказывал. Вежливый, улыбчивый бульдозер в юбке.

— Тебе придётся выбирать, Алекс, — сказала Джинни серьёзно. — Долго ты так не протанцуешь. Либо ты жёстко отшиваешь Бэт (и наживаешь врага), либо Гермиона решит, что ей надоело делить тебя с напарницей.

— Я знаю. Я выберу Гермиону. Всегда. Просто... мне нужно время, чтобы обезвредить Бэт без взрыва.

Джинни хмыкнула и стукнула своим кулаком о мой.

— Мы прорвёмся. Ты разберёшься со своими интригами, а я заберу своего Избранного.

— Звучит как план.

Мы сидели молча, глядя на Запретный лес. Двое подростков, которые решили, что хватит плыть по течению. Пора брать управление на себя.

[Запись из дневника. Конец апреля 1997 года. Библиотека, Запретная секция.]

Гермиона снова пропадала в библиотеке. Но в этот раз не за учебниками. Она попросила составить ей компанию в Запретной секции. Проблем с доступом не было: у неё было разрешение, а у меня — от Слизнорта, который подписал бы мне что угодно за помощь с кристаллизацией ананасов.

Мадам Пинс подозрительно осмотрела наши пергаменты, чуть ли не на зуб попробовала, но пропустила, со скрипом отперев решётку.

— Что мы ищем? — шёпотом спросил я, когда мы оказались среди пыльных стеллажей, где книги прикованы цепями и иногда тихонько подвывают.

— Информацию, — уклончиво ответила она, пробегая пальцами по корешкам. — О... редких видах тёмной магии. О разделении души.

— Для чего?

Замерла на секунду, потом посмотрела на меня виновато, но твёрдо.

— Прости, Алекс. Это не моя тайна. Я обещала не говорить. Но мне очень нужна помощь в поиске, одной тут жутковато.

Не стал давить. Если Гермиона Грейнджер говорит «не могу сказать» — значит, пытать бесполезно. Да и мне, честно говоря, было плевать на тайны Дамблдора. Для меня главным было другое: мы здесь одни.

Вокруг царил полумрак, пахло старой кожей и опасностью. Вытащил тяжёлый, склизкий на ощупь том под названием «Волхование всех презлейшее».

— Может, здесь? — я положил книгу перед ней.

Гермиона с надеждой открыла оглавление, быстро пролистала до нужной страницы. Её глаза пробежали по строчкам, и лицо вытянулось.

— Ну что там?

— Ничего! — она с досадой захлопнула книгу, подняв облако пыли. — Послушай это: «О крестраже, наипорочнейшем из всех волховских измышлений, мы говорить не станем и указаний никаких не дадим...».

Она чуть не плакала от злости.

— Понимаешь? Они упоминают это, но не объясняют как! Это бесполезно! Просто тупик.

Пожал плечами.

— «Крестраж»? Звучит как название болезни. Если автор книги про «презлейшую магию» боится об этом писать, может, оно и к лучшему?

— Мне нужна информация, а не мораль! — воскликнула она шёпотом. — Я перерыла всё. И ничего конкретного.

Выглядела такой расстроенной и уставшей, что я не выдержал. Книги — это важно, но её дрожащие губы волновали меня куда больше.

Подошёл сзади, обнял её за талию, прижимаясь щекой к волосам. Она замерла, но не оттолкнула. Наоборот, откинула голову мне на плечо, тяжело вздохнув.

— Я в тупике, Алекс. Библиотека впервые меня подвела.

— Может, это знак? — прошептал ей на ухо. — Что пора сделать перерыв? Эти книги лежали тут сотни лет, полежат ещё час.

— Нельзя, это важно... — начала она, но голос стал тише.

Развернул её к себе. В полумраке её глаза казались огромными и тёмными. Мы были зажаты между стеллажами с проклятыми книгами, в самом сердце запретной зоны, и это добавляло моменту остроты.

— Книги никуда не денутся, — сказал я. — А вот мы скоро закончим школу. И таких моментов будет всё меньше.

Поцеловал её. Медленно, тягуче, смакуя каждую секунду тишины. Здесь, среди книг, которые шептали проклятия, нам было тепло. Мои руки скользили ей под мантию, обнимая за тёплую спину, чувствуя, как она расслабляется в моих объятиях. Гермиона ответила на поцелуй с такой страстью, словно пыталась забыть всё то зло, о котором только что читала.

Мы стояли так минут двадцать. Запретная секция, пыль, тьма — и мы.

Когда уходили, она так ничего и не нашла в книгах, кроме того дурацкого упоминания. Зато нашла утешение. И, судя по румянцу на щеках, ей это понравилось больше, чем поиск «трактатов о душе».

[Запись из дневника. Конец апреля 1997 года. Лаборатория.]

Чувство собственной никчёмности грызло меня несколько дней. Я должен уметь решать задачи. Если не могу убить (и слава богу, наверное, я не хладнокровный убийца), значит, должен найти другой путь. Возможно, путь контроля.

— Попробуй третье, — голос Гриндевальда звучал тише, гипнотически. Мы снова были в Лаборатории. Новый паук сидел на столе. — Империо. Тотальный контроль.

Направил палочку. Представил, что паук подчиняется.

— Империо!

Ничего. Паук продолжал чистить лапку, игнорируя меня.

Попробовал снова. Вложил больше силы.

— Империо!

Ноль эффекта.

— Ты давишь, как слон, — фыркнул Гриндевальд. — Ты пытаешься сломать его волю ударом. А её нужно обволакивать. Ты не можешь навязать свою волю, если не знаешь, как ощущается чужая.

Эхо подошёл вплотную.

— Чтобы стать кукловодом, нужно побыть куклой. Ты должен почувствовать этот яд на вкус. Узнать, как он сладок.

Поднял свою призрачную палочку и направил мне в грудь.

— Снимай амулет.

Отшатнулся.

— Что?

— Ты слышал. Твой артефакт блокирует ментальное воздействие. Он ударил по Снейпу, когда тот полез в твою голову. Пока он на тебе, твой разум закрыт наглухо, как сейф в Гринготтсе. Снимай.

Это было безумие. Остаться в запертой комнате наедине с тенью самого опасного тёмного мага столетия, без защиты.

Но вспомнил глаза Драко. Вспомнил страх Гермионы. Вспомнил свою беспомощность. И слёзы Бэт.

Медленно расстегнул цепочку. Металл звякнул, коснувшись стола. Почувствовал себя голым и беззащитным. Холод Лаборатории пробрал до костей.

— Готов? — спросил Эхо.

Кивнул.

— Империо.

Мир исчез.

Исчезли тревоги. Исчез страх за Гермиону, страх перед экзаменами, вина перед Роном. Всё, что меня волновало и мучило. Голова стала лёгкой-лёгкой, словно наполненной тёплым, золотистым туманом.

Было так хорошо. Так спокойно. Не нужно ничего решать. Не нужно ни за что отвечать.

Голос в голове — мягкий, убедительный, самый мудрый на свете — шепнул: «Зачем стоять? Это тяжело. Встань на колени. Отдохни. Подчинись».

Это была лучшая идея в мире. Зачем сопротивляться? Зачем бороться? Можно просто опуститься на пол...

Колени подогнулись. Начал опускаться.

И тут, сквозь вату блаженства, прорвался другой голос. Злой. Грубый. Мой.

«Ты чё, охренел? На колени?! Перед кем?! Вставай, тряпка!»

Тёмный запаниковал, моя паранойя, моя гордость — они взбунтовались. Ярость ударила в виски раскалённым гвоздём.

Чтобы сбить наваждение, мне нужна была боль. Резко, со всего размаха, я ударил кулаком о край дубового верстака.

Хрустнули костяшки. Боль прострелила руку до самого плеча, выжигая туман в голове.

— НЕТ! — выдохнул я, выпрямляясь.

Туман рассеялся. Стоял, баюкая ушибленную руку, тяжело дыша. Гриндевальд опустил палочку. В его глазах было удовлетворение.

— Неплохо, — кивнул он. — Боль протрезвляет. Теперь ты знаешь «вкус». Это не насилие. Это — отсутствие выбора. Сладкий плен.

Я схватил амулет, быстро надел его обратно. Сердце колотилось. Но теперь я понимал.

— А теперь, — голос Гриндевальда стал жёстким, наставническим, — запомни главное. Любое Непростительное заклинание не работает на «автомате». Ты не можешь просто взмахнуть палочкой и сказать слово.

Он указал на паука.

— Ты должен захотеть. Искренне, всем существом. Для Круцио нужно хотеть причинить боль. Для Авады — желать смерти. А для Империо ты должен захотеть власти. Ты должен пожелать, чтобы это существо стало твоим продолжением. Твоей рукой. Твоей мыслью. Заставь его. Захоти этого больше всего на свете.

Повернулся к банке.

Не хотел давить на паука. Я хотел, чтобы он стал частью меня.

Сконцентрировался на этом желании. Я — главный. Он — инструмент.

Почувствовал холодную, сладкую волну.

— Империо!

Паук замер. Ощущение было странным — будто я протянул невидимую нить прямо в его нервную систему. Я не ломал его. Я стал им.

— Танцуй, — шепнул я.

И паук начал танцевать. Медленно перебирая лапками, он кружился на месте, отбивая чечётку, послушный малейшему движению моей мысли.

Это было... опьяняюще. Легко. Правильно. И страшно.

Гриндевальд улыбнулся. Широко и довольно.

— Вот твоя сила, Хранитель. Ты не палач. Ты — кукловод. Ты не хочешь разрушать мир. Ты хочешь его подчинить. И в этом мы с тобой похожи больше, чем ты думаешь.

Отменил заклинание. Паук, очнувшись, в панике забился в угол.

Руки не дрожали, хотя костяшки саднили от удара. Мне было спокойно. И от этого спокойствия стало по-настоящему жутко. Я нашёл свою тьму. И она мне понравилась.

[Запись из дневника. Конец апреля 1997 года. Ночной патруль.]

Весна в Шотландии — понятие относительное. Ночью в коридорах такой дубак, что даже привидения стараются не отсвечивать лишний раз.

Лучшее время для прогулки. Особенно если ты кот.

Скинул человеческий облик в нише на пятом этаже. Мир привычно стал серым, резким и полным запахов. Быть манулом удобно: Филч может гоняться за студентами, но дикий степной кот для него — просто тень.

Патрулировал привычный маршрут. Замок гудел тихо, ровно — «Призма» работала, гася всплески тревоги, так что моей прямой помощи стенам не требовалось. Можно было просто размять лапы.

На лестнице третьего этажа наткнулся на миссис Норрис.

Старая швабра сидела на перилах и караулила мышей. Увидев меня, она вздыбила шерсть и зашипела. Наивная.

Рычать не стал. Просто прыгнул. Беззвучно, тяжело, как мешок с песком. Приземлился в полуметре от неё и медленно пошёл вперёд, не мигая.

Норрис не выдержала давления авторитета (или моей массы). С визгом сорвалась с места и улепётывала в сторону кладовки Филча.

Правильно. Знай своё место, домашняя тапочка.

Этажом выше встретил Живоглота.

Рыжий полукнизл сидел у портрета Полной Дамы, охраняя покой Гермионы (и остальных гриффиндорцев, так и быть).

Мы обменялись взглядами.

«Всё тихо?» — дёрнул он ухом.

«Тихо», — моргнул я.

Поиграли немного в «догони меня, если сможешь» между доспехами. Он быстрый, но я тяжелее и лучше вписываюсь в повороты. Разошлись с миром.

Уже собирался возвращаться в башню, когда уловил знакомый запах. Дорогой одеколон, страх и пыль.

Драко.

Замер в тени статуи.

Малфой крался по коридору седьмого этажа в сторону лестницы на восьмой. Выглядел он как ходячий мертвец: кожа серая, глаза ввалились. Он прижимал к груди какой-то ящик или клетку, накрытую тёмной тканью. Из-под ткани доносилось слабое чириканье и шорох. Птицу тащит?

Проследил за ним до гобелена с Варнавой.

Драко прошёл три раза. Дверь появилась. Он шмыгнул внутрь, оглядываясь, как загнанный зверь.

Сел на хвост, почесал лапой за ухом и зевнул.

Упорный парень. Ничего не скажешь.

С той нашей встречи в ноябре прошло полгода. А он всё ещё бегает в Комнату, как на работу. Всё пытается починить ту сломанную штуковину со схемы.

В голове всплыл чертёж, который он мне показывал. Разорванный контур магической связи.

«Ну-ну, — подумал я (точнее, моя человеческая часть где-то на задворках кошачьего сознания). — Чини, чини. Без парного устройства на другом конце ты хоть тресни, но канал не пробьёшь. Физику магии не обманешь, даже если ты Малфой».

Мне стало его даже немного жаль. Тратит последние нервы на задачу, у которой нет решения. Бьётся головой о стену. Теперь вот живность какую-то притащил для экспериментов. Надеюсь, он её не съест.

Машинально облизнулся. Кот внутри был бы не против птички. Судя по запаху — голубь. Жирный, перьевой...

«Стоп, — одёрнул я себя. — Жрать голубей — это уже перебор. Даже для меня. Это не наш метод».

Развернулся и потрусил спать.

Пусть возится. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы Авадами не кидалось и проклятые ожерелья не рассылало. Пока он сидит в Комнате со своими железками и птицами, он безопасен для школы. Мои расчёты верны: этот его механизм без «близнеца» — просто груда старого магического хлама.

[Запись из дневника. Конец апреля 1997 года. Коридоры / Встреча.]

Сегодня решил рискнуть. Обычно гуляю в форме манула только глубокой ночью, но тут потянуло выйти вечером, пока народ ещё бродит по замку. Хотелось проверить маскировку в полевых условиях. Поймут ли другие, что кот — не совсем обычный? Точнее, я и так не обычный кот, а манул. Но я имел в виду — узнают ли, что кот ведёт себя подозрительно.

Идея оказалась так себе, хотя начиналось всё неплохо.

Трусил по коридору третьего этажа, мурлыкая под нос мотивчик из «Кота Леопольда» и стараясь держаться тени. Студенты не обращали внимания — котов в Хогвартсе полно.

И тут — перехват.

— Ой, кто это у нас тут такой пушистый? — раздался знакомый голос.

Даже мявкнуть не успел, как чьи-то руки подхватили меня под живот и вздёрнули в воздух.

Бэт.

Будь я в человеческом теле, понадобилось бы больше усилий, чтобы меня так поднять. Но как кот я вешу килограмм пять, а хватка у неё оказалась железной. Кто бы мог подумать, что Бэт такая сильная. Стальные пальцы буквально впились в пузо.

— Ты чей? — она заглянула мне в глаза. — Какой серьёзный... И толстый. Прямо шарик.

«Это не жир, это мех, дура!» — хотел рявкнуть я в ответ, но вышло только сдавленное шипение.

Она прижала меня к себе. Крепко. Слишком крепко, почти до хруста рёбер. Мой нос уткнулся прямо в ткань её мантии на груди, я чувствовал тепло её тела и тот самый въедливый запах духов. Я буквально утонул в ней.

— Ты такой тёплый... — прошептала она мне в макушку, и в голосе прозвучало такое одиночество, что я даже перестал вырываться. — Хоть кто-то здесь нормальный. Все вокруг... идиоты. Особенно один тип.

Бэт начала меня тискать. Гладила за ушами, перебирала шерсть, прижимаясь щекой к моей морде.

«Помогите, — паниковал я. — Это унизительно. Я — Хранитель Замка, ученик Гриндевальда, создатель артефактов, а меня тут сюсюкают и жамкают, как плюшевую игрушку».

Но вот кошачьей натуре эти поглаживания, видимо, даже нравились. Ещё немного — и я бы предательски замурчал. Позор на мою седую голову.

— У тебя глаза как у Алекса, — вдруг сказала она, отстраняя меня на вытянутых руках и глядя в упор. — Такие же... наглые.

Меня прошиб холодный пот (ну, фигурально, коты не потеют). Догадалась?

Но Бэт просто чмокнула меня в мохнатый лоб — мокро и звонко — и опустила на пол, погладив на прощание мой хвост.

— Беги, пушистик. Ты такой милаш. Не попадайся Филчу.

Рванул оттуда так, что когти высекли искры из камня.

Залетел за угол, отдышался. Оглянулся — не бежит ли следом? Сердце колотилось как бешеное. Чёрт, это было близко. Даже очень.

Вернул человеческий облик в нише на третьем этаже. Отряхнулся, пытаясь пригладить волосы.

Вышел в коридор и... нос к носу столкнулся с Гермионой.

Она шла из библиотеки, нагруженная стопкой книг.

— Привет, — я улыбнулся, искренне радуясь, что вижу её, а не Бэт. — Как успехи с рунами?

Гермиона подошла ближе, чтобы обнять, но вдруг замерла. Её ноздри дрогнули. Она втянула воздух.

Запах.

От моей мантии (которая секунду назад была шкурой) несло духами Бэт. Она же прижимала меня к себе изо всех сил, а магия анимага переносит все ароматы на одежду.

Гермиона отстранилась, будто обожглась. Взгляд мгновенно заледенел.

— От тебя пахнет, — сказала она тихо, но этот шёпот был страшнее крика. — Ею.

— Гермиона, стой, это не то... — начал я оправдываться, понимая, как глупо это выглядит.

— Не то? — голос дрогнул. — Пахнет так, будто ты купался в её духах! Или обнимался с ней полчаса! А мне говоришь про «просто напарницу»?

Резкий разворот — и вот я вижу только удаляющуюся спину. Книги прижаты к груди как щит.

— Гермиона! — я бросился следом. — Подожди!

— Не иди за мной! — крикнула она через плечо. — Не хочу слушать очередную ложь про «случайно упала в твои объятия»!

Схватил её за локоть. Она вырвалась с неожиданной силой.

— Не трогай меня!

Видел, что уже накрутила себя. Слова тут не помогут. Любое оправдание будет звучать жалко.

«К чёрту конспирацию, — пронеслось в голове. — Либо сейчас, либо я её потеряю снова».

Обогнал её, забежал вперёд и перекрыл дорогу, раскинув руки.

— Дай мне секунду! Просто смотри!

— Уйди с дороги, Алекс, или я тебя закляну! — её рука уже потянулась за палочкой.

Вместо слов — образ зверя в голове.

Рывок. Мир перевернулся.

На месте парня в мантии, прямо у ног ошарашенной Гермионы, приземлился на четыре лапы пушистый, приземистый, серый кот.

Поднял голову, посмотрел на неё жёлтыми глазами с круглыми зрачками. И издал жалобное, хриплое «Мяу». Конечно, не красивое «Мяу» домашнего кота, но как умею — сипло и басовито.

Гермиона застыла. Палочка так и осталась в полуопущенной руке. Смотрела на меня, открыв рот. Книги в руках опасно накренились.

Сделал шаг и боднул её ногу лобастой головой. От шерсти ударила волна того самого запаха Бэт.

— Ты... — прошептала она. — Ты... кот?

Фыркнул.

Мгновенный обратный перекид.

Снова стою перед ней, взлохмаченный и виноватый.

— Манул, если быть точным, — выдохнул я. — Палласов кот.

— Но... как? Когда? Я помню, ты интересовался этой темой, но не думала, что серьезно.

— Долгая история. Но к делу: Бэт не обнимала меня-человека. Она поймала меня-кота в коридоре. Начала тискать, сюсюкать и прижимать к груди, как плюшевого мишку. Я еле вырвался. Это было унизительно, Гермиона. Чуть со стыда не сгорел.

Смотрела на меня ещё пару секунд, переваривая информацию. Шок, неверие... а потом её лицо начало меняться. Губы дрогнули.

— Она... тискала тебя? И сюсюкала?

— Назвала «пушистиком» и сказала, что я толстый, — пожаловался я.

Гермиона прыснула. Потом засмеялась. Громко, заливисто, до слёз. Напряжение, ревность, обида — всё это выплеснулось в истерическом хохоте.

— О Мерлин... — она вытирала слёзы. — Великий и ужасный Алекс, гроза Слизерина... пушистик!

— Эй, это боевая форма! — возмутился я, но сам уже улыбался.

Шагнула ко мне и крепко обняла, уткнувшись носом в мою мантию (туда, где пахло Бэт, но теперь это её не волновало).

— Ты сумасшедший, — прошептала она. — Нелегальный анимаг... Если в Министерстве узнают...

— Не узнают. Если ты не сдашь.

— Не сдам, — она подняла голову и поцеловала меня. — Но с тебя рассказ. Подробный. И... можно я потом тоже поглажу? Только без сюсюканья? Наверное...

Закатил глаза.

— Только ради тебя, Грейнджер. Только ради тебя.

Часть одиннадцатая. Ревность и Логика.

[Запись из дневника. Начало Мая 1997 года. Коридоры / Ниша]

Май начался с истерик.

Шел по коридору четвертого этажа, когда услышал визг, от которого, казалось, треснули витражи. За углом рыдала Лаванда Браун. Рядом утешала её Парвати Патил, бросая убийственные взгляды на проходящих учеников.

— Всё кончено! — захлебывалась Лаванда слезами и потекшей тушью. — Мы расстались! Он бросил меня! Я видела их! Своими глазами! Они вышли из спальни мальчиков! Вдвоем! Рон и... эта Грейнджер!

Замер. Кровь отлила от лица. Рон и Лаванда расстались. И причина — Гермиона.

Внутри словно провернули ледяной нож. Раньше успокаивало, что Уизли занят своей «Бон-Бон», а теперь он свободен. И они выходят из спальни вдвоем.

Темная половина тут же подняла голову, довольно скалясь:

«Ну что, Ромео? Доигрался в благородство? Рыжий теперь свободен. Они знают друг друга шесть лет, прошли огонь и воду. А ты — просто прохожий. Удобный вариант, пока основной аэродром был занят. Теперь полоса свободна, и ты больше не нужен».

Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Хотелось подойти к Лаванде и вытрясти подробности, но удержался. Не хватало еще устраивать сцены в коридоре.

Развернулся. Нужно найти Гермиону. Срочно.

Отследил по Карте — она была в пустом классе на третьем этаже. Одна.

Влетел туда. Сидела на подоконнике, нервно кусая губу. Выглядела взволнованной и какой-то... виноватой? Увидев меня, дернулась.

— Алекс? Ты чего такой... бледный?

Запечатал дверь заклинанием. Подошел вплотную.

— Это правда? — спросил тихо, сдерживая дрожь в голосе. — Рон бросил Лаванду из-за тебя? Она орет на всю школу, что вы были одни в спальне.

Гермиона вспыхнула. Щеки стали пунцовыми.

— Это... это недоразумение! Лаванда всё не так поняла!

— А как надо понять? Вы вышли из спальни. Вдвоем. Без Гарри. И, судя по всему, больше там никого не было. И сразу после этого они расстаются.

Отвела взгляд. Начала теребить рукав мантии.

— Мы... мы искали Гарри. Он пропал, и я подумала, что он может быть там. А Рон просто... просто пошел со мной.

— Искали Гарри? В спальне парней? Вдвоем? И поэтому Рон бросил свою девушку?

Звучало жалко. Неубедительно. Гермиона — староста, отличница, мозг золотого трио — мямлила, как первокурсница, пойманная с сигаретой. Видел, что она что-то недоговаривает. В её истории зияли дыры размером с тролля. Для меня это выглядело как ложь.

— Алекс, поверь мне, — она шагнула ко мне, взяла за руки. Её ладони были ледяными. — Между мной и Роном ничего не было. Мы просто... друзья. Я люблю тебя. Ты же знаешь.

Смотрел в её глаза. В них был страх. Страх потерять меня? Или страх, что я узнаю правду?

Вздохнул. Я хотел ей верить. Светлая часть кричала: «Верь ей! Она не такая!».

— Я верю, — сказал вслух. Но голос прозвучал сухо, я даже сам себе не поверил.

Обнял её. Она прижалась крепко, словно ища защиты от слухов и всей этой ситуации. Но внутри, в глубине самых потаённых мыслей, Темная часть презрительно усмехнулась:

«Врет. Как дышит. И ты это знаешь. Уизли свободен, и она была с ним в спальне. Сложи два плюс два, инженер. Всё сходится. Но ты слишком слаб, чтобы послать её прямо сейчас. Жди. Скоро она сама тебя бросит. Это вопрос времени».

Мы стояли в тишине. Гладил её по волосам, но холодок в груди никуда не делся. Внутри словно открылась черная дыра, которая начинала всасывать всё хорошее, что было между нами.

[Запись из дневника. Начало Мая 1997 года. Кабинет Флитвика]

Оказывается, у магов тоже есть профориентация. Помимо паники перед С.О.В., нас всех прогнали через обязательную процедуру выбора будущего. Формальность, конечно, — на шестом курсе ещё можно переиграть набор предметов, если оценки позволят. Но каждый пятикурсник обязан зайти к декану и отчитаться, кем планирует стать, когда вырастет. Раньше об этом не задумывался — были мечты, да и казалось, что до выпуска ещё целая вечность. А на деле — всего два года.

Зашел в кабинет. Профессор Флитвик восседал на своей стопке книг, сиял доброжелательностью и перебирал брошюры с рекламой курсов.

— Ну-с, Алекс, — пропищал он, поправляя очки. — С вашими талантами к Заклинаниям, Трансфигурации и Зельеварению перед вами открыты многие двери. Думали о карьере?

— Немного, профессор.

— Мракоборец? — с надеждой спросил он. — У вас отличная реакция и... кхм... весьма нестандартный, я бы сказал, прикладной стиль дуэлей.

Вспомнил свои тренировки с Гриндевальдом и то, как «уронил» Харпера.

— Нет, сэр. Бегать за темными магами по болотам — не моё. Я люблю создавать, а не ловить.

— Хм. Тогда, может быть, Отдел Тайн? Или Комиссия по экспериментальным чарам?

— Скучно. Бюрократия, отчеты, пыльные кабинеты. Я там засохну.

Флитвик отложил буклет «Стань стирателем памяти!» и посмотрел на меня с интересом.

— Чего же вы хотите, мистер К...?

— Чинить то, что сломано, сэр. И строить то, чего еще нет. Артефакторика. Магоинженерия. Совмещение механики и магии.

Постучал пальцем по столу, подбирая слова.

— У маглов есть инженеры. Люди, которые строят мосты, машины, приборы. У вас... то есть у нас, маги обычно используют готовое или просто машут палочкой. А я хочу понять, как это работает изнутри. Как заставить маковую соломку крутить турбину... То есть заставить магию служить прогрессу.

Темная половина внутри довольно хмыкнула: «И монетизировать это, Саша. Не забывай про галлеоны. Инженер должен быть сытым».

— Инженер-артефактор... — задумчиво протянул Флитвик. — Редкая стезя. Опасная. Но прибыльная. Вам понадобятся Ж.А.Б.А. по Заклинаниям, Трансфигурации, Рунам и Нумерологии. Зельеварение тоже не помешает, для алхимических сплавов.

— Я сдам, сэр.

— Не сомневаюсь.

Профессор протянул было мне стопку брошюр, но потом передумал и забрал их обратно.

— Знаете, Алекс... В этих буклетах нет того, что вы ищете. Такие профессии не выбирают из списка. Их создают сами. Как братья Уизли со своим магазином. Или как Дамблдор со своими приборами. Если вы хотите стать Мастером, вам придется искать свой путь.

— Я уже ищу, профессор.

— Рад это слышать. И еще... — он хитро прищурился. — Если решите запатентовать ту вашу «защитную схему» на деревянных амулетах, которую я «случайно» заметил у мистера Финча... дайте знать. Я бы взглянул на чертежи. Чисто из академического интереса. Руна Турисаз в связке с Протего — это дерзко.

Вышел из кабинета окрыленный.

Оказывается, он всё знал. И не запретил.

Быть технарем в мире магии — это не баг. Это фича. И, кажется, начинаю понимать, чем буду заниматься после школы.

[Запись из дневника. Начало Мая 1997 года. Гостиная Когтеврана.]

Нервы на пределе. С.О.В. уже дышат в затылок, учителя зверствуют, а спать не получается — по ночам мучают кошмары или тренировки в лаборатории.

Сидели с парнями в углу гостиной, зубрили заклинания.

Финн, как обычно, не мог усидеть спокойно. Барабанил палочкой по столу. Тук-тук-тук. Ритмично. Монотонно.

Пытался сосредоточиться на формуле «Силенцио», но этот стук вбивался в мозг, как гвоздь.

— Финн, прекрати, — сказал спокойно.

Он не услышал. Или не обратил внимания. Тук-тук-тук.

— Финн.

— Да ладно тебе, Алекс, не будь занудой, я думаю...

Тук-тук-тук.

И тут внутри что-то щелкнуло. Словно лопнула пружина.

Моя Темная половина не стала просить. Она действовала.

Резко, без замаха, ударил ладонью по столу. Звук был как выстрел. Чернильница подпрыгнула.

— Я. Сказал. Хватит.

Голос был чужим. Низким, хриплым, с рычащими нотками.

Финн замер с поднятой палочкой. Осси и Ричи, сидевшие рядом, отшатнулись. В моих глазах, наверное, было что-то такое, от чего Финн побледнел и медленно, очень аккуратно положил палочку на стол.

— Всё, всё, понял. Спокойно, старик. Ты чего?

Моргнул, приходя в себя. Сделал глубокий вдох и медленный выдох. Ярость отступила так же внезапно, как и накрыла, оставив после себя холодную пустоту.

— Ничего, — буркнул я, утыкаясь в книгу. — Просто голова болит.

Но внутри Тёмный довольно усмехнулся:

«Видал? Они понимают только силу. По-хорошему с ними нельзя. Надо сразу ставить на место».

И самое страшное — Финн действительно заткнулся и сидел тише воды.

[Запись из дневника. Начало Мая 1997 года. История Магии.]

Слухи о «вечернем приключении» Рона и Гермионы расползлись по школе, как лесной пожар. Куда ни сунься, везде шепотки: «Грейнджер... Уизли... бросил Лаванду...».

Хочется заткнуть уши. Или кого-нибудь проклясть.

Обычно на Истории Магии сижу с Финном и Осси на галерке — режемся в «крестики-нолики» или спим с открытыми глазами под бубнеж Биннса.

Но сегодня опоздал на пару минут. Вхожу — задние ряды заняты. Друзья сидят в плотном кольце пуффендуйцев, что-то оживленно обсуждают, вклиниться некуда.

Растерянно огляделся. В классе оставался только один свободный стул.

— Сюда, Алекс, — раздался спокойный голос.

Бэт Вэнс.

Сидит за третьей партой у окна. Рядом — пусто. Стул аккуратно отодвинут, на столе уже стоят мои чернила (которые я забыл в гостиной вчера, и она их, видимо, заботливо прихватила).

Ловушка захлопнулась. Отступать некуда — призрак профессора Биннса уже начал лекцию о гоблинских восстаниях.

Сел.

— Ты забыл чернила, — шепнула она, пододвигая пузырек.

— Спасибо.

Вздохнул. Мало того, что Биннс работает лучше снотворного, так еще и Вэнс со своими маневрами отвлекает. Приходится мучиться с пером — Макгонагалл запретила мою шариковую ручку, мол, стандарты, да и магия стирает пасту при проверке. Пишу как курица лапой, но выбора нет.

Минут десять писали молча. Бэт — идеальным каллиграфическим почерком, я — нервными каракулями. Мысли были не о гоблинах, а о Гермионе и той проклятой спальне мальчиков.

Бэт выглядела... иначе. Обычно носит строгую форму, застегнутую на все пуговицы. Сегодня верхняя пуговка расстёгнута, открывая ключицу, а от мантии исходит тот самый аромат — шоколад и травы. Запах, который теперь прочно ассоциировался у меня с интригами.

— Я слышала новости, — вдруг тихо сказала она, не отрываясь от пергамента. — Про Грейнджер и Уизли. Кажется, все только об этом и говорят.

Сжал перо так, что оно хрустнуло.

— Это сплетни, Бэт. Лаванда — истеричка.

— Возможно, — спокойно согласилась она. — Но дыма без огня не бывает. Гриффиндорцы... Они такие шумные. Хаотичные. Вечно у них драмы, крики, разрывы. Сегодня люблю одного, завтра другого.

Повернула голову и посмотрела мне в глаза. Взгляд был ясным, спокойным и... предлагающим.

— Тебе не кажется, что ты устал от этого хаоса, Алекс? Ты ведь когтевранец. Мы любим порядок. Логику. Предсказуемость.

Её рука скользнула по столу и накрыла мою ладонь, сжатую в кулак. Кожа прохладная и мягкая.

— Зачем тебе эти качели? — прошептала она. — Зачем тебе быть «запасным вариантом», когда ты можешь быть главным?

Прошиб пот. Она не просто догадывается о нас с Гермионой — она бьёт в самое больное место. Предлагает «тихую гавань». Уважение. Статус. И себя — красивую, умную девушку, с которой не надо прятаться по углам и гадать, что она делает в спальне у друга.

Моя тёмная половина внутри довольно заурчала:

«А ведь она права, Саша. Посмотри на неё. Она выбрала тебя. Она борется за тебя. А Гермиона? Гермиона создаёт проблемы, а Бэт их решает. Может, хватит быть героем второго плана в чужой мыльной опере?»

Посмотрел на Бэт. Она не торопила. Просто ждала, слегка поглаживая большим пальцем мою руку.

Это было искушение. Искушение спокойствием.

Аккуратно высвободил руку, сделав вид, что нужно макнуть перо.

— Я люблю сложные задачи, Бэт, — прошептал я, глядя в окно. — А порядок... порядок — это скучно.

Хмыкнула. В глазах не было обиды, только расчёт.

— Скука — это обратная сторона стабильности, — заметила она. — Посмотрим, что ты скажешь, когда «сложная задача» разобьёт тебе сердце окончательно.

Весь оставшийся урок она сидела так близко, что наши плечи соприкасались. И я не отодвигался.

Потому что часть меня — та, которой было больно и обидно, — хотела этого тепла. Пусть даже это тепло исходило от хищника.

[Запись из дневника. Середина Мая 1997 года. Тайны кошачьей души.]

Как я ни выкручивался, но обещания надо выполнять. Обещал Гермионе «эксклюзивный доступ» к своей анимагической форме — пришлось сдаваться.

Нашли пустой класс на четвертом этаже. Запер дверь на «Коллопортус», наложил «Муффлиато», чтобы никто не слышал, что тут происходит.

— Только давай договоримся, — предупредил, расстёгивая мантию. — Без сюсюканья. Я всё-таки дикий зверь, хищник, гроза степей и в целом брутальный парень.

— Конечно, — она серьёзно кивнула, но в глазах плясали чёртики. — Никакого сюсюканья. Чисто научный интерес.

Перекинулся. Мир стал серым и низким.

Манул сидел на парте, глядя на неё жёлтыми глазами и стараясь выглядеть максимально сурово.

Гермиона смотрела на меня секунду. Две. А потом её выдержка лопнула.

— О, Мерлин, какой же ты... пушистый! — выдохнула она, и весь «научный интерес» улетучился.

Сгребла меня в охапку.

— А кто это у нас такой сердитый? А кто это такой мягкий? Ути-пути, какие ушки!

«Грейнджер, имей совесть! — кричал я про себя. — Я Хранитель Замка! Я опасен!»

Но вместо рыка вышло какое-то жалкое писклявое шипение.

Зарылась лицом в мою шерсть на загривке, а её пальцы начали чесать именно там, где надо — за ухом и под подбородком.

Воля — это хорошо. Но физиология — страшная сила. Я держался ровно десять секунд. А потом внутри включился трактор «Беларусь». Замурчал. Громко, на весь класс.

Предательское тело. Но как же хорошо... Да, вот тут, за левым ушком ещё...

Гермиона смеялась, гладила меня, и я, честно говоря, поплыл. Быть котом в её руках оказалось... приятно. Слишком приятно. Растекся под её пальцами, как пластилин на батарее.

Перекинулся обратно, когда начала щекотать живот.

Оказались нос к носу. Я — взлохмаченный, она — счастливая.

— Ты мурчал, — констатировала она с победной улыбкой.

— Это была реакция на твои пальцы, — оправдался я, притягивая её к себе.

Целовались долго, нежно. В этом не было той отчаянной страсти, как в библиотеке, но было столько тепла, что хватило бы отопить весь замок зимой.

Когда пришло время расходиться, она отказалась, чтобы я её провожал. Но как только она вышла, я перекинулся снова.

Не мог отпустить её одну в темноту.

Бежал за ней тенями, на расстоянии десяти метров. Охранял. Шла к башне Гриффиндора, напевая что-то себе под нос. Довел до портрета, убедился, что Полная Дама впустила её. Всё, объект в безопасности.

Развернулся и потрусил обратно. Кажется, мой внутренний «трактор» всё ещё продолжал тарахтеть от воспоминаний о её руках.

Но, пробегая мимо одной из ниш у окна в коридоре пятого этажа, мои уши (которые теперь слышали даже, как мышь чихает в подвале) уловили тихий, рваный звук.

Плач.

Остановился. Принюхался.

Знакомый запах. Шоколад, травы... и соль. Вэнс.

Пригнулся, пузико почти касалось пола. Подкрался ближе.

На широком подоконнике, подтянув колени к груди, сидела Бэт Вэнс. Идеальная староста, железная леди Когтеврана плакала, уткнувшись лицом в колени. Плечи вздрагивали.

Хотел уйти. Тихо, незаметно. Это не мое дело. Да и слишком личное.

Но кошачье любопытство (или остатки человеческой совести) пересилили.

Запрыгнул на подоконник.

Бэт вздрогнула и подняла голову. Лицо мокрое, тушь потекла, очки съехали набок.

— Ой... — шмыгнула она носом. — Это опять ты? Пушистик?

Узнала меня. То есть кота, которого тискала в апреле.

Не успел я мяукнуть, как подхватила меня и прижала к себе.

Моя шерсть тут же стала мокрой от её слёз.

«Бэт, шерсть намокнет!» — кричал я внутри. Но кот лишь хрипло шипел.

— Хоть ты меня понимаешь, — зашептала она, гладя меня по спине дрожащей рукой. — Ты не убегаешь. Не врёшь.

Сидел смирно. Куда тут бежать? Хватка такая, словно в тиски зажали.

— Он идиот, — вдруг сказала она зло, и я понял, о ком речь. — Я же вижу, что ему плохо. Я хочу помочь. Я всё для него делаю. Прикрываю, защищаю, исправляю его ошибки. А он... он смотрит сквозь меня. Или врёт мне в лицо.

Всхлипнула.

Вспомнил, что читал где-то: если человек плачет, тактильный контакт помогает.

Решил похлопать её лапкой по плечу. Поднял тяжелую лапу, неуклюже ткнул в плечо и издал звук, похожий на «Мрр-у-у», что на моем языке означало утешительное «Ну-ну».

Опомнился, что коты так не делают, но Бэт, кажется, даже не обратила внимания на странность жеста.

— Я же вижу, как он смотрит на эту Грейнджер. Что он в ней нашёл? Она зануда, она вечно лезет не в своё дело... А я? Я чем хуже? Я же лучше его понимаю! Я бы не стала его пилить... Ну, может, только чуть-чуть, ради порядка.

Слушал её исповедь и чувствовал себя последней сволочью.

Видел в ней врага, шпионку, манипулятора. А она — просто влюблённая девчонка. Да, со своими тараканами и методами (конфеты, слежка), но ей просто больно. Она воевала как умела.

И сейчас, прижимая к себе чужого кота, она была такой настоящей и беззащитной.

Боднул её головой в подбородок и издал мягкий, утробный звук. «Мрр-мяу». (Перевод: «Не плачь, дурочка. Ты нормальная. Просто не судьба. Найдешь лучше»).

Она слабо улыбнулась сквозь слёзы.

— Ты хороший, — сказала она, почесав меня за ухом. — Жаль, что ты не человек. Может, ты бы меня понял.

Вытерла лицо рукавом, глубоко вздохнула и отпустила меня.

— Беги. Мне пора... работать. Графики сами себя не составят.

Спрыгнула с подоконника, поправила мантию, надела маску «железной старосты» и ушла.

Остался сидеть на окне, глядя ей вслед.

Мне было её жаль. Искренне.

Но я не могу разорваться. Моё сердце занято. И как бы жестоко это ни звучало — я сделал свой выбор. Просто иногда от этого выбора больно не только тебе.

[Запись из дневника. Середина Мая 1997 года. Мастерская.]

Бизнес по продаже амулетов шел хорошо, но сегодня случился сбой.

Пришел клиент — шестикурсник из Пуффендуя. Заказал полный комплект: амулет с руной Турисаз и пропитку мантии.

Когда Осси озвучил цену, парень скривился.

— Пять галлеонов? Вы с ума сошли? Это же кусок деревяшки и пара заклинаний. Красная цена — два. Вы наживаетесь на страхе!

Осси начал мямлить что-то про стоимость материалов и риски. Ричи молчал.

Стоял у окна, натирая готовый амулет воском. Слова парня резанули по ушам. «Наживаетесь».

Трачу ночи напролет. Рискую вылететь из школы. Вкладываю в эти «деревяшки» свою магию, концентрацию и нервы, чтобы их, идиотов, не убило первым же шальным проклятием. А он торгуется?

Медленно повернулся.

В два шага преодолел расстояние до этого типа.

Рывок. Схватил парня за грудки и впечатал в стену так, что посыпалась вековая пыль и мелкая каменная крошка.

— Дорого? — спросил тихо, глядя ему прямо в глаза.

Пуффендуец дернулся, но я держал крепко. «Минская хватка».

— Ты думаешь, твоя шкура стоит дешевле? — прошипел ему в лицо. — Хочешь сэкономить три галлеона? Пожалуйста, иди. Но когда в тебя прилетит проклятие, не ной, что у тебя не было щита. Мы продаем не дерево. Мы продаем твой шанс выжить.

Чувствовал, как его страх питает меня. Это было пьянящее чувство власти. Я мог ударить его. Мог проклясть. И он ничего бы не сделал.

Темная часть ликовала: «Дави его! Пусть знает, кто здесь главный. Не смей позволять всякому мусору диктовать условия. Сломай его волю».

— Алекс! — испуганный голос Осси вывел меня из транса.

Разжал руки. Парень сполз по стене, хватая ртом воздух. Бросил на стол пять галлеонов дрожащими руками, сгреб амулеты и вылетел из комнаты пулей.

Посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Они были твердыми, как камень.

Парни смотрели на меня с ужасом.

— Ты... Ты чего? — спросил Ричи шепотом.

— Клиент всегда неправ, если он идиот, — отрезал я.

Бросил что-то про «подышать воздухом» и вышел.

Мне нужно было в лабораторию. Срочно. Надо успокоиться, пока я действительно кого-нибудь не покалечил.

[Запись из дневника. Середина Мая 1997 года. Ночь Зверя.]

Сон не шел. Ворочался в кровати, сбивая простыни в комок. Перед глазами стояла одна и та же картина: Гермиона у кровати Рона. Их руки. Её шепот. Воображение подкидывало всё новые картинки из спальни Гриффиндора, одна другой хуже.

Злость кипела внутри, как перегретый котел. Ревность, обида, чувство несправедливости — горючая смесь.

Нужно было выпустить пар. Пробежаться.

Парни спали. В гостиной — ни души. Выскользнул в коридор. Привычно нырнул в тень за статуей Одноглазой Ведьмы, чтобы перекинуться. Представил серую шерсть, короткие лапы, уютную приземистость манула.

Рывок. Трансформация.

Но что-то пошло не так.

Вместо привычной тяжести и близости к полу ощутил странную легкость. Словно гравитацию уменьшили вдвое. Мышцы налились пружинистой, звенящей силой.

Сделал шаг. Лапы не шлепали, а плыли над полом.

Взглянул вниз. Лапы были огромными. Широкими, как снегоступы, с выпущенными когтями, которые с легким скрежетом царапали камень. И они были темными. Почти черными.

Попытался сжаться, стать незаметным, как обычно. Не вышло. Тело требовало движения, прыжка, охоты. В груди клокотал рык.

Рванул вперед.

Это был не бег манула. Это был полет. Коридор пролетел мимо размытым пятном. Один прыжок — и я взлетел на пролет лестницы, даже не запыхавшись. Сила пьянила. Хотелось рычать, кусать, рвать. Казалось, сейчас я мог оббежать весь замок за минуту; я чувствовал и видел больше, чем когда-либо.

На четвертом этаже уловил запах. Чужой. Сладкий. Раздражающий.

Вкусный.

За углом, в нише, кто-то шептался. Парочка. Шестикурсники с Пуффендуя. Стояли, обнявшись, хихикали. Счастливые. Влюбленные.

Внутри вспыхнула черная, горячая ярость. Почему они счастливы, а я нет? Почему они могут стоять вот так, открыто, а я должен прятаться по углам и врать?

Вместо того чтобы обойти их тенью, вышел на свет луны.

Парочка замерла. Девушка ойкнула. Парень потянулся за палочкой, но рука его дрожала.

Они смотрели на меня не с умилением («Ой, котик!»), а с животным ужасом.

«Брось палочку», — мелькнула хищная мысль. Челюсти клацнули.

Попытался издать привычное сиплое шипение манула.

Но из горла вырвался низкий, вибрирующий рык. Глубокий, как камнепад. Звук настоящего убийцы.

— Монстр! — взвизгнула девчонка.

Парень струсил и даже не стал геройствовать. Схватил её за руку, и они рванули прочь, спотыкаясь и роняя мантии. Бежали так, словно увидели саму Смерть.

Чудом удалось перехватить управление. Инстинкты взяли верх, и если бы я не остановил внутреннего зверя, то от этой парочки остались бы только клочья мантий.

Остался один. Тяжело дыша, чувствуя, как когти крошат камень пола.

Подошел к ростовому зеркалу в коридоре.

Из стекла на меня смотрел не смешной пушистый манул.

Там стоял зверь. Крупный, гибкий, мощный. Опасный хищник. Снежный барс, но не белый, а грязно-дымчатый, почти черный, с едва заметными пятнами. Глаза горели холодным, электрическим светом.

Ирбис. Призрак гор.

В моей душе столько тьмы, что она перекрасила даже мою анимагическую форму.

Испугался. В самый первый раз, во время той, первой трансформации на Астрономической башне, я видел образ Ирбиса, но он не был таким... страшным.

Я не контролирую это. Моя злость превращает меня в монстра. Если я не научусь держать себя в руках, в следующий раз я могу не просто напугать. Я могу напасть.

«Впиться зубами в нежную, теплую плоть...»

Стоп. Это не мои мысли.

С трудом, через силу, вернул человеческий облик. Руки тряслись, колени подгибались.

Нужно в лабораторию. Срочно. К Гриндевальду.

Мне нужно научиться терпеть боль. Или отключать чувства. Иначе я кого-нибудь убью.

[Запись из дневника. Середина Мая 1997 года. Лаборатория.]

Внутри бушевал пожар. Сегодня пришел сюда не ради урока или помощи замку. Мне нужна была помощь самому. Меня разрывало на части.

Слова Гермионы: «Ничего не было» — звучали в голове. Кивнул, сказал «верю», но...

«Осадочек-то остался», — ехидно шептал внутренний голос. — «Ты видел их лица? Видел, как она смутилась? Дыма без огня не бывает, Саша. Тебя держат за дурака».

Эта ревность, смешанная с обидой и злостью на самого себя, разъедала, как кислота. Нужно было что-то с этим сделать. Закалить себя. Перестать чувствовать.

Гриндевальд стоял у Кристалла, изучая структуру потоков.

— Научи меня, как избавиться от боли в душе. Я не могу это терпеть, — сказал с порога.

— Терпеть что? Глупость окружающих? Этому не учат, к этому привыкают.

— Боль, — выдохнул я. — Я хочу испытать Круциатус. Ты говорил про диссоциацию. Про то, что можно отделить разум от тела. Научи меня. Я хочу уметь выключать... всё.

Эхо повернулось. В глазах мелькнул интерес.

— Хочешь стать камнем? Похвально. Эмоции делают тебя уязвимым, Хранитель. Твоя привязанность к этой девчонке, твои сомнения — это трещины в броне. Если враг ударит туда — ты рассыплешься.

Подошел ближе.

— Но я не могу наложить на тебя настоящий Круциатус. Я — память. У меня нет биологического тела и живых эмоций, чтобы вложить в заклинание достаточно ненависти для пытки. Точно так же, как я не могу убить тебя.

— Тогда как?

— Могу воздействовать на твой разум. Создать иллюзию боли. Твой мозг поверит, что ты горишь заживо. Эффект тот же. Но для этого...

— ...нужно снять Амулет, — закончил я за него.

Сомнения были, но я знал, на что иду. Снова остаться без защиты перед ментальным монстром. Но мне было плевать. Физическая боль казалась лучше той каши, что варилась в голове.

Снял цепочку. Металл звякнул о стол.

— Встань в центр, — скомандовал Гриндевальд. — Правило одно: ты не борешься с болью. Не пытаешься её терпеть. Ты уходишь. Представь, что сидишь на потолке и смотришь на свое тело внизу. Это не ты кричишь. Это просто плоть. А ты над ней.

Кивнул.

— Давай.

Гриндевальд взмахнул палочкой. Никакого луча. Просто мгновенный удар в мозг.

Словно в позвоночник вогнали раскаленный штырь.

Рухнул на колени, обхватив голову руками. Боль была ослепляющей, белой, всепоглощающей. Казалось, каждая клетка тела взрывается. Это был не один очаг, к которому можно привыкнуть, — болело всё. Хотелось заорать, кататься по полу, умолять, чтобы это прекратилось.

«Слабак!» — заорал внутри Темный Алекс. — «Терпи! Это лучше, чем быть рогоносцем! Пусть горит! Выжги из себя эту слабость!»

— Уходи! — голос Гриндевальда пробивался сквозь звон в ушах. — Оставь тело! Ты — не оно! Ты — разум!

Вцепился пальцами в каменный пол, сдирая ногти.

Боль — это сигнал. Электрический импульс. Просто сигнал. Я технарь. Я могу перерезать провод.

Представил, что поднимаюсь вверх. Что я — камера наблюдения под потолком.

Вот там, внизу, корчится какой-то парень в мантии. Ему больно. Его мышцы сводит судорогой. Но я — здесь. Вверху. В тишине. Ему больно, его корежит, а меня — нет.

Смотрел на себя со стороны. Это было странно. Страшно. Но... не больно.

Боль осталась там, внизу. А здесь был только холодный, чистый покой.

— Достаточно, — Гриндевальд опустил палочку.

Меня швырнуло обратно в тело. Боль исчезла, оставив после себя лишь дрожь в конечностях, привкус крови во рту (прокусил губу) и содранные подушечки пальцев.

Лежал на полу, глядя в потолок.

— Получилось? — хрипло спросил я.

— На секунду, — кивнул Эхо. — Ты смог выйти. Ты перестал быть жертвой и стал наблюдателем.

Он наклонился надо мной.

— Запомни это состояние, Алекс. Холод. Отстраненность. В этом состоянии тебя нельзя сломать. Ни пытками, ни предательством, ни любовью. Нет эмоций. Нет боли. Только чистый разум.

Нащупал Амулет и надел его. Тепло металла показалось чужим.

Встал. Меня шатало, но внутри была звенящая пустота. Ревность утихла. Злость утихла. Остался только лёд.

— Спасибо, — сказал я.

— Не благодари, — усмехнулся Гриндевальд. — Ты сам этого хотел. Ты учишься закрывать сердце. Это полезный навык. Но у него есть цена.

Вышел из Лаборатории. В коридоре встретил парочку целующихся студентов. Раньше меня бы это задело. Сейчас просто прошел мимо, отметив их как препятствие на траектории.

Стал прочнее. Но, кажется, что-то важное внутри заледенело тоже.

[Запись из дневника. Середина Мая 1997 года. Испытательный полигон.]

Бизнес «Безопасность» процветает, но нервы у меня ни к черту. Сеанс шокотерапии от доктора Гриндевальда помог, но ненадолго.

Собрали группу второкурсников в тупике на четвёртом этаже. Мелкие жались к стенам, сжимая в потных ладошках галлеоны. Им страшно. Все читают газеты, слушают сплетни. И они готовы платить за иллюзию спокойствия.

— Товар лицом! — объявил Осси, принимая важный вид. — Одноразовый щитовой амулет. Гасит любое заклинание средней мощности. Демонстрация бесплатно.

Финн, наш штатный испытатель, надел деревянный медальон с руной Турисаз.

— Давай, Алекс, — кивнул он. — Только не в полную силу, ладно?

Поднял палочку. В голове крутились мысли о Гермионе. О том, как она вышла из той спальни с Роном. О том, что они, возможно, смеются надо мной. Уроки Круциатуса и «отключения чувств» дали сбой. Холод ушел, и на его место вернулись сомнения и жгучая ревность.

Злость, черная и липкая, поднялась из желудка к горлу.

«Сбей его, — шепнула Темная часть. — Покажи им силу. Пусть боятся».

Хотел пустить обычное «Остолбеней», учебное, вполсилы. Но рука дёрнулась, вкладывая в заклинание не расчёт, а ярость.

— Остолбеней!

Красный луч сорвался с палочки не тонкой струйкой, а ревущим потоком.

Удар.

Амулет на шее Финна вспыхнул и разлетелся в щепки (сработал штатно), но инерция была такой чудовищной, что Финна оторвало от земли. Пролетел метра три и с глухим звуком впечатался в стену. Сполз на пол, хватая ртом воздух.

Второкурсники взвизгнули.

Опустил палочку. Руки дрожали.

— Ты чего творишь?! — зашипел Осси, бросаясь к Финну. — Ты же его чуть не размазал!

— Зато амулет сработал, — процедил я, стараясь не смотреть им в глаза. — Живой же.

Покупатели, впечатлённые (и напуганные), раскупили всё за пять минут. Но Финн смотрел на меня не как на друга, а как на психа.

Вечером в гостиной — новый круг ада.

Пытался читать, но буквы плясали перед глазами.

Бэт подсела на подлокотник моего кресла. Слишком близко. Её бедро касалось моего плеча. Тепло тела и пьянящий аромат духов. Сбивает и отвлекает.

— Ты сегодня напряжён, — её пальцы коснулись моей шеи, будто случайно задев воротник. — Может, тебе нужен массаж? Или... просто отвлечься?

Наклонилась, и её волосы щекотали мне лицо. В глазах — откровенное приглашение. Она видела, что я на грани, и хотела этим воспользоваться.

— Мне нужно в библиотеку, — резко встал я, сбрасывая её руку.

— Опять? — в её голосе прорезался лёд. — Бегаешь за призраками, Алекс?

— Лучше за призраками, чем быть чьей-то игрушкой.

Вылетел из гостиной. Мне нужно было увидеть Гермиону. Срочно. Иначе я просто взорвусь, как тот амулет.

[Запись из дневника. Тот же вечер. Библиотека.]

Карта показала, где она: в дальнем ряду, у секции нумерологии. Стояла на стремянке, пытаясь достать книгу с верхней полки.

Подошел сзади. Резко. Без приветствий.

— Нам надо поговорить.

Вздрогнула, чуть не уронив том. Обернулась. Увидев мое лицо (видимо, выглядел жутко — последние недели без нормального сна превратили меня в зомби), побледнела.

— Алекс... не здесь. Мадам Пинс...

— Плевать на Пинс! — взмахнул палочкой, накладывая Муффлиато и запирая проход между стеллажами.

Шагнул к ней, снимая её со стремянки. Поставил на пол, зажимая между собой и полками.

— Ты и Рон, — выдохнул я. — Спальня мальчиков. Лаванда видела. Вся школа говорит. Хватит врать, Гермиона. Если ты с ним — скажи мне в лицо. Сейчас. Мне надо знать правду.

Смотрела на меня широко раскрытыми глазами. В них был страх, но не от вины. От моей агрессии.

— Ты ревнуешь... — прошептала она.

— Я схожу с ума! У меня сносит крышу! — рявкнул я, ударив ладонью по полке рядом с её головой. Книги дрогнули. — Я пытаюсь быть правильным, пытаюсь ждать и верить тебе, а ты...

— Гарри был там! — вдруг выпалила она.

Замер.

— Что?

— Гарри! — она схватила меня за лацканы мантии, тряхнула. — Мы были не одни! Гарри был под мантией-невидимкой! Он ходил к Хагриду, а мы прикрывали!

— Зачем? В спальню?

— Да нет же! Мы выходили из спальни вместе, чтобы он мог незаметно выскользнуть! — её голос срывался. — Хоронили Арагога! Это гигантский акромантул! Хагрид был убит горем, мы не могли его бросить, и Гарри пошёл. А еще там был Слизнорт... Он тоже пошел. Это был план, Алекс! Гарри нужно было кое-что от Слизнорта, и он выпил «Феликс Фелицис» — зелье удачи!

Она говорила быстро, сбивчиво, глотая слова.

— Гарри просто пошел с нами под мантией, и мы вышли... Лаванда увидела только нас двоих. Но там ничего не было! Клянусь! Мы просто открыли ему дверь!

Смотрел на неё. Паук. Зелье удачи. Мантия.

В голове щелкнуло. Вспомнил тот вечер: рёв Хагрида со стороны леса, пустующее место Слизнорта на ужине. Вспомнил слова Джинни о том, что её кто-то толкнул (невидимка!). Пазл сложился. Сердце забилось с бешеной скоростью.

Это звучало так бредово, что могло быть только правдой. Гермиона не умеет так вдохновенно врать. Да и могла бы придумать что-то более вразумительное, если бы хотела обмануть.

— Ты... не с Роном? — спросил я, чувствуя, как злость уходит, оставляя ватную слабость в коленях. Ноги подогнулись, начал оседать.

— Я с тобой, идиот! — крикнула она шёпотом. — С тобой!

И тут меня накрыло.

Не нежность. Страсть. Дикая, тёмная, собственническая. Та самая, которую будил во мне Гриндевальд.

Рванул её к себе. Впился в губы жёстко, требовательно. Это было не прощение, это было присвоение.

Гермиона охнула, но не оттолкнула. Её руки обвились вокруг моей шеи, пальцы запутались в волосах. Она отвечала так же яростно.

Мы врезались в стеллаж. Книги посыпались с полок, но нам было плевать. Подхватил её, посадил на полку, вклиниваясь между её колен.

Руки сжимали её плечи, комкали мантию. Мне нужно было чувствовать её реальность, убедиться, что она здесь, что она моя.

— Моя... — шептал я в перерывах между поцелуями, кусая её шею. — Скажи это.

— Твоя... — выдыхала она, запрокидывая голову. — Только твоя...

Мы остановились, только когда воздух в лёгких закончился совсем.

Стояли, прижавшись лбами, тяжело дыша. Вокруг валялись книги по нумерологии.

Посмотрел на свои руки. Они всё ещё дрожали.

И тут до меня дошло.

Моя вспышка в мастерской. Моя агрессия к Бэт. Мой срыв сейчас.

Это не просто нервы.

Это Он. Моя тёмная половина. Он больше не сидит в клетке. Он влияет на меня. Он делает меня сильнее, решительнее... и опаснее. Даже в любви.

Поцеловал Гермиону в лоб — уже нежно, виновато, пытаясь вернуть контроль.

— Прости, — прошептал я. — Я... я становлюсь кем-то другим.

Погладила меня по щеке, её пальцы были прохладными.

— Мы справимся. Ты справишься. Просто... не отпускай меня.

[Запись из дневника. Май 1997 года. Мужской туалет, 7-й этаж.]

Возвращался с Заклинаний. Привычно глянул на Карту — проверить маршрут.

Глаз зацепился за знакомое имя. Драко Малфой.

В этот раз он был не в Комнате, а в мужском туалете на седьмом этаже. Один. Точнее, не совсем: рядом с ним дрожала жемчужно-белая точка «Плакса Миртл». Что она забыла в мужском туалете, да еще так высоко?

Заметил еще одну точку, которая стремительно неслась по коридору к этим дверям. Гарри Поттер.

Движение было быстрым, агрессивным. Отметка летела как угорелая.

Когтевранские мозги сработали мгновенно: мутный слизеринец, который там явно не руки моет, и нервный гриффиндорец, который его преследует... Добром это не кончится.

Я был рядом. Рванул к нише, перекинулся. Манул бесшумно скользнул за угол.

Дверь в туалет была приоткрыта.

Запрыгнул на высокий шкаф для инвентаря, вжался в тень под потолком.

Блондинчик Драко стоял у раковины, плакал. Жалкое зрелище. Трясся всем телом, а Миртл парила рядом, что-то воркуя. Видимо, нашел себе «жилетку». Миртл же тоже вечно ноет — нашли друг друга.

В дверях появился Гарри.

Стоило Драко увидеть его в отражении зеркала — развернулся, выхватывая палочку. Страх мгновенно сменился яростью. Помню этот взгляд — когда я прижал его у гобелена, он смотрел так же. Как крыса, которую загнали в угол.

Полетели заклинания. Сглаз, взрыв. Урна разлетелась в щепки, вода хлынула из разбитого бачка, заливая пол. Лампу над раковиной разнесло вдребезги.

Малфой, перекошенный от злобы, начал выкрикивать что-то страшное:

— Круцио...

Непростительное. Ого, а паренек-то решил идти ва-банк.

Но Поттер опередил его. Взмахнул палочкой и заорал заклинание, которого я никогда не слышал:

— СЕКтумсемпра!

Брызнула кровь.

Не царапина. Кровь фонтаном ударила из груди и лица Малфоя, словно его полоснули невидимым мечом. Он рухнул в воду с громким всплеском. Вода на полу мгновенно окрасилась в багровый цвет.

Я вжался в пыль на шкафу. Мелькнула мысль: может, пора вмешаться? Или меня тут тоже нашинкует шальным проклятием?

Гарри стоял, опустив палочку. В глазах ужас. Смотрел на дело рук своих и трясся. Явно не знал, что именно сделает это заклинание. Думал, будет царапина, а получился фарш.

Миртл взмыла под потолок и завизжала так, что заложило уши: «УБИЙСТВО! УБИЙСТВО В ТУАЛЕТЕ!».

Дверь распахнулась с грохотом. Влетел Снейп. Видимо, был где-то рядом.

От него шла такая аура бешенства, что у меня шерсть на загривке встала дыбом. Поплотнее вжался в темный угол.

Он отшвырнул Гарри, склонился над Драко. Палочка чертила сложные узоры прямо по ранам, губы шептали контрзаклятие, похожее на молитву. Кровь начала возвращаться в тело, лоскуты кожи срастались. Снейп реально крут — я такой магии даже в книгах не видел.

Профессор поднял полубесчувственного Драко. Обернулся к Гарри, и лицо его было страшным.

— Ждите меня здесь, Поттер, — прошипел он. — И не вздумайте уходить.

Потащил Малфоя к выходу.

Понял — это мой шанс делать ноги, пока Снейп занят, а Поттер в шоке. Спрыгнул со шкафа и тенью метнулся в коридор, едва не задев мантию профессора.

Оставаться там мне точно не стоило.

[Запись из дневника. Тот же вечер. Лаборатория.]

Трясло. Выпил воды прямо из графина, расплескав половину на мантию.

— Что случилось? — спросил Эхо Гриндевальда, появляясь из воздуха.

— Поттер, — выдохнул я. — Он применил боевую магию. Темную.

— Непростительное?

— Нет. Что-то другое. Сектумсемпра.

Гриндевальд нахмурился, перебирая в памяти архивы.

— Не слышал такого. Звучит как латынь, «сектум» — резать, «семпра» — всегда. Навечно. Опиши эффект.

— Как невидимый меч, — провел рукой по груди. — Взмах — и человека вскрыло. Глубокие резаные раны, кровь не останавливалась. Это очень страшно. Не думаю, что я бы на месте Малфоя успел что-то сделать. Слишком быстро.

Гриндевальд кивнул, глаза блеснули холодным интересом.

— Режущее проклятие высшего уровня. Темные Искусства. Светлая магия не создает ран, которые нельзя закрыть простым Эпискей. Это заклинание создано, чтобы убивать.

— Самое странное, — продолжил я, — Снейп спас его. Знал контрзаклятие. Пел его, как песню, и раны затягивались. Я про такое даже не слышал.

— Любопытно, — протянул Эхо. — Такие проклятия обычно не имеют общеизвестных контрмер. Либо Снейп гениальный целитель, либо он очень хорошо знаком с этой магией. Возможно, даже слишком хорошо.

Сел на пол, приходя в себя.

— Скорее всего, Гарри нашел это заклинание в том самом учебнике. Гермиона говорила, что есть какая-то книга, из-за которой Поттер стал гением зельеварения, и что там куча пометок на полях. Но я не думал, что там такое.

— Значит, автор учебника оставил там заряженный арбалет, а мальчишка нажал на спуск, не глядя, — резюмировал Гриндевальд. — Это урок тебе, Алекс. Не используй магию, сути которой не понимаешь. Поттер сегодня перешел черту. Теперь он опасен не только для врагов, но и для всех вокруг.

Промолчал, не соглашаясь. Гарри защищался. Я же видел: Малфой пытался наложить Круциатус. За такое, если не ошибаюсь, дают пожизненный срок в Азкабане. Поттер просто оказался быстрее.

Но вывод для себя сделал другой.

В реальном бою нельзя давать противнику даже шанса взмахнуть палочкой. Если бы Драко ударил молча — Гарри был бы трупом. Если бы Гарри промедлил — корчился бы от боли.

Тишина и скорость. Вот что решает.

[Запись из дневника. Середина Мая 1997 года. Перед финальным матчем.]

Вся школа гудит. Гриффиндор против Когтеврана. Решающий матч за Кубок.

Но настроение у львов похоронное. Снейп впаял Гарри отработки по субботам до конца семестра (за тот случай в туалете). Капитан команды и Ловец пролетает мимо игры.

Сам я не особый фанат этого спорта и за своих болею редко. Если и хожу на стадион, то только на матчи, где играет Джинни.

Нашел её на трибунах во время тренировки. Сидела одна, сжимая метлу так, что древко трещало.

— Это катастрофа, Алекс, — сказала вместо приветствия. — Снейп — ублюдок. Специально назначил отработку на время матча.

— Слышал, — кивнул, садясь рядом. — Гарри сам виноват, не стоило махать палочкой не глядя. Но наказание жесткое, согласен.

Джинни пнула скамейку.

— Дело не только в квиддиче. У меня был план. Гриффиндор выигрывает, все счастливы, адреналин, обнимашки... Я хотела подойти к нему. Сделать шаг, понимаешь? А теперь его там не будет.

Вздохнула.

— И самое паршивое — в команду пришлось вернуть Дина. Я пересела на место Ловца, а Дин снова Охотник. Это будет неловко. Бывший парень рядом, а тот, кто мне нужен, чистит котлы в подземелье или перебирает гнилых червей. Снейп изобретателен.

Посмотрел на неё. В глазах — обида, но за ней — стальная воля Уизли.

— Эй, — толкнул плечом. — Смотришь не туда.

— В смысле?

— Ты теперь Ловец. Ты — замена Гарри Поттера. Если поймаешь снитч и принесешь победу без него... это будет круче любых слов.

— Думаешь?

— Знаю. Гарри любит квиддич больше жизни. Если выиграете Кубок, ему будет плевать, кто там летал рядом — Дин или сам Мерлин. Он будет счастлив. А счастливый герой — легкая добыча. Возьмешь его тепленьким, на эмоциях.

— То есть план не отменяется? — она слабо улыбнулась.

— Корректируется. Выиграй этот чертов Кубок. Разгроми мой факультет (прости, Осси, ничего личного). А потом иди в гостиную и жди его. Поверь, когда он вернется из подземелий, Кубок в твоих руках будет лучшим утешением. А там всё зависит от тебя. Но мне кажется, перед такой девушкой устоять невозможно.

Она выпрямилась, глаза загорелись знакомым огнем.

— Ты прав. Я порву их. Ради него.

[Запись из дневника. Конец Мая 1997 года. Лаборатория.]

Пытаюсь вызвать Зверя.

Того самого. Черного Ирбиса, призрака гор, который проснулся во мне в ночь ревности.

Манул — это удобно. Незаметность, тишина, способность пролезть в вентиляцию. Но Манул — не боец. Если нападут, смогу только поцарапать и убежать.

Мне нужна сила и ловкость.

Стою посреди лаборатории. Разделся по пояс. Для Манула одежда не помеха, она исчезает вместе со мной, но, может, Зверю нужно чувствовать воздух кожей?

Закрываю глаза. Пытаюсь нащупать ту ярость, прокручиваю в голове события последних месяцев. Тот холодный, режущий гнев, который превратил меня в хищника.

«Вспомни Маклаггена, — шепчет Темная половина. — Вспомни его руки на ней. Вспомни страх Драко. Вспомни, что мы можем умереть».

Злюсь. Напрягаю волю до звона в ушах.

Рывок.

Падаю на четыре лапы.

Подбегаю к зеркалу.

Из стекла смотрит... всё тот же Манул. Только шерсть стала темнее, почти угольной, а уши прижаты плотнее. Стал злее, тяжелее, но не вырос. Просто очень злой и недовольный жизнью черный кот. В принципе, это идеально отражает мое текущее состояние.

Рычу от досады (получается сиплый визг) и перекидываюсь обратно.

— Не то, — комментирует Гриндевальд, не отрываясь от книги.

— Я пытаюсь! — огрызаюсь, натягивая рубашку. — Вызываю злость.

— Ты вызываешь раздражение, — поправляет Эхо. — Ирбис появился не от раздражения. Он появился от угрозы. Ты защищал свое. Был готов убивать за неё.

Он поднял глаза, взгляд стал жестким.

— Анимагическая форма — это отражение души. Манул — это твоя суть: наблюдатель, одиночка, скрытный. Ирбис — это твоя Тень. Твоя боевая ипостась. Она выходит только тогда, когда инстинкт выживания (или защиты самки) перекрывает разум.

— То есть не могу вызвать его по желанию?

— Можешь. Но для этого тебе нужно принять свою Тень полностью. Перестать быть «хорошим парнем Алексом» даже на секунду. Ты должен захотеть крови.

Сел на пол.

Захотеть крови. Легко сказать. А если я не хочу никому зла? Если просто хочу, чтобы все отстали?

Пока получается только черный манул. Злобный пушистый шар. И, честно говоря, он мне нравится. В нем уютно.

Но чувствую: Ирбис рядом. Скребется внутри, ждет момента. И когда придет время, выпущу его. Главное, чтобы не сожрал меня самого.

[Запись из дневника. Конец Мая 1997 года. Стадион.]

Сегодня был, пожалуй, единственным когтевранцем на трибуне, который втайне желал поражения своей команде. Ну, возможно, еще Луна в своей мега-крутой шляпе в форме рычащего льва.

Матч за Кубок. Гриффиндор против Когтеврана. Финал сезона.

Сидел в сине-бронзовом море наших шарфов. Справа — мрачные Осси и Финн (поставили последние деньги на нашу победу). Слева — Бэт Вэнс, болела вежливо и сдержанно, как и подобает старосте.

На поле творилось безумие. Без Гарри Гриффиндор играл не просто зло, а яростно. Казалось, их на поле вдвое больше, чем наших.

Джинни Уизли, вынужденно пересевшая на место ловца, была фурией.

Разгадал тактику: специально не ловила снитч. Висела над полем и, как коршун, атаковала Чжоу Чанг (нашу ловчую) каждый раз, когда та пыталась приблизиться к золотому мячику.

— Чего она ждет?! — орал Финн. — Снитч у неё под ухом!

— Тянет время, — прокомментировал сквозь зубы. — Им нужен разрыв больше чем в триста очков, чтобы взять Кубок по итогам года. Ждет, пока охотники сделают счет.

И охотники делали. Кэти Белл, Демельза Робинс и вернувшийся в состав Дин Томас работали как машины, прорывая нашу оборону. А на воротах стеной стоял Рон. Как бы я ни относился к этому парню, но тут даже я его зауважал — тащил мертвые мячи.

Счет рос: 100:30... 200:50...

Наши стонали. Сидел, сжав кулаки до побеления костяшек.

«Давай, рыжая. Сделай это. Ради любви».

И вот табло показало 300:140. Разрыв достаточный.

Джинни это увидела. Сорвалась в пике, подрезав Чжоу так нагло, что судья наверняка потянулся за свистком, но не успел.

Рука сомкнулась на снитче.

Свисток.

450 : 140.

Гриффиндор выиграл Кубок.

Трибуны красно-золотых взорвались. Видел, как Гермиона внизу прыгает и обнимает Невилла. Видел счастливое лицо Джинни.

Накрыло волной чужой радости и адреналина.

— ЕСТЬ! — заорал, вскочив с места. — Красавцы!

Забыл, что на трибуне Когтеврана. Забыл, что наши проиграли. Просто эмоции выплеснулись через край.

На автомате, в порыве эйфории, повернулся к Бэт, сгреб её в охапку и крепко обнял, приподняв над землей.

— Ты видела?! Это было круто!

Бэт охнула, но тут же вцепилась в мои плечи.

Почувствовал, как она напряглась, а потом... подалась вперед.

Её губы накрыли мои.

Это не было похоже на поцелуи с Гермионой. Там были искры, тепло и нежность. Здесь — холод, напор и вкус мятной помады.

Замер. Мозг, опьянённый победой Джинни, не сразу послал сигнал «Стоп».

Не отвечал на поцелуй. Стоял столбом, пока она целовала меня, прижимаясь всем телом, пользуясь моментом моего триумфа (и глупости).

Прошла секунда. Две.

Только потом опомнился. Мягко, но решительно отстранил её, разрывая контакт.

— Бэт... — выдохнул, глядя на неё шальными глазами.

Стояла раскрасневшаяся, поправляя мантию. В глазах горело торжество. Решила, что победила.

— Ты сам начал, — шепнула с улыбкой победительницы.

Огляделся. Парни были слишком заняты трауром по своим ставкам, вокруг хаос, все орут. Никто не видел. Кажется.

Рухнул обратно на скамью. Радость исчезла.

Внутри поднялась волна липкого, горячего стыда.

Только что позволил другой девушке поцеловать себя. Сам обнял её.

«Ты идиот, Алекс, — сказал себе. — Ты просто феерический идиот. И это не лечится».

Гермиона там, внизу, празднует победу. А я здесь, с привкусом чужой мяты на губах.

Надеюсь, у Гермионы нет с собой бинокля. Иначе мне конец. Причём страшный — никто так и не узнает, где мои останки.

Посмотрел на Бэт. Она сияла: наконец-то дорвалась до «комиссарского тела».

Чёрт. Расслабился.

[Запись из дневника. Конец Мая 1997 года. Библиотека.]

Эйфория от победы улеглась, вернулись будни и тайны.

Гермиона снова затащила меня в библиотеку. Вывалила на стол гору старых подшивок «Ежедневного Пророка».

— Я нашла! — победно заявила она, тыча пальцем в пожелтевшую страницу газеты за 50-е годы. — Вот, смотри. Эйлин Принц.

Наклонился. На зернистом черно-белом снимке была угрюмая девочка с густыми бровями и тяжелым взглядом.

— «Эйлин Принц, капитан команды Хогвартса по игре в плюй-камни», — прочитал я. — И? Этой «девочке» сейчас лет шестьдесят.

— Дело не в возрасте! — горячо зашептала Гермиона. — Дело в фамилии! Принц — это фамилия, Алекс! Не титул, как думает Гарри. Это реальный человек. Женщина.

Скептически хмыкнул.

— Женщина? Гермиона, я же тебе говорил, что видел последствия того заклинания в туалете. Сектумсемпра. Это не просто магия, это мясорубка. Не очень-то вяжется с образом любительницы плюй-камней.

— Там не только это! — возразила она. — Гарри показывал мне книгу. Там полно заклинаний: Левикорпус, заклятие, чтобы приклеить язык к небу, Оглохни... И почерк. Он мелкий, убористый, очень... острый.

— Острый?

— Да. Нервный. Как будто автор всё время торопился или злился. Это не похоже на почерк спокойной девочки с фотографии.

Снова всмотрелся в лицо Эйлин Принц. Было в ней что-то знакомое. Этот тяжелый, недружелюбный взгляд, крючковатый нос...

— Если у неё был сын... — пробормотал я. — Он мог унаследовать учебник. И талант. И скверный характер. А фамилию матери взять как прозвище. Полукровка. Принц-полукровка.

— Именно! — Гермиона кивнула. — И если это так, то мы ищем мужчину, который учился здесь позже. Скорее всего, на Слизерине — Эйлин была оттуда.

— Допустим, — согласился я. — Но кто он? Мы его знаем?

След обрывался. В статье не было сказано, за кого она вышла замуж.

— Зачем тебе это? — спросил я, закрывая пыльную подшивку. — Гарри всё равно не отдаст книгу.

— Потому что это опасно, — серьезно сказала она. — Тот, кто придумал Сектумсемпру, не был добрым человеком. И я хочу знать, чьи мысли сейчас в голове у Гарри.

Кивнул. Гермиона права.

Глядя на фото Эйлин, я не мог отделаться от мысли, что вижу эти черты почти каждый день. Где-то в подземельях. Или за преподавательским столом. Эта угрюмость, эта замкнутость...

Но мысль ускользнула, так и не сформировавшись. Слишком много других проблем.

— Ладно, — я встал. — Принц или нищий — неважно. Главное, что теперь мы знаем: у Гарри в руках заклинание, созданное кем-то очень талантливым и очень злым.

[Запись из дневника. Конец Мая 1997 года. Лаборатория.]

— Схожу с ума, — бросил в пустоту. — Теряю контроль. Кидаюсь на людей. Совершаю то, чего раньше бы и в мыслях не допустил.

Эхо Гриндевальда стояло у Кристалла, рассматривая меня с клиническим интересом.

— Ты не сходишь с ума, — спокойно ответил он. — Ты просто перестаешь притворяться овцой. В тебе просыпается волк.

— Не хочу быть волком! Хочу быть нормальным! Пугаю друзей. Чуть не избил клиента и чуть не расплющил по стене друга.

— И что? — Гриндевальд резко обернулся. — Клиент заплатил? Заплатил. Друг замолчал? Замолчал. Ты добился результата.

Подошел ко мне, призрачная фигура нависла сверху.

— Пытаешься подавить свою Темную часть, загнать её в подвал. Но это ошибка. Сила не бывает «плохой» или «хорошей». Сила — это ресурс.

— Становлюсь жестоким. Это пугает.

— Становишься эффективным. Послушай меня, Алекс. Мир делится на тех, кто действует, и тех, кто претерпевает. Ради Общего Блага — ради спасения этого замка, ради твоей Гермионы — ты должен быть сильным.

Начал ходить вокруг, как лектор.

— Иногда, чтобы построить что-то великое или спасти многих, нужно перешагнуть через сантименты. Нужно уметь взять за горло одного, чтобы спасти десятерых. Это не жестокость. Это высшая математика судьбы. Твоя «минская» часть это понимает. Она — продукт выживания. Не души её. Используй. Слейся с ней. Стань целым. И если для этого нужно рявкнуть на дурака или сломать кому-то руку — так тому и быть.

Слушал его. И самое страшное — слова ложились на душу, как недостающие детали пазла.

«Общее Благо, — повторил внутренний голос. — Звучит красиво. Не для себя ведь стараюсь. Помогаю замку, а значит, и других спасаю. А победителей не судят».

Посмотрел на свои руки.

Может, он прав? Может, зря борюсь с собой? Если стану жестче — смогу защитить Гермиону. Удержу Замок.

— Общее Благо... — прошептал я.

Гриндевальд улыбнулся. И в этой улыбке была бездна.

Часть двенадцатая. Экзамен на человечность.

[Запись из дневника. Начало июня 1997 года. Осада]

Июньская жара плавит мозги. В замке душно, как в парилке, дышать можно только в подземельях. Пятый курс ходит с зелёными лицами — С.О.В. уже не просто дышат в затылок, они вцепились в горло мёртвой хваткой. Все пытаются впихнуть в себя знания, которые нужно было впитывать пять лет, за одну неделю.

Гермиона врубила режим «идеальной поддержки». То есть исчезла.

В прошлом году она сама сходила с ума перед экзаменами, поэтому сейчас решила проявить благородство. Заявила: «Не буду тебя отвлекать. Зубри. Встретимся после последнего экзамена».

«Эй, ты серьёзно?!» — крикнул ей вслед, но было поздно.

Теперь она демонстративно обходит меня стороной, посылая лишь ободряющие улыбки издалека. Логично? Да. Тяжёло? Чертовски. Я остался без своей «Точки опоры» в самый напряжённый момент.

И Бэт Вэнс это почуяла. Не знаю, может, она специальные курсы проходила или это какая-то особая женская магия — понимать, когда мы, парни, готовы дать слабину.

После того поцелуя на матче, когда я на радостях сгрёб её в охапку, у неё словно тумблер внутри переключился. Она перешла в атаку. Больше не играет в «подругу». Она — хищница, которая поняла: жертва подставила шею. Я не такой уж «недоступный». Ещё чуть-чуть — и выкину белый флаг, сдам крепость без боя.

Вчера вечером сидел над отчётами в пустой комнате старост (пытался совместить зубрёжку с обязанностями).

Тупо смотрел в учебник по Заклинаниям. Буквы плыли перед глазами.

Бэт подошла сзади. Бесшумно, уверенно, по-хозяйски.

— Ты весь горишь, Алекс, — прошептала она, наклоняясь низко.

Её прохладные ладони легли на шею, начали разминать затёкшие мышцы.

По телу прошёл разряд тока. Дёрнулся, хотел скинуть руки, но... не скинул.

— Тише, — шепнула она мне в самое ухо и надавила сильнее. — Просто расслабься. Твоя гриффиндорская совесть сейчас далеко. А я здесь.

Обошла стол и встала вплотную ко мне, глядя прямо в глаза.

— Ты ведь помнишь матч? — её голос стал ниже, бархатнее. — Ты тогда не сразу меня оттолкнул. Тебе понравилось.

— Это был адреналин, Бэт. Ошибка.

— Ошибка? — она усмехнулась и скользнула рукой по моей груди, задевая пуговицы рубашки. — Или правда, которую ты боишься признать? Ты устал быть правильным, Алекс. Устал строить из себя героя для Грейнджер. Тебе хочется простого... тепла. И меня.

По спине побежали предательские мурашки, во рту пересохло.

Моя Тёмная половина внутри довольно заурчала, поднимая голову:

«А ведь она права. К чёрту всё. Девчонка — огонь. Сама идёт в руки, и она здесь, прямо сейчас, пока твоя "правильная" Гермиона играет в благородство. Зачем отказываться? Один раз — не считается. Никто не узнает. Запри кабинет, и дело с концом».

Вместо того чтобы оттолкнуть Бэт, поймал себя на том, что руки сами легли ей на талию. Сжал. Довольно приятно, надо признать. Она явно за собой следит.

Бэт победно улыбнулась и подалась вперёд, почти касаясь меня губами. Запах её духов — шоколад и травы — заполнил всё пространство, вытесняя мысли об экзаменах.

На секунду я поплыл. Захотелось просто отдаться этому напору. Забыть о долге, о верности, о войне. Просто взять то, что предлагают. Ведь это так просто.

— Не здесь, — хриплый голос. Мой, но с интонациями Тёмного.

Бэт замерла. В глазах вспыхнул огонёк азарта. Решила, что я торгуюсь, а не отказываюсь.

— Как скажешь, — она медленно отстранилась, проведя ногтем по моей шее. — Я умею ждать. Но помни: дверь открыта. И ключ у тебя.

Она ушла, оставив меня в душной комнате с колотящимся сердцем.

Вытер пот со лба.

Устоял. Еле-еле. Тоже мне, кремень. Ага, конечно.

Но самое страшное — мне понравилось. Тёмная часть ликует и требует продолжения. И если Гермиона не перестанет быть такой «благородной» и не появится рядом в ближайшее время, боюсь, моя оборона рухнет под этим натиском. Чёртовы гормоны.

[Запись из дневника. Начало июня 1997 года. Спальня Когтеврана]

В спальне душно. Окна настежь, но воздух стоит, как кисель. Как и атмосфера. Прежнего доверия больше нет.

Сидел на кровати, механически полируя амулет замшей и прокручивая в голове формулу Заклинания Исчезновения (завтра экзамен).

Парни — Осси, Финн и Ричи — сбились в кучу в углу. Ржали. Вспоминали, как на втором курсе мы запускали фейерверки в туалете.

Их смех раздражал. Бил по ушам. Казался... детским. Неуместным.

— Потише можно? — бросил, не поднимая головы. — У некоторых завтра С.О.В. И вас это, кстати, тоже касается.

— Да ладно тебе, Алекс, — отмахнулся Финн, подбрасывая подушку. — Ты и так всё знаешь. Расслабься. Помнишь, как мы...

— Я сказал: заткнитесь.

Перебил резко. Голос прозвучал чужим — жёстким, с металлическими нотками, которые я перенял у Эха.

— Если хотите провалиться и вылететь из школы — ваше дело. Но мне мешать не надо.

В комнате повисла тишина. Тяжёлая, липкая. Неприятная.

Финн медленно опустил подушку. Осси снял очки и начал протирать их краем мантии — верный признак, что он нервничает, но решился на разговор.

— Знаешь, К..., — сказал он официально (снова по фамилии, как на первом курсе, когда считал меня выскочкой). — Мы терпели твои закидоны весь год. Думали: нервы, любовь, проблемы. Но это уже перебор.

— Какой перебор? — встал, нависая над ним. — Я просто прошу тишины.

— Ты не просишь. Ты приказываешь, — тихо сказал Ричи из своего угла. — Как будто мы твои слуги. Или враги. А не друзья.

— Ты изменился, Алекс, — Финн подошёл ближе. В глазах не было злости, только обида. — Ты больше не тот парень, который делился с нами стержнями для ручек и придумывал безумные планы. Ты стал... холодным. Чужим.

— Я повзрослел, — огрызнулся в ответ. — И вам советую. Война на пороге, а вы ржёте над старыми шутками, как дети в песочнице.

— Дело не в войне! — вспылил Осси, нацепляя очки обратно. — Мы все боимся. Но мы держимся вместе. А ты... ты смотришь на нас как на грязь под ногами. Ты закрыл бизнес, не спросив нас. Ты пропадаешь ночами. Ты хамишь. Ты стал высокомерным ублюдком, Алекс.

Кольнуло.

«Они слабые, — тут же шепнула Тёмная часть, лениво потягиваясь в сознании. — Они тянут тебя назад. Они не понимают, какая ответственность на тебе лежит. Ты Хранитель, а они — балласт. Скинь их».

Слова уже были на языке. Жестокие, злые слова, которые размазали бы их по стенке. Кулак сжался сам собой. Хотелось врезать по этому интеллигентному лицу, стереть это выражение праведного гнева...

Но тут взгляд упал на тумбочку Финна. Там стояла колдография с нашего первого курса: мы вчетвером, перемазанные чернилами, счастливые и глупые.

Вспомнил, как Осси учил меня писать пером, когда я психовал из-за клякс. Как Финн прикрывал меня перед Филчем. Как Ричи давал мне мазь от ожогов, не задавая вопросов.

Это мои друзья. Моя стая. Моя семья в этом мире.

А я веду себя как какой-то карикатурный Тёмный Лорд на минималках.

— Я... — голос дрогнул. Злость ушла мгновенно, оставив свинцовую усталость. — Я просто устал, парни. Правда. Слишком много всего.

— Мы видим, — мягче сказал Осси. — Но мы тебе не враги, Алекс. Не надо отталкивать тех, кто на твоей стороне.

Ричи посмотрел на меня своим пронзительным, расфокусированным взглядом:

— Твоя тень стала длиннее тебя самого. Смотри, чтобы она тебя не съела.

Сел обратно на кровать, сгорбившись.

— Извините. Я постараюсь... быть проще.

Они кивнули. Напряжение спало, но трещина осталась. Видел это в их глазах. Они больше не считают меня «своим в доску». Они меня опасаются.

И самое страшное — я понимаю почему.

Встал и пошёл к двери.

— Пойду подышу. Душно здесь.

[Запись из дневника. Начало июня 1997 года. СОВ. Неделя первая]

Казалось бы, лето, жара, пора на речку, а не вот это всё. Озеро блестит, Кальмар лениво греет щупальца на мелководье, а мы сидим в душном Большом зале, заколдованном против списывания, и пишем С.О.В.

Напряжение такое, что поднеси спичку — воздух взорвётся. Тишину нарушает только скрип перьев и паническое шуршание мыслей в головах. Вместо привычных учителей — строгие старички и старушки из Министерства. Смотрят на нас как на потенциальных рецидивистов. Видимо, за полвека экзаменов они такого насмотрелись, что уже ничему не верят.

Заклинания (теория и практика)

Теорию расписал быстро. Принцип «зубрёжка — наше всё» сработал безотказно. А вот на практике было веселее.

Экзаменатор, старенький профессор Тофти, попросил заставить ананас танцевать чечётку на столе.

Вспомнил уроки Гриндевальда. «Воля. Образ. Результат». Не махать палочкой, как дирижёр, а приказать объекту двигаться.

Короткое движение кистью. Ананас не просто заплясал — выдал идеальную партию, достойную ансамбля «Берёзка». Тофти был в восторге, чуть ли не хлопал в ладоши — кажется, даже ножкой притопывал. Флитвику краснеть за меня не придётся.

Трансфигурация

Самое сложное. Мадам Марчбэнкс (древняя старушка, которая, говорят, принимала экзамен ещё у Дамблдора! Это ж сколько ей лет?) смотрела взглядом-рентгеном. Я даже галстук поправил от греха подальше.

Задание: заклинание исчезновения (Эванеско) на игуане.

Ящерица смотрела с мольбой. Вспомнил совет Гермионы: не давить силой, а изменить суть. Представить, что игуаны здесь никогда не было.

Всегда представлял, что это как удалить файл с дискеты без корзины. Shift + Delete.

Взмах. Хлопок. Пустой стол.

— Очень чисто, — кивнула Марчбэнкс, помечая что-то в свитке. — Ни хвоста, ни чешуйки.

Травология

В теплицах жарко, как в аду, где черти вместо котлов выращивают капусту. Экзамен принимала суровая ведьма в драконьих перчатках.

Задача: справиться с кусачей геранью. Зубастая тварь щёлкала челюстями, пытаясь оттяпать палец.

Подошёл к ней как сапёр к мине. Ошибаться нельзя. Чётко, без лишних движений. Использовал отвлекающий манёвр — бросил ей кусок удобрения, а пока она чавкала, быстро подрезал лишние побеги.

— Хорошая реакция, — буркнула ведьма. — Пальцы на месте, растение довольно.

Ещё один экзамен можно вычеркнуть.

[Запись из дневника. Середина июня 1997 года. Срыв]

Сдавал Трансфигурацию на автомате. Мысли были заняты другим. Как водится у любого нормального парня — девушками. А точнее, Бэт Вэнс. Она не отступает. Чувствует мою слабость, как акула кровь. Сегодня перед экзаменом поправила мне воротник, и её рука скользнула по шее так, что перехватило дыхание.

— Ты напряжён, Алекс, — прошептала она. — Приходи вечером в кабинет старост. Я помогу тебе... расслабиться.

Тёмная половина взвыла от восторга: «Иди! Бери! Она сама предлагает! Хватит строить из себя святого!»

Сразу после экзаменов сбежал. Буквально.

Мне нужна была моя точка опоры. Настоящая.

Вечером перекинулся в манула и стал ждать, пока кто-то из гриффиндорцев будет возвращаться в гостиную. Прошмыгнул в портретный проём между ногами Дина Томаса (тот даже не заметил).

В гостиной Гриффиндора шумно и людно. Красное золото, смех, треск камина. Чувствовал себя шпионом в тылу врага.

Увидел её. Гермиона сидела в кресле у огня, читая толстый том.

Подобрался, запрыгнул на подлокотник. Ткнулся мокрым носом ей в руку.

Она вздрогнула, оторвала взгляд от книги. Узнала сразу — по глазам.

— Ты?! — одними губами выдохнула она. Огляделась. — Ты с ума сошёл? Здесь же полно народу!

Схватила в охапку, прижала к груди (как плюшевую игрушку, но от неё пахло уютом, а не интригами Бэт) и быстро пошла к выходу.

— Мне нужно проветриться! — бросила она Гарри и Рону, играющим в шахматы. Те просто кивнули, не отрываясь от доски.

Нашли пустую нишу в коридоре седьмого этажа.

Едва она опустила меня на пол — перекинулся.

— Алекс! — начала она возмущённо. — Это...

Не дал договорить.

Набросился на неё. Не как парень, который соскучился. Как голодный зверь.

Вжал в стенку, перехватил руки, прижал их к камню над головой. Впился в губы жёстко, требовательно, до боли.

Это была не нежность. Это было желание обладать. Доказать самому себе, что она моя. Плюс все эти подкаты Бэт... Они взвинтили меня до предела.

Кровь шумела в ушах, заглушая совесть. Тёмная часть ликовала: «Да! Вот так! Покажи ей власть! Она должна принадлежать тебе!»

Гермиона сначала ответила, но потом напряглась. Попыталась освободить руки.

— Алекс, больно... — прошептала она. — Ты что творишь?

Не слышал. Спустился поцелуями на шею, кусая кожу. Руки сжались на её запястьях слишком сильно.

— Алекс! Стой!

Высвободила руку и толкнула меня в грудь. Сильно. И добавила магией — без палочки, на чистых эмоциях.

Меня ударило не рукой, а волной чистой силы. Гермиона редко теряла контроль, но сейчас её страх ударил больнее любого Ступефая. Отбросило на пару шагов.

Мотнул головой, приходя в себя. Дыхание сбито, в глазах туман. Но наваждение ушло.

Гермиона стояла у стены, потирая красные следы на запястьях. В глазах страх. Смотрела на меня так, как тогда смотрели те двое пуффендуйцев в тупике. Как на чудовище.

— Что с тобой происходит? — спросила она дрожащим голосом. — Это... это был не ты. У тебя даже лицо было другое. И взгляд... Чужой.

Сполз по стене на пол, закрыв лицо руками.

— Прости... Прости меня...

— Это не просто нервы, Алекс, — она подошла, но не коснулась. — Ты стал другим. Жёстким. Агрессивным. Ты пугаешь меня. Что ты делаешь в той комнате?

И меня прорвало.

Рассказал. Не про Гриндевальда (имя застряло в горле), но про методы. Про то, что учусь подавлять волю. Про то, что учусь терпеть Круциатус. Про то, что внутри живёт кто-то другой, кто считает насилие лучшим решением. И что этот Другой становится сильнее меня.

— Я боюсь, Гермиона, — признался, глядя в пол. — Боюсь, что однажды не остановлюсь. Сегодня сделал больно тебе. А завтра?

Она молчала минуту. Переваривала.

Потом села рядом, взяла мои руки в свои. Её ладони дрожали.

— Это ужасно, — честно сказала она. — То, что ты делаешь с собой... это расшатывает психику. Ты играешь с огнём, Алекс. Ты не можешь контролировать Тьму, она всегда берёт свою плату. Ты идёшь по дороге тёмных волшебников.

Мелькнула мысль: звучит как фраза из кино про джедаев. Словно Лорд Ситхов меня вербует, а я, дурак, ведусь. Я уже не просто хожу по краю, я поддался Тёмной стороне Силы. Только это не кино. И шрамы тут настоящие.

— Я знаю, — ответил глухо. — Я хотел стать сильнее. Чтобы защитить нас.

— Ты не защитишь нас, если превратишься в одного из них, — жёстко сказала она.

Посмотрела мне в глаза.

— Тебе нужна помощь. Не моя. И не книг. Тебе нужен Дамблдор. Он же всё это начал, он знает про артефакт.

— Он занят... Война...

— Плевать! — отрезала она. — Ты — староста, ты ученик, и ты... ты мне дорог. Если потеряешь рассудок, мне не нужен никакой защитник. Иди к нему. Прямо сейчас. Или завтра утром. Расскажи ему всё. Про голос в голове, про агрессию. Он единственный, кто знает, как с этим справиться.

Кивнул.

Гермиона права. Я доигрался. Мои эксперименты с волей зашли слишком далеко.

— Я пойду, — сказал я. — Завтра.

Она поцеловала меня в лоб — целомудренно, как больного.

— Я верю в тебя, Саша. Вернись ко мне настоящим.

[Запись из дневника. Середина июня 1997 года. Кабинет Директора]

В этот раз шёл к нему не по вызову. Сдаваться.

Последние недели жил как натянутая струна. Срывы на друзей, жёсткость с клиентами, уроки Гриндевальда... Чувствовал, что теряю себя. Тёмная половина не просто шептала — она уже командовала парадом.

Боялся, что однажды просто не проснусь, а моё тело пойдёт крушить всё вокруг ради «Общего Блага». А этот случай с Гермионой был последней каплей.

Дамблдор выглядел ужасно. Лицо серое, движения медленные, будто каждое усилие давалось с болью. Но глаза за очками-половинками горели ясно и цепко.

— Сэр, — сказал с порога, не давая себе передумать. — Мне нужно, чтобы вы меня исключили. Или заперли. Или и то и другое. Я опасен.

Он даже бровью не повёл. Спокойно отложил перо.

— Опасен? Любопытно. И в чём же заключается твоя угроза, Алекс?

— Я становлюсь... им. Гриндевальдом. Думаю, как он. Что цель оправдывает средства. Что силу можно применять, если «так надо». Я чуть не сломал руку студенту из-за денег. Я наслаждаюсь властью. Во мне живёт Тьма, профессор. И она побеждает.

— Вы же предупреждали меня, — добавил я с горечью. — Говорили не слушать его философию. А я послушал. Я поддался. Вы знали, что так будет? Вы позволили этому случиться?

Дамблдор вздохнул. Читать нотации не стал. Вместо этого встал, подошёл ко мне и поднял здоровую руку.

— Я знал, что Эхо попытается тебя сломать, Алекс. Геллерт всегда был убедителен. Но я не мог запретить тебе учиться. Иммунитет к Тьме нельзя получить по учебнику. Ты должен был переболеть этим сам. Почувствовать вкус власти... и отвергнуть его.

— А если бы я не отверг?

— Тогда мы бы не разговаривали сейчас. Но ты пришёл. Значит, прививка сработала.

Он коснулся моего амулета.

— Ты смотришь на себя через кривое зеркало страха. Позволь мне показать тебе истину.

Мир моргнул.

Меня швырнуло в водоворот. Но это было не как в Омуте Памяти. Это было погружение в мою личность и мою память.

Вспышка.

Минск. Мне 14. Тёмный двор, запах сырого асфальта и дешёвых сигарет. Нас двое, их пятеро. Страх сжимает горло ледяной рукой. Хочется бежать, бросить всё. Нас было трое, но один испугался и сбежал.

И тогда внутри что-то щёлкает. Страх исчезает. Появляется холодная, злая решимость. Я делаю шаг вперёд не потому, что хочу драться. А потому что это единственный шанс, чтобы мы оба ушли отсюда на своих ногах. Бью первым. Жёстко.

Голос Дамблдора в голове: «Это не жестокость. Это щит. Ты бил не чтобы унизить, а чтобы защитить».

Вспышка.

Хогвартс. Мастерская. Тот парень-пуффендуец. Я прижимаю его к стене. Я в ярости.

Но сейчас, в воспоминании, вижу не свою злость. Я вижу его глаза. Страх. Он запомнил урок. Он наденет амулет. Он будет осторожнее. Он выжил, потому что испугался меня больше, чем врагов. И теперь он осознал опасность.

Голос Дамблдора: «Это не садизм. Это урок выживания. Иногда страх — лучший учитель».

Вспышка.

Туалет Плаксы Миртл. Малфой в луже крови. Я стою на шкафу и смотрю.

Светлая часть в ужасе, хочет броситься помогать, кричать, звать на помощь.

А Тёмная часть холодно фиксирует:

«Не лезь. Снегг уже здесь. Если он тебя заметит — он влезет тебе в голову. Он узнает всё: про Лабораторию, про Анимагию, про Гермиону. Ты подставишь всех. Вали отсюда. Спасай свою шкуру, чтобы потом защитить её».

Она не паникует. Она действует. Она сохраняет тайну, от которой зависят жизни.

Голос Дамблдора звучит жёстко и чётко:

«Бездействие — это тоже действие, Алекс. Самое трудное. Ты мог вмешаться и стать героем на пять минут, но потерять всё. Ты выбрал остаться в тени, чтобы сохранить свою миссию. Это не трусость. Это рациональный выбор. Если Хранитель раскроет себя раньше времени, кто защитит замок, когда придёт настоящая беда? Ты пожертвовал своей совестью ради общего дела. Это поступок взрослого. Кому-то приходится быть в тени и делать то, о чём другие не знают. Но это не менее важно, чем подвиги на глазах у зрителей».

Видение схлопнулось.

Я снова сидел в кресле, жадно глотая воздух. Руки тряслись, но в голове стало пронзительно ясно. Ушла эта некая туманность в мыслях.

Дамблдор вернулся за стол.

— Ты называешь это Тьмой, — тихо сказал он. — Ты боишься своей «минской» части. Считаешь её злом, потому что она грубая, резкая и способна на насилие.

— А разве нет? Разве хотеть ударить — это добро?

— Нет. Это не зло. Это инстинкт.

Он подался вперёд, и его взгляд стал жёстким, почти стальным.

— Ты вырос в мире, где нет магии, но есть опасность. Твоя «вторая половина» сформировалась там, где нужно было быть жёстким, чтобы не быть битым. Это не жестокость убийцы, Алекс. Это реакция защитника. Только не волка, как говорит тебе Геллерт, а Волкодава. Того, кто грызёт чужаков, чтобы защитить стаю.

Замер. Волкодав. Защитник.

— Геллерт пытается убедить тебя, что это жажда власти, — продолжил директор. — Потому что он сам такой. Он видит в твоей силе отражение своих амбиций. Но ты — не он. Ты не ищешь власти над миром. Ты ищешь способ уберечь тех, кого любишь.

— Но я же согласился с ним! Я кивнул!

— Ты согласился с тем, что нужно быть сильным. И это правда. Слабость не есть добродетель, особенно сейчас. Проблема не в том, что у тебя есть клыки, Алекс. Проблема в том, что ты пытаешься надеть намордник на самого себя. Ты воюешь со своей сутью. И пока ты воюешь внутри, ты уязвим снаружи.

— И что мне делать? — спросил тихо.

— Перестань бороться. Прими его. Тот парень из Минска — это тоже ты. Он циничен? Да. Он жёсткий? Иногда. Но он умеет действовать, когда другие цепенеют. Он не боится грязи. Он нужен тебе. Соедини свою совесть и его зубы. И тогда ты станешь не Тёмным магом, а тем, кем должен быть. Хранителем.

Сидел оглушённый.

Всё это время думал, что поломан. Что во мне сидит монстр. А Дамблдор показал мне, что это просто моя броня и моё оружие.

Внутри стало тихо. Тёмная часть не исчезла, но перестала скалиться. Она словно кивнула, уважительно и спокойно:

«Ну наконец-то. Дошло. Мы в одной команде, шеф. Гермиона бы сказала, что ты идиот, раз понял это только сейчас».

Дамблдор открыл ящик стола и достал пергамент.

— Раз уж мы разобрались с твоей душой, давай разберёмся с твоим телом. Возьми.

Взял лист.

«Разрешение на проживание в замке Хогвартс в летний период 1997 года. Выдано студенту...»

— Зачем? — удивился я. — Я собирался домой. Или в «Дырявый котёл».

— Я хочу, чтобы ты остался здесь, — лицо Дамблдора стало предельно серьёзным. — Времена наступают тёмные, Алекс. Я скоро покину школу... на какое-то время. Замку нужен присмотр. Не учительский, а... внутренний. Инженерный, если угодно.

— Вы хотите, чтобы я был здесь летом? Один?

— Не совсем один. Хагрид, Филч... Но мне будет спокойнее, если здесь будет тот, кто умеет слушать замок. И кто сможет удержать его, если стены начнут дрожать. Твой амулет и твоя Призма здесь нужнее, чем в Лондоне.

Посмотрел мне в глаза, и на миг показалось: он прощается. Он знает что-то, чего не знаю я. Он готовит запасной план, и я — часть этого плана.

— Пригодится, — повторил он свою любимую фразу. — Спрячь это. И никому не показывай до конца семестра. Даже мисс Грейнджер.

Спрятал пергамент в карман.

Вышел из кабинета с чувством, что меня только что пересобрали заново. Я больше не «разбитая чашка». Я — сплав. И, кажется, очень скоро понадоблюсь этому замку.

[Запись из дневника. Середина июня 1997 года. Лаборатория]

Вернулся к нему сразу после разговора с директором. В голове — звенящая ясность, которой не ощущал уже полгода.

Гриндевальд ждал. Стоял у кристалла, заложив руки за спину, смотрел с торжествующей усмешкой. Думал, я сломался. Пришёл за новой дозой силы, чтобы заглушить совесть.

— Вижу, ты был у Альбуса, — произнёс он, скривившись. — Старик снова пел тебе песни о любви и прощении? Пытался загнать твоего волка в клетку?

— Нет, — подошёл к столу, спокойно выдерживая взгляд. — Он объяснил мне, что волк — это не болезнь. Это волкодав. Сторожевой пёс. И он слушает хозяина. А хозяин здесь — я.

Эхо нахмурилось.

— Ты говоришь словами слабака, который боится своего величия. Ты почти перешёл черту, Алекс. Почувствовал вкус власти... Зачем останавливаться? Твоя Тёмная половина хочет свободы.

— Моя Тёмная половина хочет выжить, — отрезал я. — И защитить своих. А ты пытаешься превратить меня в бешеного зверя, которого в итоге просто пристрелят. Мне это не нужно.

Сделал шаг вперёд.

— Ты, наверное, не в курсе, чем закончил твой оригинал. Он проиграл. Потерял всё. И сгнил в собственной тюрьме. Ты думал только о себе, а твои слова об «Общем Благе» — лишь красивая вывеска для диктатуры.

Внутри «минский» согласно кивнул: «Дед прав. Беспредел хорош в меру. Если перегнуть палку, на нас ополчатся все. Нам нужна голова на плечах, а не только кулаки».

— Я больше не буду играть в твои игры, Геллерт, — сказал твёрдо. — Мне нужны знания, а не идеология. Твоя философия «силы ради силы» ведёт в тупик. Я там быть не планирую.

— Ты смеешь... — глаза призрака вспыхнули белым огнём. Он начал расти, нависая надо мной, пытаясь задавить аурой, как делал раньше.

Но я не отшатнулся. Просто положил руку на кристалл.

Теперь я знал, как это работает. Я — Якорь. Я — управляющий узел. А он — всего лишь слепок, память, вплавленная в камень. Призрак, который решил, что у него есть плоть и право голоса. Помеха в эфире. Лишнее сопротивление в цепи.

— Знай своё место, — прошептал я. — Я не уничтожаю тебя. Ты — часть механизма, который вы создали. Но ты здесь не главный.

Сконцентрировался. Это было похоже на то, как перекрываешь вентиль на трубе с высоким давлением. Я перекрыл ему доступ к моему разуму, загоняя обратно в структуру камня.

— Спи. Стань просто справочником. До востребования.

Гриндевальд открыл рот в беззвучном крике, попытался сопротивляться, но моя воля — теперь единая, а не расколотая — была сильнее. Его дёрнуло, скрутило вихрем и начало затягивать обратно в глубину минерала.

Поняв, что проиграл, успел выкрикнуть, и в голосе была злая насмешка напополам с обещанием:

— Глупец! Ты запираешь меня, но ты вернёшься! Когда останешься один в темноте — ты сам позовёшь меня! И я почти рассказал тебе о Дарах Смерти!

Вспышка.

Эхо исчезло внутри.

Кристалл не погас. Он сменил цвет с тревожного, пульсирующего белого на ровный, глубокий синий. Он гудел тихо и стабильно, обеспечивая работу замка и моего амулета.

Про Дары Смерти я пропустил мимо ушей. Мало ли какие сказки он хотел рассказать напоследок.

— Поговорим, когда ты мне действительно понадобишься, — сказал я камню. — А пока — отбой.

Остался в лаборатории один. Но связь с замком никуда не делась — она стала чище. Без помех и чужого шёпота.

Я — Хранитель этого замка.

[Запись из дневника. Тот же вечер. Спальня Когтеврана]

Самое сложное — впереди.

Вошёл в спальню. Парни были на месте: Осси читал, Финн чистил метлу, Ричи раскладывал пасьянс. При моём появлении разговоры стихли. Напряжение висело в воздухе, как грозовая туча. Помнили, как я рявкал на них последние недели.

Поставил на тумбочку пакет с едой, прихваченный с кухни (эльфы подогнали пирожки и бутылку тыквенного сока).

— Парни, — сказал, глядя в пол. — Разговор есть.

Финн отложил метлу, скрестил руки на груди.

— Опять будешь командовать?

— Нет. Извиняться.

Присел на край кровати.

— Вёл себя как последний урод. Знаю. Орал, срывался, строил из себя начальника. Вы этого не заслужили. Вы — друзья, а я об этом забыл. Попутал берега.

— Это точно, — буркнул Осси, но уже без прежней злости. — Какая муха тебя укусила, Алекс?

— Не муха. Целая оса. Вэнс.

Они переглянулись. Это было идеальное объяснение. Понятное любому парню в Хогвартсе.

— Бэт Вэнс, — продолжил я, вдохновенно смешивая правду с ложью. — Она меня прессует. Жёстко. Вы видели, как она ходит за мной? Решила, что я её парень. И не просто парень, а собственность. Контролирует каждый шаг, лезет в душу, устраивает сцены ревности. Я просто... чуть не чокнулся от этого давления. И срывался на вас.

— Оу... — протянул Финн, и в глазах появилось искреннее сочувствие. — Женская тирания. Это страшно.

— Она же маньячка, — подтвердил Ричи шёпотом. — У неё аура как колючая проволока.

— Вот именно. Плюс С.О.В., плюс... личные проблемы. Короче, крыша поехала. Но сейчас я вроде разрулил.

Обвёл их взглядом.

— Вы мне нужны, парни. Без вас я в этом дурдоме не вывезу. Мир?

Финн первым ухмыльнулся и потянулся к пирожку.

— Мир. Но с тебя ящик сливочного пива в «Трёх мётлах», когда выберемся.

— Заметано.

Сидели, жевали пирожки и болтали о квиддиче. Как в старые добрые времена.

Тёмная половина, раньше считавшая их балластом, молчала. Усвоила урок Дамблдора: волкодав-одиночка силён, но выживает стая. А эти ребята, пусть и не бойцы, — моя стая. И я буду их защищать.

Даже если для этого придётся врать им про «страшную Бэт». Надеюсь, она об этом не узнает. Иначе мне точно кранты.

[Запись из дневника. Середина июня 1997 года. СОВ. Экватор]

К середине второй недели мозги начали плавиться. В Минске таких марафонов не устраивали — там экзамены только в выпускном, а тут каждый год как курс молодого бойца. Выживает сильнейший.

Древние руны

Перевод с древнескандинавского. Для кого-то — мёртвый язык и адская зубрёжка, для меня — просто чтение технической документации. Год возни с амулетами и картой не прошёл даром — научился видеть за красивыми закорючками их функционал.

Текст попался про защитные чары (иронично). Видел не слова, а цепь: как руна Эйваз (защита) замыкается на Турисаз (активная оборона). Пока остальные пыхтели над словарями, разбирал текст как монтажную схему. Наблюдатель из комиссии косился подозрительно — слишком быстро строчу.

Нумерология

Вот где отдохнул душой. После всех этих «взмахните и почувствуйте» — чистая, сухая, прекрасная математика.

Министерские задания заковыристые: рассчитать числовую матрицу для предсказания погоды. Но для того, кто щёлкал алгебру в минской школе как орешки, это разминка.

Обнаружил ошибку в самом условии (коэффициент в формуле не сходился). Написал об этом в примечании. Надеюсь, оценят, а не снимут баллы за то, что студент оказался умнее составителя теста.

Уход за магическими существами

После монстров Хагрида (соплохвостов и прочей жути) экзамен показался детским утренником. Вообще, после лесничего любая живность, которая не пытается тебя сжечь, кажется плюшевой игрушкой.

Задача: отличить ёжика от кнарла.

Кнарл — тот же ёж, только параноик. Предложишь еду — решит, что травишь, и разнесёт сад.

Налил молока в блюдце. Один «ёжик» радостно полакал, второй (кнарл) вздыбил колючки и кинулся на угощение как на врага народа.

— Верно определено, — кивнул экзаменатор, похожий на старого лесничего. — Следующий!

Астрономия

Сдавали ночью, на самой высокой башне. Холод, ветер, телескопы.

Задача: заполнить звёздную карту. Тут меня спасла не зубрёжка, а пространственное мышление и любовь к точной механике. Свой телескоп я смазал и откалибровал ещё в сентябре, так что он не скрипел и не дрожал. Юпитер, Венера, созвездия... Для меня это не предзнаменования, а небесная механика. Сдал работу, пока остальные только пытались настроить резкость.

[Запись из дневника. Середина июня 1997 года. Озеро]

Между УЗМС и астрономией выдалось окно. Голова гудела. Нужно было выдохнуть. И мне нужна была она. Соскучился.

Нашёл Гермиону у Чёрного озера. Сидела под раскидистым буком, обложившись конспектами (у шестого курса тоже экзамены, хоть и не С.О.В., но Грейнджер есть Грейнджер — готовится так, будто завтра конец света).

Подошёл тихо. Трава глушила шаги — или это уже кошачьи привычки сказываются.

— Привет, — сел рядом, отводя ветку.

Она дёрнулась, выныривая из учебника по рунам. Улыбнулась — немного устало, но тепло.

— Привет. Ты как? Готов к завтрашнему?

— Всегда готов! — отчеканил я на автомате. Старый пионерский отзыв вылетел сам собой, прежде чем я успел подумать. — Главное — не перепутать все спутники Юпитера.

Достал из-за спины букет. Не трансфигурированный, не наколдованный. Самый настоящий. В мире магов, где всё по щелчку, простые вещи ценятся дороже. Полевые цветы, которые полчаса собирал на опушке Запретного леса, рискуя получить нагоняй от Хагрида или стрелу в мягкое место от кентавров. Ромашки, синие колокольчики. Простые.

— Это тебе.

Гермиона ахнула, отложила перо. Уткнулась лицом в цветы.

— Алекс... Они пахнут летом.

— И немного лесом. Прости, что вёл себя как идиот последние недели. Мне нужно тебе кое-что рассказать.

Взял её руку. И рассказал.

Не про записку Дамблдора (этот секрет остался в кармане), а про себя. Про то, как разрывался на части. Про то, как пытался убить в себе человечность, потому что думал, что только монстр может выжить. И про визит к директору.

— Он объяснил мне, — говорил, глядя на воду. — Что моя «Тьма» — это не зло. Это просто... инстинкт. Инстинкт волкодава. Того, кто скалится на чужих, чтобы защитить своих. Я пытался надеть на него намордник, а надо было просто перестать бояться самого себя.

Гермиона слушала молча, перебирая стебли цветов.

— Значит, теперь ты... в порядке? — спросила она тихо.

— В норме. Честно, таким нормальным себя давно не чувствовал.

Прислушался к себе.

В голове было тихо.

Раньше, в такие моменты, «минский» голос обязательно вставил бы ехидный комментарий: «Ну что ты разнюнился? Давай, действуй, пока она добрая». Или начал бы накручивать паранойю.

Но сейчас чужого голоса не было.

Была просто моя собственная, спокойная мысль:

«Она красивая. И я хочу быть с ней. И если кто-то попытается её обидеть, я сломаю ему руки. Спокойно, без истерики, просто потому что так надо».

Это было не нашёптывание. Это было моё решение. Моя природа. Две части сплавились в один монолит.

— Прости меня, — сказал я, глядя ей в глаза. — За то, что пугал. За библиотеку. За то, что отталкивал.

— Я и не злилась, просто испугалась за тебя, — она подалась вперёд, коснулась моей щеки ладонью. — Я просто хочу, чтобы ты был собой.

— Я собой и стал. Наконец-то.

Мы гуляли вдоль берега, пока солнце не начало садиться, окрашивая воду в багровый цвет. Болтали о ерунде — о том, что Рон смешно ест, о планах на лето (я старательно обходил тему, что никуда не поеду), о магловских фильмах.

Целовались под ивой, и это было... правильно. Без надрыва, без желания что-то доказать или присвоить. Просто двое людей, которым хорошо вместе.

Когда стало совсем темно, обнял её за плечи, укрывая мантией.

— Знаешь, Гермиона, — сказал я. — Что бы ни случилось завтра на экзамене... или вообще... этот вечер у нас никто не отнимет. Он записан. Здесь, — коснулся виска. — И здесь. — Я приложил руку к груди, там, где билось сердце.

— Никто, — эхом отозвалась она.

Мы шли к замку, держась за руки.

Темнота скрывала нас, но мне было плевать, если кто-то увидит.

Спокойствие. Сила.

Я был готов. И к экзаменам, и ко всему тому, что ещё подкинет мне жизнь.

[Запись из дневника. Конец июня 1997 года. СОВ. Финал]

«Бороться и искать, найти и не сдаваться».

Эту фразу прокручивал в голове как мантру. Потому что батарейка садилась. Последние рывки. Самые важные предметы. Ещё один шаг до каникул.

История магии

Два часа писал про восстания гоблинов 1612 года под присмотром строгого наблюдателя. В голове каша: этих восстаний была куча, одни назывались бунтами, другие — войнами, главное — не перепутать, кто кому и что отрубил. Жара, монотонный скрип перьев, пыль веков. Чуть не уснул прямо на пергаменте. Написал всё, что помнил, и ещё немного приврал для объёма, добавив «аналитики» и геополитики. Ощущение, что сдал на «Удовлетворительно», и слава Мерлину. Кому нужна история, когда творится такая современность?

Зельеварение

Слизнорта в классе не было — только комиссия. Но чувствовалось, что он где-то рядом, переживает за своих «слизней».

Варили укрепляющий раствор.

Тут я был в своей стихии. За четыре года Снейп вколотил в меня базу, а Слизнорт отшлифовал нюансы. Никакой интуиции и «щепоток на глаз». Использовал то, что работало безотказно: логику и физику процесса. Просто знал, как нужно и почему именно так.

Вместо таймера — собственный пульс (успокоил дыхание, чтобы считать секунды ровно). Вместо термометра — внимательность: я знал, что критическая точка реакции — это когда пузырьки становятся мелкими, как бисер. Как только пар менял оттенок, я убавлял огонь, не давая смеси перегреться. Это была чистая химия.

Зелье вышло идеального бирюзового цвета, прозрачное, как слеза. Экзаменатор понюхал, одобрительно хмыкнул и поставил жирную галочку в списке. «Превосходно» в кармане. Мысленно вычеркнул ещё один пункт.

Прорицание

Полный провал. Или успех? Сюда бы Ричи с его талантом видеть ауры. А мне с этой дисциплиной без пол-литра (чая) не разобраться. Права была Гермиона, когда бросила этот предмет. Видимо, у нас «зашоренность сознания» или как там это называется.

Ситуация — чистый абсурд. Весь год Флоренц учил нас смотреть на звезды и жечь шалфей, объясняя, что будущее написано на небе, а не в посуде. А на экзамене сидит сухая ведьма из Министерства, похожая на воблу, и требует пялиться в хрустальный шар. Бюрократия непобедима: программа стандартная, и плевать, кто тебя учил — мудрый кентавр или городская сумасшедшая (хоть и с вкусным чаем).

Честно старался увидеть хоть что-то, кроме собственного искажённого носа. Сначала был туман. Потом дым. А потом воображение, измученное бессонницей и паранойей, начало рисовать образы. Мне показалось, что в глубине стекла что-то рухнуло. Тень с высокой башни.

— Я вижу... падение, — ляпнул я первое, что пришло в голову (и чего я подсознательно боялся).

Ведьма оживилась, скрипнула пером:

— Чьё? Врага? Или курса галлеона?

— Просто... падение. В темноту.

Она записала что-то в блокнот с непроницаемым лицом.

Не знаю, зачтут ли это. Скорее всего, просто нервы сдают и проецируют страхи на стекло. Слишком много думаю о плохом и мало сплю.

Защита от Тёмных Искусств (Практика)

Несмотря на тренировки с Эхом и муштру Снейпа, этот экзамен оказался самым сложным. Психологически.

Нужно было продемонстрировать контрзаклятия, отражение сглазов и... изгнание боггарта.

Профессор Тофти кивнул на шкаф.

Дверь распахнулась.

Боггарт выскочил наружу. Мне уже доводилось видеть их: у Люпина, у лже-Грюма. Но тогда мой страх был другим.

А сейчас он превратился в меня самого.

Только у того, второго Алекса, глаза были чёрными, пустыми, а руки — по локоть в крови. Он стоял и ухмылялся той самой улыбкой, которой улыбается Эхо Гриндевальда. В руке сжимал мою палочку, направленную мне же в грудь.

Тофти ахнул.

Я замер на секунду. Это был мой страх. Потерять себя. Стать тем, кем хочет видеть меня Эхо. Стать чудовищем ради «Общего Блага». Таким бы я стал, если бы пошёл по пути Тьмы до конца.

Но я уже принял себя. Я знал разницу между защитником и убийцей.

Собрал волю в кулак. Закрыл глаза и улыбнулся.

— Риддикулус!

Хлопок.

«Тёмный я» вдруг поскользнулся на банановой кожуре, взмахнул руками и нелепо шлёпнулся, рассыпавшись кучей грязного белья.

— Отличная... кхм... реакция, — проскрипел Тофти, ставя галочку дрожащей рукой. — Но очень... специфический страх, молодой человек.

Вышел из кабинета на ватных ногах.

Экзамены закончились. Я свободен.

Но чувство, что настоящий экзамен ещё впереди, не отпускало.

[Запись из дневника. Конец июня 1997 года. Ванная старост]

Последний экзамен сдан. Ещё пара дней. Впереди — только пир и поезд домой.

Но у меня оставался ещё один долг. Дело, которое нужно было давно закрыть.

Избегал Бэт Вэнс как мог. Прятался под мантией из лоскутков, менял маршруты, сверялся с Картой каждые пять минут. Но вечно бегать нельзя, особенно когда вы живете в одной башне.

Она поймала меня там, где я меньше всего ждал засады — в ванной старост. Зашёл просто умыться ледяной водой (жара стояла невыносимая), а дверь за спиной щёлкнула, запертая заклинанием.

Обернулся.

Бэт стояла у витражного окна. На ней была не школьная форма, а лёгкая шёлковая мантия, больше похожая на халат. Волосы распущены. В полумраке, подсвеченная разноцветными бликами, она выглядела эффектно — настоящая femme fatale из нуарного детектива.

— Мы не закончили, Алекс, — сказала она тихо, подходя ближе.

Прислонился к раковине, скрестив руки на груди. Оценил дистанцию.

— Я думал, мы всё выяснили, Бэт.

— Ты выяснил. А я — нет.

Подошла вплотную. Её пальцы коснулись моей руки, поползли вверх к плечу.

— Ты ведь хочешь меня, — прошептала она. — Я видела, как ты смотрел тогда, на матче. Я чувствовала это в гостиной. Зачем ты сопротивляешься? Грейнджер далеко. Она в своей гриффиндорской башне. А мы здесь. Мы похожи, Алекс. Мы оба умные, циничные... Мы были бы идеальной парой.

Снял её руку со своего плеча. Спокойно, но твёрдо.

— Нет, Бэт. Мы не пара.

Её глаза сузились. Маска соблазнительницы треснула, проступила злость.

— Ты думаешь, ты такой благородный? — прошипела она. — А если я пойду к ней? Сейчас же? И расскажу всё. Про то, как ты обнимал меня на трибуне. Про то, как мы сидели у камина. Про то, как ты смотрел на меня, когда я наклонялась к твоему эссе. Я распишу это так, что твоя правильная Гермиона тебя на порог не пустит. Она поверит мне, Алекс. Девушки всегда чувствуют, когда парень даёт повод. А ты давал.

Внутри шевельнулась Тёмная часть. Не истерила, как раньше, а холодно оценила угрозу: «Шантаж. Глупо. Она блефует от отчаяния».

Смотрел на неё и не чувствовал страха. Только усталость и... жалость.

— Иди, — сказал ровно и буднично. — Рассказывай.

Она замерла, не ожидая такого ответа.

— Что?

— Иди и говори. Валяй. Хочешь разрушить мою жизнь? Пробуй. Но подумай вот о чём, Бэт.

Сделал шаг к ней, заставив её отступить.

— Допустим, ты это сделаешь. Допустим, она поверит и бросит меня. Ты правда думаешь, что после этого я прибегу к тебе? Что я буду с тобой?

Усмехнулся.

— Я буду ненавидеть тебя. Я буду презирать тебя. Ты получишь не парня, а врага. Тебе это нужно? Я больше никогда с тобой не заговорю.

Молчала. Губы дрожали. Весь её боевой запал улетучивался под моим спокойным взглядом.

— Зачем ты это делаешь? — спросил уже мягче. — Зачем ломаешь комедию? Я же знаю тебя, Элизабет. Пять лет бок о бок.

— Ничего ты не знаешь... — огрызнулась она, но в голосе были слезы.

— Знаю. Ты не коварная совратительница. Ты не интриганка из слизеринского романа. Ты — Бэт Вэнс. Отличница. Староста, которая помнит дни рождения всех первокурсников. Девочка, которая плакала на подоконнике из-за убитой семьи и гладила кота, потому что ей было одиноко.

Всхлипнула и закрыла лицо руками.

— Я просто хотела... чтобы ты выбрал меня. Не как напарницу. А как... как её. Почему она, Алекс? Почему всегда она?

— Потому что я люблю её, — сказал я просто. — Это не химия, не расчёт. Это факт. Как гравитация.

Подошёл и, поколебавшись секунду, обнял её. Не как девушку, а как друга. По-братски. Она уткнулась мне в плечо и заплакала — тихо, горько, смывая с себя эту наносную стервозность.

— Прекрати играть роль, Бэт, — сказал ей в макушку. — Тебе не идёт быть злой. Ты хорошая. Ты милая, добрая и чертовски умная. И где-то ходит парень, который сойдёт с ума именно от настоящей тебя, а не от этой «роковой женщины», которую ты пытаешься изображать.

— Ты так думаешь? — глухо спросила она.

— Я знаю. Я, может, и идиот, но в людях разбираюсь.

Отстранил её, взял за плечи и посмотрел в глаза. Тушь потекла, но теперь она была красивее, чем пять минут назад. Потому что была живой и настоящей.

— Мне не нужна любовница, Бэт. И мне не нужен враг. Мне нужен мой друг. Моя напарница Элизабет, которая прикрывала меня перед Флитвиком и помогала с астрономией. Ты мне нужна. Как друг.

— Друг... — она криво улыбнулась, вытирая щёки. — Звучит как утешительный приз.

— Это самый ценный приз в наше время, — серьёзно ответил я. — Война на пороге. Нам нужно держаться вместе. Свои должны быть со своими. Ты со мной?

Она долго смотрела на меня. Потом выдохнула, поправила растрепавшиеся волосы и запахнула мантию, застёгивая её на все пуговицы. Словно застегнула броню. Но взгляд стал теплее.

— С тобой, К... — хмыкнула она привычным тоном. — Иди уже к своей Грейнджер. Пока я не передумала и не сняла с тебя баллы за нарушение формы одежды.

— Есть, мэм!

Вышел из ванной с чувством невероятной лёгкости.

Я не просто отбился. Я, кажется, приобрёл союзника. И спас хорошего человека от превращения в стерву. Десять баллов Когтеврану.

Гриндевальд учил ломать. Дамблдор учил договариваться.

А я, кажется, научился просто быть человеком.

Часть тринадцатая. Падение башни и Слово пацана для Уизли.

[Запись из дневника. 30 Июня 1997 года. Ночь, когда погас свет]

Ложился спать с чувством, что проблемы решены и скоро домой.

Проснулся от боли.

Амулет на груди не просто грелся — он жёг кожу, как раскалённый утюг. В висках стучал набат: «Враг. Враг внутри. Контур нарушен». Такое было впервые — замок никогда не кричал так громко.

Вскочил, путаясь в одеяле. В спальне тихо, парни спят.

Натянул джинсы и мантию дрожащими руками. Что же случилось?

Выскочил в коридор. Пусто. Но эта тишина была обманчивой, как затишье перед цунами. Замок дрожал — мелкой, противной дрожью, которую чувствовал только я.

Нырнул в нишу. Перекид.

Манул — зверь ночной, он чувствует вибрации пола. И пол ходил ходуном. Где-то наверху, ближе к Астрономической башне, гремело.

Помчался туда. Лапы скользили на поворотах.

Подбегая к лестнице на восьмой этаж, врезался в стену... тьмы.

Чёрная, густая, непроницаемая мгла. В нос ударил знакомый химический запах.

Перуанский порошок.

Сердце ухнуло. Вспомнил того мелкого слизеринца, которому продал партию пару месяцев назад.

«Молодец, Алекс. Ты сам продал им дымовую завесу. Поздравляю, бизнесмен. Теперь ты слеп». Конечно, он мог купить и напрямую у Уизли, но интуиция подсказывала, что это мой товар сработал против меня.

Ориентируясь на слух и нюх, проскочил опасную зону. Добрался до места, где должна быть стена.

Перекинулся обратно.

Вслепую нащупал гобелен.

Дверь с шестерёнкой открылась.

Влетел внутрь, заперся.

Здесь, в Лаборатории, тоже всё тряслось. С потолка сыпалась пыль. Кристалл в центре комнаты пульсировал тревожным алым светом.

Подбежал к столу и достал Карту.

Развернул пергамент.

И похолодел.

Коридоры верхних этажей кишели красными точками. Имена мне незнакомые, но звучали жутко: Амикус Кэрроу, Алекто Кэрроу, Фенрир Сивый (про оборотня читал в газетах).

Они были везде.

А навстречу им, пытаясь удержать оборону, двигались зелёные точки.

Рон Уизли. Джинни Уизли. Невилл Долгопупс. Профессор Люпин. И ещё какие-то незнакомые имена — видимо, защитники, о которых я не знал, но раз зелёные — значит, свои.

Там шла нешуточная драка.

Магия вторженцев была грязной, разрушительной. Они не просто шли — они ломали защиту Хогвартса, взрывали перекрытия. Древние чары стонали.

Амулет на груди раскалился добела.

Меня скрутило. Я понял: если сейчас не вмешаюсь, замок начнёт складываться внутрь себя.

Упал на колени перед кристаллом. Положил руки на горячую поверхность камня.

Контакт.

В голове тут же раздался знакомый насмешливый голос. Я сам открыл канал.

«Вернулся? — прошелестел Гриндевальд. — Я же говорил. Когда станет страшно, ты придёшь».

— Заткнись и помогай! — мысленно рявкнул я. — Замок под угрозой!

«Держи каркас! — скомандовал Эхо, мгновенно став серьёзным. — Перенаправь потоки в фундамент! Если не удержишь — школа станет братской могилой!»

В глазах потемнело. Больше не мог сопротивляться.

Сознание вылетело из тела.

Слился с кристаллом. Стал замком.

Чувствовал, как по моим «венам»-коридорам бегут люди. Чувствовал всех, кто был в замке. Чувствовал взрывы у Астрономической башни. Чувствовал, как заклинание Пожирателя ударило в стену, и кладка захотела обрушиться на защитников (среди которых была Джинни!).

Удержал её. Заставил камень застыть вопреки гравитации.

Блокировал лестницы, чтобы враги путались. Гасил вибрацию, впитывая её в себя, в амулет, в своё тело, лежащее на полу.

А потом...

Наверху, на самой высокой башне, что-то оборвалось.

Главный узел погас.

Словно выключили солнце.

Дамблдор.

Я не видел этого глазами, но почувствовал через боль замка. Как его магия, тёплая, мощная, добрая, которая пропитывала эти стены, просто исчезла. Растворилась в ночи.

Замок взвыл. Это был стон ребёнка, оставшегося сиротой.

Связь оборвалась. Основного источника питания больше нет. Теперь вся тяжесть древних стен легла на меня. На мой амулет и Призму.

— Держу... — хрипел я (или сам замок). — Я держу...

Почувствовал, как Снейп и Малфой бегут прочь из замка. Как за ними несётся Гарри.

Как Пожиратели покидают территорию.

Всё кончено.

Меня вышвырнуло обратно в тело.

Очнулся на полу Лаборатории. Из носа шла кровь, заливая мантию. Амулет дымился, Призма внутри него потемнела, стала почти чёрной, но не треснула. Выдержала.

Поднялся, шатаясь. Применил Эпискей, остановил кровь.

Внутри меня была дыра. Размером с этот замок.

Чувствовал пустоту там, где раньше ощущалось присутствие директора. Не хотел в это верить.

Выбежал в коридор. Тьма рассеялась. Пыль оседала.

Встретил их внизу.

Гермиона и Джинни. Живые. Грязные, в копоти, Джинни прижимала руку к боку, но стояла на ногах.

Гермиона увидела меня. Её лицо было серым от пыли и страха.

— Алекс... ты в порядке? — она бросилась ко мне. — Метка! Над башней Метка! Гарри побежал за Снейпом... Пожиратели смерти были в замке.

Посмотрел на них. Я знал. Замок сказал мне, что Хозяина больше нет. Но язык не поворачивался это произнести. Если я скажу это вслух — это станет правдой.

— Не знаю, — соврал я хрипло. — Пойдёмте. Нам надо на улицу.

Мы вышли во двор.

Там собралась толпа. Студенты в пижамах, преподаватели. Все стояли кругом, боясь подойти ближе.

Хагрид шёл медленно, прижимая к груди тело. Ревел, как раненый зверь, и слёзы текли по его бороде.

Увидел.

Тело директора. Сломанные очки-половинки. Мантия, расшитая звёздами, теперь в пыли. Руки и ноги лежали неестественно, как у сломанной куклы.

В памяти яркой вспышкой возникло воспоминание. Август 1992 года. Солнечный день в Косом переулке.

Мы сидим в кафе Флориана Фортескью. Дамблдор в дурацкой лиловой шляпе покупает мне огромное лимонное мороженое. Он улыбается, и глаза его сияют.

«Не бойся, Алекс. Ты не один. Хогвартс станет твоим домом. А магия... магия — это чудо, если найти к ней правильный ключ».

Тогда он казался мне бессмертным добрым волшебником из сказки.

Горло перехватило спазмом. Глаза защипало. Я не плакал уже лет пять, но сейчас по щекам текли слёзы.

«Прощайте, дедушка. Спасибо вам. За всё».

Амулет на груди тихо вибрировал, словно тоже прощался с создателем.

В этот момент появился Гарри. Он подошёл к телу, опустился на колени. Гермиона прижала ладонь ко рту, подавляя рыдание.

Только сейчас, глядя на Гарри, я позволил себе поверить до конца. Великого волшебника не стало. Увидел, как Гарри подобрал что-то возле тела (медальон?), но не придал этому значения.

Проводил девочек до Больничного крыла. Им нужна была помощь. А мне нужно было выполнить долг.

Я — староста. Я — Хранитель. Не могу позволить себе раскиснуть сейчас.

В гостиной Когтеврана была паника.

Бэт Вэнс стояла у окна, бледная как смерть. Из башни Когтеврана Метка была видна лучше всего.

Увидев меня — грязного, с окровавленным лицом, — она вздрогнула.

— Алекс... Это правда? — спросила она шёпотом. — Я видела вспышку... Он упал?

— Да, Бэт, — сказал я громко, чтобы слышали все. Голос был чужим, деревянным. — Директор погиб.

Зал ахнул. Кто-то закричал.

— Тихо! — рявкнул я. — Всем слушать меня! Враги ушли. Мы в безопасности. Пока мы в башне — нас не тронут. Старосты, проверить списки! Никто не выходит.

Мы работали на автомате. Рассаживали детей, успокаивали, раздавали шоколад (остатки запасов).

Когда все утихли, мы остались у камина одни.

Бэт опустилась в кресло, закрыв лицо руками.

— Что теперь будет, Алекс? Без него...

Посмотрел на свой амулет. Он остыл, но тяжесть осталась.

— Не знаю, Бэт. Но мы ещё здесь. Стены стоят. А значит, Хогвартс жив.

Сел на ковёр и уставился в потухшие угли.

Детство кончилось сегодня ночью. Окончательно. Война дошла до нашего дома.

[Запись из дневника. Утро после битвы. Коридор у Больничного крыла]

Сидел на полу в коридоре, прислонившись спиной к прохладной стене. Внутрь не заходил — там было слишком много людей, и я чувствовал себя лишним.

Достал Карту. В Больничном крыле было скопление точек. Но я искал только одну.

Гермиона Грейнджер.

Точка дёрнулась и поползла к выходу.

Спрятал пергамент.

Дверь тихо скрипнула. Вышла она.

Выглядела прозрачной. Глаза сухие, красные, губы искусаны в кровь.

Встал ей навстречу. Шагнула ко мне и уткнулась лбом в плечо. Без слёз. Просто чтобы почувствовать опору.

— Ты как? — спросил тихо, гладя её по спутанным, пахнущим гарью волосам. — Ты цела?

— Я... да. Физически, — голос был глухим, ломким. — Алекс... это был Снейп.

Замер. Рука на её плече остановилась.

— Снейп?

— Да. Он убил Дамблдора. Авада Кедавра. Прямо в сердце. Гарри видел всё... Он был там, под мантией.

Внутри всё похолодело.

Северус Снейп. Профессор, которого я уважал больше многих. За жёсткость, за профессионализм. Считал его человеком долга.

Ошибся.

— Но как они вошли? — спросил я, чувствуя, как внутри зарождается липкий страх. — Защита замка... Барьеры не были сломаны снаружи. Я бы почувствовал.

Гермиона отстранилась и посмотрела мне в глаза. В её взгляде была пугающая пустота.

— Исчезательный шкаф. В Выручай-комнате. Малфой чинил его весь год. Второй такой же стоит в «Горбин и Бэркс». Он создал коридор сквозь защиту школы.

Мир качнулся.

Исчезательный шкаф. Чёрт.

В памяти вспышкой возник тот день. Малфой, бледный и трясущийся. Пергамент на столе.

«Мне нужно знать, что это за узел...»

Я сам подтвердил ему, что он на верном пути. Не остановил его и даже открыл ему комнату, когда он плакал, думая, что помогаю парню пережить стресс. А я помог ему построить мост для убийц.

— Неужели никто не знал? — вырвалось у меня. — Неужели Дамблдор не видел, что происходит?

Гермиона горько усмехнулась.

— Гарри знал. Он твердил об этом весь год. Он ходил к Дамблдору, к Макгонагалл, к мистеру Уизли... Он говорил, что Малфой — Пожиратель, что он что-то замышляет.

Шмыгнула носом.

— Но никто ему не верил. Мы... Я тоже говорила, что это паранойя. А Дамблдор... он просто говорил, что доверяет Снейпу.

Меня накрыло осознанием.

Гарри было не всё равно. Он следил, он переживал, он пытался достучаться.

А я? Я видел схему своими глазами. Знал про комнату. Но мне было плевать. Я был так занят собой — своими алмазами, своей «Тьмой», своими комплексами, — что просто отмахнулся от реальности.

Мой грех не в том, что я «пожалел» врага. А в том, что я был равнодушен. Из-за моего «инженерного диагноза» Малфой понял, что шкаф можно починить.

Я — соучастник. Косвенный, слепой, тупой соучастник.

— Алекс? — она сжала мою руку. — Ты чего? Ты весь побелел.

Сглотнул ком. Нельзя ей говорить. Не сейчас. Она не выдержит, если узнает, что я своими руками подсказал Малфою решение.

— Просто... — выдавил я хрипло. — Недооценил их. Всех. И Малфоя, и Снейпа. Думал, я всё контролирую. А оказалось, я ничего не видел.

— Мы все не видели.

Обнял её крепче, пряча лицо в её волосах, чтобы она не видела моих глаз.

— Иди к ним, — шепнул я. — Им ты сейчас нужнее. Гарри нужен друг. А мне... мне надо проверить посты. Школа устояла, но защита всё ещё нестабильна.

— Ты в порядке?

— Буду. Иди.

Она ушла обратно в палату.

Остался в коридоре один. Прислонился затылком к холодному камню и закрыл глаза.

Дамблдор погиб, спасая душу ученика.

А я чуть не погубил школу своим эгоизмом.

Я выучил урок, профессор. Самый страшный враг — это не Тёмный Лорд. Это собственное равнодушие.

И теперь мне с этим жить.

[Запись из дневника. Накануне похорон. Библиотека.]

Замок готовится к прощанию. Атмосфера давящая, как перед грозой. Все ходят тихо, говорят шёпотом. Кого-то забрали родители сразу после битвы, кто-то остался вопреки всему.

Нашёл Гермиону в библиотеке. Она сидела за дальним столом, обложенная подшивками старых газет. Глаза красные, но вид решительный. Она искала ответы. Это её способ справляться с горем — структурировать хаос.

Сел рядом.

— Что ищем?

— Подтверждение, — ответила она, листая пожелтевшие страницы «Пророка» за 60-е годы. — Гарри сказал, что Снейп назвал себя Принцем-полукровкой. Я должна понять, почему.

Молча придвинул к себе стопку газет. Мы работали в тишине, как два следователя в архиве.

— Смотри, — она ткнула пальцем в заметку. — Мы уже видели это фото. Эйлин Принц. Капитан команды по плюй-камням.

— Видели. И что?

— А теперь смотри сюда.

Развернула выпуск «Пророка» за другой год. Раздел объявлений о бракосочетаниях. Маленькая, неприметная заметка.

«Эйлин Принц сочеталась браком с маглом Тобиасом Снейпом».

Пазл сложился.

— Снейп, — прошептал я. — Тобиас Снейп. Отец-магл. Мать — чистокровная волшебница из рода Принц.

— Полукровка, — закончила за меня Гермиона. — Принц-полукровка.

Откинулась на спинку стула, глядя в потолок.

— Он взял фамилию матери как титул. Он гордился тем, что он «Принц», и ненавидел свою магловскую половину. Это прозвище... оно пропитано гордыней и стыдом одновременно.

Посмотрел на заметку.

Северус Снейп. Человек, который учил нас точности. Который создал Сектумсемпру — заклинание, разрезающее врагов на куски. Который спас Малфоя от своего же изобретения, чтобы потом убить Дамблдора.

— Он гений, — признал я с горечью. — Злой, сломанный гений.

— Он предатель. И Пожиратель смерти, — жёстко сказала Гермиона, захлопывая подшивку. Пыль взметнулась в луче света. — И теперь мы знаем его настоящее имя.

Мы сидели в тишине. Загадка учебника была решена, но от этого становилось только гаже. Тот, чьим талантом восхищался Гарри (и я, чего уж там), оказался убийцей директора.

Накрыл её руку своей.

— Пойдём отсюда. Здесь слишком много пыли и мёртвых новостей.

Завтра похороны. А потом... потом начнется совсем другая история.

[Запись из дневника. Начало июля 1997 года. Белая гробница]

Похороны были... белыми. Непривычно. Не так, как у нас дома, где смерть — это чёрный и красный цвет.

Здесь — слепящее июльское солнце, белые стулья у озера, белая мраморная гробница. Всё это казалось нереальным, как пересвеченная фотография. Сюрреализм. Мозг отказывался верить, что в Хогвартсе вообще может происходить такое.

Сидел среди когтевранцев. Бэт была рядом, прямая и строгая в трауре, сжимала платок так, что побелели костяшки. Парни — Осси, Финн, Ричи — притихли, опустив головы. Даже Полумна не улыбалась, разглядывая что-то невидимое в воздухе над гробом.

Слушал речи, но слова пролетали мимо. В голове стоял гул.

Искал глазами своих.

Нашёл Гермиону. Она сидела в первом ряду, рядом с Гарри и Роном. Её плечи вздрагивали. Плакала беззвучно, закрыв лицо руками. Рон что-то неуклюже шептал ей, гладил по спине. Хотелось встать, подойти, отодвинуть Уизли и обнять её самому, закрыть от всего этого кошмара. Но сейчас было не время и не место. Пришлось сжать кулаки и сидеть смирно.

Рядом была Джинни. Бледная, как мел, губы сжаты в тонкую линию. Не плакала — держалась. Гриффиндорская сталь. Нам так и не удалось с ней толком поговорить из-за суматохи последних дней.

Смотрел на кентавров, вышедших из леса и вскинувших луки в последнем салюте. На русалок, поднявшихся из воды и поющих свою жуткую, тоскливую песню.

Весь магический мир пришёл проститься с тем, кто держал это небо на своих плечах. Теперь его нет. И эта тяжесть ложится на нас.

Когда всё закончилось и толпа потянулась к замку, увидел, как Гермиона отошла к кромке воды, чуть в стороне от остальных. Понял — пора.

[Запись из дневника. Сразу после похорон. У озера]

Подошёл. Встал рядом.

— Всё кончилось, — сказала она, не глядя на меня.

— Нет, — ответил я. — Всё только начинается.

Она повернулась. Взгляд — взрослый, жёсткий. Уже не школьница. Она солдат.

— Мы не вернёмся, Алекс. В следующем году. Мы бросаем школу.

Сердце пропустило удар. Чувствовал, что так будет. Но услышать это вслух...

— Вы?

— Гарри, Рон и я. У Дамблдора было задание. Мы должны закончить то, что он начал. Найти... кое-что. И уничтожить.

— Я пойду с вами, — вырвалось само собой. — Я могу помочь. Знаю боевую магию, умею...

— Нет! — она схватила меня за руки, сжимая их ледяными пальцами. — Нельзя. Это только для нас троих. Это слишком опасно, и ты не знаешь... ты не знаешь всего. И Гарри не согласится. Он и нас не хотел брать. Но мы его лучшие друзья. Его семья.

Хотел поспорить. Сказать, что мне плевать на Гарри и его геройские комплексы.

Но в голове прозвучал голос Дамблдора: «Замку нужен присмотр. Твой амулет здесь нужнее, чем в Лондоне».

Я — Хранитель. Мой пост здесь. Если уйду, Хогвартс останется беззащитным. Снейп сбежал, но Пожиратели вернутся. И тогда школа падёт.

— Я понимаю, — сказал глухо.

Гермиона всхлипнула. Бросилась мне на шею, уткнувшись лицом в мантию.

— Я так боюсь, Саша... Я не хочу уходить. Хочу быть здесь, с тобой... Но я должна.

— Знаю. Ты не сможешь иначе. Иначе ты не была бы Гермионой Грейнджер.

Гладил её по волосам, запоминая этот момент. Запах, тепло, дрожь плеч.

— Буду ждать, — сказал ей в макушку. — Сколько потребуется. Я когтевранец, у меня много терпения.

Притянул её к себе. Поцеловал.

В этом поцелуе был вкус соли и отчаяния. Мы прощались. Может быть, навсегда.

— Береги себя, — оторвавшись, прошептал я. — И присматривай за этими двумя героями. Без тебя они наломают дров и попадут в беду в первый же день.

— Обещаю.

Отстранилась. Медленно, разрывая невидимые нити.

— Я люблю тебя, Алекс.

— Я люблю тебя, Гермиона.

Гермиона развернулась и пошла к воротам, где её ждали Гарри и Рон. Ни разу не оглянулась.

Смотрел им вслед. Рон что-то сказал ей, положил руку на плечо.

И тут меня накрыло. Холодное понимание.

Я остаюсь. Она уходит в пекло. И рядом с ней будет только он.

Мне нужно было получить гарантии.

[Запись из дневника. Через пять минут. Дорога к воротам]

Рванул следом.

— Уизли! Стой! — крикнул я, видя, что они уже почти у ворот.

Остановились всей троицей. Гарри обернулся, нахмурившись, рука дёрнулась к палочке, но Гермиона положила ладонь ему на локоть, удерживая. Перехватил её взгляд и коротким жестом показал: «Не вмешивайся». Она поняла.

Рон отделился от друзей. Глаза красные, вид помятый, но челюсть сжата упрямо.

— Чего тебе, К...? Не сейчас.

— Сейчас, — подошёл вплотную. — Отойдём. На пару слов.

Затащил его за ствол старого вяза, скрывая от глаз остальных.

Схватил за лацканы парадной мантии и резко, с силой, впечатал спиной в кору.

Рон охнул, попытался вырваться, рука метнулась к карману.

— Убери палку, — произнёс тихо и жёстко, глядя ему в глаза. — Я не драться пришёл. Слушай сюда.

Он замер, глядя на меня со смесью испуга и злости.

— Ты что творишь?!

— Гермиона сказала, вы уходите, — продолжил я, игнорируя его возмущение. — И я знаю, что это не прогулка. Я весь год читал про «Избранного» и Пожирателей. Не знаю, что у вас там за дела, но там будет ад. Поттер вечно лезет в самое пекло и вас за собой тащит.

Рон отвёл взгляд, перестав сопротивляться.

— Это не твоё дело...

— Это моё дело, потому что она идёт с вами! — тряхнул его так, что голова мотнулась. — Послушай меня, Рон. Я остаюсь здесь. Я не могу пойти с вами, я не часть вашего «трио». У меня обязательства перед замком. Но ты будешь там. Рядом с ней.

Приблизил лицо к его лицу.

— Я знаю, что ты к ней чувствуешь. Не ври мне. Я пять лет наблюдаю за вами. Видел, как ты на неё смотришь. Ты любишь её.

Уизли вспыхнул, уши стали пунцовыми, он открыл рот, чтобы возразить, но я перебил:

— Заткнись и слушай. Мне плевать, друзья вы или уже больше. Мне важно одно: она будет под ударом. Гарри — цель номер один. А Гермиона... Я знаю её. Она полезет в огонь следом за ним, чтобы спасти и проконтролировать, чтобы он не наломал дров.

Сжал кулак на его груди, комкая ткань мантии.

— Дай мне слово. Мужское слово. Что ты будешь прикрывать её спину. Что не сбежишь, когда станет страшно. Что не бросишь её, даже если вы, как обычно, поссоритесь, даже если будете голодать или ранены. Ты защитишь её. Ценой своей жизни, если придётся.

Рон смотрел на меня. В его глазах страх сменился чем-то другим. Осознанием. Он увидел, что я не ревную сейчас. Я доверяю ему самое дорогое.

Он расправил плечи. Взгляд стал твёрдым.

— Я... Я люблю её, — выдохнул он тихо, впервые признавая это вслух при мне. — Я никогда её не брошу. Обещаю.

— Смотри мне, Уизли, — разжал руки, отпуская его, но продолжая сверлить взглядом. — Я запомнил. Если с её головы упадёт хоть волос по твоей вине... или если ты струсишь... Я найду тебя. Из-под земли достану. И тогда Волдеморт покажется тебе добрым дядюшкой.

Поправил ему мантию, стряхнул невидимую пылинку.

— Береги её, Рон. Она самое дорогое, что есть у меня. Но теперь она — твоя семья.

Рон кивнул. Серьёзно, по-взрослому.

— Я сберегу. Слово.

Развернулся и побежал к друзьям. Видел, как Гермиона вопросительно посмотрела на него, но он лишь покачал головой.

Смотрел ему вслед. Надеюсь, у этого рыжего хватит стержня. Потому что, если он нарушит слово, я уничтожу его. Чего бы мне это ни стоило.

[Запись из дневника. Полчаса спустя. У карет]

С Роном разобрался. Гермиона ушла. Но оставались ещё те, кто был частью моей жизни эти пять лет.

Толпа студентов грузилась в кареты. Фестралы — теперь я видел их отчётливо: кожа да кости, чёрные крылья — нетерпеливо били копытами.

Мои парни — Осси, Финн и Ричи — стояли у одной из карет, закидывая чемоданы.

Подошёл к ним.

— Ну что, — Финн хлопнул меня по плечу. — До встречи в сентябре, староста. Лето обещает быть... тихим. Надеюсь.

— Ага, — кивнул Осси, поправляя очки. — Спишемся. Не кисни тут без нас.

— Постараюсь, — улыбнулся через силу.

Они не знали, что я не еду. Не стал говорить. Пусть для них всё остаётся нормальным.

Ричи задержался на секунду. Посмотрел своим расфокусированным взглядом мне за спину.

— Твоя тень осталась здесь, Алекс. Она вросла в камни.

— Я знаю, Ричи. Езжай.

Мимо проплыла Полумна. Без обуви (опять!), но в шляпе с львиной головой, которую теперь сняла и прижала к груди.

— Наргглы сегодня очень грустные, — сказала она тихо. — Но ты присмотришь за ними. Ты умеешь.

Кивнул ей. Луна всегда видит суть.

Потом подошла Бэт.

В дорожной мантии, строгая, собранная. Но глаза красные.

— Ты ведь что-то задумал, К..., — тихо сказала она, не глядя на остальных. — У тебя вид, как будто ты на дежурство заступаешь.

— Просто провожаю, Вэнс.

Она шагнула ко мне. Не как хищница, а как друг. Обняла крепко, порывисто. Поцеловала в щёку — просто на прощание.

— Береги себя, — шепнула.

— И ты себя, Бэт. Присматривай там за нашими.

Она отстранилась, кивнула и села в карету.

Осталась Джинни.

Стояла у последней кареты, пиная колесо. Вид такой, словно готова сжечь этот лес дотла.

Подошёл.

— Гарри? — спросил коротко.

Она горько усмехнулась.

— Бросил меня. Сказал, что у него «миссия». Что он не может быть со мной, потому что Волдеморт использует меня как мишень. Благородный идиот.

У неё в глазах стояли слёзы, но она не давала им пролиться.

— Думает, что если мы не вместе, то я в безопасности. Как будто мне не плевать на безопасность.

— Он пытается защитить тебя, Джин. Как умеет.

— Знаю. Но от этого не легче.

Посмотрела на меня внимательно.

— А у тебя как? С Гермионой?

— Она тоже уходит. С ними.

— Что?

— Сказала, они не вернутся в школу. У них задание от Дамблдора. Тройка уходит в подполье.

Джинни закрыла глаза, выдыхая.

— Значит, мы расстаёмся надолго. Но ничего. Он точно будет летом, на свадьбе моего брата Билла. Может, узнаю хоть что-то.

Взялась за ручку дверцы.

— Ну, поехали? Займём купе, пока слизеринцы всё не оккупировали.

Остался на месте.

— Езжай, Джинни.

Она замерла. Обернулась.

— В смысле? А ты?

— Я не еду.

Её брови поползли вверх.

— Ты остаёшься? В Хогвартсе? Зачем? Там же сейчас... будет пусто. И страшно. Дамблдор мёртв, Алекс.

— Я должен, — сказал твёрдо. — Есть дела, которые нужно закончить здесь. Дамблдор оставил инструкции.

— Какие инструкции? Что происходит?

— Слишком долго объяснять. И я в своём уме, Джин, если ты об этом. Не волнуйся.

Положил руку ей на плечо.

— Джинни, обещаю, что расскажу тебе всё осенью. Когда мы встретимся. А сейчас — тебе пора.

Смотрела на меня секунду, пытаясь понять, вру или нет. Потом кивнула.

— Ладно. Но если ты не напишешь... я тебя с того света достану.

— Договорились.

— Береги себя, Алекс.

Села в карету. Дверь захлопнулась.

Кареты тронулись, увозя голоса, стук колёс и остатки жизни прочь от замка. Никакого смеха. Только скрип гравия.

Остался один на пустой дороге.

Пора идти к Макгонагалл.

[Запись из дневника. Час спустя. Ступени замка]

Развернулся и пошёл к замку. Толпа редела.

Макгонагалл стояла на ступенях, провожая делегации из Министерства. Выглядела постаревшей лет на десять, но спину держала прямо. Железная леди.

Подошёл к ней, когда она осталась одна.

— Мистер К...? — её голос был ломким. — Кареты скоро уезжают. Вам нужно поторопиться. Школа закрывается. Все студенты должны покинуть территорию.

— Я не еду, профессор.

Нахмурилась, поправляя очки. Взгляд стал строгим.

— Что значит «не еду»? Это не обсуждается, Алекс. Здесь небезопасно. Защитные чары ослабли после... после случившегося.

— Я знаю. Поэтому я и остаюсь. Дамблдор считал, что это необходимо.

Достал из кармана сложенный пергамент. Тот самый, что директор дал мне после разговора о Тьме.

Макгонагалл взяла лист дрожащей рукой. Развернула. Пробежала глазами по строчкам.

Вдруг замерла. Брови поползли вверх.

— Это... — она подняла на меня взгляд, полный недоверия. — Вы читали приписку внизу?

Покачал головой.

— Нет, мэм. Он сказал просто сохранить это до конца семестра.

Она развернула пергамент ко мне.

Там, под официальной печатью, убористым, узким почерком директора было выведено:

«Минерва, когда меня не станет, Хогвартсу понадобится не только защита Ордена, но и внутренняя опора. Магия мистера К... резонирует с самим сердцем школы. Доверься ему в вопросах стабильности замка. Позволь ему остаться. В моё отсутствие он — Хранитель».

Сглотнул ком в горле. Хранитель. Не просто разрешил мне остаться. Назначил меня. Он верил в меня даже тогда, когда я сам считал себя монстром.

— Хранитель... — тихо повторила Макгонагалл, глядя на меня с новым выражением лица. — Альбус никогда не разбрасывался такими титулами. Вы понимаете, что это значит, Алекс?

— Понимаю, мэм, — ответил я, чувствуя тяжесть амулета на груди. — Древняя магия Хогвартса — это сложнейшая структура. Без воли директора она теряет баланс, чары Основателей начинают конфликтовать друг с другом. Замок сейчас нестабилен, он может просто не выдержать собственной силы. Ему нужен громоотвод. Тот, кто будет гасить всплески и сохранять стены в целостности, пока трон пустует. Я буду его держать.

Посмотрела на высокие башни за моей спиной, словно впервые видела их истинную тяжесть. Потом снова на меня. В её глазах блеснули слёзы, но она тут же взяла себя в руки.

— Хорошо. Если Альбус так решил... и если вы готовы взять на себя эту ношу. Вы можете остаться. Хагрид тоже здесь. Я... я буду наведываться. Нам понадобятся все силы.

Она вернула мне пергамент.

— Берегите школу, Хранитель. Теперь это всё, что у нас осталось.

Кивнул. Спрятал разрешение у сердца.

Все уезжали. Кареты скрывались за поворотом, увозя шум и жизнь. А я развернулся и пошёл внутрь, в прохладную тень коридоров.

Амулет на груди завибрировал — тихо, печально, но уверенно. Он чувствовал меня.

В голове, впервые за долгое время, не было споров.

«Мы совершили критическую ошибку, — холодно констатировала моя минская половина. Без язвительности, просто сухой факт. — Мы пропустили удар. Теперь нам это исправлять».

«И мы исправим это, — твёрдо отозвалась хогвартская часть. — Мы исправим это, защищая тех, кого он оставил нам».

Два голоса слились в один. В мой собственный.

— Я дома, — сказал я гулкой пустоте холла. — И я буду защищать этот дом, пока они не вернутся.