Книга 2: «Хозяин леса»

Пролог: «Хозяин леса»

Первая ночь после того, как семеро вошли под кроны леса. Под Чёрным Деревом, в логове, стояла густая, почти смоляная темнота; в ней различались только глубокое размеренное дыхание, капли воды, срывающиеся с корней, да редкий хруст веток где-то далеко.

Белка внезапно замерла на ветке, выронив орех из цепких лапок. С опушки одновременно взметнулась целая сотня птиц, змея шустро ушла под корни, не оставив следа, волки в лощине прижали уши к земле, а лиса, уже подобравшаяся к норе, быстро развернулась и скрылась.

Лес предупреждал всех и уже будил своего хозяина: он знал, что во владениях что-то изменилось.

Глаза открылись — жёлтые, с узкими вертикальными зрачками, без единой человеческой черты. В них жил только дикий голод.

Он лежал в темноте, просто дышал, а лес вокруг отвечал знакомыми звуками и запахами. Каждый шорох, каждый треск ветки, каждое движение поблизости складывались для него в понятную картину. Мышь дрогнула под корнем — он насторожил ухо. Сова, улетавшая с добычей, внезапно разжала когти — он поднял голову. Где-то далеко упал сухой лист. Ничто в этих владениях не проходило для него бесследно. Здесь он знал лес лучше, чем любую тропу, логово или запах.

Тяжёлая голова поднялась; массивные рога вплетались в корни дерева над ним, а шерсть на загривке встала дыбом.

Он поднялся, и кости хрустнули громко и сухо, словно ломались ветки. Под чёрной шерстью перекатились мышцы, а на боку, чуть выше рёбер, темнел старый шрам.

Он вышел из логова, и лес словно перестал звучать: даже ветер больше не спорил с ветвями. Зверь двинулся по тропе, которую знал лучше собственных когтей, и она будто сама ложилась под его шаги.

Тропа вела к самой границе — туда, где старый лес кончался вместе с его владениями. Он шёл, и лес шептал вокруг него. Ещё шаг — и всё оборвалось.

Тишина.

Он остановился на краю. За спиной шумели деревья, дышала земля и жили корни, а впереди лежала пустота: земля уже не отвечала ему, ветер не нёс знакомых запахов, лес молчал.

Он долго стоял на границе не потому, что боялся. За чертой заканчивалась его власть: там он переставал быть Хозяином и становился просто зверем, а звери, покинувшие свои владения, умирают.

Он развернулся и пошёл обратно, глубже в лес.

Дальше лежало святилище — разрушенное и забытое место, где старые камни прятались среди корней. Покрытые мхом колонны окружали обломки плит, на которых когда-то были вырезаны руны; время почти стёрло их. Он прошёл мимо, даже не взглянув внутрь. Здесь он бывал, наверное, тысячу раз, но никогда не заходил.

Под корнями старого дуба белели человеческие кости, рядом лежал проржавевший насквозь шлем, рассыпавшийся бы от прикосновения ветра. Кости почти срослись с корнями, будто дерево медленно переваривало их. Лес забирал своё — всех, кто входил и не возвращался.

Он прошёл мимо, не остановившись и даже не посмотрев в сторону костей.

Неожиданно он замер: в знакомой мешанине лесных запахов выделился новый — свежий, человеческий, но не тот, что он чувствовал раньше. Такого здесь ещё не было. Он резко развернулся, припал к земле и втянул воздух: железо, пот и странный сладковатый привкус, незнакомый, чужой этому лесу.

Лес молчал: ни одна птица не крикнула, ни одна ветка не треснула. Этого запаха он не знал и объяснить его не мог.

Зверь медленно поднялся, пошёл на запах и остановился у старого пня. На земле виднелся след — не звериный и не человеческий, каким он его знал: больше, глубже, с когтями, но не его. Чей-то ещё.

Чужой прошёл через его лес, а лес не предупредил хозяина.

Зверь замер лишь на мгновение, а затем двинулся дальше — быстрее и жёстче. Хозяин должен знать всё о своих владениях.

Дальше путь лежал к болоту, куда вчера ушёл старый огромный олень с длинными рогами. Зверь не стал держаться его следа и выбрал короткую дорогу: проходил там, где оленю мешали ветви, и прыгал там, где тот не мог. Лес он знал лучше добычи и заранее понимал, где она окажется через минуту.

На краю поляны он остановился и неподвижно замер в ожидании. Через несколько секунд кусты дрогнули, на поляну выбежал тяжело дышащий олень и, увидев его, застыл: ноги перестали слушаться.

Ветер стих.

Шаг. Один шаг. Всё. Лес вздохнул. Капля крови упала на сухой лист. Мягко. Почти бесшумно.

Он не ел. Оставил оленя лежать на поляне и пошёл дальше. Голод не стал слабее.

Он шёл по тропе и проверял владения одно за другим. В логове волков всё было тихо: звери спали, не поднимая голов. На болоте поднимались только пузыри, старый дуб пустовал, овраг оставался спокойным, а в ручье текла чистая вода. Всё находилось на своих местах — знакомые запахи, шорохи и следы.

И всё же странный запах не уходил, оставался в ноздрях чужим и незнакомым. Лес его не знал, и именно это беспокоило.

У края оврага нашлась старая, заросшая мхом ловушка. Человек поставил её очень давно, ещё до того, как на дубе появилась зарубка. Зверь обошёл железо, протянул лапу и коснулся спускового механизма; ржавые зубы лязгнули и сомкнулись в пустоте. Тот, кто оставил ловушку, давно не вернулся, и лес успел его забыть.

Но сегодня лес ничего не забывал. Сегодня лес был особенно настороже.

На опушке он остановился и втянул воздух. Прелая листва, грибы, мох, олений помёт — и среди привычных запахов снова чужое, свежее, не принадлежавшее этому лесу.

Железо, пот, страх — и еда: странная, пряная, незнакомая, пахнущая теплом, жизнью и опасностью.

Он замер. Только ветер шевелил шерсть на загривке.

Семь разных запахов складывались в понятную картину: дым и старая кожа, железо и пот, жир и мясо, влажная земля, страх и трава. Опаснее прочих ощущался молодой огонь — гарь и искры.

Седьмой пах иначе. Лес такого запаха не знал: сталь на нём тоже чувствовалась, но терялась за тёплым, живым запахом настоящей еды, поэтому зверь задержался на нём дольше.

Однако оставался ещё один запах — того, чей след лежал у старого пня. Он смешивался с остальными, но всё равно оставался чужим, неправильным и незнакомым лесу.

Лес молчал о нём.

Они думали, что охотятся, и не знали, что охота уже началась: он проверил каждую тропу, каждый овраг, каждое логово. Лес почувствовал их ещё раньше — до того, как они сделали первый шаг под кроны, но хозяина разбудил только теперь. А вот о том, чужом, чей след лежал у пня, лес не предупредил.

Зверь развернулся и пошёл вглубь леса не из страха: чужой след требовал внимания. Сначала следовало понять, кто вошёл во владения, а уже потом решить, что с ним делать.

Он вернулся в логово, лёг среди корней и закрыл глаза, но не уснул.

Семеро вошедших пахли по-разному, и один из них особенно выделялся; лес запомнил этот запах. Но чужой, чей след он не смог распознать, по-прежнему оставался загадкой.

______________________________________________________________________________________________

Первая книга по этой ссылке: https://author.today/work/644982

Глава 1. «Первый привал в тумане»

Утром того же дня туман стелился по земле так густо, будто кто-то пролил огромную кастрюлю молока и забыл вытереть. Он полз между стволами, цеплялся за корни, зависал серыми клочьями на нижних ветках и делал всё вокруг зыбким, ненастоящим. Городские ворота Гурманграда скрипели за спиной, и я вдруг понял, что больше не чувствую запаха копчёностей из нашей коптильни, не слышу голосов торговок у фонтана и даже привычного ворчания Борга. Только сырость, мокрые листья и собственное дыхание, которое сразу становилось белым облачком и растворялось в молочной пелене.

Впереди лес начинался резко, без всякого плавного перехода: стоило сделать один шаг — и вместо утоптанной дороги под ногами оказалась бы мягкая, прогнившая хвоя, переплетённая с прошлогодними листьями. Даже у самой границы воздух уже был другим: вместо дыма пекарен и людского пота — прелая земля, грибная сырость, холодная кора и что-то ещё, древнее, почти животное. Деревья стояли близко; тёмные от влаги стволы густо обросли мхом и серыми лишайниками, а высоко над головой ветви смыкались так плотно, что превращали утро в вечный сумеречный полумрак.

В руке у меня была собственная сковорода — та самая, которую месяц назад я купил у гнома-кузнеца за три серебрушки: чугунная, с ровным дном, кожаной обмоткой на ручке и моими кривовато выгравированными инициалами. Бабушкина, расколотая пополам, осталась дома — как талисман и напоминание о том, что не всякую дорогую вещь нужно тащить с собой в драку.

Эту я взял потому, что шёл в лес поваром. Впервые такая мысль звучала не как оправдание, а как вполне практичная причина тащить на поясе несколько килограммов чугуна.

— Ну что, красавица, — тихо сказал я сковороде. — Поехали. Или пошли. Как угодно.

Грета подошла сбоку и молча взяла меня за свободную руку. Её ладонь была тёплой, чуть шершавой от ножей, и от этого прикосновения сразу стало легче; она лишь сжала мои пальцы, а я ответил тем же.

— Ты вернёшься, — сказала она наконец, глядя не на меня, а на ворота, которые уже почти растворились в тумане. — И снова будешь жарить свою любимую яичницу. Только теперь — с историей, которую никто не забудет.

— Ага, с историей, — усмехнулся я. — «Яичница от того самого идиота, который пошёл в лес за оборотнями». Звучит как название дешёвого романа. Или как эпитафия.

«Не надо эпитафии, пока рано, — влезла Книга. — Хотя если продолжишь так драматизировать, я сама тебя придушу. Ты уже не тот доходяга из канавы. Перестань вести себя так, будто тебя ведут на казнь».

— Легко тебе говорить, — пробормотал я. — Ты книга. Тебя не могут сожрать.

«Ну если очень захотят — могут. Если постараются. Но пока не сожрали. Так что давай шагай».

Сзади раздался тяжёлый вздох. Бьорн перекинул топор с одного плеча на другое. Борода у него была вся мокрая от тумана, усы топорщились в разные стороны, а взгляд говорил примерно следующее: «Я уже пожалел, что согласился».

— Эй, вы там, влюблённые голубки! — рявкнул он. — Оборотни сами себя не убьют. У меня уже руки чешутся. И я голоден. Если мы ещё пять минут будем стоять и смотреть на ворота, как на покойника, я начну грызть свой пояс.

Вениамин вывалился из-за угла стены, едва не упав. Рюкзак на нём был размером с небольшой шкаф, из него торчали корешки книг, пара носков и, кажется, одеяло. Он запыхался и раскраснелся, как варёный рак.

— Я… это… готов! — объявил он торжественно. — Я взял «Основы пиромагии» и «Технику безопасности при работе с огнём»! И ещё запасные носки — пять пар! И сушёные грибы — Магда вчера заходила, сказала, что пригодятся!

Бьорн закатил глаза так сильно, что я на секунду испугался, не останутся ли они там навсегда.

— Идём в лес, а он грибы сушёные с собой тащит. Ты бы лучше одеяло взял, чем эти книжки. Ночью в лесу, знаешь ли, очень холодно, а ты как цыплёнок.

— А я и одеяло взял! — обиженно воскликнул Вениамин. — Три! Одно для себя, одно для Антона — он вчера чихал, я слышал, — и одно для Греты, чтобы она не замёрзла! Вот!

Грета тихо хмыкнула.

— Веня, ты — наше сокровище. Прямо сокровище с огненными искрами.

Я невольно покосился на собственный рюкзак. На фоне Вениаминова передвижного книжного склада мой выглядел почти образцом разумного подхода к жизни: хлеб, сало, крупа, немного муки, соль, сушёные травы Магды, несколько луковиц и десяток яиц. За яйца отвечала Грета: ещё утром она завернула каждое в тряпицу, уложила в небольшую деревянную коробку и пересыпала сухой травой так тщательно, будто собиралась отправлять их не в лес, а через половину Сапории.

— Только попробуй сесть на рюкзак, — предупредила она тогда.

— Я похож на человека, способного раздавить собственный завтрак?

Грета посмотрела на меня тем самым взглядом, которым обычно смотрела на кусок мяса перед разделкой.

— Не отвечай.

И ведь права — что самое обидное.

Мы уже собирались окончательно трогаться, когда за спиной раздалось странное бульканье — не из леса и не из болота, а из Хогана.

Охотник, до этого молча проверявший ремень на ножнах, вдруг застыл, медленно выпрямился и побледнел так заметно, что это было видно даже сквозь туман.

Бьорн нахмурился.

— Ты чего?

— Ничего.

В животе у Хогана снова забурлило, на этот раз громче и куда выразительнее.

Я посмотрел сначала на него, потом на остальных; Вениамин почему-то отступил на полшага.

— Это сейчас у тебя было? — спросил я.

— Нет.

— Ага. Лес разговаривает.

Хоган стиснул зубы, прижал ладонь к животу и согнулся.

— Вот зараза…

Бьорн прищурился.

— Ты вчера что ел?

— Нормальную еду.

— Какую?

— Пирожок.

Бьорн закрыл глаза.

— У Южных ворот?

Хоган промолчал.

— У старухи с красным платком?

Молчание стало ещё тяжелее.

— С мясом?

— Бьорн…

— Тем самым мясом, которое вечером уже было серым?

— Я сказал, заткнись.

Живот Хогана ответил вместо него таким протяжным урчанием, что я на всякий случай сделал шаг в сторону.

«О, — оживилась Книга. — Кажется, первый противник похода определился. И я ставлю на пирожок».

Хоган резко выпрямился, и выражение его лица стало настолько серьёзным, что шутить расхотелось даже мне.

— Торвальд.

Тот повернул голову.

— Я не пойду.

Бьорн хмыкнул.

— Струсил?

Хоган посмотрел на него с такой ненавистью, которой обычно удостаиваются разве что перед смертельной дуэлью.

— Если я сейчас пойду с вами, вы очень быстро пожалеете, что взяли меня.

Хоган снова схватился за живот, а второй рукой — уже за место пониже спины. Тут до меня дошло; Вениамин понял следом и, покраснев, отвернулся. Грета поджала губы, изо всех сил сохраняя серьёзное лицо, тогда как Бьорн даже не пытался.

— Я же говорил тебе не брать мясную выпечку вечером!

— Чтоб тебя…

Хоган развернулся к городу, сделал шаг, остановился и сжал ягодицы так, будто от этого зависела судьба всего мира. Через мгновение он всё-таки побежал.

Нет, даже не побежал — понёсся к воротам короткими, очень осторожными шагами, одной рукой придерживая живот, второй — задницу.

Я смотрел ему вслед, пока силуэт не растворился в тумане.

— Быстро он, — заметил я.

— Мотивация хорошая, — ответила Грета.

«Записываю, — сообщила Книга. — Хоган. Побеждён пирожком. Ни одного удара, ни одного заклинания. Чистая победа гастрономии».

— Ты хоть это в достижения не добавляй.

«А я подумаю».

Бьорн всё ещё смотрел в сторону ворот.

— Серое мясо, — пробормотал он. — Взрослый мужик.

Торвальд проводил Хогана взглядом, но смеяться не стал. Только тяжело вздохнул и поправил ремень на плече.

— Если оправится, дождётся нас в городе. Нам задерживаться нельзя.

Он пересчитал нас взглядом.

— Семеро. Так и идём.

Вот так наш отряд потерял первого человека ещё до того, как лес успел попытаться нас убить, и, пожалуй, такой вариант меня вполне устраивал.

Торвальд стоял чуть в стороне, огромный, молчаливый, с луком за спиной и длинным охотничьим копьём в руке. Он смотрел на лес так, будто тот уже что-то ему говорил. Когда мы наконец тронулись, он коротко кивнул в сторону тропы и произнёс:

— Не разговаривайте слишком громко. Здесь эхо не любит чужие голоса.

Ларс молча поправил ремни на доспехе и шагнул следом. Рик шёл последним, глядя в землю.

— Пошли, что ли? — сказал я.

И мы пошли: под кроны леса вошли уже семеро.

Тропа сразу нырнула между корнями, которые торчали из земли, как чёрные скрюченные пальцы, цеплялись за сапоги и будто нарочно пытались заставить споткнуться. Туман здесь стал ещё гуще и уже не просто висел в воздухе, а словно медленно и тяжело дышал вместе с лесом. Каждый шаг отдавался мягким хлюпаньем; слева мерно, как метроном, капала вода с высокой ветки, справа что-то маленькое шуршало в опавшей листве и тут же испуганно затихало.

Чем дальше мы шли, тем старше становились деревья. Стволы делались толще, кора — грубее; в глубоких трещинах прятался мох цвета старой меди. Высоко над головой ветви сплетались так плотно, что дневной свет пробивался только редкими серебристыми нитями. В этих нитях кружились пыльца и мелкая мошкара. Воздух стоял тяжёлый, насыщенный запахом прели, сырых грибов и чего-то сладковато-горького, похожего на перезрелые ягоды.

«Чуешь? — тихо спросила Книга. — Этот сладкий запах. Он не от ягод. И не от грибов. Лес что-то от нас прячет».

— Ага, — буркнул я себе под нос. — Прячет желание сожрать нас на завтрак.

«Не обязательно на завтрак. Может, на ужин. Будь повежливее».

Птиц почти не было слышно. Только изредка где-то высоко каркала одинокая ворона, и звук сразу тонул в тумане, будто его проглатывали. Иногда сквозь пелену доносился далёкий треск — будто кто-то большой и осторожный переступал через сухую ветку. Иногда — низкий, почти неслышимый гул, похожий на дыхание огромного зверя, который спит где-то под корнями.

К вечеру туман так и не рассеялся, а лишь стал ещё гуще, почти молочным. Деревья стояли вокруг, как огромные мокрые призраки, тропа то появлялась под ногами, то снова исчезала в серой пелене, и я уже начинал подозревать, что лес водит нас кругами и посмеивается.

Торвальд шёл впереди, не оглядываясь. Иногда он останавливался, прислушивался, касался ствола ладонью и шёл дальше. Один раз тихо сказал через плечо:

— Здесь раньше была тропа зверя. Теперь её нет. Лес закрыл.

Больше он ничего не объяснил.

— Здесь, — сказал он наконец, останавливаясь на небольшой поляне. — Ставим лагерь. Дальше до темноты сухого места не будет.

Поляну неправильной формы окружала плотная стена стволов, а землю покрывал толстый ковёр мха и иголок. В центре лежал поваленный старый дуб, заросший серым лишайником и маленькими оранжевыми грибами. Над поляной туман немного редел, и сквозь него можно было разглядеть высокие, почти теряющиеся в облаках чёрные ветви. Где-то вдалеке один раз резко каркнула ворона, после чего снова наступила полная, тяжёлая тишина, будто лес затаил дыхание.

Все дружно выдохнули, причём Бьорн — заметно громче остальных.

Вениамин с радостным визгом сбросил рюкзак и принялся собирать хворост. Я уже открыл рот, чтобы сказать «осторожнее с огнём», но не успел.

Он чихнул.

Не просто чихнул — вложил в этот чих, наверное, всю свою огненную душу, будто внутри него взорвалась маленькая звёздочка.

Из его ладоней вырвался яркий, жёлто-оранжевый, совершенно бесконтрольный столб пламени высотой с меня и ударил прямо в палатку Бьорна, которую тот уже успел поставить и теперь проверял изнутри.

Палатка вспыхнула, как промасленная тряпка. Огонь жадно лизнул мокрый брезент, зашипел, выбросив густой белый дым, который тут же смешался с туманом.

— БЛЯЯЯЯТЬ! Какого чёрта! — заорал Бьорн и выскочил из неё с такой скоростью, что я на секунду подумал: он научился телепортации. Рукав его куртки горел. Усы дымились. Он хлопал себя по груди, прыгал, матерился так виртуозно, что я прямо-таки позавидовал.

Грета не растерялась: схватила ведро воды, которую мы успели набрать в ручье возле поляны, и вылила его на Бьорна с головы до ног. Вода с шипением ударила по тлеющему рукаву, и вокруг на мгновение запахло мокрой шерстью и гарью.

— Ага, вот для чего нам понадобилось это ведро, — буркнул я. — Понятно.

Бьорн стоял мокрый, злой, с обгоревшими усами и видом того, кто только что пережил личное предательство Вселенной. Капли стекали с его бороды на мох, оставляя тёмные пятна.

— Вениамин, — сказал он тихо, и в этом тихом голосе было больше угрозы, чем в любом рыке. — Я тебя…

— Я… я не хотел! — залепетал Вениамин, дрожа всем телом. — Я просто… чихнул… и оно… само…

Я быстро подскочил, схватил Вениамина за плечи и развернул к себе.

— Веня. Смотри на меня. Дыши. Вдох. Выдох. Ты не виноват. Просто в следующий раз, когда будешь чихать, делай это в сторону от палаток. И от людей. И от всего, что может гореть. То есть почти от всего.

— Я… я постараюсь, — всхлипнул он.

Ларс молча топтал остатки огня тяжёлыми сапогами. Рик помогал ему, но держался чуть в стороне. От палатки осталась чёрная дымящаяся куча, и запах горелой ткани долго держался в воздухе, смешиваясь с сыростью леса. Бьорн стоял рядом, отряхиваясь, и выглядел как мокрый кот, которого насильно искупали.

— В следующий раз, — проворчал он, поправляя обгоревшие усы, — я сам буду разжигать костёр. Без магов-недоучек и их неконтролируемых чихов. Просто нормальный огонь. Без магии.

Грета усмехнулась, стряхивая с волос попавшие на неё брызги. Капли падали на мох и тут же впитывались.

— А я думала, у нас будет скучно.

Все засмеялись; даже Бьорн позволил себе короткую улыбку, пряча её в остатках подпаленных усов, а Ларс негромко хмыкнул, не поднимая глаз. На несколько минут стало почти уютно: кто-то шутил про «огненного мага», Вениамин бормотал извинения, Бьорн ворчал уже без настоящей злобы. После криков и шипения воды воздух казался особенно тихим, и лес снова затаил дыхание.

«Ну вот, — тихо сказала Книга. — Команда. Горелая, мокрая, но команда. Прогресс».

Пока остальные заново устраивали лагерь после пожара, я занялся тем, что умел лучше всего, — решил приготовить простое, но сытное блюдо: походную затируху.

Никаких трёх звёзд и элитной подачи: вода, немного муки, сало, лук и горсть сушёных трав — просто, сытно и по-честному.

Я развёл нормальный костёр (без чихов, спасибо большое, не надо нам такого). Огонь сначала неохотно брался за сырые поленья, шипел, выпускал белый дым, но потом всё-таки разгорелся. Пламя было низким, жёлтым, с редкими синими язычками. Тепло от него расходилось кругами, отгоняя сырость, и туман вокруг костра чуть поредел, будто отступил.

Я достал из общего снаряжения небольшой походный котелок, поставил его греться с водой, а рядом устроил свою сковороду. Котелок — для воды, сковорода — для жарки. После месяца у тележки я наконец усвоил, что превращать хороший инструмент во всё сразу обычно хочется только человеку, которому лень достать нормальную посуду.

Сначала сало. Оно легло на раскалённое дно сковороды и сразу зашипело, выпустив густой мясной запах. Потом пошёл лук: тонкие полукольца сначала побелели, затем стали золотистыми и наконец тёмно-янтарными. От них пахло сладко, почти карамельно, и этот аромат смешивался с дымом и прелым мхом так правильно, что у меня заурчало в животе. Следом я высыпал затирку — муку, растёртую с несколькими каплями воды в мелкие неровные комочки, — быстро обжарил её в жире с луком и пересыпал всё в котелок с горячей водой. Там уже можно было мешать спокойно, не превращая сковороду в котелок. Соль — чуть-чуть. Травы — в самом конце, чтобы каждая сохранила свой аромат. Отвар темнел, густел, становился наваристым, а пар поднимался над котелком и растворялся в тумане.

Пока затируха варилась, я слушал лес. Где-то высоко тонко и одиноко пела почти невидимая птица, ветви тихо скрипели от ветра, который внизу почти не ощущался, а под ногами время от времени шевелилась мелкая живность — мышь или землеройка. За стеной деревьев лес продолжал медленно и тяжело дышать, будто чего-то ждал.

«Неплохо, — тихо заметила Книга. — Ты даже не пытаешься схалтурить. Я почти горжусь».

— Почти?

«Не зазнавайся. Это всего лишь начало. Горжусь на восемьдесят процентов. Остальные двадцать оставлю на случай, если ты снова начнёшь драматизировать».

Я усмехнулся и продолжил мешать.

Через двадцать минут запах был таким, что даже Бьорн подошёл ближе и стал нюхать воздух, как голодный пёс. Туман вокруг костра окончательно отступил, и стало видно, как на соседних стволах блестят капли влаги, а мох переливается оттенками зелёного и рыжего.

— Это что? — спросил он подозрительно.

— Затируха, — ответил я, не оборачиваясь. — Походное блюдо. Просто, сытно, с душой. Будет готово через пять минут. Садитесь.

Он хмыкнул, но сел вместе со всеми; даже Рик устроился неподалёку на том самом поваленном стволе, покрытом лишайником.

Я разлил затируху из котелка по мискам. Пар поднимался густыми столбами и сразу растворялся в сыром воздухе. Солёный, наваристый запах с лёгкой горчинкой трав и сладостью лука разошёлся по поляне.

И тут я понял простую вещь, знакомую, наверное, каждому, кто хоть раз ел на природе: даже самая обычная еда там ощущается иначе. Затируха из того, что осталось в рюкзаке, под мокрыми ветвями, в тумане и на мягком мху казалась в десять раз вкуснее, чем дома за нормальным столом. Может, дело было в дыме и прелых листьях, в настоящей усталости и голоде или просто в том, что вокруг стоял живой лес, а не четыре стены. Кто бывал на природе — тот поймёт; кто не бывал — зря.

Бьорн попробовал первым, сперва поморщился, затем нахмурился, а потом молча доел всю миску и, не глядя, протянул её за добавкой.

— Сойдёт, — буркнул он. — Для мужика, который таскает сковороду на поясе. Для чужака. Для повара, который не побоялся пойти в лес.

Я мысленно закатил глаза.

— Сойдёт? — переспросил я Книгу. — Я тут душу вкладываю, а он — «сойдёт»!

«Главное, что съел, — ответила она. — И не назвал халтурщиком. Это уже прогресс. И для него, и для тебя. Огромный».

Грета ела медленно, прикрыв глаза, Вениамин — быстро и шумно, обжигаясь. Ларс молчал, но его миска опустела первой; он коротко, по-деловому кивнул мне, а Торвальд ограничился таким же сдержанным кивком. Этого хватило.

А потом я заметил Рика.

Рик сидел чуть в стороне на поваленном стволе с полной миской в руках и даже не притронулся к еде. Он смотрел в огонь; в глазах стояли тоска и что-то очень похожее на стыд, а за его спиной темнели стволы, уходящие в бесконечный туман.

Я отложил ложку, подошёл и сел рядом. Мох под нами был холодный и мягкий, как мокрая губка. От ствола пахло сырой древесиной и грибами.

— Рик. Ты чего? Не голоден? Или я пересолил? Скажи честно, я не обижусь.

Он долго молчал, а потом заговорил тихо, почти глухо:

— Я не заслужил есть. Я — бывший вымогатель. Я отнимал еду у других. Угрожал людям, которые просто хотели поесть. А теперь вы предлагаете мне есть с вами. Как будто я — часть команды. Как будто я — человек. Я не знаю, как быть частью этого. Я не знаю, как смотреть вам в глаза.

Я тоже помолчал, слушая потрескивание костра, мерные капли с листьев и редкий хруст ветки где-то в глубине. А далеко, почти на грани слышимости, лес снова тяжело выдохнул, будто отсчитывал секунды вместе с нами.

— Рик, — сказал я наконец. — Я тоже долго жил по принципу «и так сойдёт»: врал, ленился, кормил людей дрянью и всегда находил оправдание. Потом выяснилось, что прошлое само никуда не девается. Просто однажды приходится сделать что-то иначе. Ты уже сделал: оставил старую жизнь и пошёл с нами. Теперь поешь. А завтра начнём с посуды.

Он поднял глаза. В них блестели слёзы, но я видел не слабость, а что-то тяжёлое и очень человеческое; за его плечом в тумане медленно качнулась чёрная ветвь.

— А если я не смогу? Если снова сорвусь? Если окажусь слабее, чем думаю?

Я положил ему руку на плечо и сжал.

— Тогда попробуешь снова. Это единственный способ. Я буду рядом. Мы все будем рядом. Ты — часть этой команды. Даже если ты сам ещё в это не веришь.

Рик долго смотрел на меня, потом медленно, словно пробуя что-то действительно важное, взял миску, зачерпнул ложку и отправил её в рот, а прожевав, потянулся за следующей.

По его щеке скатилась слеза; он не стал её вытирать, и капля упала на мох, мгновенно исчезнув.

— Антон… — тихо сказал он, глядя в огонь. — Я хочу научиться готовить. Научи меня. Как ты научил Вениамина. Я хочу быть полезным. Хочу хоть что-то делать честно.

Я кивнул.

— Хорошо. Завтра начнём с посуды. Сковороду ещё заслужить надо.

«Ого, — тихо сказала Книга. — Ты только что сделал кое-что важное. Шкала Совести подросла. А Рик, похоже, тоже сделал шаг в правильную сторону».

Я не ответил и просто сидел рядом, наблюдая, как Рик ест — медленно, с уважением, будто впервые за долгое время позволил себе одновременно быть честным и сытым.

Туман снова сгущался вокруг костра, словно из любопытства. Деревья стояли неподвижно, но мне чудилось медленное движение под корой, а где-то далеко лес тяжело и глубоко выдохнул, будто огромные лёгкие набрали воздух и выпустили его сквозь тысячи листьев.

И мне на секунду показалось, что кто-то большой и очень старый только что открыл глаза.

___________________________________________________________________________________________________

СТАТУС АНТОНА

Уровень: 2 Ранг: Повар первого ранга

Характеристики

Сила — 3 Ловкость — 4 Выносливость — 3 Интеллект — 4 Харизма — 5 Удача — 2

Освоенные школы

Теста — начальный уровень Консервации — начальный уровень

Способности

«Интуитивная готовка» Шанс автоматически улучшить блюдо.

«Чутьё повара» Определение свежести ингредиентов на глаз.

Шкала Совести

███████░░░ 68% — зелёная зона

Актуальные рецепты

«Походная затируха»

Новые достижения

«Первый привал» Разбить лагерь в лесу, где даже деревья дышат, и не умереть в первый же час.

«Огненный чих» Пережить первое самовозгорание лагеря и не дать Вениамину окончательно потерять контроль.

«Затируха с душой» Накормить отряд в условиях, когда даже мох кажется съедобным.

«Возвращение Рика» Убедить бывшего вымогателя, что он достоин еды и места в команде.

ЗАПИСЬ КНИГИ

«Похоже, лес уже смотрит. И слишком внимательно. Не подведи. И да — покорми Вениамина до того, как он снова чихнет. Я не шучу».

P.S. Книга:

«Ты растёшь, Антон. Медленно, со скрипом, с горящими палатками и слезами у костра — но растёшь. А я… я всё ещё здесь. Как, впрочем, всегда».

Глава 2. «Следы и корочка»

Ночь прошла спокойно — насколько вообще могла быть спокойной ночь в этом лесу: никто не умер, никого не утащили в туман, а Вениамин больше ничего не поджёг. Для первого ночлега это уже тянуло на большой успех.

Спал я, правда, плохо. Мох под одеялом казался мягким только первые пять минут: потом под левым боком обнаружился корень, под правым — камень, а где-то между лопатками поселилась особенно упорная шишка, которую я так и не смог найти рукой. Стоило начать шарить в её поисках, как она словно по волшебству исчезала, но при каждой новой попытке улечься тут же возвращалась.

В нескольких шагах весело потрескивал костёр, возле которого неподвижно сидел дежуривший первым Ларс, положив лук поперёк коленей. Иногда он подбрасывал тонкую ветку, и тогда огонь на мгновение становился ярче, освещая его лицо, поваленный ствол и остатки палатки Бьорна.

От палатки уцелела только одна стенка — чёрная по краям и уже совершенно никуда не годная. Бьорн всё равно попытался устроиться под ней: лёг, натянул обгоревшую ткань на голову и минут десять убеждал всех, что ему очень удобно.

Через некоторое время с ветвей начала срываться накопившаяся за день влага: первая капля попала Бьорну на лоб, вторая — за шиворот, а после третьей он молча поднялся, завернулся в запасное одеяло Вениамина и лёг у костра. Веня лишь улыбнулся в темноте.

Грета спала неподалёку. Я не видел её лица — только тёмный силуэт под плащом и руку возле ножа. Даже во сне она держала свой нож так, чтобы достать его одним движением.

Рик устроился дальше остальных — уже не совсем отдельно, как сначала, но всё ещё за пределами нашего неровного круга. Между ним и костром оставалось всего несколько шагов, однако ночью они казались гораздо длиннее. Я вспомнил вчерашнюю затируху и то, как медленно он ел, будто каждая ложка была не просто едой, а разрешением остаться.

«Ты собираешься всю ночь смотреть на остальных?» — спросила Книга.

— Не спится.

«Это я заметила. Ты ворочаешься так, будто тебя жарят на медленном огне».

— Корень мешает.

«Конечно. Не страх. Не туман. Не лес, который дышит вокруг вас. Корень».

Я закрыл глаза, но где-то в глубине леса громко хрустнула ветка. Ларс мгновенно поднял голову, я тоже замер; несколько секунд ничего не происходило, затем далеко ухнула сова. Следопыт чуть расслабился, хотя совсем немного, а мне удалось уснуть только под утро. Проснулся я уже у почти погасшего костра.

Над углями тянулся тонкий серый дым. Туман заполнил поляну до колен, спрятав сапоги и нижнюю часть поваленного ствола. Казалось, будто мы не лежали на земле, а плавали в молочном киселе.

Последним дежурил Торвальд: стоял на краю лагеря, неподвижно смотрел между деревьями и не обернулся даже тогда, когда я поднялся, зябко поёжился и уронил одеяло с плеч.

— Доброе утро, — сказал я.

— Пока да.

Очень обнадёживающее начало дня. Я размял затёкшую спину и наконец рассмотрел корень под одеялом: он оказался толще моей руки. Ночью я несколько раз пытался его сдвинуть, а утром выяснил, что боролся с частью дерева.

— Значит, победил ты, — пробормотал я.

«Сражение века, — заметила Книга. — Повар против корня. И корень одержал убедительную победу».

Остальные тоже начали просыпаться. Бьорн сел, завернувшись в одеяло до самой бороды, нахмуренно изучил обгоревшую палатку и наконец тяжело вздохнул.

— Может, починим?

Грета подняла край чёрной ткани, и та рассыпалась у неё в пальцах.

— Конечно. Привяжем к дырке ещё одну дырку.

— Хорошая была палатка.

— Была, — согласился Ларс.

Он сказал это совершенно серьёзно, отчего Бьорн посмотрел на него с ещё большей обидой. Вениамин тоже осторожно подошёл бочком.

— Ты можешь взять моё третье одеяло. Насовсем.

Гном перевёл взгляд на него. Я ожидал обычного ворчания, но Бьорн только протянул руку и потрепал Веню по плечу.

— Одеяло оставь себе. Ночью пригодится. А палатку ты мне новую купишь.

Вениамин побледнел.

— Новую?

— Большую. Непромокаемую. И негорючую.

— Бывают негорючие палатки?

— Вот когда найдёшь — узнаем.

Пока Торвальд и Ларс проверяли окрестности, остальные сворачивали лагерь.

Вениамин складывал книги обратно в рюкзак. Каждую тщательно протирал от влаги, будто мы взяли в лес не учебники, а королевские драгоценности. Хотя, учитывая, как здесь ценились книги, возможно, я и не настолько ошибаюсь насчёт драгоценностей.

Бьорн тем временем спасал металлические колышки от палатки, а Рик молча подошёл ко мне с двумя мисками в руках — своей и моей.

— Ты вчера сказал, что начнём с самого простого.

Рик говорил спокойно, но слишком сильно сжимал края посуды. Сам он обещание не забыл и, кажется, куда больше боялся, что забыл я.

— Сказал.

— Тогда что делать?

Я оглядел лагерь.

После вчерашней затирухи на дне сковороды остались присохшие комочки затирки, а по краям застыл тонкий слой жира. Ложки валялись рядом с костром, а деревянная лопатка каким-то образом оказалась под одеялом Бьорна.

Первый урок напрашивался сам.

— Помой посуду.

Рик моргнул.

— Это и есть готовка?

— Это её основа.

— Я думал, ты дашь мне нож. Или продукты.

— Нож получает тот, кто умеет после себя убирать.

Он посмотрел на грязные миски, потом на меня.

— Ты издеваешься?

— Ну, совсем немного.

Я взял сковороду и показал ему пригоревший край.

— Еда не заканчивается, когда все поели. Повар отвечает за продукты, посуду, огонь и за то, чтобы утром никто не обнаружил в миске вчерашнюю кашу.

«Очень мудро, — сказала Книга. — Особенно от человека, который в прошлой жизни оставлял сковороду в раковине на три дня».

— Я исправляюсь.

— Что? — спросил удивлённый Рик.

— Книга вспоминает мои профессиональные ошибки.

— Их было много?

— Мы не успеем обсудить до вечера.

Рик неожиданно улыбнулся, совсем чуть-чуть. Мы отнесли посуду к маленькому ручью возле поляны. Вода была настолько холодной, что пальцы сразу свело. Я показал ему, как оттирать жир влажным песком, как не оставлять остатки еды в щелях деревянной посуды и почему нельзя мыть горячую сковороду ледяной водой.

— Треснуть может, — объяснил я.

Рик покосился на тяжёлую чугунную сковороду у меня в руках.

— И правда треснет?

— Не каркай.

Рик работал старательно — даже слишком: тёр мою миску так, будто пытался стереть с неё прошлую жизнь.

— Не спеши так, — сказал я. — Чисто — не значит, что надо протереть до дыр.

Рик ослабил нажим.

— Так?

— Так лучше.

— А потом?

— Потом научишься держать нож.

— Сегодня?

— Если найдём что-нибудь съедобное.

Он посмотрел в лес.

— Здесь?

— Именно здесь, в лесу, обычно и находят еду.

«И свою смерть», — добавила Книга.

— Иногда совмещают.

Рик Книгу не услышал, но всё равно нахмурился. К нашему возвращению лагерь почти исчез: одеяла свернули, рюкзаки затянули, угли залили водой и засыпали землёй. Торвальд лично раздвинул пепел сапогом, проверил кострище и только после этого кивнул.

От нашего ночлега остался примятый мох, чёрное пятно от палатки и почти пропавший запах вчерашней затирухи. Он всё ещё держался между деревьями, слабый, тёплый, домашний. Я поймал себя на том, что никуда не хочу уходить.

Здесь, возле потухшего костра, лес хотя бы на несколько часов перестал казаться таким чужим: мы ели, смеялись, ругались из-за палатки, а Рик впервые сидел вместе с нами.

А впереди снова ждали туман и необходимость смотреть под ноги, чтобы не навернуться на очередном корне. Грета подошла и протянула мне ремень с ножнами.

— Забыл.

— Спасибо.

Она посмотрела на чистые миски в руках Рика.

— Уже учишь?

— Первый урок.

— И как ученик?

— Миску не разбил. Поварскую школу почти закончил.

Рик фыркнул.

— Он заставил меня мыть посуду.

— Значит, действительно учит.

— Вы сговорились, что ли?

— Нет, — сказала Грета. — Просто любой человек, работавший с мясом, знает: сначала убираешь за собой, потом берёшь нож.

— И ты туда же. Ладно. Понял я, понял.

Бьорн снял с кольев уцелевший кусок обгоревшего брезента и свернул его вместе с металлическими колышками. Для палатки ткань уже не годилась, но на заплаты или подстилку ещё могла пригодиться; за его спиной свёрток всё равно выглядел как знамя бесславно проигравшей армии.

— Всё? Идём?

Торвальд оглядел поляну.

— Идём.

— А завтрак? — спросил Бьорн.

Я протянул ему кусок вчерашнего хлеба.

— Вот, держи.

Гном посмотрел на протянутый ему хлеб, потом на меня таким взглядом, что слов не нужно было, чтобы понять его возмущение.

— Это не завтрак.

— Это быстрый перекус.

— Это оскорбление.

— На следующем привале приготовлю что-нибудь нормальное.

Он с раздражением откусил кусок хлеба.

— Запомнил.

Мы покинули поляну вскоре после рассвета, и первые полчаса лес почти не отличался от вчерашнего: между стволами висел туман, с ветвей падала вода, где-то далеко стучал дятел, в кустах возилась мелкая живность, а над кронами перекликались птицы.

Одна настойчиво выводила три короткие ноты. Другая отвечала ей откуда-то издалека, будто они ругались то ли из-за дерева, то ли из-за гнезда, то ли из-за особенно жирного червяка.

Бьорн шёл впереди меня и продолжал доедать свой хлеб.

— Нормальный завтрак обязательно должен пахнуть мясом, — заявил он. — Ну или хотя бы салом. А это пахнет вчерашним днём.

— Вот белки тебя услышат и принесут тебе кабана.

— Хм, хорошие были бы белки.

Вениамин тихо хихикнул, и мы пошли дальше. Через полчаса, может, час туман стал плотнее, деревья толще, а тропа уже; затем лес почти незаметно изменился. Первыми исчезли птицы: ещё минуту назад мелкие пичуги перекликались над кронами, теперь не осталось ни крика, ни шелеста крыльев, ни привычного копошения. В тишине стало слышно, как росинки падают с листьев на мох, причём каждая звучала слишком громко и отдельно, словно лес убрал всё лишнее, оставив только нужные ему звуки.

Капля. Шаг. Вдох. Скрип кожаного ремня. Тихий стук сковороды о пряжку. Я шёл след в след за Ларсом и чувствовал, как туман обвивал щиколотки. Не просто полз по земле — пробовал нас. Касался сапог, задерживался на одежде, просачивался под плащ.

Утром он казался обычным туманом, теперь — частью леса. И этот лес был слишком внимательным. Бьорн шёл впереди меня и уже минут десять бурчал себе под нос:

— Нормальный лес должен пахнуть мясом. Ну хотя бы каким-нибудь завалящим зайцем. Или кабаном. Ну или медведем. А тут одна слякоть и сырость. Мох, грибы, гниль. Даже белок не видно. Какой-то неправильный лес.

— Белки тебя услышали и ушли, — тихо сказал я.

— Правильно сделали. Умные.

— Ты их есть, что ли, собирался?

— А что с ними ещё делать?

— Любоваться.

Бьорн обернулся через плечо и посмотрел на меня так, будто я предложил любоваться отбивной вместо того, чтобы её съесть.

— Городские, — презрительно заключил он.

Вениамин снова тихо хихикнул. Бьорн уже начал поворачиваться к нему, когда Ларс вдруг не замедлил, а просто застыл на месте и поднял кулак.

Отряд остановился почти одновременно. Почти — потому что Вениамин успел сделать ещё один шаг и врезался лбом в спину Торвальда.

Торвальд даже не пошевелился. Веня отшатнулся, прижал ладонь ко лбу и благоразумно промолчал, а Грета оказалась возле меня раньше, чем я понял, что произошло. В правой руке у неё уже блестел короткий нож; левую она держала свободной, чуть отведённой в сторону, готовая в любой момент либо оттолкнуть меня, либо встретить того, кто появится из тумана. С ней становилось как-то спокойнее — ровно до тех пор, пока не задумаешься, почему эта девушка вообще вызывает такое чувство.

Ларс медленно опустился на одно колено перед полосой влажной земли между двумя корнями. Сначала я не увидел ничего особенного: грязь, прелые листья, несколько вдавленных камешков. Следопыт провёл пальцами по земле, задержался, затем коснулся сломанной веточки, понюхал пальцы и закрыл глаза.

— Здесь кто-то прошёл.

— Когда? — тихо спросила Грета.

— Ночью. Ближе к рассвету.

Ларс проследил борозды до корней. Они тянулись несколькими извилистыми полосами, местами сходились, потом снова расходились. Он подцепил сломанную травинку, осмотрел влажный срез и нахмурился.

— Ползли. Много. Не одна и не две.

— Змеи? — спросил Торвальд.

— Может быть. Следы смазаны туманом и росой.

Бьорн перехватил топор поудобнее.

— Значит, рядом.

Ларс не ответил. Его внимание ушло чуть в сторону, туда, где земля казалась нетронутой. Он осторожно убрал слой опавших листьев. Под ними обнаружилась глубокая вмятина — не весь след, только край широкой лапы и часть раздвоенного отпечатка в центре. Будто кто-то огромный наступил сюда, а потом листья сами легли обратно.

Лицо Торвальда изменилось.

— Чёрный Рогач.

У меня неприятно сжалось внутри.

— Это ещё кто?

— Хозяин этого леса, — коротко ответил Торвальд. — Если увидишь — не геройствуй.

Ларс ещё раз осмотрел землю.

— След свежий. Несколько часов. Может, меньше.

— Он шёл за теми, кто оставил борозды? — спросила Грета.

— Нет. Стоял в стороне. Наблюдал.

— А оборотни?

Ларс покачал головой.

— Их следов здесь пока нет.

— Они держатся глубже, — сказал Торвальд. — Рогач ушёл в ту же сторону. Маршрут не меняем.

Я почувствовал, как под одеждой стало холодно, хотя воздух оставался тёплым и влажным.

«Как мило, — тихо сказала Книга. — Заказанные оборотни ещё даже не показались, а местная знаменитость уже решила встретить вас лично».

— Заткнись, — прошептал я.

Грета покосилась на меня.

— Книга?

— Она.

— Что говорит?

— Что нас уже встретила местная знаменитость.

Грета чуть крепче сжала нож.

— Передай ей, что если она не замолчит, я её захлопну.

«Вот. Мне она всё больше нравится».

Я присел рядом с Ларсом не потому, что хоть немного понимал следы. В прошлой жизни я не смог бы отличить след волка от отпечатка соседской собаки, наступившей в грязь после дождя. Но внутри появилось странное ощущение, будто я уже знал, что нужно сделать. Я положил ладонь на влажную, холодную землю. Под пальцами чувствовались песчинки, размокшая листва, тонкие корни. Закрыл глаза и позволил Чутью повара раскрыться.

Сначала ничего не произошло. Чутьё повара вообще-то предназначалось для продуктов, а не для того, чтобы я изображал из себя особенно талантливого землемера. Но постепенно знакомые запахи начали отделяться друг от друга: сырая кора, грибы, прелые листья, старая кровь, шерсть, металл, звериный мускус. И среди них чувствовалась странная пустота — не новый запах, а, наоборот, отсутствие чего-то привычного.

Будто в сложном блюде забыли один ингредиент, который сам по себе почти не замечаешь, но без него всё становится плоским. Я открыл глаза.

— Что? — сразу спросила Грета.

— Пока не знаю.

— Очень полезно, — пробормотал Бьорн.

— Подожди.

Я растёр между пальцами влажную землю, понюхал мох, потом зачерпнул немного воды из маленькой ямки. На вид — обычная. На запах — тоже. Я коснулся её кончиком языка, и Грета тут же схватила меня за плечо.

— Ты что делаешь?

Я сплюнул.

— Проверяю.

— А если она ядовитая?

— Тогда проверка будет очень убедительной.

— Антон!

— Всё нормально. Я только каплю.

Вода была холодной, с привкусом земли и гнилой коры, но удивительно пустой. Не просто пресной — будто из вкуса вынули основу, на которой всё должно было держаться.

— Здесь почти нет минерального следа, — сказал я медленно. — И сильнее всего чувствуется отсутствие соли.

Бьорн нахмурился.

— В воде?

— В воде я это почувствовал точно. А земля и растения дают то же ощущение, только слабее. Я не могу сказать: «здесь три щепотки, а там четыре». Просто Чутьё цепляется за отсутствие того, что должно быть.

— Очень жаль, — вставил Бьорн. — Я уже надеялся, что ты научился солить лес на глаз.

— Обычный лес должен иметь вкус. Даже если его не есть. А здесь всё будто приготовили правильно и забыли самое простое.

Книга тихо зашелестела страницами.

«Любопытно. Чутьё сейчас сработало не на свежесть, а на состав. Запомни это ощущение. И нет, облизывать каждый подозрительный камень я тебе не разрешаю».

На полях проступила короткая строка:

ЧУТЬЁ ПОВАРА: РАСШИРЕНИЕ — РАЗЛИЧЕНИЕ МИНЕРАЛЬНЫХ СЛЕДОВ.

Ларс посмотрел на меня уже иначе. Не как на городского повара, которого взяли в поход ради готовки. А как на человека, заметившего то, что пропустили остальные. Торвальд медленно поднял взгляд на деревья.

— Значит, старые разговоры не врут.

— Какие разговоры?

— Раньше под этими землями проходили соляные жилы. Не такие богатые, как в Соляных топях, но лес питался ими веками. Корни тянули минералы из глубины. Звери лизали камни. Вода считалась целебной.

— А потом?

— Жилы начали исчезать.

— Соль не может просто исчезнуть.

— В Сапории много чего не может происходить, — ответил Торвальд. — Но вот, погляди, происходит же.

Ларс растёр землю между пальцами.

— Несколько лет звери уходят с привычных троп. Некоторые становятся агрессивнее. Некоторые растут быстрее, чем должны.

— А самые сильные? — спросила Грета.

Торвальд посмотрел в чащу.

— Меняются.

«И тут на сцену выходит огромный рогатый хозяин леса, — заметила Книга. — Совершенно случайно. Совпадение. Не ищи связи, доходяга, голова перегреется».

Я поднялся.

— Если соль уходит из леса, почему никто ничего не делает?

— Потому что Совет Двенадцати занят спорами о пошлинах и размерах своих кошельков, — ответил Бьорн.

— И потому что солевары говорят, будто всё под контролем.

— А когда солевары говорят, что всё под контролем, — добавила Грета, — лучше проверить, не исчезла ли уже половина запасов.

Торвальд поднял руку.

— Мы здесь вообще не ради солеваров.

— Пока что, — тихо сказал Ларс.

Торвальд помолчал, потом повернулся к тропе.

— Идём дальше. Сомкнуть строй. Ларс впереди. Бьорн и Грета по сторонам. Рик держит тыл. Вениамин — в середине.

— А я?

— Не отходишь от Вениамина.

— Почему от него?

— Потому что, если он испугается, ты единственный, кто сможет не дать ему сжечь нас всех к чертям.

Вениамин виновато поднял руку.

— Я постараюсь никого не сжечь.

— Очень обнадёживает, — пробормотал Бьорн.

Мы двинулись дальше уже молча. Туман продолжал сгущаться, деревья становились всё выше и толще, хотя, казалось бы, куда уж больше; их корни выпирали из земли, как спины огромных животных, а мох лежал на камнях таким толстым слоем, что пружинил под ногами.

Я начал замечать то, на что раньше вообще не обратил бы внимания: на коре одного дерева тянулись длинные белёсые царапины — не свежие, но слишком высоко для обычного волка; у ручья пустовала вытоптанная площадка, где звери раньше пили, а на влажной земле не осталось свежих следов. Один раз в тумане даже мелькнуло что-то серое.

Я дёрнулся, Грета положила ладонь мне на спину.

— Олень.

— Ты уверена?

— Нет.

— Очень успокоила.

— Обращайся.

Книга молчала, и это нервировало меня сильнее её обычных издевательств.

— Ты там уснула, что ли? — мысленно спросил я.

Ответ пришёл не сразу.

«Нет».

— Тогда почему молчишь?

«Слушаю».

— Что?

«Лес».

Я невольно сбавил шаг.

— И что он говорит?

«Ничего. В том-то и дело».

Я хотел спросить ещё, но Ларс снова поднял руку — на этот раз резко. Торвальд мгновенно повернул ладонь вниз, и все пригнулись. Следопыт смотрел на каменистый склон справа от тропы, где беспорядочной грудой лежали большие валуны и между ними росли низкие кусты с тёмными листьями. Ничего не двигалось. Я задержал дыхание, отсчитывая секунды, пока из-под ближайшего камня не донеслось тихое шуршание. Ларс успел произнести только:

— Назад…

Из-под валуна выстрелило что-то красное.

— Слева!

Змея пролетела через туман, раскрыв широкий капюшон. И это была не просто змея: толстая, как мужское предплечье, длиной не меньше двух метров, с ярко-красной чешуёй в неровных чёрных пятнах и блестящими клыками в раскрытой пасти. Из неё вырвалось шипение, похожее на звук раскалённого масла, в которое высыпали горсть перца. Грета шагнула навстречу, нож сверкнул и вошёл под основание головы. Змею развернуло в воздухе; она рухнула у её ног с почти перерубленной шеей и всё ещё пыталась щёлкать пастью.

— Перечные змеи! — крикнул Торвальд. — Круг!

И лес взорвался.

Красные тела посыпались из-под камней — пять, восемь, двенадцать, а может, и больше. Они скользили по валунам, срывались с ветвей и выстреливали из щелей, мелькая в тумане красными молниями с клыками. Торвальд оказался в центре строя.

— Бьорн, вправо! Грета, левый край! Ларс — верхние камни! Рик, тыл! Не дать им разорвать круг!

Бьорн встретил первую змею топором. Лезвие перерубило тело и с визгом чиркнуло по краю валуна, выбив каменную крошку. Вторая прыгнула ему в ноги. Он пнул её сапогом.

— Пошла вон, колбаса недожаренная!

Ларс выстрелил, стрела пробила змею за головой и пригвоздила к стволу. Торвальд работал длинным охотничьим копьём, не подпуская тварей близко. Никаких широких красивых ударов — только короткие точные выпады.

Рик отступил к нам с ножом в каждой руке. Лицо побледнело, но дальше он не попятился и даже не попытался бежать.

— Веня, держись за мной.

Вениамин смотрел круглыми глазами на змей. Его губы шевелились.

— Я не могу… Они слишком быстрые.

— Можешь, — сказал я.

— Я попаду в кого-нибудь из вас.

— Тогда пока не бей. Просто дыши.

Одна змея прыгнула Грете в лицо. Она отклонилась, пропустила пасть в нескольких сантиметрах от щеки и всадила нож под нижнюю челюсть. Тварь дёрнулась всем телом, хвост ударил Грету по руке. Я увидел, как по кожаной перчатке скользнул боковой шип. Грета резко отдёрнула ладонь, но продолжила двигаться. Ещё одна змея метнулась из-под корня.

— Грета!

Она не успевала развернуться. Я выхватил свою многострадальную сковороду и ударил плашмя. Чугун встретился с головой змеи с глухим звоном. От удара ладонь отозвалась болью до самого плеча. И, кажется, я увидел звёздочки у неё над головой. Змею отбросило, но, к сожалению, не убило. Она упала, свернулась пружиной и снова подняла голову.

— Какая живучая гадина!

«В отличие от твоей яичницы», — наконец подала голос Книга.

— Очень вовремя, язва!

Веня стоял неподвижно, руки подняты, пальцы дрожали. На кончиках вспыхивали и тут же гасли искры.

— Веня!

— Я не могу!

— Смотри на меня!

Он перевёл взгляд с приближающейся змеи на меня.

— Дыши.

— Она сейчас…

— Не смотри на неё. Смотри на меня. Вдох.

Он вдохнул.

— Медленно.

Выдох. Змея приближалась. Три метра. Два.

— Огонь — это не враг, — сказал я.

— Это мой друг, — прошептал Веня.

— Не приказывай ему.

— Проси, договаривайся.

— Именно.

Змея прыгнула. Вениамин вскинул руки. Пламя вырвалось слишком широко. Я успел схватить его за плечо и дёрнуть кисти вверх. Огненный язык прошёл над головой Рика, обжёг нижние ветви и ударил в змею. Она вспыхнула, но огонь зацепил сухой мох на валуне. Пламя мгновенно побежало по земле.

— Тушить! — рявкнул Торвальд.

— Я не хотел! — вскрикнул Веня.

— Потом будешь не хотеть! Сейчас убери свой огонь!

Вениамин опять запаниковал, пламя стало выше. Рик сорвал с себя плащ, бросил на горящий мох и начал топтать.

— Веня! — крикнул я. — Не смотри на пожар! Смотри на пламя в себе!

— Я не…

— Ты его зажёг. Значит, можешь остановить!

Новая змея метнулась к Рику, пока тот тушил огонь, и он заметил её слишком поздно. Я шагнул вперёд, но уже не успевал; Грета бросила нож, лезвие вошло твари в шею и отклонило полёт, однако она всё равно ударила Рика в бок и сбила с ног. Он покатился по земле вместе с плащом, а змея развернулась к нему. Рик выставил перед собой руку, удерживая нож в другой, и вместо того, чтобы отползти за спины остальных, ударил — неумело и слишком широко. Лезвие скользнуло по чешуе и вылетело из пальцев. Когда змея подняла голову, Рик перехватил её обеими руками чуть ниже пасти.

— Помогите!

Она извивалась, била хвостом, пыталась вывернуться. Рик стиснул зубы.

— Веня!

Маг испуганно посмотрел на него, на змею, на собственные руки.

— Огонь — друг, — прошептал он.

На этот раз пламя вышло тонким, не столбом, не взрывом. Узкой нитью, почти белой в сердцевине. Она ударила точно под голову змеи. Жар ударил Рика по рукам, и он отпустил тварь. Та упала, корчась.

— Получилось, — выдохнул Веня.

— Получилось! Держи так!

Но радоваться было рано, справа раздался рёв Бьорна. Одна из змей отвлекла его ложным выпадом. Вторая выскочила из-под камня у самых его ног. Бьорн успел прикрыть лицо рукой. Клыки впились в предплечье, пробив кожаный наруч.

— А-А-А!

Гном ударил змею обухом топора — раз, другой. Череп твари треснул, но она продолжала висеть на его руке. Бьорн схватил её ниже головы и рванул. Клыки вышли из раны с влажным звуком. По коже побежали две алые дорожки. Края укуса начали темнеть. Из-под кожи выступил пар.

— Жжётся! — взревел Бьорн. — Фламма мне в штаны, оно изнутри горит!

Он пошатнулся, топор выпал из пальцев. Торвальд подхватил его за плечо.

— Яд!

Ларс обернулся.

— Перечный! Перетянуть руку!

Рик уже оказался рядом, сорвал ремень и сильно затянул выше укуса. Бьорн ударил его здоровой рукой в грудь.

— Туже, идиот!

— Я тебе так руку отрежу!

— Лучше без руки, чем совсем мёртвым!

Рик затянул ещё сильнее. Бьорн заорал. Из раны пошёл густой дым. Запахло жгучим перцем, кровью и чем-то сладковатым.

«Плохо», — сказала Книга.

В её голосе не осталось ни капли насмешки.

— Насколько?

«Если жар дойдёт до плеча, сердце, скорее всего, не выдержит».

— Что делать?

«Я не знаю».

Я замер.

— В смысле — не знаешь?

«В прямом. Кодекс даёт рецепты, когда понимает ингредиенты. Я впервые вижу такую концентрацию».

Ещё одна змея рванулась к нам. Грета перехватила её, но две другие уже спускались по камням. Торвальд рявкнул:

— Сомкнуться! Не дать им добраться до раненого!

Ларс снова выстрелил и впервые промахнулся. Стрела скользнула по чешуе. Змея прыгнула на Вениамина. Он выбросил руку, огненная нить ударила слишком рано и прошла в стороне. Я увидел приближающуюся пасть и почувствовал тепло. Не от Вениамина. Внутри собственных ладоней — такое же, как у плиты, когда масло уже нагрелось, но ещё не задымилось. Только в десятки раз сильнее. На рукаве оставалось жирное пятно после вчерашней затирухи. Я собирался выстирать одежду, но не успел.

Жирное пятно засветилось золотым. Я вытянул руку, не придумал заклинание, не произнёс слов. Просто захотел, чтобы жар ушёл туда. В змею. Остатки жира на ткани вспыхнули, и несколько раскалённых капель сорвались с рукава, ударив твари в морду. Змея закричала.

Именно закричала — тонко, пронзительно, почти по-человечески. Чешуя покрылась пузырями. Тварь рухнула, но одна из капель отлетела обратно и попала мне на ладонь. Кожу обожгло так, что перед глазами вспыхнуло белым.

— Чёрт!

Я резко отдёрнул руку: на пальцах мгновенно проступили красные пятна.

«Боевой жар, — выдохнула Книга. — Ты направил магию Жарки через животный жир». На странице вспыхнули две короткие строки: «ШКОЛА ЖАРКИ ОТКРЫТА. НАЧАЛЬНЫЙ УРОВЕНЬ» и ниже: «БОЕВОЙ ЖАР — требует уже существующего жира или масла; обратный выброс возможен».

«С Берсерк-супом ты только вслепую зацепил Жар, — быстро добавила Книга. — Тогда он смешался с Консервацией интуитивно и не закрепился как освоенная школа. Сейчас закрепился — уже как Жарка».

— Можно было предупредить, что жар возвращается!

«Я и сама не знала!»

Слева появилась ещё одна змея. Я попытался вызвать жар снова — ничего. Только боль в обожжённой ладони.

— Давай же!

«На рукаве жира больше нет! Ты не создаёшь его из воздуха!»

Точно: на поясе висел маленький пузырёк с топлёным салом — последний запас на ужин. Потрачу его, и отряд останется без нормальной еды; не потрачу…

Змея прыгнула на Рика. Я сорвал пузырёк, выдернул пробку и плеснул сало на сковороду; жир растёкся по чугуну, вспыхнув золотистым светом, когда я направил магию. Жар ударил в лицо. Я размахнулся и плеснул раскалённый жир широкой дугой: струя задела сразу двух змей, одну отбросило, вторая вспыхнула. Но часть жара вернулась ко мне — руку словно опустили в кипяток. Сковорода выпала, перед глазами потемнело, и Грета успела подхватить меня за пояс и дёрнуть назад.

— Ты совсем идиот?!

— Не первый раз слышу.

— Рука!

— Потом!

На пальцах уже вздувались пузыри. Но времени не было. Змеи снова двинулись. Торвальд отступал, прикрывая Бьорна. Ларс стрелял почти в упор. Грета подняла сковороду и сунула мне обратно в здоровую руку.

— Держи.

— Я не могу…

— Можешь. Я буду гнать их к тебе. Веня отрежет им путь, Рик останется у Бьорна.

Торвальд мгновенно оценил строй.

— Так и делаем! — рявкнул он. — Грета — направляй. Антон — жар. Вениамин — отсечь справа. Рик — прикрывай Бьорна! Ларс со мной!

— Слышал! — крикнул Рик.

— Да! — отозвался Вениамин.

После команды Торвальда никто уже не спрашивал, почему должен делать именно это. Каждый занял своё место. Ларс выстрелил в камень рядом с одной из змей. Стрела отрикошетила, заставив тварь изменить направление. Грета встретила её ножом и отбросила ко мне. Я поймал движение. Остатки жира на сковороде вспыхнули. Короткая струя — точно в голову.

Вениамин провёл огненной нитью по земле, отрезая ещё двум змеям путь к Бьорну. Рик успел подобрать выбитый нож и встал перед раненым. Одна тварь прорвалась через пламя. Он не отступил, бросил на неё плащ. Навалился сверху.

— Сейчас!

Грета прыгнула, и нож вошёл сквозь ткань; змея дёрнулась и затихла. Торвальд проткнул последнюю тварь копьём, прижал к земле и дождался, пока она обмякнет. Лес снова замолчал, нарушаемый только потрескиванием горящего мха, а Вениамин поднял руки и закрыл глаза.

— Спокойно… тихо… хватит…

Пламя дрогнуло, сжалось и погасло. Никто не двигался: мы только дышали, слушали и ждали новой атаки, но камни больше не шевелились. Я посмотрел на обугленную змею у ног и вспомнил, как после крысы меня выворачивало от одного осознания, что я отнял жизнь. Сейчас тошноты не было — только усталость и облегчение от того, что Веня и остальные остались живы. Ну, почти.

И это напугало меня сильнее самого боя. Я не радовался смерти твари, но и не жалел о ней: она выбрала Вениамина, а я выбрал его. Наверное, всё начинается именно так — не с любви к убийству, а с человека, которого ты отказываешься потерять.

«Не привыкай», — тихо сказала Книга.

— Не собираюсь.

«Все так говорят».

— Все целы? — спросил Торвальд.

— Нет, — прохрипел Бьорн.

— Я, кажется, того… слегка умираю.

Он сидел на земле, привалившись к стволу. Лицо уже стало багровым. Жар поднялся выше локтя. Под кожей проступили тёмные линии, будто яд прокладывал себе дорогу по венам. Рик удерживал ремень. Руки у него дрожали.

— Я затянул. Но не помогает, оно всё равно идёт.

Торвальд опустился рядом.

— До плеча дойдёт — и всё.

— Очень ободряюще, — выдавил из себя Бьорн.

Я подполз к нему, ладонь горела, в голове шумело. Но, увидев рану, я забыл о собственной боли.

— Книга.

«Думаю».

— Давай быстрее думай.

«Не мешай».

— Бьорн тебе не суп: его нельзя оставить на медленном огне и почитать рецепт!

Гном приоткрыл один глаз.

— Сравнил меня с каким-то супом — убью.

— Тогда не умирай.

Я наклонился к мёртвой змее. Запах яда бил в нос — острый, жгучий. Под ним скрывался другой оттенок: кислый, почти фруктовый, и тяжёлый запах плотного дикого мяса. Нож я доставать не стал. Отломил тонкую щепку, осторожно нажал ею на железу за клыками и тут же отбросил подальше. Выступила густая красноватая капля. Трава под ней зашипела.

— Яд разогревает кровь, — сказал я. — Не просто отравляет. Заставляет тело гореть изнутри.

— Спасибо, умник, — простонал Бьорн.

— Сам вот не заметил.

На ладони уже наливались пузыри. Я повернулся к Грете.

— Вскроешь? Одной рукой я сейчас скорее себе что-нибудь отрежу.

— Наконец-то разумная мысль.

Грета опустилась рядом и аккуратно вскрыла брюхо змеи своим ножом. Под красными мышцами тянулись синеватые жилы; от них пахло тем же металлическим жаром, что от раны Бьорна.

«Не трогай синие», — предупредила Книга.

На странице проступил рисунок змеи. Чернила появлялись прямо на глазах. Тонкие линии складывались в схему внутренних органов, но некоторые участки оставались пустыми: Книга дополняла рисунок на ходу и сама ещё не знала всего, что увидит. Как атлас по биологии, который почему-то приходится дорисовывать прямо во время экзамена.

На полях появилась пометка:

ЯДОВИТЫЕ ПРОТОКИ. НЕ ПОВРЕЖДАТЬ. ДА, ЭТО ОТНОСИТСЯ И К ТЕБЕ, КРИВОРУКИЙ.

— Очень вдохновляет и поддерживает.

«Жарить потом будешь. Сейчас ищи холод».

— Какой ещё, блин, холод?

Я наклонился ближе, а Грета медленно отвела край печени ножом. Под ней показался длинный светлый мешочек. От него исходил странный запах — чистый, минеральный, почти зимний.

— Вот. Не режь его.

— Что? — спросила Грета.

«Охлаждающая железа, — сказала Книга. — Иначе змея сама сварилась бы от собственного яда».

— Значит, противоядие у неё внутри.

«Возможно».

— Опять это твоё «возможно»?

«Можешь дождаться, пока я напишу научную работу и докажу её».

— Очень смешно.

Грета подрезала соединительную плёнку снизу и сняла железу целиком, не повредив оболочку. Нож после этого положила отдельно от чистой посуды.

— Нужна какая-нибудь кислота.

— Зачем? — спросил Ларс.

— Яд идёт по крови и по этим синим протокам. Поэтому берём мышцу подальше от них. Не знаю почему, но Чутьё твердит: кислота должна вытянуть из чистого мяса что-то нужное, а мягкий прогрев поможет этому связать остатки яда. Сок железы, похоже, собьёт внутренний жар.

Я сам не понимал, как именно это должно сработать. Чутьё подсказывало не словами, а запахом, вкусом, тем самым ощущением, когда смотришь на мясо и понимаешь, что его пора переворачивать, хотя ни одной минуты не отсчитывал.

На соседнем дереве росли мелкие зелёные яблоки.

— Рик!

Он поднял голову.

— Собери яблоки. Самые зелёные. Не пробуй.

— Понял.

Он сорвался с места без лишних вопросов.

— Веня, мне нужен слабый огонь.

Вениамин побледнел.

— Я могу снова…

— Ты уже остановил пожар. Теперь сделаешь ещё меньше.

— Насколько меньше?

— Как свеча.

— Я никогда…

— Самое время научиться.

Грета достала флягу.

— Вода.

— Сюда.

Я поставил небольшую походную кружку, а целую охлаждающую железу положил рядом на чистый кусок ткани. Рик вернулся с яблоками, прижимая их к груди.

— Эти?

— Эти. Держи миску.

Я достал свой нож из ножен — в змей я им сегодня не лез — и разрезал одно яблоко. Сок брызнул на пальцы, запах оказался резким, почти уксусным; от одного вдоха свело челюсти.

— Подойдут.

— Что ещё?

— Грета, нужен небольшой кусок чистой мышцы с брюха. Подальше от синих протоков.

Она сначала закончила отделять опасные ткани, затем взяла мой чистый нож и срезала ровную полоску из безопасной части.

Рик посмотрел на нож.

— А мне резать?

— Не сейчас. Учиться будем, когда Бьорн перестанет умирать. Твоя задача — выжать яблоки и не расплескать сок.

Рик кивнул без спора.

Страницы Книги сами перелистнулись. На новой странице появилась надпись:

РЕЦЕПТ СОЗДАЁТСЯ

Рабочее название: «Не сдохни, Бьорн»

— Нормальное такое название.

«Я старалась».

Рик выжал яблочный сок в кружку, я добавил немного воды. Грета надрезала оболочку охлаждающей железы над самой кружкой, и густая прозрачная жидкость стекла внутрь. Смесь сразу помутнела, по поверхности пошёл белёсый холодный пар.

«Теперь мясо», — подсказала Книга.

— Зачем?

«В мышцах змеи есть то, что может связать остатки яда. Но если переваришь — испортишь».

— Разумеется. Почему хоть что-нибудь не может быть простым?

— Что? — спросила Грета.

— Книга говорит, что мясо нужно прогреть, но не сварить.

Бьорн открыл глаза.

— Я сейчас буду есть змею?

— Если повезёт.

— А если нет?

— Тогда вообще больше ничего есть тебе уже не придётся.

— Убедил.

Я опустил подготовленную полоску мяса в кислую смесь.

— Веня. Давай.

Он протянул ладони. Над ними дрогнул маленький огонёк, слишком яркий.

— Меньше.

Пламя уменьшилось.

— Ещё меньше.

Остался синий язычок размером с ноготь.

— Держи так.

Вениамин дрожал всем телом от напряжения, но огонь не менялся. Я поставил кружку над пламенем, жидкость нагревалась медленно. Мясо сначала стало матовым, потом побелело по краям. В воздух поднялся странный запах: кислые яблоки, перец, кровь, трава и чистая минеральная свежесть, напоминающая первый вдох зимой.

На страницах появилась новая пометка:

НЕ КИПЯТИТЬ.

Следом — ещё одна:

Я СЕРЬЁЗНО.

Я снял кружку в тот момент, когда на дне появились первые пузырьки. Процедил жидкость через чистую ткань. Получился мутный красноватый отвар. Пах он так, будто в нём вымачивали ношеные сапоги, набитые яблоками.

— Пахнет отвратительно, — сказал Бьорн.

— Это лечебное.

— Лечебное всегда должно пахнуть так, будто им моют конюшню?

— Традиция.

Я поднёс кружку к его губам. Он сделал глоток, замер. Лицо исказилось.

— Какая гадость — это ваше лекарство.

— Пей давай.

— Нет, я лучше умру.

— Тогда мы зря потратили яблоки.

Бьорн посмотрел на меня с ненавистью, но всё-таки выпил. Сначала ничего не происходило, затем его согнуло, вырвало на землю, а Рик отшатнулся.

— Не сработало, что ли?

«Жди».

Бьорна затрясло, он повалился на бок. Торвальд схватил его.

— Антон!

— Я не знаю!

— Ты дал ему это!

— Потому что другого выхода не было!

Гном судорожно вдохнул, выпуская изо рта белый холодный пар, затем ещё один. Тёмные линии на руке остановились у плеча и начали медленно бледнеть; из раны повалил более густой пар, кожа вокруг укуса покрылась инеем. Бьорн застонал и открыл глаза.

— Холодно, блин.

Я выдохнул.

— Значит, работает.

— Ты сначала меня сварил, потом заморозил.

— Я тебя не варил. А насчёт заморозки… Ну, зато жив.

— Пока.

— Уже неплохо.

На странице появилась последняя строчка:

РЕЦЕПТ СОЗДАН: «ОТВАР ПРОТИВ ПЕРЕЧНОГО ЯДА»

Качество: грубое, экспериментальное.

Эффект: нейтрализация перечного яда. Побочные эффекты: озноб, рвота, временное желание убить приготовившего.

— Последнее и без отвара было.

«Зато честно».

Торвальд коснулся шеи Бьорна.

— Пульс стал ровнее.

Ларс ослабил ремень. Цвет кожи на руке постепенно возвращался к нормальному. Рик сидел рядом, всё ещё держа пустую миску из-под яблок.

— Я хоть чем-то помог? — тихо спросил он.

Бьорн повернул к нему голову.

— Ремень затянул так, что чуть руку не оторвал.

Рик опустил взгляд.

— Но держал его и яблоки таскал быстро. Для бывшего вымогателя сойдёт.

Рик едва заметно улыбнулся.

— Спасибо.

— Не расслабляйся. Потом научу тебя ремни затягивать.

— А я нож дам, когда ошибка уже не будет стоить кому-нибудь жизни, — сказал я.

Бьорн прикрыл глаза.

— Вот теперь в тебе начинает просыпаться повар, а не самоубийца.

— Очень трогательно, — пробормотала Грета. — Все дружат, пока вокруг лежат ядовитые змеи.

Она присела рядом со мной. Только теперь я заметил, что её левая перчатка потемнела от крови.

— Рука.

— Ерунда.

— Покажи.

— Антон, у тебя самого ладонь сгорела.

— Значит, устроим очередь. Сначала ты.

Она хотела было возразить. Но я уже взял её за запястье, осторожно снял перчатку. На тыльной стороне кисти тянулся неглубокий порез. Не от собственного ножа — боковой шип змеи рассёк кожу во время боя. Края раны покраснели.

— Яда нет?

— Похоже, шипы неядовитые.

— Ты уверена?

— По ране — обычный порез. Ни жара, ни потемнения, как у Бьорна. Но промыть всё равно надо.

— Ну конечно.

Она усмехнулась, а я осторожно промыл рану остатками воды и достал ткань. Пальцы слушались плохо: обожжённая ладонь дрожала, и при каждом движении повязки кожу пронзала боль. Грета это заметила.

— Дай сама.

— Я справлюсь.

— Упрямый.

— Только сейчас поняла?

Она смотрела не на повязку. На меня.

— Ты встал перед змеёй.

— Она хотела съесть Веника.

— Потом перед другой.

— Та хотела съесть Рика.

— А потом плеснул на себя кипящим жиром.

— Это уже случайность.

— Ты мог остаться без руки.

— Но не остался же.

Грета нахмурилась.

— Ты всегда так говоришь.

— Как?

— Будто если всё закончилось не смертью, значит, всё хорошо.

Я замолчал. Грета протянула свободную руку и очень осторожно коснулась моих обожжённых пальцев; я невольно дёрнулся.

— Больно?

— Немного.

— Врёшь.

— Да-да, сильно.

— Так честнее.

Она достала из сумки маленькую баночку с зелёной мазью.

— Откуда?

— Мясники часто режутся и обжигаются.

— Очень успокаивающая профессия.

Грета нанесла мазь на ладонь. Мазь приятно холодила кожу, жжение ослабло, и боль немного отступила. Теперь уже она перевязала мою руку — уверенно, но удивительно осторожно.

— Все сначала спрашивают, больно ли, — сказал я.

— Что?

— А ты сразу берёшься лечить.

Она подняла на меня глаза. Несколько секунд смотрела, потом улыбнулась — непривычно тепло.

— Потому что, если спрашивать долго, ожог сам не пройдёт.

Я рассмеялся.

— Ты странная.

— Почему?

— Знаешь, я ещё не придумал.

— Как придумаешь — сообщи.

Она завязала узел. Я посмотрел на наши перевязанные руки.

— Теперь мы похожи.

— Не льсти себе.

— А я хотел сказать что-нибудь нежное.

— Попробуй.

Я встретился с ней взглядом.

— Я не боюсь крови.

Улыбка исчезла.

— А чего тогда?

— Что она будет твоей.

Грета замерла, и её пальцы задержались на моём запястье на три или четыре удара сердца.

— Тогда постарайся больше так не делать, ладно? — тихо сказала она.

— Что именно?

— Лезть под клыки раньше меня.

— А если они снова полезут к тебе?

— Тогда уж ладно, лезь.

Она чуть сильнее сжала мою руку.

— Но всегда возвращайся.

Позади кто-то очень выразительно прочистил горло.

— Кхм-кхм! — откашлялся Бьорн.

— Я, конечно, недавно тут умирал, но даже мне уже стало неловко.

— Ты не умирал, — сказала Грета, не отпуская моего запястья.

— Тогда я могу уйти.

— Нет, не можешь, — ответил Торвальд. — Ты пока не сможешь встать.

Вениамин сидел у погасшего огня и смотрел на собственные руки.

— Я остановил пламя, — тихо сказал он.

Рик устроился рядом.

— И спалил мне половину плаща.

— Прости.

— Зато меня не съели.

— Я мог попасть в тебя.

— Но не попал же.

Веня поднял голову. Рик пожал плечами.

— Антон говорит: иногда надо попробовать ещё раз.

Я услышал, о чём они говорят, но не стал вмешиваться. Иногда людям нужно разговаривать друг с другом без повара между ними. Я оглядел место боя: кровь на мху, чёрные пятна, разорванные тела, дым. Запах яда всё ещё щипал нос. Полчаса назад здесь был лес, потом пришёл хаос. Теперь все сидели молча, слишком усталые, чтобы даже ругаться.

И я вдруг понял, что должен приготовить еду не потому, что мы уже успели проголодаться. Не только поэтому.

— Мы будем есть, — сказал я.

Все посмотрели на меня.

— Что, сейчас? — спросил Торвальд.

— Сейчас. Пока Бьорн ещё бледный, у Вениамина дрожат руки, а мы все пропахли страхом, дымом и ядом.

Я поднял сковороду и тут же посмотрел на налипшую землю.

— Но сначала это отмоем. Боевой инвентарь и посуда — всё-таки не одно и то же.

Рик без напоминания принёс чистую воду. Грета оттёрла сковороду влажным песком, я здоровой рукой тщательно ополоснул её, а потом несколько минут прокаливал над огнём, пока с чугуна не ушла последняя влага.

— Вот теперь можно готовить.

Бьорн поморщился.

— Только бы по вкусу не как это чёртово лекарство.

— Нет. Теперь будет нормальная еда.

Страницы Книги вновь зашелестели. На развороте появилось изображение перечной змеи. Отдельные участки тела подсветились золотым, другие — багровым.

БАГРОВЫЕ ЧАСТИ: ЯДОВИТЫ.

ЗОЛОТЫЕ ЧАСТИ: БЕЗОПАСНЫ ПОСЛЕ КИСЛОТНОЙ ОБРАБОТКИ.

Внизу проступила надпись:

НОВЫЙ РЕЦЕПТ ВОЗМОЖЕН.

РАБОЧЕЕ НАЗВАНИЕ: «ЗМЕЯ, КОТОРАЯ ПЕРЕОЦЕНИЛА СЕБЯ».

— Название оставляем.

«Вот даже не сомневалась».

Я выбрал три целые туши и только те, у которых ядовитые мешки остались целыми.

— Рик, продолжим урок. Но сначала Грета уберёт то, с чем новичку лучше не экспериментировать.

— Разумно, — сказала она.

Грета положила рядом отдельный кусок ткани для опасных частей и начала с ядовитых желез и синеватых протоков. Всё снимала целиком, не прокалывая, и сразу складывала в сторону от еды. Нож, которым работала по опасным тканям, тоже отложила отдельно.

Я показывал Рику, где проходит синяя полоса и почему нельзя жадничать.

— Если мешок повреждён или металлический запах сильнее обычного — эту часть выбрасываем. Без торга. С ядом шутки плохи.

— Понял.

Когда опасные ткани были удалены, Грета протянула Рику чистый нож.

— Теперь твоя очередь. Только безопасная часть брюха.

Он опустился рядом. Руки всё ещё подрагивали, но уже не так, как во время противоядия.

— Не распрямляй пальцы под лезвием, — сказала Грета. — И не пили. Длинное движение.

Рик повторил. Первая полоса вышла кривоватой, вторая — заметно ровнее.

— Так?

— Уже лучше, — ответила Грета.

Он посмотрел на неё так, будто получил рыцарский титул.

— Правда?

— Если бы было плохо, я бы тебе это точно сказала.

«Вот это педагогика, — заметила Книга. — Коротко, ясно и с угрозой».

Чистое, уже отделённое от опасных тканей брюшное мясо оказалось светло-розовым и плотным, с тонкими прозрачными прослойками жира. Под ножом оно пружинило и расходилось длинными волокнами, напоминавшими рыбное филе, только толще. Я взял кусок здоровой рукой: ещё тёплый, упругий, почти гладкий снаружи и зернистый на срезе, он пах дичью и перцем, с лёгкой сладостью, но без металлической горечи.

— Это безопасно, — сказал я.

«После маринада, да».

— После маринада.

Я разрезал зелёные яблоки: почти белая мякоть сразу покрылась крупными прозрачными каплями сока. Половинки я раздавил плоской стороной ножа, и кислый аромат ударил в нос так резко, что Вениамин чихнул. Все нервно дёрнулись одновременно, а он замер, прижав ладони к груди.

— Не-не, это обычный чих!

— Слава Гастросу, — пробормотал Бьорн.

Я выжал яблочный сок в деревянную миску, добавил немного воды и совсем маленькую щепотку соли. Здесь она ощущалась особенно ценной — уже не просто приправой, а напоминанием о том, чего лишался весь лес. Затем аккуратно растёр между пальцами травы Магды: сухой чабрец, несколько тёмных листьев с запахом дыма и щепотку порошка из жёлтого корня, отдававшего мёдом. Когда всё это упало в сок, резкая кислота смягчилась и стала глубже: в ней появились лесная горечь, сладкое тепло и едва заметный дымок. Я опустил мясо в маринад; полоски сразу посветлели, а по поверхности побежали мелкие пузырьки.

— Почему так шипит? — спросил Рик.

— Кислота вытягивает остаточный яд и размягчает волокна.

На странице появилась строка:

ПРИЗНАК БЕЗОПАСНОСТИ: МЕТАЛЛИЧЕСКИЙ ЗАПАХ ДОЛЖЕН ИСЧЕЗНУТЬ ПОЛНОСТЬЮ.

Я наклонился к миске. Сначала чувствовалась слабая металлическая нотка, похожая на кровь. Через минуту стала намного слабее, а через две исчезла полностью. Остались яблоки, травы и свежая плоть.

— Теперь безопасно.

— Точно? — спросил Вениамин.

— Настолько, насколько вообще может быть безопасна змея, которая недавно пыталась съесть твоё лицо.

— Успокоил.

Пока мясо мариновалось, я занялся жиром. Пузырёк с салом был пуст, зато вдоль чистой части брюха нашлись небольшие белые прослойки, далеко от синих протоков. Книга подсветила их золотым, но после сегодняшнего я решил не верить даже золотому цвету без проверки. Нарезал жир чистым ножом, несколько минут подержал в свежем кислом яблочном соке, дождался, пока исчезнет последняя металлическая нотка, затем промокнул тканью и только после этого положил на вымытую сковороду. Жир оказался плотным и холодным, почти как сливочное масло из погреба.

— Веня, сможешь держать ровно?

Вениамин посмотрел на пламя, потом на меня.

— Смогу.

— Не сильнее ладони.

Огонь разгорелся мягко, без рывка и искр: синий у основания, золотой выше. Сковорода начала нагреваться, и края жира постепенно стали прозрачными; на поверхности выступили блестящие капли, один за другим начали лопаться маленькие пузырьки.

В воздух поднялся аромат жареных орехов, дыма и чего-то свежего, почти весеннего — совсем не тот тяжёлый запах змеиной крови, который стоял после боя. Жир медленно растаял в прозрачную золотистую лужицу, оставив на дне крошечные шкварки; они подрумянились, сжались и начали тихо потрескивать. Бьорн жадно принюхался.

— Скажу так: это уже лучше лекарства.

— Успокойся, это только жир.

— Значит, это очень хороший жир.

Я выловил шкварки кончиком ножа, посыпал солью. Протянул Бьорну.

— На, держи.

Он съел, замер.

— Хрустят.

— Так и было задумано.

— Ещё есть?

— Ты тут пять минут назад умирал.

— Это так пробуждает аппетит.

Я оставил несколько шкварок для остальных. Рик осторожно взял одну, хрустнул ею и удивлённо распахнул глаза.

— Она сладкая.

— Мясной жир иногда отдаёт сладостью.

«Особенно если эта тварь всю жизнь жрала что-нибудь перечное», — предположила Книга.

— Ничего не хочу знать про мышей.

Я достал мясо из маринада: полоски посветлели и стали мягче. Провёл пальцами по одной — поверхность оставалась прохладной и влажной, но уже не скользкой, — а затем промокнул куски тканью.

— Зачем ты их сушишь? — спросил Рик.

— Влага не даст образоваться корочке. Если положить мокрое мясо, оно будет не жариться, а париться в собственной влаге.

— А нам нужно жарить.

— Вот именно.

Я попросил Вениамина чуть увеличить огонь. Жир на сковороде дрогнул и пошёл тонкими волнами; до дыма ещё не дошло, но уже близко — тот самый момент, который не заметишь, если не знаешь, куда смотреть. Поверхность словно ожила, блики побежали быстрее, а ореховый запах стал глубже.

— Сейчас, — сказал я.

Первый кусок коснулся чугуна и не просто зашипел — взорвался резким, яростным ш-ш-ш-ш-ш, разрезавшим тишину леса. Жир вспух вокруг мяса прозрачными пузырями, по краям запрыгали капли, а в воздух ударил запах горячего перца, кислого яблока и сладкого мясного сока. Все одновременно повернули головы; даже Ларс, следивший за лесом, не удержался. Я аккуратно выложил остальные полоски, оставляя между ними место для жара: если забить сковороду, температура упадёт и вместо корочки получится варёная подошва. В прошлой жизни я приготовил таких подошв достаточно, чтобы больше не повторять эту ошибку.

Мясо начало менять цвет: по краям розовый оттенок сменился молочно-белым. Потом снизу проступила золотистая полоса. Сок собрался на поверхности крупными прозрачными каплями. Пузырьки жира уменьшились, шипение стало ниже и суше.

— Не трогай, — сказал я Рику, заметив, как его рука потянулась к лопатке.

— Я только хотел посмотреть.

— Мясо само отпустит сковороду, когда корочка будет готова. Если отрывать раньше — вся красота останется на чугуне.

«Срочно запишите эту мысль, — сказала Книга. — Он впервые в жизни проявил терпение».

— Я всегда был терпеливым.

«Ты умер из-за того, что полез мокрой рукой к розетке».

— Не сейчас.

Запах становился всё гуще. Сахара из яблочного сока карамелизовались, мясной сок густел и темнел, а на поверхности появлялись тёмно-янтарные пятна. Перечная острота уже не била в нос — она грела, щекотала ноздри и заставляла глубже вдыхать. Я поддел первый кусок; он отделился легко, открыв снизу корочку цвета старого золота с тонкими тёмными полосками по краям. Грета тихо выдохнула — не от восхищения, скорее с удовлетворением мастера, увидевшего чистый разрез. Я перевернул остальные куски, и шипение вспыхнуло снова, затем добавил раздавленные яблочные дольки. Белая мякоть почти сразу стала прозрачной по краям, а кислый сок смешался с мясным и превратился в густую янтарную глазурь.

Травы я добавил в самом конце, чтобы они не сгорели. Сухие листья упали в горячий жир и сразу отдали всё: дым, мёд, горечь и запах влажного леса после дождя.

— Ты видел? — шепнул я.

«Видела».

— Это что было?

«Не знаю».

— Опять?

«Жарь. Потом будем бояться или разбираться».

Сковорода зашипела ровно, почти музыкально. Я снял её с огня и дал мясу дойти на горячем чугуне: если разрезать сейчас, сок вытечет и оно станет сухим.

— Дайте ему отдохнуть, — сказал я.

Бьорн уставился на меня.

— Оно что устало?

— Намного сильнее тебя.

— Я был отравлен, мне можно.

— Ты не поверишь, а оно было змеёй. У каждого свои проблемы.

Я накрыл сковороду деревянной тарелкой и оставил на несколько минут; именно ожидание оказалось самым тяжёлым, потому что запах быстро собрал всех ближе. Вениамин сидел почти у самого огня, обхватив колени, и руки у него больше не дрожали. Рик вытирал нож и задумчиво поглядывал на сковороду, Грета нарезала хлеб толстыми ломтями — на её перевязанной ладони проступило маленькое красное пятно, но она не жаловалась, — а Бьорн уже совсем извёлся и протягивал свою миску.

— Ещё не готово.

— Я заранее.

Ларс сел напротив него. Торвальд остался стоять, но тоже смотрел на сковороду. Я снял крышку, пар поднялся плотным облаком. Он пах сразу всем: перцем, яблоками, жареным мясом, дымом, травами и тёплым хлебом, который Грета положила у огня.

Но главным оставался запах корочки — глубокий, насыщенный, чуть сладкий, тот самый аромат, который рождается, когда жар превращает простое мясо во что-то большее. Я разрезал первый кусок: нож прошёл через корочку с тихим хрустом, внутри мясо оказалось светлым, полностью прогретым, но всё ещё сочным, а на срезе тут же выступила прозрачная капля и медленно скатилась по волокнам в яблочную глазурь. Я попробовал первым — не из жадности, а из осторожности, хотя, если честно, немного жадности тоже было. Корочка хрустнула негромко и тонко; под ней мясо поддалось зубам, упругое, но нежное, с легко расходящимися сочными волокнами.

Первой пришла лёгкая мясная сладость, за ней — яркая, чистая яблочная кислота, сразу разбудившая язык. Перец появился не ударом, а медленным теплом, разошедшимся от кончика языка к нёбу, щекам и горлу: не обжигал, а раскрывал вкус всё глубже. В самом конце на секунду возникла горчинка трав и дыма, заставившая тут же потянуться за следующим куском.

Я закрыл глаза, и на мгновение исчезли лес, кровь, туман и обожжённая рука — остались только вкус и странное ощущение правильности. Ещё недавно это существо пыталось убить нас, а теперь его плоть возвращала нам тепло, превращая хаос в порядок, а смерть — не в красивую победу и не в геройство, а просто в горячую пищу, которую можно разделить с теми, кто остался жив.

«Вот теперь ты снова похож на повара», — тихо сказала Книга.

Я открыл глаза.

— Безопасно, — объявил я. — И очень вкусно.

Бьорн сразу забрал первый ломоть вместе с хлебом, положил мясо сверху и полил яблочной глазурью. Откусил — и замер, пережёвывая подозрительно медленно для того, кто обычно проглатывал половину миски быстрее, чем я успевал моргнуть. Глаза у него расширились.

— Мать твою ж…

Он прожевал, сглотнул, посмотрел на мясо.

— Это чертовски вкусно.

— Я слышу удивление.

— Не «съедобно». Не «сойдёт». Вкусно так, что хочется молчать, чтобы никто не попросил поделиться.

Он откусил ещё.

— Снаружи хрустит. Внутри сок. Сначала яблоко, потом огонь. Но огонь нормальный. Не как тот, что чуть меня не прикончил.

— Высшая похвала.

Грета взяла следующий кусок. Не стала класть на хлеб. Поднесла к губам прямо пальцами, откусила, закрыла глаза. Я следил за её лицом внимательнее, чем за мясом на сковороде.

— Остро, — сказала она.

— Слишком?

Она прожевала, помотала головой.

— Нет.

Взяла ещё маленький кусочек.

— Жар приходит не сразу. Сначала сладость. Потом кислота. А потом будто кто-то разводит костёр внутри, но не больно, приятно.

Она посмотрела на меня.

— Яблоки держат огонь за руку.

— Красиво сказала.

— Никому не рассказывай.

— Уже запомнил.

Вениамин ел маленькими кусочками, после второго перестал горбиться, после третьего улыбнулся.

— Тепло.

— Перец.

— Нет.

Он коснулся груди.

— Здесь. Как после того хлеба. Только намного сильнее.

Рик сидел с хлебом на коленях. Не ел.

— Что, опять? — спросил я.

— Я просто резал его.

— Поэтому не хочешь?

— Не-не, наоборот.

Он смотрел на мясо так, будто впервые видел результат собственных рук.

— Раньше я держал нож, чтобы люди отдавали мне еду. А сейчас…

Он замолчал.

— Сейчас ты помог её приготовить, — сказал я.

Рик положил мясо на хлеб, откусил и долго жевал, уже не торопясь и явно прислушиваясь к вкусу, а потом улыбнулся.

— Я не испортил.

— Не испортил.

— Значит, смогу ещё?

— Завтра нарежешь что-нибудь, что не пытается нас отравить.

— Если найдём.

Ларс понюхал кусок перед тем, как попробовать — неистребимая привычка следопыта. Он пережевал, кивнул.

— Хорошо.

Для Ларса это, видимо, было равнозначно восторженной речи. Первый кусок Торвальд съел стоя, затем всё-таки сел у огня. Грета подвинулась, Бьорн передал ему хлеб, тот — Вениамину, а Веня отломил половину и протянул Рику. Теперь мы действительно ели вместе.

Бой закончился не тогда, когда умерла последняя змея, а сейчас — когда кровь перестала быть главным запахом поляны, вместо криков появились тихие шутки, хруст хлеба и потрескивание огня, а мы снова почувствовали голод. Живые всегда хотят есть. Наверное, в этом и была самая простая молитва Гастросу: не слова и не поклон, а горячая еда после того, как смерть прошла совсем рядом. Я поднял последний кусок.

— За то, что все остались живы.

Бьорн фыркнул.

— Это тост?

— Почти.

— Тогда нужен алкоголь.

— В следующий раз.

— Плохой повар.

— Ты только что назвал мясо вкусным.

— Был отравлен. Ничего не соображал, оговорился.

Мы засмеялись. Даже Торвальд — коротко, но всё-таки засмеялся.

Страницы Книги вновь перелистнулись.

РЕЦЕПТ СОЗДАН

Перечная змея в глазури из диких яблок

Редкость: необычный.

Качество приготовления: высокое.

Эффекты:

• «Внутреннее тепло» — повышенная сопротивляемость холоду;

• «После боя» — ускоренное восстановление сил;

• «Один костёр» — незначительное усиление слаженности группы;

• «Перечная храбрость» — временное снижение страха перед лесными хищниками.

Продолжительность основных эффектов: около двух часов; затем ослабевают постепенно.

Побочный эффект: желание съесть добавку, которой уже почему-то нет.

Внизу появилась пометка:

ЖАРИТЬ СМЕЛЕЕ. ЛЮБИТ КОРОЧКУ.

— Это ты сейчас написала?

«Нет».

Я замер.

— В смысле нет?

«Я записала рецепт. Но последняя строчка появилась сама».

Только теперь на сковороде обнаружилась тонкая тёмная линия, уходившая от края к центру. Я провёл ногтем и зацепился: трещина, совсем небольшая, но настоящая. Золотого света на ней уже не было — только чёрный чугун.

— Потом разберёмся?

«Разберёмся».

Ларс поднялся раньше остальных не потому, что наелся: его взгляд снова стал собранным. Он принялся осматривать тела змей, переворачивать туши и изучать землю, постепенно поднимаясь к валунам; Торвальд это заметил.

— Что-то не так?

— Всё не так.

Ларс указал на камни.

— Перечные змеи вообще не охотятся такой стаей.

— Их было слишком много? — спросила Грета.

— Они вообще не образуют стаи. Живут по две-три возле гнезда. Защищают территорию, но не преследуют дальше десяти шагов.

Я оглянулся: тела лежали не только у валунов, несколько змей атаковали со стороны тропы, ещё две спустились с деревьев.

— Может, мы попали в очень большое гнездо?

Ларс покачал головой.

— Нет кладки. Нет сброшенной кожи. Нет остатков добычи. Вообще ничего нет.

Он поднял одну из змей, на боку виднелась длинная рваная рана. Не от нашего оружия. Края уже подсохли.

— Её ранили раньше, — сказал я.

— Не только её.

На спине второй змеи тоже тянулись четыре параллельные полосы. Следы когтей. Третья была покрыта грязью с противоположной стороны склона.

— Их сюда согнали, — сказал Торвальд.

В животе стало холодно.

— Кто?

Никто не ответил. Ларс поднялся на валун, изучил землю за ним и позвал нас.

— Идите сюда.

За валунами тянулась узкая ложбина, по мягкой земле которой проходило множество змеиных следов. Все они вели в одном направлении — к нашей тропе, а по обеим сторонам виднелись другие, куда более крупные отпечатки.

Следы были огромными и неясными: зверь двигался так осторожно, что отпечатывался только там, где не мог избежать мягкой земли, но и этого нам хватило. На одном участке осталась широкая лапа с длинными когтями, а в центре — чёткий след раздвоенного копыта, размером почти с мою сковороду. Я смотрел на него и не мог отвести взгляд; земля по краям ещё не успела осыпаться. Ларс провёл пальцами по отпечатку.

— Свежий.

— Насколько? — спросила Грета.

Он коснулся земли ладонью.

— Он был здесь во время нашего боя.

Ветер прошёл по ложбине, туман дрогнул между деревьями. Мне показалось, что вдали что-то большое скрылось за стволом. Я моргнул — и ничего. Только серые деревья.

— Похоже, он загнал змей к нам, — сказал Рик.

Ларс коротко кивнул.

— Сначала ранил нескольких. Потом шёл сзади, не давая им свернуть.

— Зачем? — спросил Вениамин.

— Не знаю, — ответил Торвальд.

Я посмотрел на следы, на убитых змей и на ложбину, по которой их согнали прямо к нам.

— Если хотел нас добить, момент был идеальный. Мы были уставшие. Бьорн отравлен. Веня почти потерял контроль. Я обжёг руку.

— Это ещё не значит, что он нас проверял, — сказал Ларс.

— Может, хотел увидеть, что мы будем делать. Может, ждал чего-то другого.

Торвальд нахмурился.

— Не приписывай зверю мотив, которого не знаешь.

Ларс долго смотрел в лес.

— Но обычным зверем его всё равно не назовёшь.

«Похоже, он тебя заметил», — наконец очень тихо сказала Книга.

— Нас всех.

«Вас — да. Тебя — особенно».

— Почему?

Ответа не последовало.

— Книга?

«Думаю, потому что остальные просто убивали змей. А ты открыл в бою новую магию, из одной твари сделал лекарство, а потом накормил отряд тем, что ещё недавно пыталось вас убить».

Перевязанная рука, сковорода и пустая миска, в которой ещё держался запах яблок и перца, вдруг сложились в одну неприятно ясную картину.

— И что всё это значит?

«Не знаю».

— Ты слишком часто сегодня это говоришь.

«Привыкай. Настоящие тайны отличаются от дешёвых тем, что на них нет готового рецепта».

Грета подошла ближе.

— Что она сказала?

— Если Книга права, он видел не только бой.

— Что именно?

— Возможно, видел, как мы готовили противоядие. Как Рик учился резать мясо. Как Веня держал огонь. Как мы ели.

— И?

Я посмотрел между деревьями.

— Если он и правда всё это видел, теперь знает о нас больше, чем мы о нём.

Бьорн поднялся. Не сам: Торвальд поддерживал его с одной стороны, Вениамин — с другой.

— Зато теперь мы знаем, на что он способен, — сказал гном.

Голос оставался слабым, но привычное ворчание вернулось.

— Загоняет змей. Прячется. Подглядывает. Какой невоспитанный.

— Ты можешь идти? — спросил Торвальд.

— Могу.

Бьорн сделал шаг, колени тут же подогнулись, и Вениамин едва успел его удержать.

— Ну, почти могу.

— Сделаем носилки, — сказал Рик.

Бьорн возмутился:

— Нет, вы не понесёте меня как мешок какой-то муки!

— Тогда как бочку пива, — предложил я.

Он задумался.

— Уже достойнее.

Мы потушили угли. Оставшееся обработанное мясо и немного подготовленного жира Грета завернула отдельно от остальных продуктов в чистую промасленную ткань. Перед тем как убрать свёрток в самое прохладное место рюкзака, я наложил на мясо и жир простейшую Консервацию — ровно настолько, насколько позволял начальный уровень: не на вечность и даже не на несколько дней, а просто чтобы остатки спокойно дотянули до завтрашней готовки. Рик свернул испорченный плащ, Торвальд распределил вещи Бьорна между нами. Гном ругался, пока у него не забрали топор, после чего стал ругаться ещё громче; в итоге оружие понёс Рик, всю дорогу выслушивая претензии в свой адрес.

Мы снова выстроились: Ларс впереди, Торвальд рядом с Бьорном, Грета чуть ближе ко мне, Вениамин в центре, а Рик замыкал строй с топором Бьорна на плече.

Перед тем как уйти, я ещё раз посмотрел на огромный след. Туман уже заполнял его, края медленно осыпались, и совсем скоро лес скроет всё так, словно змеи напали сами, никто не наблюдал за боем и уж тем более не смотрел, как потом мы сидели у огня и ели.

«Он тебя не съел», — тихо сказала Книга.

— Пока?

Она помолчала.

«Нет. В том-то и дело».

Я почувствовал, как по спине прошёл холод. Грета заметила.

— Что?

— Да нет, ничего.

— Антон!

— Книга сказала, что Хозяин не пытался меня съесть.

— Это же хорошая новость.

— Она считает, что нет.

Грета оглянулась на деревья.

— Тогда будем считать, что он просто выбирает момент.

— Ты умеешь поддержать.

— Обращайся, если что.

Она на секунду коснулась моей перевязанной ладони, будто проверяя, рядом ли я, и отпустила. Мы пошли дальше. Лес снова молчал, но теперь я уже не принимал это молчание за пустоту: он слушал, запоминал наши шаги, кровь, дым, магию и аромат жареного мяса, которое ещё час назад пыталось нас убить.

Где-то там за туманом двигался тот, кто, похоже, намеренно согнал змей на нашу тропу. Он не напал и не показался — просто оставался где-то рядом. И всё это время мы его не видели.

____________________________________________________________________________________________________

СТАТУС АНТОНА

Уровень: 2 Ранг: Повар первого ранга

Характеристики

Сила — 3 Ловкость — 4 Выносливость — 3 Интеллект — 4 Харизма — 5 Удача — 2

Освоенные школы

Теста — начальный уровень Консервации — начальный уровень Жарки — начальный уровень, боевое применение

Способности

«Интуитивная готовка» Шанс автоматически улучшить блюдо.

«Чутьё повара» Определение свежести ингредиентов на глаз и различение минеральных следов.

«Боевой жар» Направление уже имеющегося жира или масла как атаки. Требуется проводник; при ошибке часть жара возвращается к пользователю.

Шкала Совести

████████░░ 82% — зелёная зона

Актуальные рецепты

«Отвар против перечного яда» «Перечная змея в глазури из диких яблок»

Новые достижения

«Первая кровь» Пережить первую настоящую засаду и не потерять никого.

«Боевой повар» Впервые направить кулинарную магию непосредственно в противника и открыть боевое применение Жарки.

«Яд — тоже ингредиент» Создать противоядие из тела существа, которое этим ядом отравило товарища.

«Вмешательство Хозяина» Понять, что перечные змеи оказались на пути отряда не случайно и что Рогач наблюдал за происходящим.

ЗАПИСЬ КНИГИ

«Плохая новость: Хозяин уже знает о вас больше, чем вы о нём. Хорошая новость: он пока предпочитает смотреть. Не спеши радоваться. Разумный хищник, который не нападает при явном преимуществе, обычно ждёт чего-то более интересного».

P.S. Книга:

«Темп вашей романтической линии всё ещё способен пережить Великий Недоед. Зато змея получилась великолепная. С ней до готовности дело дошло быстрее».

Глава 3. «Ночной костёр»

К вечеру Бьорн стал ворчать чаще, и я впервые за последние несколько часов воспринял его недовольство как хороший признак. Эффекты змеиного блюда, судя по записи Книги, держались примерно два часа и к этому времени уже почти сошли. Дальше нам приходилось справляться без кулинарной страховки. После укуса перечной змеи он всё ещё выглядел паршиво: лицо оставалось сероватым, двигался он тяжело, а стоило ему попытаться самостоятельно пройти хотя бы десяток шагов, как ноги начинали предательски заплетаться. Поэтому большую часть пути его то поддерживали с двух сторон, то укладывали на наскоро связанные носилки, которые Бьорн ненавидел, кажется, сильнее самого яда.

Он вообще относился к происходящему так, будто не мы спасали ему жизнь, а весь отряд участвовал в тщательно спланированном заговоре против его достоинства. Рюкзак у него забрали ещё после боя, часть снаряжения распределили между остальными, а топор пока нёс Рик. Судя по выражению лица Бьорна, именно это обстоятельство беспокоило его сильнее всего остального.

Каждые несколько сотен шагов Торвальд останавливал отряд. Формально — чтобы дать передохнуть всем, хотя причина этих привалов была очевидна. Бьорн это прекрасно понимал и каждый раз первым требовал поставить его на ноги, после чего садился на ближайший камень с видом того, кто добровольно решил полюбоваться лесом. На одном из привалов он промахнулся, садясь на камень, привалился плечом к стволу и мрачно попросил дерево перестать качаться. Дерево, разумеется, стояло совершенно неподвижно.

— Если ещё кто-нибудь спросит, как я себя чувствую, — проворчал он во время очередной остановки, — я отвечу топором.

Я присел рядом и удовлетворённо кивнул.

— Значит, тебе лучше.

Бьорн медленно повернул голову.

— Это с чего такой вывод?

— Ты снова угрожаешь людям. Несколько часов назад у тебя даже на это сил не было.

— Я всегда всем угрожаю.

— Вот именно. Возвращаешься к нормальному состоянию.

Грета, стоявшая неподалёку, усмехнулась, а Рик, державший топор Бьорна так осторожно, будто тот мог обидеться и самостоятельно отрубить ему ногу, посмотрел на меня.

— Книга что-нибудь сказала?

— Поставила диагноз.

«Я сказала, что к пациенту вернулись раздражительность, необоснованная самоуверенность и желание угрожать окружающим. Это медицински значимые признаки улучшения».

Я передал смысл почти дословно. Бьорн прищурился.

— Она меня сейчас оскорбила?

— Нет. Это научное заключение.

«Передай ему, что я древний магический артефакт и выше примитивных оскорблений».

— Говорит, что у тебя скудный словарный запас.

«Я такого не говорила».

— Зато теперь сказала.

«Антон».

— Всё, молчу.

Бьорн хмыкнул, и после этого мне действительно стало спокойнее. По крайней мере, за него. С моей рукой дела обстояли хуже. Стоило крепче сжать пальцы, и под повязкой снова вспыхивало жжение. Мазь Греты помогала, но новый навык уже успел вбить в голову главное: Боевой жар работает только через уже существующий жир или масло, а за кривое применение охотно жарит и самого повара. Если перевести магическую теорию на нормальный язык, я превратился в ходячую фритюрницу.

Ещё недавно вершиной моего боевого искусства была правильно запущенная сковорода. Теперь я мог жарить врагов на расстоянии. Прогресс был налицо, хотя направление развития вызывало вопросы.

«Главное — не останавливайся. Через год научишься кипятить масло прямо во рту».

Я поморщился.

— Даже не начинай.

«А ведь был маг, который действительно попробовал».

— Не хочу знать.

«История короткая».

— Особенно её конец, подозреваю.

Рик покосился на меня.

— Она опять рассказывает что-то плохое?

— Истории профессионального роста.

— Чем заканчиваются?

— Обычно похоронами.

Он немного подумал и больше не спрашивал. После боя Торвальд окончательно отказался от идеи наверстать время, поэтому шли мы медленно. Ларс уходил вперёд шагов на тридцать или сорок, иногда полностью исчезал между деревьями, а потом возвращался и коротко сообщал, что путь чист. Грета постоянно следила за кустами по обе стороны тропы, Вениамин держался ближе к середине строя, а Рик заметно чаще обычного оглядывался назад. Об огромном следе, найденном после боя, никто не говорил. Не потому, что забыли, — наоборот, вывод уже прозвучал достаточно ясно: Рогач согнал змей к нашей тропе и наблюдал за боем.

Мы вообще-то вышли из Гурманграда за оборотнями. Их следов пока не нашли, зато на второй день сам Хозяин леса вмешался в маршрут, и меня беспокоило уже не то, хочет ли он нас съесть, а сколько успел увидеть: бой, противоядие, готовку у костра — при том что мы о нём по-прежнему почти ничего не знали. С голодным зверем всё понятно: ты мясо; если он защищает территорию — ты чужак. С Рогачом было хуже: возникало мерзкое ощущение, будто тебе уже поставили оценку, а ты даже не видел задания. Экзамены я не любил ещё с прошлой жизни, особенно если преподаватель весит полтонны и за неправильный ответ может съесть студента.

«Зато пересдачи не будет».

— Спасибо, очень поддержала.

К вечеру лес понемногу изменился. Туман, который весь день ползал между стволами, начал редеть и собираться в низинах, а над кронами наконец показался кусок настоящего неба — тёмно-синего, холодного, с первыми звёздами между ветвями. Вместе с небом появился ветер, а ещё минут через десять я услышал воду. Сначала шум почти сливался с шелестом листвы, но постепенно стал отчётливее. Вскоре тропа пошла под уклон, деревья разошлись, и перед нами открылась река.

Она была не слишком широкой, шагов двадцать или немного больше, зато быстрой. Тёмная вода неслась между камнями, разбивалась о них белой пеной и исчезала дальше под нависшими ветвями. Над поверхностью держался лёгкий туман, а от берега тянуло холодом, мокрой землёй и свежестью, которая после целого дня дороги особенно убедительно напоминала, что сами мы пахнем далеко не так приятно. Ларс уже опустился на одно колено у самой воды и внимательно рассматривал влажную землю. Торвальд подошёл к нему.

— Что видишь?

— Ничего свежего. Олень проходил утром, ещё раньше кабаны. Лиса.

— Его следов нет?

Ларс ещё раз осмотрел берег и покачал головой.

— Нет.

Торвальд некоторое время смотрел через реку, туда, где начинался такой же тёмный лес.

— Ночуем здесь. Воду набрать сейчас, пока не стемнело окончательно. Костёр небольшой. Дежурим по двое.

— А жрать когда? — спросил Бьорн.

Все разом посмотрели на него. Бьорн в этот момент сидел на краю носилок и уже пытался самостоятельно подняться.

— Что? Я отравленный, а не мёртвый.

— Полчаса назад тебя мутило, — напомнил я.

— Значит, желудок освободился.

— Тебя ещё несут.

— Временно.

Я внимательно изучил его лицо.

— Железная логика.

— Моя.

— Это многое объясняет.

Грета хмыкнула, а Торвальд только покачал головой и пошёл помогать Ларсу выбирать место для лагеря. У реки Бьорн окончательно отказался снова ложиться на носилки. Сначала он прошёл три шага, остановился, переждал головокружение, потом ещё пять и наконец добрался до поваленного ствола. Вид у него был такой, будто он только что в одиночку покорил гору. Никто не стал портить ему удовольствие. На этот раз костёр доверили Вениамину. Формально никто не объявлял это испытанием, хотя Бьорн, устроившийся метрах в пяти, наблюдал за ним с таким выражением лица, будто присутствовал при запуске особо опасного оружия.

Веня присел возле сложенных веток, вытянул ладонь и глубоко вдохнул. Затем медленно выдохнул, явно стараясь не торопиться. На кончиках пальцев появилась маленькая искра — не вспышка и не огненный шар, а ровно столько огня, сколько требовалось. Искра упала на сухую бересту. Та задымилась, потом по краю побежал тонкий язычок пламени. Веня добавил веточку, потом ещё одну, немного уменьшил жар, когда огонь попытался подняться выше, и спустя несколько минут перед нами горел совершенно нормальный костёр. Совсем недавно этот парень мог случайно кремировать палатку обычным чихом. Сегодня сам разводил огонь и при этом ничего не уничтожил.

— Неплохо, — произнёс Бьорн.

Веня мгновенно повернулся к нему, и пламя тут же дёрнулось вверх.

— На костёр смотри! — рявкнул Бьорн.

Вениамин поспешно отвернулся, и огонь снова стал ровным.

— Я его просто похвалил, — пробормотал Бьорн. — А он чуть лес не поджёг.

— Ты удивительно умеешь поддерживать людей, — заметила Грета.

— Не жаловались.

— Потому что боялись.

— Значит, метод работает.

Пока они спорили, лагерь понемногу оживал. Ларс натянул между деревьями верёвку и развесил мокрые плащи, Торвальд проверял оружие, Рик носил воду, а Грета поставила сапоги ближе к огню, чтобы хотя бы немного их просушить. Бьорн, видимо решивший, что, раз таскать вещи ему не разрешают, можно руководить всеми остальными, начал раздавать советы сразу по трём направлениям, но никто его не слушал. В общем, получался почти семейный вечер — если ваша семья вооружена до зубов, ночует посреди опасного леса и подозревает, что где-то рядом ходит огромный разумный зверь.

После сегодняшнего боя запасов стало одновременно больше и меньше: обработанного змеиного мяса мы забрали достаточно, да и немного безопасного жира осталось, зато последний запас хорошего топлёного сала я превратил в боеприпас. Всё-таки сало было отличное, поэтому вспоминать о его героической гибели мне было почти физически больно.

«Оно пало достойной смертью».

— Не издевайся.

«Я совершенно серьёзно».

— Оно спасло Бьорна.

«Тем более. Не каждый кусок жира может похвастаться такой биографией».

Я достал мешок с сушёными грибами Магды. От них всё ещё пахло лесом, землёй и чем-то слегка ореховым. Следом нашлась коробка с десятком яиц, каким-то чудом пережившая поход, горящую палатку, бой со змеями и наши постоянные попытки споткнуться обо всё, что попадалось под ноги. Одно треснуло, остальные уцелели, и я невольно проникся к ним уважением.

— Сегодня будет яичница с грибами.

Бьорн сразу оживился.

— Хлеб будет?

— Будет.

— Тогда жить можно.

Рик присел рядом.

— Чем помочь?

— Замочи грибы. Потом отожмёшь.

Он без лишних вопросов взял миску. Я уже потянулся к сковороде, когда рядом появился Вениамин. Он переминался с ноги на ногу, глядя то на меня, то на хлеб.

— Что случилось?

— Ничего.

— Тогда почему у тебя лицо человека, который собирается признаться в убийстве?

— Я не собираюсь.

— Уже радует.

Он помолчал, потом кивнул на хлеб.

— Антон… можно я сам?

— Хлеб?

Веня кивнул.

— Как тогда, в городе.

— После змей и этого пожара хочу ещё раз сделать всё нормально. Не просто удержать костёр. Хочу убедиться, что могу работать с огнём как раньше. Как повар.

Последнее слово прозвучало заметно тише остальных. Я посмотрел на хлеб, потом на Веню и на костёр.

«Дай».

— Я и сам собирался.

«Тогда почему думаешь так долго?»

— Хлеб жалко.

«Антон».

— Ладно.

Я протянул Вениамину ломоть, и тот взял его обеими руками с такой осторожностью, будто получил не вчерашний хлеб, а древнюю реликвию.

— Ты это уже делал. Правила те же: не спеши, огонь не заставляй, сковороду не перегревай и смотри, что происходит с хлебом.

— Хорошо.

— Если начнёт гореть?

— Убрать.

— Сначала не паниковать. Потом убрать.

Веня серьёзно кивнул. Я поставил перед ним свою сковороду и на секунду задержал руку на кожаной обмотке ручки. Трещина после боя со змеями была тонкой, а хлеб требовал небольшого жара, так что риск я счёл приемлемым. Грета сразу это заметила.

— Доверяешь, смотрю.

— Постепенно.

Веня сел возле огня, положил хлеб на сухую сковороду и замер. Рик не выдержал:

— Его иногда переворачивать надо.

— Я знаю!

— Я просто сказал.

— Не мешайте человеку.

Вениамин сосредоточился. Пламя под сковородой стало ниже, потом чуть поднялось. Хлеб постепенно подсыхал, по краям появлялась золотистая корочка, и вскоре запах тёплого зерна смешался с дымом костра. Это был самый обычный жареный хлеб, который Веня уже не раз делал у меня в городе, но сейчас он следил за ним так, будто проверял не корочку, а самого себя: не отнял ли сегодняшний бой то немногое, чему он успел научиться.

— Сам решай, когда переворачивать.

Он осторожно подцепил ломоть и перевернул. Первая сторона оказалась почти идеальной: золотая, ровная, без чёрных пятен. Веня тут же посмотрел на меня.

— Нормально?

— Сам знаешь.

Веня ещё раз посмотрел на корочку и кивнул. Через минуту хлеб лежал на доске. Вениамин просто смотрел на него, а потом широко улыбнулся — уже не как человек, впервые увидевший результат, а как тот, кто убедился, что навык никуда не исчез.

— Не забыл.

— Не забыл.

— И руки слушаются.

— Вижу.

— После сегодняшнего мне нужно было это проверить.

— Проверил.

Он рассмеялся.

— Я всё ещё умею жарить хлеб!

— Вот и не ной, — заметил Бьорн. — Хлеб цел, лагерь цел. Уже праздник.

Грета взяла ломоть, откусила и задумчиво прожевала.

— Хороший.

— Правда? — тут же переспросил Веня.

— Нет. Вру специально, чтобы завтра ты спалил нам весь завтрак.

Он снова улыбнулся. Я тоже попробовал. Корочка приятно хрустнула, внутри хлеб остался мягким, а лёгкий запах дыма только пошёл ему на пользу.

— Поздравляю, — сказал я. — Звание тостера подтверждено.

— Кто? — нахмурился Вениамин.

Я вспомнил, что нахожусь не дома.

— Очень уважаемый специалист из моего мира.

«Ты сейчас врёшь ученику».

— Мотивирую.

«Ты назвал человека бытовым прибором».

— Полезным бытовым прибором.

Веня всё ещё смотрел с сомнением.

— Это хорошее слово?

— Очень.

— Тогда я согласен.

Бьорн закрыл лицо ладонью.

— Гастрос, дай мне сил.

— Не завидуй. Тебя тоже можем повысить.

— Куда?

— В чайник.

Грета прыснула, Рик отвернулся, скрывая улыбку, и даже Ларс на миг перестал выглядеть человеком, которому смешные вещи запрещены по службе. Веня пожарил ещё несколько ломтей. Второй вышел темнее, третий слегка подгорел по краю, зато на четвёртом он сам поймал слишком сильный жар и уменьшил пламя без подсказки. На пятом ломте он вообще перестал коситься на меня и снова работал так, как в городе. Вот это понравилось мне больше всего. Пока Веня занимался хлебом, я вернулся к яичнице.

Размоченные грибы стали мягче. Рик аккуратно их отжал и спросил, можно ли резать самому. После предыдущего урока нож он уже держал гораздо увереннее, хотя Грета всё равно придвинулась ближе и первым делом поправила ему пальцы.

— Не распрямляй их под лезвием.

— Так?

— Лучше.

Нож застучал по доске — медленно, но достаточно ровно. Я тем временем снова разогрел свою сковороду. Тонкая трещина на дне после сегодняшнего боя никуда не делась и словно стала немного темнее. Я провёл пальцем по обмотанной кожей ручке.

— Держись, железяка.

«Месяц назад ты гордился тем, что это первый инструмент, который купил сам. Теперь разговариваешь с ним как с раненым товарищем».

— У нас насыщенные отношения.

Я бросил на сковороду небольшой кусочек обработанного змеиного жира, который Грета хранила отдельно в промасленной ткани. Он быстро растаял, зашипел, и я высыпал грибы. Запах изменился почти сразу. Влажная земля ушла, зато появился глубокий жареный аромат — тёплый, немного ореховый. Грибы начали темнеть по краям и отдавать влагу, которая шипела на чугуне и превращалась в пар. Я добавил совсем немного соли. После всех странностей с солью каждый её кристаллик невольно казался ценнее, чем ещё несколько дней назад. Пока я не понимал, что именно происходит в этом лесу, но неприятное чувство никуда не исчезало.

Потом разбил все девять уцелевших яиц. Белки растеклись по горячей поверхности и начали медленно белеть, а желтки остались целыми. На мгновение перед глазами возникла бабушкина кухня: её руки, старый стол, солнечное пятно на линолеуме.

«Яйцо нежное, Антоша. Его нельзя бить, как врага. Его уговаривать надо».

— Помню.

Рик повернул голову.

— Что?

— С яйцами разговариваю.

Он уставился на меня.

— Зачем?

— Профессиональное.

Рик кивнул, причём без всякого удивления. Кажется, я окончательно испортил человеку представление о профессии повара. Я уменьшил жар и дал белкам схватиться медленно, без сухих резиновых краёв. Грибы выглядывали из них тёмными островками, сверху я добавил ещё одну щепотку соли и сушёные травы Магды, растёртые между пальцами. Запах стоял такой, что даже Торвальд ненадолго отвлёкся от оружия. Запах яиц и грибов смешался с дымом, тёплым ароматом жареного хлеба и сыростью реки, и я просто сидел возле костра, слушая потрескивание поленьев. Не думал ни о Рогаче, ни о змеях, ни о том, что завтра кто-нибудь наверняка снова попытается нас убить.

«Вот ради этого», — неожиданно тихо сказала Книга.

Я посмотрел вниз.

— Чего?

«Ничего».

— Нет уж. Ты сейчас сказала что-то подозрительно мудрое и решила сделать вид, что ничего не было?

«Я древний артефакт. Мне иногда положено создавать загадочную атмосферу».

— Понятно.

«Не привыкай».

Вот в этом и была вся Книга. Мы ели вокруг костра, а яичница получилась именно такой, какой и должна быть после тяжёлого дня: простой, горячей и сытной. Грибы дали ей плотный, почти мясной лесной вкус, а хлеб Вениамина хрустел так убедительно, что после второго ломтя Бьорн перестал изображать того, кто ест исключительно ради восстановления организма.

— Ещё есть? — спросил он.

Веня сразу оживился.

— Есть.

— Давай.

— Сам попросил, — заметила Грета.

— Я пострадавший. Мне можно.

— Ты теперь до старости будешь этим оправдываться?

— Если получится.

Мы рассмеялись, правда негромко. Лес вокруг был слишком большим и слишком тёмным, чтобы хотелось шуметь. Впервые после боя мне стало спокойно, и, наверное, именно поэтому разговор начался сам собой. Вениамин долго сидел молча, грел руки о кружку и смотрел в огонь, а потом неожиданно сказал:

— Меня отстранили.

Бьорн перестал жевать.

— Откуда?

Веня сглотнул.

— Из Академии Высокой Кухни. С факультета Огненных Техник. Временно.

Рик спросил:

— За что?

Я невольно усмехнулся: эту часть истории я уже слышал — про «Огненный гриль», лабораторию, библиотеку, занавески и профессора, которому Вениамин заранее советовал отойти, потому что «сейчас рванёт». Но обо всём, что было до того памятного пожара, Веня почти не рассказывал. Он покрутил кружку в ладонях.

— Из-за пожара. А если совсем точно — из-за того, что тогда я почти не мог удерживать огонь. У меня дисфункция магического резерва. Сейчас он уже гораздо стабильнее — Антон помог. Но когда я пугаюсь или слишком резко тяну силу, контроль всё ещё может сорваться.

— А если совсем по-человечески? — спросил Рик.

Веня немного помолчал.

— Я всё поджигал.

— Вот теперь понятно, — сказал я.

Веня слегка улыбнулся.

— До того случая в лаборатории происшествий тоже хватало. На первом экзамене нужно было зажечь двенадцать свечей по очереди. Я зажёг занавеску. Потом была практика с жаровней: требовалось десять минут удерживать одну температуру, а я расплавил решётку.

Бьорн присвистнул.

— Это надо уметь.

— Я не специально.

— Тем более.

Вениамин смотрел в огонь.

— Один преподаватель говорил, что у меня силы больше, чем мозгов.

— Преподаватель был идиотом, — спокойно сказала Грета.

Веня поднял голову.

— Он был магистром.

— Одно другому не мешает.

Бьорн кивнул.

— Тут она права.

Вениамин помолчал, потом продолжил:

— Ещё был экзамен по Жарке. Нужно было просто нагреть котёл с водой. Даже не вскипятить. Я готовился неделю, почти не спал, выучил все формулы контроля, все упражнения. А когда вышел к котлу, на меня смотрели преподаватели и студенты. Все ждали, что я опять что-нибудь испорчу.

Он попытался усмехнуться, но получилось не слишком весело.

— И я испортил.

— Что произошло? — спросил Рик.

— Котёл рванул.

Я поднял бровь.

— Сильно?

— Крышка пробила потолок.

Повисла тишина.

— Хорошая Академия, — заметил я. — Крепкая.

Грета ткнула меня локтем, но Веня неожиданно хихикнул.

— Никого не убило. Только магистру бороду подпалило.

Бьорн машинально коснулся бороды.

— Бороды трогать нельзя.

— Теперь знаю.

— А потом был «Огненный гриль». Про него Антон и Грета знают.

— Частично сгоревшая лаборатория, — уточнил я.

— Не полностью.

— Библиотека.

— Немного.

— Занавески.

— Они быстро горят.

— Профессор.

Веня поморщился.

— Он сам не отошёл, хотя я предупреждал.

Рик медленно повернулся к нему.

— Ты поджёг профессора?

— Случайно.

— И после этого тебя просто временно отстранили?

Вениамин вздохнул.

— Я же его потушил.

— Почти сразу, — напомнил я.

— Почти сразу.

Бьорн хмыкнул.

— Добрая у вас Академия.

— После этого мне и велели временно покинуть её стены, — сказал Веня. — Студенческий билет у меня остался. Только толку от него немного, пока отстранение не снимут.

Он помолчал.

— Потом я носил мешки, иногда разжигал печи… когда никто не видел.

Рик нахмурился.

— Почему только когда никто не видел?

Веня немного подумал.

— Если не получалось, было не так стыдно.

Вот после этой фразы мне стало совсем не смешно. Я слишком хорошо понимал, что он имеет в виду: сделать кое-как, первым отшутиться, спрятаться за равнодушием, пока никто другой не успел сказать, что ты бездарь. В прошлой жизни я почти построил на этом карьеру. Книга негромко зашелестела страницами.

«Ничего не напоминает?»

— Не начинай.

«Я ничего не сказала».

— Именно поэтому и бесит.

— Что она говорит?

— Издевается над моим богатым жизненным опытом.

«Над твоей халтурой».

— Спасибо.

Бьорн хмыкнул.

— А теперь опять хлеб жаришь.

Вениамин поднял глаза.

— Опять. И ничего не сгорело.

— Значит, не всё потеряно.

Веня моргнул.

— Ты меня сейчас поддержал?

Бьорн сразу нахмурился.

— Я сказал, что хлеб нормальный.

— Нет, сейчас.

— Не придумывай.

— Бьорн…

— Ещё слово — заберу обратно.

Мы рассмеялись, а он сердито откусил хлеб, всем видом показывая, что разговор закончен. Однако почти сразу сам же его продолжил.

— Я когда-то в кузне работал.

Теперь замолчали уже мы. Я невольно посмотрел на его руки, потом на топор, который лежал возле Рика.

— Ты?

Бьорн повернул голову.

— Что не так?

— Просто пытаюсь представить тебя возле раскалённого металла и думаю, сколько кузниц пережило твоё обучение.

— Могу не рассказывать.

— Всё. Молчу.

Он некоторое время смотрел на огонь.

— В молодости хотел остаться в кузне. Оружие ковать. Хорошее, чтобы клинок сто лет служил, а потом сыну достался. Только ничего не выходило, потому что всё время торопился: бил, когда надо было ждать, перегревал металл. Первый меч сломался, когда мастер просто поднял его со стола.

Рик моргнул.

— Просто поднял?

— Просто поднял.

Я прикусил язык, но всё-таки не выдержал:

— Надёжное оружие.

— Закончил?

— Возможно.

Он перевёл взгляд на Веню.

— Старый Хрод тогда сказал, что я всё время пытаюсь победить железо. Посадил возле горна на полдня и велел смотреть.

— На что? — спросил Вениамин.

— На всё. На цвет металла, на пламя, на то, как железо меняется. Я думал, старик издевается, а вечером он сказал: «Теперь ударь». И получилось.

Веня посмотрел на костёр.

— Почему?

— Потому что железо не надо побеждать. Огонь тоже. Сегодня, когда хлеб жарил, ты после всего, что случилось, не пытался задавить пламя.

— Я просто удерживал его.

— Нет. Ты слушал. Запомни это. Сила не в том, чтобы поднять огонь до неба, а в том, чтобы дать ровно столько жара, сколько нужно.

Вениамин долго молчал, потом тихо сказал:

— Спасибо.

Бьорн отвернулся.

— Я ничего такого не сказал.

— Сказал.

— Забудь.

— Не забуду.

— Тогда хотя бы никому не рассказывай.

Грета оглядела всех вокруг костра.

— Поздно.

Бьорн тяжело вздохнул.

— Зря я выжил после укуса.

— А я думал, ради еды, — заметил я.

— Еда тоже причина.

После этого Грета некоторое время молчала, ковыряя носком сапога землю. Потом сказала:

— Мне тоже говорили, что не получится.

Я повернулся к ней.

— Что именно?

— Работать в гильдии Мясников.

— Почему?

Она посмотрела на меня так, будто ответ был очевиден.

— Потому что женщина.

Бьорн фыркнул.

— Идиоты.

— Именно.

Грета пожала плечами.

— Первый мастер говорил, что женщина на бойне нужна только пол мыть.

— Надеюсь, ты его ударила?

— Нет.

Я даже немного разочаровался и не удержался:

— Не узнаю тебя.

— Сначала разделала тушу быстрее его лучшего ученика.

— А потом?

— Потом ударила.

— Вот. Теперь узнаю.

Она толкнула меня плечом.

— Они всё говорили, что нож тяжёлый, туши большие, работа грязная и вообще женщина должна сидеть дома и печь пироги.

Рик неожиданно спросил:

— Ты умеешь печь пироги?

Грета повернула голову.

— Нет.

— Тогда действительно не твоё.

Тишина наступила мгновенно. Я медленно отодвинулся от Рика — даже начинающий повар должен понимать, когда пора покинуть зону поражения. Грета прищурилась, Рик побледнел, но через секунду уголок её рта всё-таки дрогнул.

— Осмелел.

— Простите.

— Не порть момент.

Она рассмеялась, вслед за ней засмеялись остальные, и Рик тоже улыбнулся — уже без привычной настороженности. Торвальд почти всё это время молчал: сидел немного в стороне, точил короткий охотничий нож, иногда прислушивался к разговору, но не вмешивался. Наконец он убрал точильный камень.

— Я видел Рогача.

Смех исчез сразу. Даже Бьорн перестал жевать.

— Когда? — спросил я.

— Десять лет назад.

Торвальд смотрел в огонь.

— Тогда я был молодым и глупым. Думал, что могу взять любого зверя. Мы нашли кровь на снегу и решили, что Рогач ранен.

— И пошли за ним?

— Конечно.

— Почему твоё «конечно» звучит так, будто сейчас будет история о группе идиотов?

— Потому что так и было.

Я кивнул.

— Логично.

— След привёл в ущелье, а потом исчез.

Ларс нахмурился.

— На камнях?

— На снегу.

Это прозвучало хуже.

— Мы смотрели вперёд, — продолжил Торвальд. — Надо было вверх. Он стоял на скале прямо над нами.

Я невольно посмотрел на ветви. Очень захотелось больше этого не делать.

— Он напал? — спросил Вениамин.

— Спрыгнул.

— На вас?

— Перед нами.

Торвальд ненадолго замолчал.

— Мы вскинули оружие.

— А он? — спросил я.

— Смотрел.

— И всё?

Торвальд поднял глаза.

— Всё.

Он не пытался сделать рассказ страшнее, не описывал снег, ветер или то, как у кого дрожали руки, но именно поэтому картинка складывалась слишком легко: охотники в узком ущелье и огромный зверь, который только что спрыгнул сверху, а потом просто остановился и посмотрел на них. Я бы в такой ситуации установил новый рекорд скорости.

— Я видел голодных зверей, раненых, загнанных, — продолжил Торвальд. — Видел тех, кто боится. У него этого не было.

— А что было?

— Решение.

Одно слово — и по спине прошёл холод. Веня тихо спросил:

— Какое?

— Не знаю. И тогда знать не хотел.

Бьорн нахмурился.

— Ты мог ударить?

— Да.

— Почему не ударил?

— Он ждал.

— Чего?

— Удара.

— И?

— Я опустил топор.

— А Рогач?

— Ушёл.

Слышны были только шум реки и треск костра. Я вспомнил сегодняшний след, змей и ту пустоту между деревьями, где он мог стоять, наблюдая за нами.

— То есть десять лет назад он мог тебя убить.

— Да.

— И не убил.

— Да.

— А теперь ты снова пришёл в его лес.

Торвальд кивнул.

— Зачем?

Он долго не отвечал и провёл большим пальцем вдоль рукояти ножа.

— Тогда я опустил оружие.

— И?

— Десять лет думаю, почему он позволил мне это сделать.

Торвальд поднял взгляд на тёмные деревья.

— И хочу узнать, что выберу в следующий раз.

Вот это уже походило на Торвальда: никаких громких клятв доказать миру, что он лучший охотник. На славу и чужое мнение ему действительно было плевать; сюда он вернулся ради собственного ответа на вопрос, который десять лет не давал покоя. Я наконец понял, зачем он столько времени таскал эту историю за собой. Сам я после подобной встречи предпочёл бы увезти воспоминание на другой континент, но Торвальд оставался охотником — у каждого свои недостатки.

«Он не единственный, кому нужен ответ».

— Ты что-то знаешь?

«Я сказала ровно то, что сказала».

— Это не ответ.

«Зато звучит загадочно».

— Ненавижу тебя.

«Неправда».

После рассказа Торвальда разговор стал тише. Никто не замолчал совсем, но каждый начал чаще поглядывать в сторону леса, и я тоже. Именно тогда я понял, что мне действительно страшно. Раньше страх касался в основном меня: голоден — ищи еду, преследуют — беги, крыса бросается — бей сковородой первым. Примитивно, зато понятно. Теперь я был не один, и всё стало сложнее.

— Я сегодня здорово испугался, — сказал я.

Грета повернулась.

— Когда?

— Выбирай момент. Их было много.

Бьорн хмыкнул.

— Особенно когда тебя укусили. Я смотрел на твою руку и понятия не имел, успею ли что-нибудь сделать.

— Но сделал.

— После того как чуть не поджарил половину поляны.

— Детали.

— Для меня существенные.

Я покрутил кружку в руках.

— Раньше, если ошибался, максимум получал по морде или терял работу.

«Или человек получал муху в яичнице».

— Не сейчас.

Рик заинтересованно повернулся.

— Какую муху?

— Долгая история.

«Позорная».

— Очень долгая.

Грета улыбнулась, а я продолжил:

— Сегодня особенно ясно представил, что будет, если не получится. Если яд окажется сильнее, если я опять всё сделаю кое-как и кто-то другой заплатит за это вместо меня.

Последние слова прозвучали неприятно. Слишком знакомо.

— И Бьорн умрёт.

— Не умер бы, — сразу возразил он.

— Конечно. Тебя шатало.

— Устал.

— Тебя мутило.

— Очищал организм.

— Тебя несли.

Бьорн поморщился.

— Временно.

— Ты ещё и с деревом разговаривал.

Он помолчал.

— Оно хорошо слушало.

Грета закрыла рот ладонью, а я не выдержал и рассмеялся.

— Вот поэтому я и боялся. Даже при смерти ты будешь спорить.

— Ты не врач.

— Тем более.

Когда смех стих, я обвёл взглядом остальных.

— И дело уже не только в Бьорне. Веня ещё учится держать огонь. Рик только начал привыкать к тому, что нож — не только оружие. Ларс постоянно уходит вперёд. Торвальд добровольно ищет зверя, от которого любой нормальный человек после первой встречи держался бы подальше.

— Я не убегал, — заметил Торвальд.

— Художественное преувеличение.

«Врёт».

— Я знаю.

Торвальд неожиданно усмехнулся. Я выдохнул.

— Короче, раньше я боялся за себя. Это было проще.

Бьорн посмотрел на меня.

— Страх — нормальная вещь. Он как жар в горне: если мало, ничего не выйдет, если слишком много — испортишь металл.

Вениамин задумался.

— Как с хлебом.

Бьорн поморщился.

— Примерно.

Веня вдруг улыбнулся.

— Значит, Антон тоже тостер?

Тишины хватило ровно на секунду. Грета рассмеялась первой, за ней Рик, даже Торвальд усмехнулся, а Бьорн захохотал так сильно, что тут же схватился за бок.

— Вот! — выдохнул он. — Вот чему ты его учишь!

— Я воспитываю новое поколение.

«Мне страшно за Сапорию».

— Мне тоже.

После этого разговор понемногу иссяк. Никто специально не ставил точку, просто каждый сказал столько, сколько хотел. Ларс поднялся проверить берег, Торвальд пошёл с ним. Рик без напоминаний начал собирать миски, а Вениамин остался у костра и снова принялся тренироваться, понемногу усиливая и уменьшая пламя. Бьорн наблюдал за ним одним глазом.

— Медленнее.

— Я и так медленно.

— Давишь.

— Не давлю.

Пламя резко выросло; Бьорн поднял бровь, а Вениамин покраснел.

— Немного давлю.

— Вот.

Через несколько попыток огонь снова стал маленьким и ровным. Бьорн коротко кивнул; Веня заметил этот кивок, а я впервые проявил достаточно мудрости, чтобы промолчать. Потом отошёл к реке, где ночная вода стала почти чёрной и лишь отражения звёзд ломались на течении. От берега тянуло холодом, зато за спиной оставались тепло костра и приглушённые голоса. Я услышал шаги, но не обернулся.

— Ты всегда так подкрадываешься?

— Я не подкрадываюсь.

Грета остановилась рядом.

— Ты мясник. У вас это профессиональное? Подходить так, чтобы человек сразу вспоминал, кому завещал имущество?

— Если бы я хотела подкрасться, ты бы меня вообще не услышал.

— С каждым словом спокойнее.

Она посмотрела на мою перевязанную руку.

— Дай.

— Зачем?

— Антон.

Я протянул ладонь. Грета осторожно взяла её, осмотрела повязку и нажала рядом с ожогом; я невольно дёрнулся.

— Ай.

— А говорил, не болит.

— Проверял твою внимательность.

— Плохо проверял.

Она поправила край ткани. Её пальцы были тёплыми и неожиданно осторожными для человека, который мог разделать тушу быстрее, чем я успел бы разобраться, где у этой туши перед.

— Не надо всё время лезть первым, — сказала она.

— Я не лезу первым.

Грета просто посмотрела на меня.

— Хорошо. Иногда.

— Часто.

— Я повар. У меня творческий подход.

— Ещё один такой подход — останешься без пальцев.

— Ты сейчас переживаешь за меня или за мои кулинарные способности?

— За еду.

— Вот теперь обидно.

— Поваров найти можно.

— Ещё хуже.

Она усмехнулась и не отпустила мою руку.

— Когда я тебя впервые увидел, ты меня реально пугала.

— Только впервые?

— Первые несколько дней.

— Слабак.

— Ты ходила с ножами и смотрела на меня так, будто прикидывала процент выхода мяса.

— Прикидывала.

— Вот.

— Невысокий был.

— Спасибо.

— Сейчас лучше.

Я машинально посмотрел на живот.

— Я потолстел?

Грета тоже посмотрела.

— Нет. Мяса всё ещё мало.

— Очень романтично.

— А кто сказал, что я романтичная?

Вот в этом была вся Грета: никаких сладких речей и вздохов под луной. Если когда-нибудь она принесёт мне цветы, я сначала проверю, не ядовитые ли они.

— А сейчас? — спросила она.

— Что?

— Сейчас я тебя пугаю?

Я подумал.

— Иногда.

Она подняла бровь.

— Но уже по другой причине.

— По какой?

И вот тут нормальный человек наверняка сказал бы что-нибудь красивое про глаза, тепло и чувство дома. К сожалению, я никогда не отличался такими талантами.

— Потому что если с тобой что-нибудь случится, мне будет очень плохо.

Грета молчала, и я уже успел мысленно поздравить себя с худшей возможной формулировкой.

«Продолжай. Ты почти покорил её сердце формулировкой из медицинской карты».

— Заткнись.

— Что? — спросила Грета.

— Книга считает, что я плохо разговариваю с женщинами.

— Умная Книга.

— Предательство.

Грета тихо засмеялась и чуть крепче сжала мою ладонь.

— Со мной не надо красиво разговаривать.

— Слава Гастросу.

— Я ещё не закончила.

— Прости.

— И не надо защищать меня от всего подряд. Если полезешь один на Рогача, я сначала вытащу тебя, потом сама побью.

— Очень логично.

— Чтобы запомнил.

— А если он меня уже побьёт?

— Значит, я буду второй.

Я кивнул.

— Вот теперь чувствую заботу.

Мы ещё немного постояли молча. Плечо Греты касалось моего, а костёр за спиной казался маленькой оранжевой точкой в огромном ночном лесу.

— Но всё-таки, — сказал я, глядя на воду, — когда ты рядом, мне спокойнее.

Грета не ответила сразу.

— Мне тоже.

Потом добавила:

— Только не зазнавайся.

— Уже поздно.

— Антон.

— Всё-всё.

И в этот момент лес замолчал — не постепенно, а сразу.

Секунду назад где-то стрекотали насекомые, шуршали листья и кричала ночная птица. Теперь остались только журчание реки и потрескивание костра.

Грета мгновенно отпустила мою руку и положила ладонь на нож. У костра Бьорн поднял голову, Вениамин застыл, а Ларс появился из темноты настолько тихо, будто всё это время стоял рядом.

— Торвальд.

Командир уже шёл к нам.

— Слышал, — коротко бросил он.

Рик поднялся.

— Что происходит?

Никто ему не ответил.

Я смотрел между деревьями, но видел только туман и тёмные стволы.

«Антон».

Голос Книги изменился — насмешки в нём больше не было.

— Что?

«Не двигайся».

Я замер. Бьорн уже стоял, хотя держался не слишком уверенно; Рик успел вернуть ему топор. Вениамин вытянул ладони, и на пальцах появилось маленькое пламя.

Торвальд смотрел в лес, и вот это пугало сильнее всего. Он уже однажды видел Рогача и только что рассказал нам, чем закончилась та встреча.

Сейчас его лицо стало совершенно неподвижным.

— Он здесь, — сказал Торвальд.

А потом пришёл рёв.

Это был не вой и не обычный звериный рык. Звук ударил по лесу так сильно, что вода у берега пошла мелкой рябью, с ветвей посыпались капли, а костёр словно пригнулся.

Рёв отозвался в груди и рёбрах, добрался до самых зубов. Вениамин отшатнулся, огонь на его пальцах погас, а Рик выронил миску.

Она ударилась о камень с жалким звоном, который в любой другой ситуации наверняка показался бы смешным.

Сейчас никто не засмеялся.

Рёв оборвался так же внезапно, как начался.

— Это… — выдохнул Рик.

— Он, — ответил Торвальд.

Ларс поднял лук.

— Откуда?

— Не знаю.

— Близко?

— Да.

Бьорн крепче сжал топор.

— Насколько?

С другого берега раздался хруст ветки, и мы повернулись одновременно. Я ничего не видел — только чёрную воду, полосы тумана и деревья, зато почувствовал очень слабый, незнакомый и оттого особенно тревожный запах: дикий мёд, мокрая шерсть и кровь. Я втянул воздух ещё раз.

— Там.

— Уверен?

— После такого рёва — почти. Ветер тянет с того берега.

«Не бойся».

— Поздновато.

«Я серьёзно».

— Я тоже.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом снова хрустнула ветка — уже чуть дальше, следом ещё одна, ещё дальше. Он уходил, и почему-то это напугало меня сильнее самого рёва.

Потому что Торвальд оказался прав. Десять лет назад Рогач мог его убить и не убил. Сегодня мог напасть во время боя со змеями, но остался наблюдать. Сейчас мог ворваться в лагерь, когда мы расслабились возле огня.

Он не стал. Просто пришёл, дал понять, что находится рядом, и ушёл — как будто напомнил:

Я знаю, где вы.

Торвальд ещё некоторое время не сводил глаз с темноты за рекой.

— Сегодня дежурим втроём. Ларс, будешь в первой тройке.

— Я первая, — сказала Грета.

— Я с тобой.

Она посмотрела на мою руку.

— Даже не начинай.

— Я ничего не сказал.

— Ты слишком заметно молчишь.

Бьорн тяжело сел обратно на ствол.

— Разбудите, если эта рогатая сволочь вернётся.

— Зачем?

— Посмотреть хочу.

— На зверя, который только что заставил землю дрожать?

— Именно.

Рик задумался.

— Ты вообще умеешь бояться?

Бьорн натянул плащ повыше.

— Конечно.

— А почему не видно?

— Потому что я хорошо воспитан.

— Всё. Я понял. Яд ещё действует.

— Спи, повар.

Вениамин сел у костра. Руки у него дрожали, но он несколько раз глубоко вдохнул, вытянул ладонь и осторожно выровнял пламя.

Огонь стал маленьким и спокойным, ровно таким, какой был нужен.

Бьорн заметил ровное пламя и едва заметно кивнул. Веня поймал этот взгляд, выдохнул и ничего не сказал; я тоже промолчал — кажется, наконец начинал учиться.

Понемногу лес начал возвращаться к жизни. Сначала где-то далеко закричала ночная птица, потом зашуршало что-то мелкое в кустах, над водой появились насекомые.

Будто кто-то разрешил всему вокруг дышать.

И вот тогда мне стало по-настоящему неуютно.

Мы весь вечер сидели здесь, жгли костёр, смеялись, жарили хлеб и рассказывали истории. Я даже умудрился почти нормально поговорить с женщиной. Всё это время мы считали, что нашли относительно безопасное место.

Судя по всему, спокойным этот берег оставался только потому, что Хозяин леса пока не решил напасть сам.

— Кажется, мы ему пока нравимся.

«С чего ты взял?»

— Не съел.

«У тебя удивительно низкие требования к новым знакомствам».

— После Гурманграда привык.

Книга помолчала.

«Справедливо».

Я подкинул в костёр ветку и некоторое время смотрел, как огонь медленно забирается под кору.

— А он всё равно каждый раз оказывается впереди, — тихо сказал я.

— Уже дважды вмешался. Сначала змеи. Теперь пришёл к лагерю.

— И не пытается нас прогнать.

— Нет.

Торвальд повернулся к Ларсу.

— Завтра берём его след. Оборотни никуда не денутся. Пока Рогач идёт перед нами и гонит зверей на нашу тропу, вслепую дальше не идём. Уйдёт в сторону — вернёмся к оборотням.

Книга вдруг зашелестела страницами сама по себе — не как обычно, когда собиралась влезть с насмешкой, а медленно, будто прислушивалась к чему-то, чего мы не слышали.

Я опустил взгляд.

— Что?

Ответа не последовало.

— Эй.

«Тише».

Я замолчал.

Несколько мгновений Книга молчала, затем её голос прозвучал настолько тихо, что мне пришлось наклониться ближе.

«Теперь я уверена в одном».

У меня внутри неприятно похолодело.

— В чём?

Грета повернулась ко мне, но я жестом попросил её подождать.

«Чёрный Рогач не просто живёт в этом лесу, Антон. Он связан с ним куда сильнее, чем обычный зверь. Чувствует его. Чувствует, что с ним происходит».

Я вспомнил почти исчезнувшую соль, странный привкус воды, поведение зверей и огромный след после нападения змей.

— Ты про соль?

«Про то, что происходит из-за её исчезновения».

Я нахмурился.

— Раньше у тебя были только подозрения?

«Да. Теперь у меня значительно меньше сомнений».

— Насколько?

«Настолько, чтобы посоветовать тебе окончательно выбросить из головы мысль, что перед вами просто очень большой кусок мяса с рогами».

— Я никогда…

Книга многозначительно промолчала.

— Хорошо. Почти никогда.

Грета не выдержала:

— Что она говорит?

Я поднял голову.

— Книга считает, что Рогач чувствует то же, что мы видим: лес меняется из-за исчезновения соли, а сам Рогач связан с лесом куда сильнее обычного зверя.

Торвальд помрачнел.

Бьорн, уже устраивавшийся под плащом, снова выпрямился.

— Насколько связан?

«Моя лучшая версия: он здесь не просто зверь. Скорее хранитель этого места. И чувствует лес куда лучше обычного хищника».

На этот раз никто не пошутил.

Бьорн нахмурился.

— И что он с этим делает?

— Хороший вопрос.

Книга ответила первой:

«Если я права, он делает то же, что и любой живой зверь, когда его дом начинает умирать».

— Ищет причину? — спросил я.

«Не только. Возможно, ищет то, чего не хватает».

Маленький мешочек соли лежал рядом со сковородой.

До меня дошло не сразу, а когда дошло, стало совсем не по себе.

— Соль.

«Вероятно».

Бьорн тихо выругался; Торвальд не отвёл взгляда от леса, а Грета нахмурилась.

За рекой снова хрустнула ветка — на этот раз далеко, очень далеко. Но я всё равно посмотрел туда.

— Тогда зачем ему нужны мы?

«Вот этого я пока не знаю».

— Отлично. Просто замечательно.

«Антон».

В её голосе снова не было ни капли привычной насмешки.

«Будь осторожен. Этот зверь умнее, чем ты думаешь».

Я посмотрел в темноту, туда, откуда недавно доносился хруст.

До этой минуты мне казалось, что мы идём за ним.

Теперь я уже не был в этом уверен.

Возможно, он действительно вёл нас куда-то сам. Возможно, змеи, след, сегодняшний рёв — всё это было не попыткой остановить нас, а способом проверить, заставить продолжать путь или просто убедиться, что мы ещё здесь.

Но если Книга права, важнее было даже не то, куда именно он нас ведёт. Главный вопрос — имеет ли для него вообще значение то, что в нашем отряде есть повар, который несёт с собой соль. И после этой мысли о сне можно было окончательно забыть.

______________________________________________________________________________________________________

СТАТУС АНТОНА

Уровень: 2 Ранг: Повар первого ранга

Характеристики

Сила — 3 Ловкость — 4 Выносливость — 3 Интеллект — 4 Харизма — 5 Удача — 2

Освоенные школы

Теста — начальный уровень Консервации — начальный уровень Жарки — начальный уровень, боевое применение

Способности

«Интуитивная готовка» Шанс автоматически улучшить блюдо.

«Чутьё повара» Определение свежести ингредиентов на глаз и различение минеральных следов.

«Боевой жар» Направление уже имеющегося жира или масла как атаки. Требуется проводник; при ошибке часть жара возвращается к пользователю.

Шкала Совести

████████░░ 82% — зелёная зона

Актуальные рецепты

«Отвар против перечного яда» «Перечная змея в глазури из диких яблок»

Новые достижения

«Хлеб, а не пожар» Помочь Вениамину вернуть уверенность в контроле огня после срыва и снова спокойно работать с жаром в полевых условиях.

«Не только за себя» Впервые настолько ясно понять, что теперь страшно не только умереть самому, но и не успеть помочь тем, кто оказался рядом.

«Хозяин рядом» Пережить близкое знакомство с Чёрным Рогачом и обнаружить, что его решение просто уйти может тревожить куда сильнее прямого нападения.

ЗАПИСЬ КНИГИ

«Рогач не напал. Не обольщайся: это пока единственное, что можно утверждать наверняка. Если он действительно связан с лесом и чувствует исчезновение соли, ваш мешок теперь может быть для него не просто запахом еды. Так что держи соль ближе, глаза открытыми, а свои приступы героизма — хотя бы иногда согласовывай с теми, кто потом будет тебя вытаскивать».

P.S. Книга:

«И нет, я не боюсь, что Рогач украдёт соль. Мне просто будет особенно обидно, если он съест тебя вместе с ней. Хорошими приправами разбрасываться нельзя».

Глава 4. «Гномий дозор»

Утро началось с того, что Бьорн объявил себя здоровым. Никто ему не поверил — даже он сам, хотя признаваться в этом, разумеется, не собирался. Когда я окончательно вылез из-под плаща, гном уже стоял у погасшего костра и пытался затянуть ремень с топором. Пальцы слушались медленнее обычного, а после второй попытки застегнуть пряжку он ненадолго замер, будто внезапно заинтересовался устройством собственного пояса. Я приподнялся на локте, и Бьорн посмотрел на меня.

— Только попробуй.

— Что?

— Спросить, как я себя чувствую.

— Даже не собирался.

— Правильно.

Он наконец справился с пряжкой, сделал шаг и едва заметно качнулся. Рик, складывавший рядом одеяла, тут же поднялся.

— Помочь?

— Нет.

— Понял.

— И не смотри так.

Рик отвёл глаза. Бьорн сделал ещё два шага и очень спокойно, будто по собственной воле, сел на поваленный ствол — ну захотелось ему внезапно посидеть.

«Поправка, — сказала Книга. — Гному».

— Не начинай.

— Я ничего не говорил, — подозрительно произнёс Бьорн.

— Это не тебе.

— Тогда всё нормально. Книга тоже может заткнуться.

«Передай ему, что пациент ещё недостаточно здоров, чтобы хамить древним артефактам».

— Она говорит, что ты великолепно выглядишь.

Бьорн прищурился.

— Врёшь.

— Учусь дипломатии.

Грета сидела неподалёку и перематывала собственную кисть. Вчерашний порез выглядел уже лучше, хотя края всё ещё оставались красными. Моя ладонь, напротив, решила, что ночью отдыхала достаточно и теперь можно напомнить хозяину обо всех его жизненных ошибках разом. Стоило согнуть пальцы, как под кожей вспыхивало жжение. Грета заметила, как я поморщился.

— Дай руку.

— Доброе утро и тебе.

— Руку.

Вот это я понимал — романтика: никаких «как спалось», «не замёрз ли» и «какой сегодня красивый рассвет», сразу медицинский осмотр. Я протянул ладонь. Грета размотала повязку, посмотрела на ожог и нахмурилась.

— Пузыри не вскрылись. Уже хорошо.

— Я всегда говорил, что у меня талант.

— К чему?

— Выживать после собственных глупостей.

— Это не талант. Это пока везение.

Она нанесла новую порцию зелёной мази и перевязала ладонь. Пальцы у неё двигались быстро и уверенно, но затягивала ткань осторожнее, чем вчера.

— Сегодня никаких экспериментов с кипящим жиром.

— А если нападут?

— У тебя ещё есть сковорода.

— Очень традиционный подход.

— Он пока оставил тебе все пальцы.

На этом спорить было сложно. За ночь река не изменилась: та же тёмная вода между камнями, та же белая пена, тот же холодный пар над поверхностью. Только другой берег теперь воспринимался не как обычное продолжение пути, а как место, откуда ночью к нам пришёл рёв. Рогач не напал, не вышел к костру и даже не показался — лишь напомнил, что знает, где мы. Я посмотрел через воду и не увидел ничего, кроме тумана, тёмных стволов и серого утра, но после вчерашнего слова «ничего» доверял этому лесу ещё меньше, чем обещаниям дешёвого общепита возле вокзала. Минут через десять вернулись Торвальд и Ларс.

— Нашли? — спросила Грета.

Ларс кивнул.

— На том берегу.

Торвальд указал вверх по течению.

— Есть старая переправа. Каменная гряда. Рогач прошёл там.

— Ночью? — спросил Рик.

— После того как уходил от нас.

Все ненадолго замолчали. Бьорн поднялся со ствола.

— Значит, берём след?

— Берём, — ответил Торвальд. — Пока он идёт в нашем направлении. Уйдёт в сторону от маршрута — возвращаемся к оборотням.

Я кивнул: именно это мы решили ночью. Переправа оказалась шагах в трёхстах выше по течению. Ларс перебрался первым и закрепил верёвку на другом берегу, Торвальд — вторым, Грета прошла следом так уверенно, будто всю жизнь переходила ледяные реки по мокрым камням. Потом пошёл Вениамин и на середине поскользнулся.

Я даже испугаться не успел — Веня вцепился обеими руками в верёвку, ноги унесло течением, и несколько секунд он висел над водой почти горизонтально.

— Ногу на камень! — крикнул Торвальд.

— Какой?!

— Под тобой!

— Я его не вижу!

— Тогда почувствуй!

— Очень полезно!

В конце концов камень нашёлся. Вениамин добрался до берега и сел прямо на землю.

— Ненавижу воду.

Бьорн, готовившийся идти следующим, посмотрел на него.

— А огонь?

— Тоже иногда.

— Правильный маг.

Сам Бьорн прошёл неожиданно хорошо: медленно, без геройства, держась за верёвку обеими руками и даже не пытаясь доказать, что способен перескочить по камням самостоятельно. Когда выбрался на берег, я уже открыл рот. Он поднял палец.

— Молчи.

— Я хотел похвалить.

— Тем более.

Рик перешёл последним, затем пришла моя очередь. Разумеется, уже на втором камне я чуть не упал — Вселенная явно не хотела, чтобы чувство превосходства над окружающими задерживалось надолго. Грета успела перехватить верёвку рядом с моей рукой.

— Не отпускай.

— Я и не собирался.

— Собирался.

— Я просто оценивал глубину.

— Лицом?

— Очень точный метод.

Она покачала головой. На другом берегу мы почти сразу нашли знакомый отпечаток: широкая лапа, длинные когти и раздвоенная отметина в центре. Теперь я узнавал его без помощи Ларса, и это само по себе мне не нравилось. Цепочка следов уходила от реки на северо-восток, туда, где лес постепенно становился выше и суше. Ларс присел.

— Не спешил.

— Нас ждал? — спросил Рик.

— Не знаю.

Торвальд оглядел деревья.

— Идём.

Первые два часа ничего особенно интересного не происходило, что в этом лесу уже начинало восприниматься как подозрительное поведение природы. Мы шли по следу. Иногда он исчезал на камнях, но Ларс через несколько десятков шагов снова его находил. Рогач двигался почти по прямой, не петлял и не пытался скрыться. Если хотел, чтобы мы потеряли след, у него явно были странные представления о конспирации.

«Или он действительно не против, что вы идёте следом».

— Я уже понял.

«Нет. Ты решил, что понял. Это разные вещи».

Вот за это я Книгу особенно не любил. Иногда она была права настолько, что хотелось её закрыть. Лес изменился ближе к полудню. Сначала стала уходить сырость: не совсем, но привычный запах мокрой коры заметно ослаб. Земля под сапогами оставалась тёмной, однако мох уже не пружинил. Потом начали попадаться молодые сухие ветки — не мёртвые трухлявые сучья, которые валяются в любом лесу, а тонкие веточки с ещё зелёными листьями. Рик задел одну плечом; ветка хрустнула, упала на землю, и он поднял её.

— Странно.

Ларс взял ветку и согнул — та сломалась почти без сопротивления. Дальше становилось только хуже: листья на нескольких кустах скрутились по краям, кора одного дерева пошла мелкими трещинами, а птицы попадались всё реже и кричали коротко, хрипло. Возле маленького ручья я остановился: воды там оставалось совсем немного, лишь тонкая струя между камнями. Я присел, зачерпнул её пальцами и понюхал, а Грета тут же остановилась рядом.

— Даже не думай.

— Я только нюхаю.

— В прошлый раз ты тоже начинал с этого.

— Учусь на ошибках.

«Запишите дату».

Чутьё повара отозвалось знакомым ощущением: минеральный след присутствовал, но был гораздо слабее нормы. Ничего нового мы не узнали — лишь ещё раз убедились, что проблема не ограничивается одним ручьём. Я поднялся.

— То же самое.

Торвальд кивнул и пошёл дальше; никто не стал устраивать обсуждение, и это мне понравилось. Ещё вчера мы выяснили достаточно, чтобы не останавливаться у каждой лужи с торжественным: «Смотрите! Соль опять исчезает!» Через некоторое время Грета заметила лису у корней старого бука. Рыжая шерсть почти сливалась с сухими листьями, крови и укусов не было — зверь словно просто лёг и больше не встал. Ларс обошёл место.

— Драки не было.

Я присел рядом.

— Недавно?

— Ночь. Может, вчера вечером.

Грета опустилась с другой стороны, осторожно оттянула зверю губу и осмотрела дёсны.

— Худая.

— Болела?

— Не знаю. Но обезвожена сильно.

Я коснулся шерсти здоровой рукой и позволил Чутью развернуться. Разложение почти не пахло, зато знакомая минеральная пустота ощущалась сильнее, чем в воде, и я нахмурился.

— Соль?

Торвальд спросил это не как вывод, а именно как вопрос.

— Возможно. Минерального следа почти нет. Но утверждать, что она умерла именно поэтому, не буду. Я повар, а не лекарь.

«Ты взрослеешь».

— Не порть момент.

— Книга? — спросила Грета.

— Хвалит.

— Тогда точно что-то случилось.

— Мало соли — плохо, — мрачно подвёл итог Бьорн, опираясь на топорище.

— Спасибо, — сказал я. — Очень глубокая мысль.

— А ты думал, зачем её в шахтах добывают?

— Чтобы ты мог объяснять мне очевидное?

Он показал неприличный жест. Торвальд уже смотрел на след Рогача. Тот проходил метрах в десяти от мёртвой лисы и, судя по тому, что нашёл Ларс, даже не остановился.

— Он шёл дальше, — сказал следопыт.

— Значит, и мы идём.

Это снова напомнило мне главное: соль могла быть большой, возможно очень большой проблемой, но прямо сейчас перед нами оставался след зверя, который уже вмешивался в нашу охоту. И где-то глубже находились оборотни, ради которых всё вообще началось. Мы не собирались спасать лес за один день. Сначала неплохо бы самим из него выйти. К полудню деревья начали редеть.

Между стволами показались серые холмы. Из земли всё чаще выступала светлая каменная порода, а в воздухе появился новый запах — сера, дым и соль. Последняя чувствовалась совсем слабо, почти призрачно, но Чутьё поймало её мгновенно.

— Там.

Торвальд повернул голову.

— Что?

— Соль.

Бьорн принюхался.

— И дым.

Ларс поднял руку, и мы остановились. На гребне ближайшего холма стояли трое низких коренастых незнакомцев: двое держали короткие арбалеты, третий — топор, и у каждого была борода. Я посмотрел на Бьорна.

— Даже не спрашивай, — сказал он.

— Я ничего.

— У тебя лицо.

Отлично. Теперь уже все научились читать моё лицо.

— Стоять! — крикнули сверху.

Торвальд спокойно остановился, пока фигуры начали спускаться к нам. Впереди шёл гном в толстом кожаном жилете с нашитыми металлическими пластинами; борода у него была разделена на две косы и украшена медными кольцами, топор висел за поясом, а в руке почему-то оказалась короткая широкая лопата. Шагах в десяти он остановился, оглядел Торвальда, затем Грету, меня, Вениамина и Рика и только после этого заметил Бьорна.

— Ты чей?

Бьорн нахмурился.

— Это ещё что за вопрос?

— Род.

— Железный Кряж.

Незнакомец прищурился.

— Северный?

— А есть ещё южный?

— Был один умник, который пытался назвать так свою кузню.

— Чем закончилось?

— Прогорел.

Бьорн хмыкнул.

— Заслуженно.

Гном чуть расслабился.

— Бруни.

— Бьорн.

— Я уже понял.

— Откуда?

Бруни посмотрел на его топор.

— У тебя на рукояти знак Кряжа.

Бьорн быстро взглянул на топор. Потом на меня.

— Вот так нормальные люди понимают, откуда гном.

— Я ведь ничего не сказал.

— Но хотел.

Бруни перевёл взгляд на остальных.

— Что вам тут надо?

— Ищем зверя, — ответил Торвальд.

— Какого?

— Чёрного Рогача.

Гномы перестали выглядеть скучающими; один из арбалетчиков даже опустил оружие, но явно не потому, что успокоился. Скорее решил, что перед ним либо безумцы, либо будущие покойники и можно не напрягаться. Бруни посмотрел на Торвальда внимательнее.

— Зачем?

— Охота.

— На него?

— На него.

Гном помолчал, а потом искренне, без всякой злости расхохотался. Так смеются, когда человек сообщает, что завтра собирается прыгнуть с башни, но предварительно купил хорошие сапоги.

— Хорошая шутка.

Торвальд не улыбнулся. Бруни перестал смеяться.

— Ты серьёзно.

— Да.

Он перевёл взгляд на Бьорна.

— Ты с ними?

— Да.

— Добровольно?

— Пока.

— Значит, всё хуже, чем я думал.

— Вообще-то наша цель — оборотни, — сказал я.

Бруни повернулся.

— А Рогач?

— Нашёл нас раньше.

Он прищурился.

— Уже видели?

— Нет.

— Тогда он вас ещё не нашёл.

Я вспомнил змей, ночной рёв и след возле лагеря.

— Я бы поспорил.

— Пойдёмте.

— Куда?

— К посту. Раз уж всё равно сунули головы сюда, хоть расскажете, как умудрились заинтересовать Хозяина.

Торвальд секунду подумал, кивнул, и мы пошли следом. За холмом обнаружился маленький гномий дозор: три каменных строения, врезанных в склон, навес, две тележки, штабеля мешков и старая шахта. Соль здесь действительно добывали — или, по крайней мере, добывали когда-то: на стенках выработки ещё виднелись белые жилы, но большинство из них истончились, посерели и местами почти исчезли. Возле входа сидели ещё четверо гномов: один чинил ремень, двое спорили над колесом тележки, четвёртый ел лепёшку. Судя по их лицам, появление семерых вооружённых путников в распорядок дня не входило.

— Не смотри.

— Почему?

— Это еда.

— Я понял.

— По лицу не видно.

— Я повар.

Бруни остановился. Медленно повернулся.

— Ты кто?

— Антон.

— Нет.

— Что «нет»?

— Ты сказал «повар».

— Повар.

— Настоящий?

«Сейчас будет оскорбление».

— А какой ещё?

Бруни подошёл ближе.

— Тот, который мясо солит.

— Обычно.

— Сыр?

— Не делаю.

Лицо Бруни сразу стало холоднее.

— Тогда не повар.

— Почему?

— Потому что сыр не делаешь.

— Ты сыродел?

— Лучший в трёх долинах.

Один из сидящих гномов фыркнул. Бруни резко повернулся.

— Что?

— Ничего.

— Я всё слышал.

— Я кашлянул.

— Врёшь.

Вот теперь многое становилось понятнее.

— А дозор?

— Сейчас все в дозоре. Соли мало.

Вот мы и добрались до причины, ради которой Бруни почти сразу заговорил с нами: не до тайного заговора ему было, а до цены на то, без чего его работа вообще не существует.

— Месяц назад мешок стоил пять серебряных. Сейчас просят двадцать четыре.

— Почти в пять раз, — сказал Вениамин.

Бруни уставился на него.

— Я умею считать.

— Я просто…

— Академия?

Веня машинально поправил ремень рюкзака.

— Да.

— Видно.

— По чему?

— Считаете вслух.

Бьорн кашлянул, а я отвернулся, чтобы не засмеяться. Бруни продолжал:

— Мы мясо нормально не солим. Сыры закладываем через раз. Старые жилы пустеют, а Солевары только цены двигают вверх.

— Они говорят почему? — спросил Торвальд.

— Конечно. Дороги опасные. Караваны редкие. Добыча сложная. Хранение дорогое. Мешки, наверное, теперь каждый вечер укладывают спать и поют им колыбельную.

— Очень заботливо, — сказал я.

Бруни посмотрел на меня.

— Тебе смешно?

— Нет. Просто цены у вас знакомые. У нас бы ещё добавили сбор за особенно солёную соль.

Он задумался.

— Не подсказывай.

С этим трудно было спорить. Бруни провёл нас к длинному столу под навесом, где лежали серые лепёшки, немного сушёного мяса, глиняный кувшин с мёдом и несколько пучков трав. Я взял одну лепёшку и сразу задумался: она оказалась настолько твёрдой, что уже вызывала профессиональные вопросы. Для проверки я постучал ею по столу, и стол отозвался менее убедительно.

— Это точно еда?

— Да.

— А оружие?

— Если кинуть хорошо.

— Бруни, — сказал один из гномов.

— Что?

— Не позорь сыроделов.

— Я не пёк!

— Тогда кого позорим?

— Солеваров!

— Логично.

Я всё-таки отломил кусок и попробовал. Ужасным вкус не был — скорее пустым: мука, вода, что-то горькое и почти полное отсутствие соли.

— Ну? — спросил Бруни.

— Жить можно.

— Я тоже так говорю.

— Но не хочется.

— А вот за это могу ударить.

— Поэтому я и сказал «можно».

Грета взяла маленький кусочек, пожевала.

— Сухая.

— Третий день.

— Тогда ещё нормально.

Бруни гордо посмотрел на меня.

— Видишь?

— Вижу, что вы оба страшные люди.

«Она мясник. Он сыродел. Ты ожидал нежности?»

Я посмотрел на продукты.

— Мёд хороший.

— Скальный.

— Травы?

— Горный чабер. Сушёный дикий лук. Вот это не бери много — горчит.

— Жир есть?

Бруни насторожился.

— Немного.

— Какой?

— Козий.

Я кивнул.

— Сделаем лепёшки.

— Уже сделали.

— Нет.

Я поднял ту, которой минуту назад можно было забивать гвозди.

— Это строительный материал.

Бьорн сел на лавку.

— Готовь.

Бруни повернулся к нему.

— Он умеет?

— Иногда.

— Спасибо.

— Не расслабляйся.

— Полчаса.

Командир оценил Бьорна, потом солнце.

— Двадцать минут.

— Двадцать пять.

— Двадцать.

— Договорились.

«Великий переговорщик».

— Молчи.

Рик тут же подошёл ближе.

— Я буду помогать?

— Конечно.

Он уже не спрашивал так, будто ждал разрешения находиться рядом, а просто уточнял задачу — и мне это нравилось. Я взял муку, добавил чуть тёплой воды, ложку мёда и немного козьего жира. Соль класть не стал не ради демонстрации великой кухни будущего, а потому, что при такой цене у гномов было бы глупо показывать блюдо, требующее того, чего у них почти нет. Рик начал замешивать.

— Мягче, — сказал я.

— Я мягко.

— Ты тесто не допрашиваешь.

Он ослабил нажим. Грета встала рядом.

— Пальцы подверни.

— Вот так?

— Да.

Бруни наблюдал.

— Почему он?

— Учится.

— Повар?

— Пока человек с ножом, который понял, что им можно делать полезные вещи.

Рик на мгновение замер, но ничего не сказал и продолжил месить. И правильно: не каждую мысль нужно превращать в разговор о тяжёлом прошлом. Я растёр чабер, сушёный дикий лук и немного горькой зелени, добавил совсем чуть-чуть смеси, а следом — ещё каплю мёда. Бруни сразу нахмурился.

— Сладкая будет.

— Нет.

— Ты мёд кладёшь.

— Вижу.

— Значит, сладкая.

— Попробуешь.

— И соль забыл.

— Не забыл.

— Забыл.

— Специально не кладу.

Бруни посмотрел на меня как на человека, который добровольно отказался от одной ноги ради симметрии.

— Зачем?

— Потому что у тебя её нет.

— Есть.

— Дорогая.

— Очень.

— Вот и посмотрим, что можно сделать без неё.

Он скрестил руки.

— Ничего.

— Отлично. Если не получится, будешь прав.

— А если получится?

— Будешь есть.

Бьорн одобрительно хмыкнул.

— Он иногда полезный.

— Сегодня прям день комплиментов.

Вениамин тем временем сам, без подсказки, разжёг маленький ровный огонь. Сначала посмотрел на пламя, потом на Бьорна; тот, конечно, заметил.

— На огонь смотри, не на меня.

— Я смотрю.

— Врёшь.

— Немного.

— Вот и смотри.

Никакого отдельного урока и никакого «смотри, как я вырос» не понадобилось: Веня просто держал огонь, а Бьорн лишь один раз поправил его:

— Ниже.

Пламя стало ниже, и на этом всё. Первую лепёшку раскатал Рик, пока я только руководил; форма получилась странная, напоминавшая карту неизвестной страны, которую очень плохо завоевали. Бруни посмотрел.

— Это круг?

— Почти.

— Где?

— В душе.

Я положил лепёшку на горячую железную плиту, и тесто тихо зашипело. Сначала поверхность оставалась бледной, затем на ней вздулись небольшие пузыри, края подсохли, а снизу потянуло горячей мукой и жиром. Я перевернул лепёшку; на корочке проступили тёмные пятна, и вместе с ними появился правильный запах: чабер раскрылся от жара, дикий лук дал сладковатую остроту, а мёд не превратил всё в десерт, а лишь смягчил горечь и сделал корочку глубже. Я снял лепёшку с плиты, смазал крошечной каплей жира и дал ей минуту отдохнуть, пока Бруни молча протягивал руку.

— Стой.

— Что?

— Горячая.

— Я гном.

— Ожогам всё равно.

Он выдержал целых три секунды, потом оторвал кусок, понюхал и попробовал. Лицо Бруни осталось каменным, пока мы с Бьорном ждали, а остальные гномы старательно делали вид, что происходящее их совершенно не интересует. Наконец Бруни прожевал и молча откусил ещё.

— Ну? — не выдержал один из дозорных.

— Молчи.

Откусил третий раз.

— Бруни.

— Я сказал — молчи.

Я улыбнулся.

— Значит, съедобно.

Он посмотрел на меня.

— Неплохо.

— Всё?

— Очень неплохо.

— Уже лучше.

— Как хлеб в горах.

— Только без соли?

Он нахмурился.

— Не напоминай.

Один из гномов выхватил у него остаток.

— Дай сюда.

— Моё!

— Дозор общее имущество.

— Я не имущество!

— Лепёшка!

Через минуту пришлось печь ещё одну лепёшку, затем ещё: Бруни принёс больше муки, а один из дозорных — другую траву. Она оказалась горькой, поэтому я добавил немного мёда, и вкус сразу выровнялся. Никакой магии и никакого нового системного рецепта — просто еда, а иногда этого вполне достаточно. Бруни сидел напротив, ел и выглядел так, будто собственное мнение предало его самым подлым образом.

— Всё равно соль нужна, — сказал он.

— Конечно.

Он удивился.

— А чего тогда доказывал?

— Что без неё можно сделать нормальный обед. Не что без неё можно жить вечно.

— А мясо?

— Для хранения нужна соль. Или другой способ консервации.

— Сыр?

— Тут ты специалист.

Бруни мрачно кивнул.

— Без соли плохой.

— Значит, это не решение вашей проблемы.

Он перестал жевать.

— А что?

— Лепёшка.

Бруни долго смотрел. Потом неожиданно хмыкнул.

— Нормальный ты человек.

— Не говори никому.

«Поздно».

Я повернулся к главному.

— Теперь твоя очередь.

— Какая?

— Рогач.

Бруни сразу посерьёзнел — собственно, ради этого разговора мы и задержались. Не ради спасения солевой промышленности и не ради политической революции: нам нужна была информация. Торвальд сел ближе, а Ларс остался стоять.

— Вы его видели? — спросил командир.

Бруни покачал головой.

— Самого — нет.

— Следы?

— Видел.

— Где?

Гном показал на северо-восток.

— За холмами. В старых оврагах. Иногда возле нижних пещер.

— Часто?

— Не знаю. Такой след ни с чем не перепутаешь, но он появляется, когда хочет.

— Когда хочет? — переспросил я.

— Ну а как ещё? Неделю ничего. Потом утром половина коз в загоне стоит мордой к лесу и не жрёт. Выходишь — след на дороге.

Бьорн перестал жевать.

— Коз не трогает?

— Не всегда.

— Странно.

— Он вообще странный.

Торвальд подался чуть вперёд.

— Охотились на него?

Бруни рассмеялся. Но на этот раз без веселья.

— Постоянно кто-нибудь хочет.

— И?

— И ничего.

— Никто не брал?

— Ты серьёзно не знаешь?

— Я знаю истории.

— Истории разные.

— Расскажи свою.

Гном вытер пальцы о ткань.

— Про его мясо говорят, что оно лечит раны.

Я почувствовал, как Книга чуть зашелестела.

— Говорят? — уточнил я.

— Говорят.

Хорошо. Не факт.

— Ещё говорят, что даёт силу. Кто-то уверяет — продлевает жизнь. Кто-то вообще рассказывал, что старый князь съел кусок и после этого двадцать лет не болел.

— А правда? — спросил Вениамин.

Бруни пожал плечами.

— Откуда мне знать? Князя я не ел.

Я чуть не подавился лепёшкой, Бьорн захохотал, но Бруни невозмутимо продолжил.

— Шкура у Рогача толстая. Про неё говорят — клинок берёт плохо. Рога дорогие. Очень.

— Насколько? — спросил Рик.

— Если принесёшь настоящий целый рог, можешь несколько лет не работать.

— Несколько?

— Если не дашь себя обмануть.

Торвальда, похоже, не впечатлила сама цена — в отличие от информации.

— Сколько охотников ходило?

Бруни подумал.

— При мне?

— Да.

— Десяток точно.

— Вернулись?

Ответ последовал не сразу.

— Не все.

— Сколько?

— Один.

Стало тише.

— Один из десяти? — спросил я.

— Из тех, кого лично видел я.

— И что он рассказал?

Бруни посмотрел на лес.

— Ничего полезного.

— Почему?

— Потому что три дня сидел у стены, пил воду и каждый раз вздрагивал, когда слышал шаги.

Улыбаться больше не хотелось. Торвальд спросил:

— Ранен?

— Ни царапины.

Ларс нахмурился.

— Остальные?

— Не вернулись.

— Тела находили?

— Нет.

Вот это мне понравилось ещё меньше. Бруни снова взял лепёшку.

— Потом пришли другие. Двое. Очень опытные. Ходили на каменных медведей. Смеялись над первым.

— И?

— Не вернулись.

Торвальд долго молчал.

— Как давно?

— Года три.

— Всё ещё хочешь?

Торвальд даже не повернулся.

— Да.

— Стоило спросить.

Бруни прищурился.

— Ты уже встречал его?

— Один раз.

— Видел?

— Десять лет назад.

Бруни замер.

— И живой.

— Как видишь.

Гном отложил лепёшку.

— Тогда ты либо хороший охотник…

Он посмотрел на Торвальда ещё внимательнее.

— …либо он тебя отпустил.

Никто не ответил. После вчерашнего рассказа Торвальда слова Бруни лишь усилили неприятное подозрение: похоже, Рогач сам решал, кого подпустить, а кого отпустить. От этого новые истории становились только хуже.

— След, который мы ведём, идёт сюда, — сказал Ларс.

Бруни кивнул.

— Бывает.

— Дальше куда?

— Если не свернул, к оврагам.

— Там мы его найдём?

— Если он захочет.

Торвальд нахмурился.

— Зверь не решает, когда его находят.

Бруни посмотрел на него.

— Этот — решает.

Вот теперь даже Торвальд ничего не сказал. Я положил остаток лепёшки на стол.

— Допустим, мы найдём.

— Убьёте?

Вопрос был простой, однако ответ почему-то задержался; первым заговорил Торвальд.

— Если придётся.

Не «обязательно» и не «ради трофея» — только если придётся. Я это заметил, Грета тоже, а Бруни коротко кивнул.

— Тогда хоть не врёте себе.

Сверху раздался пронзительный писк. Один из гномов мгновенно поднялся.

— Бруни.

Тот уже смотрел на склон.

— Слышу.

Ещё один крик, затем сразу несколько — высоких и неприятных, будто стая мышей решила выяснить отношения внутри железной кастрюли. Бруни выругался.

— Под навес!

— Что? — спросил я.

— Чеснокрылы!

Сначала я решил, что ослышался, а потом из старого шахтного входа вылетело первое существо. Чеснокрыл — название оказалось даже слишком точным: крылья и морда как у огромной летучей мыши, зато тело напоминало белёсую чесночную луковицу размером с большой кулак. Я даже успел подумать, что у меня жар и всё это снится, но тварь раскрыла пасть, и запах ударил так, что глаза моментально заслезились.

— О господи…

«Не знаю такого».

— Неважно!

Вторая тварь вылетела следом за первой, за ней третья, пятая, десятая. Бруни схватил свою лопату, и я наконец понял, зачем она ему.

— К стене! — крикнул он.

Гномы двинулись быстро: арбалетчики отступили под навес, остальные вооружились не топорами, а лопатами. Я посмотрел на Бьорна, он — на них.

— Даже не думай, — сказал я.

— Я ничего.

— Лицо.

— Заткнись.

Первый Чеснокрыл спикировал на гнома. Лопата хлопнула его плашмя. Тварь отлетела в сторону и грохнулась о камень. Луковица осталась целой.

— Не рубить! — заорал Бруни. — Вонять будете неделю!

— Они и так воняют! — ответил я.

— Это ещё не укус!

Очень ободряюще. Торвальд уже распределял нас.

— Ларс — под навесом, работаешь по дальним. Грета — справа. Рик рядом с Антоном. Бьорн…

— Я в строю.

— Не геройствуй.

— Сам разберусь.

— Именно поэтому и говорю.

Вениамин поднял руки.

— Мне огонь?

Бруни резко повернулся.

— Нет!

— Почему?

— Пещера!

Я посмотрел на сухие балки.

— И навес.

Веня опустил ладони.

— Тогда что мне делать?

Бруни бросил Вениамину лопату. Тот поймал её обеими руками и замер, озадаченно разглядывая.

— Я маг.

— Сегодня земледелец.

«Запомни этот момент».

Чеснокрылы пошли ниже. Сразу несколько. Грета встретила первого ножом — не лезвием, а рукоятью в голову. Тварь отлетела.

— Не режь! — заорал Бруни.

— Я слышала!

Ларс стрелял редко и только тогда, когда был уверен, что попадёт в крыло или голову. Рик встал рядом со мной с лопатой в руках; третья досталась мне.

— В прошлой жизни я точно сделал что-то плохое, — сказал я.

— Почему?

— Потому что сейчас собираюсь драться с летающим чесноком лопатой.

Рик задумался.

— А что ты сделал?

— Много чего.

Первый Чеснокрыл метнулся к нам.

— Сейчас!

Мы ударили почти одновременно: я промахнулся, зато Рик попал лопатой по крылу, и тварь завертелась, рухнув на землю.

— Есть!

— Не отвлекайся!

Вторая тварь шла прямо сверху. Я поднял лопату и ударил — получилось, хотя отдача прошла по обеим рукам, а обожжённая ладонь немедленно напомнила, что участвовать в драке ей вообще не нравится.

— Чёрт!

Грета услышала.

— Антон!

— Нормально!

— После боя посмотрю!

— Даже не сомневался!

Писк, хлопки и крики смешались с таким чесночным запахом, что из-за слёз я почти не видел дальше нескольких метров. Одного гнома задело крылом по лицу, другой отбил тварь от его плеча, а Бруни сражался лопатой с таким мастерством, будто всё детство тайно готовился именно к этому моменту.

— Левее! — крикнул он.

Я даже не сразу понял, кому она летит, — оказалось, Вениамину. Веня вскинул лопату слишком поздно: Чеснокрыл пронёсся над ним, развернулся, и маг отступил.

— Дыши! — крикнул я.

— Я дышу!

— Тогда меньше пахни чесноком!

— Это не я!

Неплохой аргумент. Слева Бьорн отбил тварь топорищем, а не лезвием — учится человек, то есть гном. Правда, двигался он заметно медленнее обычного: тело ещё не восстановилось, и это видели и Торвальд, и я, да наверняка сам Бьорн, хотя признавать такое он не собирался.

— Бьорн!

Бьорн поднял голову и отступил, но нога попала на осыпавшийся камень. Равновесие он потерял всего на мгновение — этого хватило: тварь сложила крылья и пошла прямо в лицо. Вениамин резко повернулся, выронив лопату.

— Веня, не…

Я хотел крикнуть «не огонь», но не успел: на пальцах Вениамина вспыхнула маленькая, точная искра и ударила не в тело Чеснокрыла, а в крыло. Мембрана вспыхнула, тварь завизжала и резко ушла в сторону, пронесясь на расстоянии ладони от лица Бьорна, после чего рухнула на камни. Бруни подскочил первым и одним хлопком лопаты закончил дело. Веня замер, кажется, не меньше остальных удивлённый тем, что получилось. Бьорн медленно поднялся, посмотрел сначала на мёртвого Чеснокрыла, потом на Вениамина.

— Ты…

Ещё одна тварь пошла на Веню. Бьорн тут же рявкнул:

— Сзади!

Вениамин пригнулся. Топорище Бьорна встретило Чеснокрыла в полёте.

— Потом поговорите! — крикнула Грета.

Правильно. Торвальд заметил, что стая сбилась у входа в шахту.

— Вениамин! Можешь дать огонь низко? Только у земли!

Веня посмотрел на сухие балки.

— Могу попробовать.

— Не стену. Полоса перед входом. Не выше колена!

Вениамин выдохнул и опустил ладони. Я увидел, как он перестал следить за тварями, за нами и за Бьорном, сосредоточившись только на земле. Перед шахтой пробежала тонкая, невысокая и неширокая, но ровная линия пламени; Чеснокрылы дёрнулись назад, а несколько уже готовых вылететь тварей вернулись в темноту.

— Держи! — приказал Торвальд.

— Держу!

Пламя дрогнуло, но Веня стиснул зубы и не дал ему подняться. Ларс сбил ещё одну тварь стрелой в крыло, Грета и Рик добили двух на земле лопатами, а Бруни захлопал своей так быстро, что я начал подозревать наличие специальной гномьей школы боевой лопаты. Минуты через две всё закончилось: последние Чеснокрылы исчезли в шахте, а Вениамин простым движением стянул огненную полосу в тонкую нить и погасил её. Только после этого он сел на землю — очень бледный, с потом на висках и дрожащими руками, зато вокруг больше ничего не горело, кроме маленького обугленного куска крыла на камне. Я опустил лопату.

— Ну.

Он посмотрел на меня.

— Что?

— Поздравляю. Ты только что применил точный огонь в бою и не уничтожил местную экономику.

— Я чуть не промахнулся.

— Но не промахнулся.

— Я испугался.

— Это не запрещено.

Веня опустил взгляд на руки.

— Я увидел, что он летит на Бьорна.

Бьорн стоял рядом и молчал, что само по себе уже было событием; Вениамин поднял голову.

— Ты цел?

— Да.

— Хорошо.

Бьорн почесал бороду. Потом посмотрел куда-то в сторону.

— Ты меня прикрыл.

— Да.

— Хорошо прикрыл.

— Я старался.

— Я заметил.

Бьорн замолчал; видно было, что ему становится физически тяжело — не от яда, а от необходимости сказать что-то нормальное без привычного ворчания.

— Я раньше называл тебя бесполезным.

Веня моргнул.

— Было.

— Иногда.

— Часто.

— Не наглей.

— Хорошо.

Бьорн помолчал.

— Был неправ.

Вениамин замер, я вместе с ним; кажется, даже Книга на секунду перестала перелистывать страницы.

— Что? — тихо спросил Веня.

Бьорн нахмурился.

— Не заставляй повторять.

— Я просто…

— Нормальный ты маг.

Веня широко улыбнулся, и усталость на мгновение словно исчезла с его лица.

— Спасибо.

— Всё. Закончили.

— Хорошо.

— И палатку всё равно купишь.

Вениамин вздохнул.

— Я знал.

— Большую.

— Да.

— Хорошую.

— Да.

— Негорючую.

— Бьорн…

— Ищи.

Первой рассмеялась Грета, затем Рик; даже Торвальд позволил себе короткую улыбку, пока Бруни оглядывал нас.

— Странные вы.

— Ты лопатой летучий чеснок убиваешь, — сказал я.

— И правильно делаю.

Бруни поднял одну из тушек. Луковичное тело оказалось целым — белым, плотным, с хорошо различимыми дольками, — и я подошёл ближе.

— Это…

— Чеснок.

— Прямо чеснок?

— Почти.

— Есть можно?

Бруни посмотрел на меня так, будто впервые за весь день увидел действительно разумного человека.

— Наконец-то правильный вопрос.

«О нет».

— Что?

«Я знаю этот тон».

Бруни разрезал луковицу, и запах стал ещё сильнее, зато теперь в нём не оставалось ничего загадочного: обычный, настоящий чеснок.

— Не портится годами, — сказал он. — Если тело целое.

Я посмотрел сначала на гору туш, потом на рюкзак; Грета поняла меня без слов.

— Нет.

— Я ничего не сказал.

— Нет.

— Один.

— Один.

— Большой.

— Антон.

— Средний.

Бруни засмеялся.

— Бери два.

Грета посмотрела на него.

— Не помогай.

В итоге я получил два небольших Чеснокрыла, аккуратно завёрнутых в ткань. Запах всё равно пробивался. Рик понюхал рюкзак.

— Теперь нас будут чуять за милю.

— Зато вампиры не подойдут.

— Кто?

— Неважно.

«Если в этом мире есть вампиры, они теперь знают о твоём существовании».

— Заткнись.

После боя мы задержались ещё ненадолго. Бруни отметил нам путь не к соляным жилам, а к оврагам.

— Если Рогач шёл отсюда дальше на северо-восток, выйдете к сухой гряде. Там тропа раздваивается. Правый путь идёт к старым пещерам, левый — глубже в лес.

— Какой выбрать? — спросил Торвальд.

— Смотрите след.

Очень полезно.

— А если потеряем?

Бруни пожал плечами.

— Тогда он победил.

Торвальд кивнул, ничуть не обидевшись. Похоже, охотники вообще любят подобные ответы; лично я предпочёл бы нормальный указатель.

— А оборотни? — спросил я. — Видели?

Бруни задумался.

— Следы волков — да.

— Обычных?

— Не знаю.

— Где?

Он указал примерно туда же.

— За сухой грядой. Последние недели их стало больше.

Торвальд и Ларс переглянулись: это уже было важнее соли, потому что возвращало нас к первоначальной цели.

— Стая большая? — спросил Ларс.

— По следам — немаленькая.

— Нападали?

— На коз. На караванщиков не слышал.

— Пока, — сказал один из гномов.

Бруни бросил на него взгляд.

— Не каркай.

Я поправил рюкзак. Теперь он пах чесноком так, будто я перевозил целую лавку. Бруни остановил меня перед уходом.

— Повар.

— Что?

Он показал на остатки лепёшек.

— Это научишь делать, если ещё придёшь.

— Научу.

— Не бесплатно.

— Конечно.

— Сыр возьмёшь.

— Ты же сказал, у вас проблемы с сыром.

— Вот когда соль вернётся — возьмёшь.

Я кивнул.

— Договорились.

Перед самым уходом Бруни всё-таки сунул мне маленькую глиняную баночку скального мёда и небольшой мешочек сушёного дикого лука — «за лепёшки и в счёт будущего сыра», как он выразился. Мёда там было немного, лука — ещё меньше, но я убрал оба подарка к травам Магды: в лесу даже такая мелочь уже считалась запасом.

Рик уже потянулся возвращать три широкие лопаты, которыми мы отбивались от Чеснокрылов, но Бруни махнул рукой.

— Оставьте. В лесу пригодятся. Вернёте, если вернётесь.

Судя по тому, как он это сказал, последняя часть была не шуткой.

Нормальный дополнительный квест — не «спасти мир», а просто когда-нибудь вернуться и разобраться, почему гном-сыродел вынужден патрулировать пустеющую соляную выработку вместо того, чтобы делать сыр. Если, конечно, раньше нас не съедят. Бруни посмотрел на Торвальда.

— И ещё.

— Говори.

— Не верь всему, что слышал про Рогача.

— Почему?

— Потому что половина историй придумана людьми, которые его не видели.

— А вторая?

Бруни ненадолго замолчал.

— Теми, кто видел один раз.

Предупреждение прозвучало убедительно. Торвальд кивнул, а Бруни посмотрел на меня.

— Особенно про мясо.

— Я вообще ничего не говорил.

— У тебя лицо.

Да сколько можно.

— Я повар!

— Вот именно.

Мы ушли после полудня, и гномий пост довольно быстро исчез за холмами вместе с запахом серы, дыма и старой соли. Чеснок, к сожалению, остался с нами. Через полчаса Бьорн не выдержал:

— Повар.

— Что?

— Положи этих тварей дальше.

— Куда?

— К Вениамину.

— Почему ко мне?! — возмутился Веня.

— Ты их поджигал.

— Одного!

— Значит, знакомы.

Рик засмеялся, следом Грета, и даже мне стало немного легче. Лес снова сомкнулся вокруг, только теперь мы знали о нём чуть больше — не столько о соли, сколько о Хозяине. До встречи с гномами Рогач казался мне огромной умной тварью, чьи действия слишком напоминали странные проверки; теперь к этому добавились истории об охотниках — многих, опытных и почти всегда не вернувшихся. А ещё цена: мясо, которое якобы лечит, рога стоимостью в несколько лет безбедной жизни и шкура, которую плохо берёт оружие. Так всегда и начинается: сначала человек видит зверя, потом узнаёт, сколько за него готовы заплатить, а уже после объясняет себе, почему риск был разумным.

«Не начинай считать».

— Даже не думал.

«Врёшь».

— Немного.

Я действительно думал — не о деньгах, ну, почти не о них. Мне хотелось понять, что можно приготовить из мяса Рогача. Вот это было хуже. Потому что деньги хотя бы можно пересчитать и убрать в мешок. А профессиональное любопытство умеет очень убедительно объяснить, почему тебе просто необходимо сунуть голову туда, где десять человек до тебя уже пропали. Грета шла рядом.

— О чём думаешь?

— О том, что Бруни зря рассказал про мясо.

— Почему?

— Теперь мне интересно.

Она посмотрела на меня.

— Мне тоже.

— Вот.

— Только я мясник.

— А мне что делать?

— Постараться не попробовать кусок раньше, чем Торвальд убедится, что зверь мёртв.

— Очень разумно.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Она улыбнулась. След Рогача держался ещё несколько часов: временами исчезал, затем снова появлялся, но постепенно становился всё реже. К вечеру мы вышли к сухой каменной гряде, о которой говорил Бруни, и там след окончательно пропал.

— Нашёл?

— Нет.

— Тогда что?

Он показал на землю: множество свежих волчьих следов, некоторые заметно крупнее обычных, другие мельче.

— Сколько? — спросил Торвальд.

Ларс долго осматривал землю.

— Больше десяти.

Бьорн нахмурился.

— Много.

— Не все прошли здесь.

— Почему?

— Следы сходятся с нескольких сторон.

Торвальд посмотрел на небо. Солнце уже касалось верхушек деревьев.

— До темноты далеко не уйдём.

— Тут есть место для лагеря, — сказал Ларс.

Мне это не понравилось.

— Мы только что нашли следы большой стаи и решили остановиться рядом?

— Лучше остановиться сейчас на месте, которое можем выбрать и подготовить, чем через час ставить лагерь в темноте.

Логично. Опять. Ненавижу, когда разумные люди портят хорошие причины для паники. Мы спустились с гряды на небольшую площадку, которую с двух сторон закрывали камни, с третьей — толстые деревья, а с четвёртой открывался лес.

— Здесь, — решил Торвальд.

Бьорн оглядел площадку.

— Нормально.

Рик снял рюкзак, Вениамин уже собрался идти за дровами, но Торвальд его остановил.

— Не один.

— Я с ним, — сказал Рик.

Грета проверила нож, Ларс снова ушёл к краю лагеря, а я снял рюкзак. Внутри тихо стукнулся о котелок Чеснокрыл.

«Какая уютная компания».

— Даже не начинай.

Я оглядел место для костра, лес и волчьи следы, потом невольно перевёл взгляд на своих: Бьорн всё ещё оставался слабее обычного, хотя старательно изображал полное здоровье; моя рука за день лучше не стала; у Греты была перевязана кисть; Вениамин всего несколько часов назад доказал, что способен контролировать огонь даже в бою, а Рик уже совершенно естественно помогал ему собирать дрова. Мы вышли из города за оборотнями, но маршрут успел обрасти Рогачом, исчезающей солью, гномами и летающим чесноком, а теперь снова вернул нам волков. Очень насыщенный отпуск. Книга тихо зашелестела.

«Антон».

— Что?

«Ничего».

Я нахмурился.

— Ненавижу, когда ты так делаешь.

«Я знаю».

— Тогда зачем?

Она не ответила. Я поднял голову: впереди темнел совершенно обычный вечерний лес — стволы, кусты, ничего подозрительного. Потом Ларс медленно поднял руку, и мы все замерли, проследив за его взглядом.

— Что? — тихо спросил Торвальд.

Ларс ответил не сразу: наклонился, коснулся земли, поднёс пальцы к носу, и его лицо стало жёстким.

— Свежие.

— Волки?

— Да.

— Насколько?

Ларс посмотрел в лес.

— Очень.

Где-то далеко между деревьями раздался низкий протяжный вой; ему ответил второй, затем третий — уже с другой стороны. Бьорн медленно взял топор, Грета оказалась рядом со мной, Вениамин перестал собирать ветки, а Торвальд посмотрел на темнеющий лес.

— Костёр разводить сейчас.

На этот раз никто не спорил.

_____________________________________________________________________________________________________

СТАТУС АНТОНА

Уровень: 2 Ранг: Повар первого ранга

Характеристики

Сила — 3 Ловкость — 4 Выносливость — 3 Интеллект — 4 Харизма — 5 Удача — 2

Освоенные школы

Теста — начальный уровень Консервации — начальный уровень Жарки — начальный уровень, боевое применение

Способности

«Интуитивная готовка» Шанс автоматически улучшить блюдо.

«Чутьё повара» Определение свежести ингредиентов на глаз и различение минеральных следов.

«Боевой жар» Направление уже имеющегося жира или масла как атаки. Требуется проводник; при ошибке часть жара возвращается к пользователю.

Шкала Совести

████████░░ 82% — зелёная зона

Актуальные рецепты

«Отвар против перечного яда» «Перечная змея в глазури из диких яблок»

Новые достижения

«Без соли — не без еды» Приготовить нормальную пищу из того, что есть под рукой, не выдавая временное решение за спасение всего мира.

«Цена охоты» Узнать, сколько охотников уже пытались взять Чёрного Рогача, и понять, что высокая цена трофея существует не просто так.

ЗАПИСЬ КНИГИ

«Слухи о чудесном мясе, несокрушимой шкуре и драгоценных рогах остаются слухами. А вот исчезнувшие охотники — вполне реальны. Постарайся помнить разницу, когда снова начнёшь мысленно подбирать к Рогачу гарнир».

P.S. Книга:

«И убери Чеснокрылов подальше от моих страниц. Я древний магический артефакт, а не приправа».

Глава 5. «Волчья засада»

Первый вой ещё не успел стихнуть, когда Торвальд начал отдавать команды.

— Рик, Вениамин — дрова сюда. Всё, что уже собрали, не дальше пяти шагов от костра. Грета — правый проход между камнями. Бьорн — левый. Ларс, круг.

Торвальд говорил спокойно, будто волчья стая вокруг лагеря была ещё одной работой, которую надо разложить по шагам. Мы сразу задвигались: я переставил котелок ближе к огню, Грета проверила ножи.

Бьорн встал между валунами, перекрывая самый широкий проход. После яда он двигался лучше, но всё ещё медленнее обычного; Рик молча бросил у костра последнюю охапку веток.

— Всё.

— Больше подбрасывать нечего, — пробормотал я.

— Что?

— Ничего. Это я уже от нервов разговариваю сам с собой.

«Тем хуже».

Второй вой прозвучал слева, ближе и совсем не так, как первый. Почти сразу ему ответили справа, затем впереди и где-то за камнями у нас за спиной. Я медленно повернулся.

— Они нас окружают.

— Уже окружили, — ответил Ларс.

Он вернулся почти бесшумно и встал возле Торвальда. В руках у него был лук, стрела уже лежала на тетиве.

— Сколько?

— Много.

Бьорн дёрнул бородой, будто хотел спорить, но передумал.

— Очень точное число.

— Больше двадцати.

— А теперь число мне не нравится.

Торвальд поднял руку.

— Огонь выше.

Вениамин опустился возле костра. Ещё днём после боя с Чеснокрылами он выглядел выжатым, но несколько часов дороги дали ему немного прийти в себя — совсем немного: лицо оставалось усталым, под глазами залегли тени. Он вытянул ладони, и пламя поднялось сразу, без взрыва и лишних искр, ровно на локоть. Бьорн заметил, но ничего не сказал, и правильно: сейчас любое лишнее слово только мешало считать силы. Я всматривался между деревьями, пока не заметил два красноватых огонька низко над землёй. Они замерли между корнями; чуть левее возникла ещё одна пара, потом следующая, и очень быстро я перестал считать.

Волки выходили из леса медленно, не бросались и не рычали, а просто занимали места вокруг лагеря. Они были слишком крупными для тех, которых я видел в зоопарке или по телевизору: некоторые доходили мне почти до пояса, шерсть у них свалялась грязными клочьями, через морду одного тянулся старый шрам, у другого недоставало куска уха. От стаи пахло мокрой шерстью, старой кровью и гнилью, а под ними чувствовалось что-то ещё, что я не мог сразу разобрать: не болезнь, скорее мясо, которое слишком долго держали в тепле, но которое почему-то продолжало двигаться. Чутьё повара дёрнулось и тут же словно само отступило.

«Не надо».

— Согласен.

Грета стояла справа от костра, прижимая перевязанную кисть ближе к телу и держа основной нож здоровой рукой; второй короткий клинок торчал за поясом. Вениамин расположился чуть позади неё, чтобы оставить себе чистый сектор для огня, пока Грета перекрывает тех, кто сумеет прорваться слишком близко. После Чеснокрылов никто уже не считал Веню беспомощным, но ему всё равно требовалось время, чтобы сделать то, что он умеет, — как и повару. И повару, и магу требовалось несколько спокойных секунд, которых стая явно не собиралась нам дарить. Рик стоял возле меня с ножом.

— Они почему не нападают?

Я хотел сказать что-нибудь успокаивающее. Не получилось.

— Потому что ждут.

— Чего?

— Вот это мне и не нравится.

Торвальд ответил за меня:

— Вожака.

Бьорн медленно перевёл взгляд на него.

— Уверен?

— Обычная стая уже проверила бы нас.

— Может, умные.

— Именно.

Из темноты донёсся низкий рык — не вой, но что-то очень на него похожее. Звук прошёл вдоль границы света и заставил ближайших волков разом поднять головы; они посмотрели не на нас, а туда, в темноту. Ларс едва заметно сместил лук.

— Пришёл.

Я его не видел, только чувствовал, и ощущение было странным. Двадцать с лишним волков стояли вокруг лагеря, но внимание всё равно тянуло куда-то за них. В место, где между стволами не отражался огонь.

— Может, они уйдут? — тихо спросил Вениамин.

— Конечно, — сказал Бьорн.

Веня обрадовался слишком рано.

— Правда?

— С нашими ногами в желудках.

— Спасибо.

— Не за что.

Один волк шагнул к свету, второй двинулся с противоположной стороны, третий проверил проход у Бьорна. Торвальд велел не бить, пока звери не войдут в свет, Ларсу — стрелять только наверняка, Вениамину — работать коротко, а Рика оставил рядом со мной. Несколько первых выпадов мы отбили, и тогда Ларс заметил главное: волки менялись местами. Уставшие отходили назад, свежие выходили вперёд.

— Волки так делают?

— Стая умеет работать, — ответил Торвальд.

Ларс покачал головой.

— Не настолько.

Низкий рык из темноты оборвал ожидание, и стая пошла одновременно. Не беспорядочной массой: волки ударили сразу в три прохода между камнями, словно кто-то снаружи дёрнул за один поводок.

Наш круг сжался к костру. Бьорн держал левый проход, Торвальд — центр, Грета с Вениамином правый; Ларс стрелял поверх плеч, а мы с Риком закрывали тех, кто прорывался между ними. Я встретил первого волка сковородой, Рик добил его ножом. Чугун отозвался высоким нехорошим звоном, и Книга коротко предупредила: «Сковорода». Трещина на дне стала длиннее.

Вениамин работал так, как мы от него и хотели: короткий жар перед лапами, полшага зверя в сторону — и там его встречала Грета. Ни одного красивого огненного шара. Ни одной лишней вспышки. Только через несколько минут стало видно цену: Веня побледнел, а Бьорн начал опаздывать на полшага там, где раньше успевал без мысли.

— Круг не растягивать! — приказал Торвальд. — Веня, только ближние. Ларс, левее.

Очередной волк прорвался к Бьорну, когда нога подвела гнома. Вениамин отбил зверя широким веером жара и тут же сам выругался: сухая трава у камня вспыхнула. Рик забросал огонь землёй, Веня погасил остаток и, тяжело дыша, вернулся в строй.

— Резерв? — спросил Торвальд.

— Мало.

— Значит, считай, что совсем мало. Не геройствуй.

Справа волк поймал Грету на развороте. Пасть прошла мимо шеи, но когти распороли плечо и куртку. Она успела всадить нож снизу и сама отступила к огню, зажав локоть у тела.

— Не пялься, — бросила она мне. — Правый проход держи.

Голос был ровный, кровь — нет. Торвальд сместил её внутрь круга без обсуждений, а я заставил себя смотреть наружу. В темноте снова прозвучал тот самый рык. Волки разом разорвали контакт и отступили за границу света, оставив нам несколько минут, кровь на камнях и очень понятное ощущение: следующую атаку они переживут легче, чем мы.

— Сколько?

— Три стрелы осталось в колчане, — сказал Ларс.

— У меня семь, — ответил Рик, поднимая запасной.

Ларс взял.

— Веня?

— Смогу ещё.

— Сколько?

Вениамин покачал головой.

— Не знаю.

— Тогда считаем, что мало.

Бьорн опёр топор на камень.

— Они снова пойдут.

— Да.

— И долго так могут?

Ларс смотрел в темноту.

— Дольше нас.

Очень оптимистично. Вода в котелке у костра уже начинала дрожать: мы собирались варить обычный ужин, если бы волки позволили. И тут в голове что-то щёлкнуло — не новая идея, а воспоминание о подвале, арбалетах, гнилых овощах и Круте, который после миски супа решил, что способен разнести весь мир голыми руками. Берсерк-суп. Я замер.

«Нет».

— Я ещё ничего не сказал.

«Именно поэтому я ответила заранее».

— Он даст силы.

«Он даст ярость».

— Сейчас нам не хватает и того и другого.

«Антон».

Голос Книги стал серьёзным. Совсем.

«Ты помнишь, что произошло в первый раз».

Конечно, я помнил: бандиты ели, а потом с очень искренним энтузиазмом начинали бить друг друга. Тогда это спасло мне жизнь. Здесь потеря контроля означала другое: мы сами развалим строй, а стая закончит работу.

— Я сделаю слабее.

«Берсерк-суп не чай. Его нельзя просто налить меньше и считать, что всё хорошо».

— Можно изменить концентрацию.

Книга замолчала, а я уставился на котёл, воду и продукты. В рюкзаке оставались обработанное мясо перечной змеи, немного змеиного жира, лук, мука, травы, два Чеснокрыла, которых ещё днём я считал забавными будущими ингредиентами, и не слишком большой запас соли. А прямо возле лагеря лежали несколько свежих волков.

«Ты серьёзно думаешь готовить сейчас?»

— Да.

«Во время нападения?»

— Да.

«Из волка?»

— Не только.

Книга на миг замолчала.

«Ты идиот».

— Знаю. Но слушай.

— Что ты задумал?

— Ужин.

Даже она на секунду забыла про плечо.

— Сейчас?

— Помнишь Берсерк-суп?

Её лицо изменилось.

— Нет.

— Ты даже не дослушала.

— Я видела Крута после твоего супа.

— Именно.

— Антон.

— Мне нужен не тот суп.

— А какой?

Я оглядел отряд.

— Управляемый.

Книга фыркнула так громко, что я почти услышал это не в голове. Торвальд подошёл ближе.

— Объясняй.

— У меня есть рецепт, который на короткое время усиливает ярость, убирает страх и заставляет тело двигаться, несмотря на усталость.

Бьорн поднял голову.

— И ты молчал?

— Потому что есть маленькая проблема.

— Какая?

— Первый раз после него десять бандитов чуть не убили друг друга.

Бьорн провёл ладонью по бороде.

— Плохо.

— Очень.

Торвальд не улыбнулся.

— Контролировать сможешь?

Книга молчала. Я ответил честно:

— Не знаю.

Торвальд кивнул.

— Тогда нет.

Я оглядел Грету, Бьорна, Веню и волчьи глаза за границей света. Спорить было нечем: Торвальд прав.

Я снова посмотрел на котелок.

— А если я не буду делать полный рецепт?

Торвальд обернулся.

— Что значит?

— В первый раз я готовил на страхе и злости. Много перца. Концентрированный бульон. Книга тогда сама не знала, что получится.

«Эй».

— Это правда.

«Продолжай».

— Теперь рецепт известен. Значит, я знаю, где опасная часть. Если увеличить воду, уменьшить долю острого мяса и не давать полную миску…

Грета первой отреагировала.

— Доза.

— Да.

— Ты уверен?

— Нет.

— Замечательно.

— Но это уже не «я надеюсь, что никто не умрёт». Я могу сделать пробу. Сам попробую первым. Если почувствую, что слишком сильно — никто больше не пьёт.

Торвальд долго смотрел на меня. Снова раздался вой, волки начали двигаться, и времени на решение почти не оставалось.

— Сколько нужно?

— Минут десять.

— У тебя пять, — отрезал Бьорн.

— Тогда семь.

— Пять.

— Ладно. Пять.

Торвальд поднял копьё.

— Делай.

Я начал.

— Рик!

Он подскочил.

— Здесь!

— Лук. Один. Мелко. Очень.

— Понял.

— Веня, мне нужен огонь под котлом.

— Сейчас.

— Не сильный. Вода уже горячая. Держи кипение.

— Понял.

— Грета…

— Даже не думай просить меня резать.

Я кивнул на её плечо.

— И не собирался. Сядь.

— Антон.

— Сядь.

Она прищурилась, но я выдержал взгляд. Грета выругалась себе под нос и всё-таки села на камень возле котла — иногда я тоже умею говорить приказами, правда, в основном когда мне страшно. Я достал последний небольшой свёрток с перечной змеёй; Консервация ещё держалась, мяса оставалось как раз на несколько тонких полос, плотных, свежих, с острым запахом без металлической горечи. Здоровой рукой я нарезал всё до конца — мало, но так и требовалось. Рик тем временем быстро, пусть и не идеально, резал лук: сейчас никто дипломов не выдавал.

— Волчье мясо нужно? — спросил он.

Стоило повернуться к ближайшей туше, и Чутьё повара снова дёрнулось.

— Да.

«Антон».

— Я проверю.

— Как? — спросила Грета.

— Как всегда.

— Не лижи.

— Не буду.

Рик даже в такой момент коротко усмехнулся. Я подошёл к убитому волку, а Торвальд тут же сместился, прикрывая меня. От туши несло шерстью, грязью и гнилью, но под этой мерзостью Чутьё различило свежую кровь и тёплую мышцу. Я провёл ощущением вдоль бока и почти сразу нашёл место, которое мне не понравилось: ближе к позвоночнику запах становился тяжёлым, почти тухлым и явно неестественным.

— Это не берём.

— Почему? — спросил Рик.

— Не знаю. Но мясо там неправильное.

Ни времени, ни желания выяснять больше не было. Я выбрал чистую мышцу на бедре. Грета смотрела.

— Возьми глубже. Подальше от шкуры.

— Понял.

Я срезал кусок чистым ножом на отдельной доске — даже сейчас, особенно сейчас, потому что «мы умираем» — не причина начинать готовить как идиот, а как раз худшая причина для этого. Мясо нарезал мелко, чтобы быстрее дошло. В котёл отправил совсем немного оставшегося змеиного жира; он растаял по поверхности воды золотыми кругами. Следом пошёл лук, и сладкий, домашний запах показался совершенно неправильным среди крови, рыка и двадцати волков. Потом я добавил мясо: вода зашипела, бульон потемнел. Перечная змея подняла паром остроту так, что Рик закашлялся.

— Это нормально?

— Пока да.

— А когда будет ненормально?

— Надеюсь, я пойму раньше тебя.

Волки рванулись снова.

— Круг! — рявкнул Торвальд.

Ларс выстрелил, Грета попыталась подняться, а я схватил её за здоровую руку.

— Сиди!

— Они идут!

— У тебя плечо!

— У меня второй нож!

Ну да, аргумент. Она встала, но осталась возле котла. Вениамин продолжал держать под ним огонь левой рукой, а правую развернул к лесу.

— Я могу двумя потоками.

Бьорн услышал.

— Не можешь.

— Могу.

— После того раза с чесноком еле стоял.

— Сейчас надо.

— Веня…

— Надо.

Бьорн замолчал. Вениамин дал короткую вспышку вправо, вынудил волка отскочить и тут же вернул просевший огонь под котлом. Я продолжал мешать суп, пока запах становился всё гуще: жжёный перец, мясо, лук, дым и кровь, а магия оставляла на языке металлический привкус.

«Не повторяй».

— Не повторю.

Я разбавил суп целой кружкой воды, потом добавил ещё половину. Книга зашелестела, и на странице проступило: «БЕРСЕРК-СУП». Ниже появилось знакомое описание, а затем чернила дрогнули и вывели: «КОНЦЕНТРАЦИЯ ЭФФЕКТА: НИЖЕ ИСХОДНОЙ».

— Вот.

«Это не гарантия».

— Но уже информация.

РИСК ПОТЕРИ САМОКОНТРОЛЯ: СОХРАНЯЕТСЯ.

— Тоже честно.

Торвальд отбросил волка копьём.

— Долго?!

— Две минуты!

— У тебя одна!

Я попробовал мясо: горячее, жёсткое, но уже готовое. Вкус вышел тяжёлым и острым — лук давал сладость, перечная змея жжение, волчье мясо железистую плотность, а под всем этим уже шла магия. Та самая ярость ещё не вошла в меня, но стояла возле двери и стучала. Я добавил маленькую щепотку соли — не ради загадки леса, а ради еды и тех, кто сейчас терял пот и кровь, — и плеснул ещё воды.

— Готово.

«Антон».

— Я первый.

Зачерпнул кружкой. Грета схватила меня за запястье.

— Не всю.

— Знаю.

Я отпил два глотка. Суп оказался горячим и слишком острым; сначала ничего не произошло, а потом тепло пошло по горлу вниз, в грудь и живот, и сердце ударило сильнее. Где-то справа прыгнул волк, и я услышал его слишком отчётливо, словно мир внезапно придвинулся: костёр стал ярче, кровь запахла сильнее, боль в ладони отступила — не исчезла, просто перестала быть важной. Следом поднялась ярость. Не «я хочу всех убить», а гораздо хуже: сладкая уверенность, что мне всё по силам и достаточно сделать шаг вперёд, чтобы весь этот лес понял, как сильно ошибся. Опасное чувство. И очень приятное. Я закрыл глаза.

— Антон? — Грета была рядом.

Я услышал её голос. Сконцентрировался на нём.

— Слышу тебя.

— Глаза открой.

Я открыл глаза и первым делом увидел её кровь — ярость тут же рванулась вверх. Хотелось найти того волка, который её ранил, сразу, прямо сейчас.

«Вот поэтому я говорила нет».

— Знаю.

Я глубоко вдохнул, выдохнул и посмотрел на Рика, Веню и Бьорна. Свои — вот что сейчас было главным.

— Работает.

— Насколько плохо? — спросил Торвальд.

— Слишком легко кажется выйти за круг и решить всё самому.

— Тогда остаёшься у котла. Дальше пяти шагов не отходишь.

— Понял.

Я разлил суп не по мискам, а понемногу, всего по несколько глотков в маленькие кружки.

— Больше не пить, — сказал я. — Даже если кажется, что мало.

Бьорн взял свою.

— А если мне всегда кажется, что мало?

— Особенно тебе.

Он выпил. Поморщился.

— Острый.

Потом глаза слегка расширились.

— О.

— Что?

Бьорн медленно поднял топор.

— Хороший суп.

Похвала была очень нехорошая. Грета пила последней; я хотел возразить, но она посмотрела на меня так, что я молча налил ей меньше остальных.

— Ты сейчас серьёзно?

— Ты ранена.

— Поэтому мне как раз надо больше.

— Поэтому меньше.

Она прищурилась, но выпила. Вениамин и Рик сделали по два глотка, Ларс ограничился одним.

— Мне нужна голова, — сказал он.

Разумный человек. Торвальд выпил столько же.

— Строй не ломать, что бы ни почувствовали.

Суп дошёл до всех почти одновременно. Бьорн оскалился так счастливо, что я сразу напомнил ему единственное правило:

— Свои — здесь. Волки — там.

— Я не идиот.

— Сейчас это надо перепроверять.

Вениамин вдруг выпрямился: казалось, резерв вернулся. Я пресёк это раньше, чем он успел поверить ощущению. Берсерк-суп не создавал сил — он только выключал жалобы тела. Веня выругался, но кивнул и продолжил работать короткими вспышками.

Вторая атака получилась короче и злее первой. Мы не стали сильнее — просто перестали беречь остатки сил. Бьорн рубил только тех, кто входил в его проход; Грета, прижав раненую руку, короткими движениями снимала волков, которых к ней направлял огонь Вениамина; Рик прикрывал её сбоку. Торвальд держал центр, Ларс выбирал только чистые выстрелы. Я остался у котла. Берсерк-суп очень убедительно советовал броситься вперёд, но отвечал за него всё ещё я.

Один волк всё-таки прорвался. Он сбил меня на землю и сомкнул зубы на сковороде. Рик ударил его в шею и выдернул меня обратно к огню. Трещина на чугуне дошла почти до края.

Грета в это время снова открыла плечо. Бьорн добил волка перед ней и рявкнул:

— Сядь, мясник, мать твою!

— Сам сядь, бородатый!

— У тебя кровь до локтя!

— А у тебя морда серая!

— Это борода!

— Оба заткнулись! — заорал я. — Свои!

Торвальд даже не повернулся: — После боя поругаетесь. Сейчас только команды.

И словно в ответ из темноты пришёл другой рык — глубже волчьего. Стая остановилась и разошлась, освобождая проход. На границу света вышел вожак: размером с телёнка, весь в старых шрамах, с одним мутным глазом. От него пахло кровью, гнилью и странной нотой, которую Чутьё не могло разобрать.

— Тоже оборотень? — тихо спросил Рик.

Ларс качнул головой: — Нет. Волк. Только неправильный.

— Пока называем волком, — отрезал Торвальд. — Доказательств хватит потом.

Вожак не тратил время на остальных и пошёл прямо к котлу. Первый рывок отбросил меня к костру, второй снёс Бьорна на камень. Вениамин сорвался и дал слишком широкую вспышку; зверь ушёл, а дерево за ним загорелось. На ладонях мага погасло всё.

— Пусто, — выдохнул Веня.

Вожак повернул к Грете. Она подняла второй нож, хотя плечо уже залило кровью. Я увидел рядом котёл — половина Берсерк-супа, кипяток, перец, мясо и все мои сегодняшние сомнительные решения.

«Только не пей ещё», — сказала Книга.

— Даже не собирался.

Я перехватил котёл обеими руками и швырнул. Железный край ударил зверя по морде, следом горячий острый суп накрыл голову и грудь. Вожак завыл, покатился по земле и поднялся уже с закрытым глазом и обваренной мордой.

Он мог броситься снова. Вместо этого отступил и коротко рыкнул. Стая начала уходить — быстро и организованно, унося раненых. Мы не преследовали. Последним исчез вожак, оставив за собой кровь, обожжённую шерсть и отдельную загадку, которая к нашему заказу пока не относилась.

— Огонь, — хрипло напомнил Торвальд.

Только тогда мы заметили горящее дерево.

— Веня?

Он поднял ладонь. Ничего.

— Пусто.

Рик схватил одеяло, я — ведро с водой, а Грета попыталась подняться следом.

— Сядь!

На этот раз Книга даже не спорила, и это напугало сильнее волков. Мы залили дерево, затоптали тлеющую траву и ещё раз проверили всё вокруг. Только когда последний красный уголёк исчез под мокрой землёй, Торвальд сказал:

— Всё.

Вот тогда Берсерк-суп начал отпускать — будто кто-то разом выбил подпорку, на которой держалось тело. Боль вернулась вся сразу: ладонь, рёбра, плечо, спина, ноги и почему-то даже зубы. Я попытался сесть, но в итоге просто рухнул на задницу. Бьорн дёрнулся было усмехнуться, однако вместо смеха получился стон; он лежал возле камня, держась за бок.

— Больше такого не вари, — выдохнул Бьорн.

— Не буду.

Грета сидела, прислонившись к валуну, и её лицо побелело так сильно, что я пополз к ней — пополз, потому что вставать уже не получалось.

— Плечо.

— Знаю.

— Покажи.

— Антон…

— Грета.

Она посмотрела на меня и отвела руку. Куртка была разорвана от ключицы почти до середины плеча, а под ней открылась глубокая рана — надеюсь, не до кости, но достаточно серьёзная, чтобы остатки суповой ярости во мне мгновенно сменились чистым страхом.

— Торвальд!

— Вижу.

Торвальд тоже был ранен: на виске темнела кровь, по предплечью тянулась длинная царапина, но он всё ещё двигался. Ларс подошёл следом, заметно хромая.

— Сначала кровь остановить.

— Я знаю.

Руки задрожали уже не от магии, а от самого обычного человеческого ужаса. Грета поймала моё запястье.

— Смотри на меня.

Обычно это я говорил Вениамину, а теперь те же слова сказала она. Я посмотрел на Грету.

— Я живая.

— Пока.

— Очень поддержал.

— Прости.

— Делай.

Я достал чистую ткань и прижал к ране. Грета зашипела, но не оттолкнула меня; Рик уже нёс воду, а Вениамин сидел чуть дальше и смотрел на собственные ладони. Я это заметил.

— Веня.

Он поднял голову.

— Я промахнулся.

— Потом.

— Я чуть не поджёг лес.

— Но не поджёг.

— Потому что вы потушили.

— Веня.

Он замолчал.

— Потом.

Ранены были почти все: Грета, Бьорн, Ларс, Торвальд; Рик тоже хромал, и, присмотревшись, я увидел кровь на его голени.

— Тебя укусили?!

— Не укусили. Когтем.

— Почему молчал?

Он пожал плечами.

— Ты занят.

Он сказал это так просто, что спорить было нечем.

— Сядь после воды.

— Хорошо.

Мы все были живы, и пока это оставалось главным. Книга, однако, не говорила ни слова; я даже не сразу заметил её молчание, потому что обычно после такой драки она уже успевала сообщить, что мой боевой стиль напоминает кухонную утварь, упавшую с лестницы.

— Эй.

Тишина. Я замер.

— Книга?

Ничего — и от этого стало особенно неприятно. Я опустил взгляд на Книгу, прижатую ремнём к груди: по краям страниц расползалась тёмная полоса. Сначала я принял её за копоть, но бумага под пальцами оказалась горячей, слишком горячей.

— Книга.

Ответ пришёл слабый — и не как у человека, который просто устал. Гораздо хуже.

«Я здесь».

У меня внутри всё оборвалось.

— Что с тобой?

Грета повернула голову.

— Что?

— Книга.

Я раскрыл её. Несколько страниц возле рецепта Берсерк-супа потемнели по краям, чернила расплылись — не исчезли совсем, но линии стали неровными.

— Это я сделал?

Страницы молчали.

«Да».

— Как?

«Ты не просто приготовил рецепт».

Её голос звучал тише обычного.

«Ты одновременно тянул Жарку, Консервацию и усиливал эффект через меня. Намеренно. Слишком быстро».

Я вспомнил, как суп начинал светиться, как металлический вкус магии становился сильнее и как я давил на рецепт, пытаясь заставить его сработать за минуты.

— Я тебя…

Слово не хотелось говорить.

«Обжёг».

Я закрыл глаза.

— Прости.

Книга помолчала, потом ответила:

«Не сейчас».

Очень по-гретовски. Даже смешно не было.

— Насколько плохо?

«Не знаю».

Это прозвучало страшнее всего.

— Ты восстановишься?

«Не знаю».

Я стиснул зубы.

— Что делать?

«Пока — ничего».

— Ненавижу этот ответ.

«Я тоже».

Её голос стал совсем тихим.

«Антон».

— Да.

«Ты сегодня сделал правильно одну вещь».

Я взглянул на потемневшие края страниц.

— Какую?

«Ты не дал им выпить больше».

Я промолчал.

«Запомни. Остальное обсудим, когда я снова смогу нормально на тебя орать».

— Отдыхай.

Тишина. Потом едва слышно:

«Запомни».

И она замолчала совсем. Я сидел у костра с Книгой на коленях и впервые за всё время не хотел, чтобы она ответила: пусть молчит, лишь бы потом снова назвала меня идиотом. Где-то далеко в лесу одиноко завыл волк; другие не ответили, а Торвальд и Ларс одновременно подняли головы.

— Ушли? — спросил Рик.

Торвальд долго слушал.

— На сегодня.

Вожак исчез между деревьями. К нашему заказу он отношения пока не имел: огромный, слишком умный волк оставался отдельной проблемой. Зато теперь у нас были кровь и обожжённая шерсть, а значит, утром его след можно было проверить — если мы вообще сумеем нормально встать.

— Не спи.

Открыла.

— Я не сплю.

— Врёшь.

— Учусь у тебя.

— Плохой учитель.

Она слабо усмехнулась.

— Не самый худший.

Я поправил ткань на её плече. Она вздрогнула.

— Больно?

— Да.

Никакой игры и привычного «ерунда» — просто «да», от которого мне почему-то стало ещё страшнее. Я несильно сжал её здоровую руку, лишь бы чувствовать, что она рядом, и Грета ответила тем же.

— Антон.

— Что?

— Суп был отвратительный.

Я уставился на неё.

— Ты серьёзно?

— Слишком острый.

— Мы только что пережили волчью осаду.

— И?

— Ты решила сейчас дать отзыв?

— Повар должен знать.

Я рассмеялся. Потом схватился за рёбра.

— Ай. Чёрт.

Грета закрыла глаза, на этот раз улыбаясь. О завтрашнем дне можно будет бояться завтра; сегодня мы ещё были живы.

СИСТЕМНОЕ ИЗМЕНЕНИЕ

Рецепт «Берсерк-суп»: полевое применение уточнено.

Зафиксировано: уменьшенная концентрация не восстанавливает силы и не делает рецепт безопасным; эффект лишь маскирует усталость и боль.

Книга: «Рецепт остаётся опасным. То, что ты уменьшил концентрацию и остановил дозу, не делает его безопасной похлёбкой».

Глава 6. «Раны и доверие»

Утро оказалось удивительно честным и даже не пыталось убедить нас, что после ночной бойни всё стало хорошо: вместо золотого рассвета, бодрящего пения птиц и желания немедленно отправиться навстречу приключениям лес выдал серое небо, мокрую землю, запах крови и семерых существ разной степени помятости. Точнее, шестерых людей и одного гнома, который, разумеется, считал себя совершенно здоровым.

— Я могу идти, — заявил Бьорн.

Он сидел у валуна, потому что стоять во время этого заявления почему-то не захотел. Я открыл глаза и просто посмотрел на него. Потом попытался приподняться. Рёбра сразу объяснили, что утро у нас всё-таки не настолько доброе.

— Ай.

— Вот, — сказал Бьорн. — А ещё на меня смотрел.

— Я не говорил, что сам могу идти.

— Значит, не спорь с опытным гномом.

— Ты ночью два раза упал, когда шёл до костра.

— Земля неровная.

— Первый раз ты споткнулся о собственный топор.

— Он лежал неудачно.

— Второй раз о Рика.

Рик, лежавший неподалёку с перевязанной голенью, приподнял голову.

— Я тоже лежал неудачно?

Бьорн смерил Рика взглядом.

— Очень.

Рик снова улёгся.

— Понял.

Вот так и выглядело наше утро после великой волчьей осады: никто не умер, и это уже тянуло на достижение. Правда, если бы нас сейчас увидел человек, который вчера вечером спрашивал дорогу, он, скорее всего, решил бы, что стая победила, а потом почему-то ушла по своим делам. Торвальд сидел возле костра с полосой засохшей крови на виске и сам себе перевязывал предплечье. Ларс устроился чуть дальше, вытянув повреждённую ногу, и сортировал собранные после боя стрелы: целые в одну сторону, погнутые в другую, совсем безнадёжные — в третью. Часть удалось вытащить из туш и подобрать в траве; рядом росла кучка из трёх окончательно погибших древков, и, судя по его лицу, именно она оскорбляла его сильнее всех ран вместе взятых. Лес тем временем уже возвращался к своим делам. На дальних ветках сидели две чёрные птицы и молча ждали, под камнями возилась мелочь, а запах крови всё ещё держался над поляной тяжелее дыма. Вчера это место было полем боя; утром для леса оно снова становилось просто местом, где можно найти еду.

Вениамин спал сидя, привалившись спиной к камню, и почему-то всё ещё держал в руках пустую кружку. Волосы торчали во все стороны, на щеке отпечатался ремень рюкзака, а лицо было настолько мирным, что я уже потянулся проверить, дышит ли он. Тут Веня захрапел.

— Живой, — сообщил Рик.

— Я понял.

— Я ночью тоже проверял.

— Как?

— Он храпел.

Справедливо. Грета лежала справа от меня, и туда я старался не смотреть слишком часто: каждый взгляд на пропитавшуюся кровью повязку заставлял всё внутри неприятно сжиматься. Ночью мы остановили кровь настолько, насколько смогли: промыли рану, стянули тканью, убедились, что она не захлёбывается и не теряет сознание. После этого Торвальд почти приказал всем лежать, потому что лечить семерых разом, когда половина из них пытается доказать, что ещё способна сражаться, было даже сложнее, чем отбивать волков.

Грета спала плохо, и вместе с ней плохо спал я: стоило ей шевельнуться, как я просыпался и делал вид, будто просто так открыл глаза, а она, подозреваю, столь же старательно притворялась, что верит. Хуже всего было молчание Книги. Я осторожно коснулся обложки через рубашку: она уже не обжигала, как ночью, но всё ещё оставалась слишком тёплой.

— Эй, — мысленно позвал я.

Ничего.

— Я знаю, что ты сказала отдыхать. Но можно хотя бы один раз назвать меня идиотом?

Тишина.

— Для проверки.

Никакого ответа. Я вздохнул.

— Теперь действительно страшно.

— Что? — сонно спросила Грета.

Я повернул голову и увидел, что Грета уже смотрит на меня. Бледная, со сбившимися волосами и тенями под глазами, зато взгляд нормальный — злой, то есть действительно нормальный.

— Книга молчит.

— Ты же сам сказал ей отдыхать.

— Я думал, она послушается символически.

— А она послушалась буквально.

— Неправильный артефакт.

Уголки её губ едва дрогнули.

— Ты разговариваешь с ней даже когда она не отвечает?

— Я разговариваю со сковородой. У меня давно всё плохо.

— Хорошо, что признаёшь.

Она попыталась подняться. И сразу побледнела ещё сильнее.

— Лежи.

— Мне надо…

— Никуда тебе не надо.

— Антон.

— Грета.

Мы молча посмотрели друг на друга, затем она медленно легла обратно, и я позволил себе почувствовать маленькую — очень маленькую — победу.

— Только потому, что голова кружится, — сказала она.

— Разумеется.

— И не улыбайся.

— Я вообще серьёзный человек.

— Конечно.

— Суровый повар-воин.

— С котелком.

— И лопатой.

— Лопату тебе больше не дадут.

— Почему?

— После вчерашнего боюсь, начнёшь специализироваться.

Так было лучше: она шутила, я отвечал, а значит, мир ещё не окончательно развалился. Торвальд подошёл минут через пять.

— Проснулась?

— К сожалению, — ответила Грета.

— Хорошо.

Очень охотничья форма заботы. Он опустился рядом.

— Повязку надо менять.

Я уже протянул руку к узлу. Торвальд посмотрел на мою ладонь.

— Нет.

— Почему?

— Потому что у тебя пальцы дрожат.

Я опустил взгляд: пальцы действительно дрожали — совсем немного, но для чистки глубокой раны и этого было слишком. Раздражение поднялось сразу, не на Торвальда, а на себя: я должен был помочь.

— Антон.

— Что?

— Ты повар.

— Спасибо, я помню.

— А не лекарь.

— Я могу промыть.

— Можешь. И будешь. Но зашивать меня твоей обожжённой рукой я не дам.

— Я не говорил про зашивать.

— Но подумал.

— Да что у меня с лицом?!

Рик поднял голову.

— Очень разговорчивое.

— Тебя вообще никто не спрашивал.

— Понял.

И снова улёгся. Торвальд хмыкнул.

— Воду вскипяти. Чистую ткань приготовь. Потом поможешь держать.

Это было разумно, и поэтому мне не понравилось, но я всё-таки кивнул.

— Хорошо.

— И сначала сам перевяжи руку.

— Она уже…

Грета подняла бровь.

— Хорошо.

— Учится, — заметил Бьорн.

— Я вообще-то рядом.

— Поэтому и говорю.

Я медленно поднялся, и тело тут же напомнило о вчерашнем: сначала рёбра, потом спина, а затем ещё и колено, про которое я вообще успел забыть. К этому утру я, оказывается, успел накопить запасные части от шестидесятилетнего грузчика.

«Не льсти себе. Грузчик был бы крепче».

Голос был настолько тихим, что я сперва решил, будто показалось. Я замер.

— Книга?

Ответа не было.

«К сожалению».

У меня перехватило дыхание. Грета сразу заметила.

— Что?

Я улыбнулся. По-настоящему.

— Она снова меня оскорбила.

Грета выдохнула.

— Значит, живая.

«Тихо. У меня страницы болят».

Я едва не рассмеялся.

— Страницы могут болеть?

«Теперь могут. Благодаря одному талантливому повару».

Вот. От этой ругани мне действительно стало немного легче.

— Прости.

Книга молчала.

«Я помню. И ты помни».

Голос снова ослаб, и я не стал продолжать разговор — пусть отдыхает. По крайней мере, теперь тишина уже не казалась совсем пустой. Костёр пришлось разводить заново. Вениамин на этот раз даже не проснулся. Пришлось будить его.

— Веня.

Никакой реакции.

— Вениамин.

Он что-то пробормотал.

— Веня, хлеб горит.

Веня распахнул глаза.

— Где?!

Бьорн заржал. Тут же схватился за бок.

— Чтоб тебя… больно смеяться.

Вениамин растерянно огляделся. Потом понял.

— Это было нечестно.

— Зато эффективно.

— Я спал.

— Замечательная наблюдательность.

Он попытался встать, не смог и снова сел.

— Голова тяжёлая.

— Резерв пустой, — сказал я.

— Знаю.

— Огонь сможешь?

Веня вытянул ладонь и нахмурился. На кончике пальца коротко мигнула крошечная искра и погасла, а он уставился на палец так, будто тот его предал.

— Нет.

Бьорн перестал смеяться.

— И не надо.

Веня повернулся к нему.

— Но костёр…

— Люди тысячи лет костры без магов разводили.

— Гномы тоже, — вставил я.

— Особенно гномы.

— Ты только что сказал «люди» про себя.

— Я сказал про всех нормальных разумных существ.

— Поздно. Я запомнил.

— Повар.

— Да?

— Разведи костёр, пока я снова не отравился от твоего разговора.

Пришлось разводить огонь по-обычному, огнивом. С сухой корой, которую Рик предусмотрительно спрятал под камнем ещё вечером, и мелкими веточками. Вениамин наблюдал так внимательно, будто я проводил сложнейший магический ритуал.

— Что? — спросил я.

— Ничего.

— Ты смотришь.

— Просто странно.

— Что именно?

— Огонь появляется без магии.

Я замер. Бьорн закрыл лицо ладонью.

— Академия.

— Что?

— Ничего.

Воду Ларс ещё ночью нашёл в узкой каменной щели чуть выше лагеря: тонкий холодный родник сочился из-под корней и быстро наполнял кружку. Для питья мы её всё равно кипятили, а сейчас набрали столько, сколько могли унести за один подход. Через несколько минут вода в котелке закипела, и началась настоящая работа — первым делом занялись Гретой. Заодно она размотала старую повязку на кисти: прежний порез уже стянулся, краснота почти ушла, и Торвальд разрешил оставить его без ткани. С плечом всё было хуже. Повязка присохла к ране, и, когда Торвальд начал снимать ткань, она стиснула зубы так сильно, что на скулах выступили желваки. Я сидел рядом с миской тёплой воды и чистой тканью; запах её крови снова стал сильнее, не общий вчерашний от земли, волков и одежды, а именно её, и от этого почему-то было хуже. Когти разорвали кожу на верхней части плеча и зацепили мышцу, но до кости, слава всему съедобному, не добрались; крупные сосуды тоже остались целы, хотя ночью мы боялись худшего.

Сейчас Торвальд осмотрел края и коротко сказал:

— Повезло.

Грета выдохнула сквозь зубы.

— Ещё раз скажешь — ударю.

— Значит, точно повезло.

Я не удержался:

— Могу записать. «Пациентка проявляет агрессию. Признак восстановления».

Грета повернула голову.

— Ты хочешь, чтобы я проверила здоровой рукой?

— Нет. Диагноз подтверждён.

Торвальд промыл рану. Грета не вскрикнула, только так сильно вцепилась пальцами мне в запястье, что я невольно посмотрел на её руку.

— Ты мне кровообращение перекроешь.

— Терпи.

— Это моя реплика.

— Сегодня моя.

— Ладно.

Она сжала ещё сильнее.

— Ай.

— Не мешай лекарю.

Торвальд поднял глаза.

— Я охотник.

— Сегодня лекарь, — одновременно сказали мы с Гретой.

Он вздохнул.

— Прекрасно.

Рану пришлось стянуть тремя швами — некрасиво, неидеально, зато надёжно. У Торвальда рука не дрожала, у меня — да, и я не пытался доказать, что поэтому всё равно должен сделать сам. Я держал миску, подавал ткань, вытирал кровь и позволял человеку, который умеет, делать то, что он умеет. Странно, насколько сложно иногда не быть главным героем собственной жизни.

«Командует он».

И снова затихла. Когда повязка легла на плечо, Грета выглядела так, будто только что сама победила ещё одну стаю. На лбу выступил пот, губы побелели, но взгляд оставался ясным.

— Всё, — сказал Торвальд. — Рукой не работать.

— Сколько?

— Дня два хотя бы.

Грета чуть наклонила голову, оценивая его с тем же вниманием, с каким на бойне решала, стоит ли вообще брать тушу в работу.

— Мы в лесу.

— Я заметил.

— Там волки.

— Тоже заметил.

— И Рогач.

— Если встретится сегодня, махать рукой всё равно не поможет.

Я кивнул.

— Очень разумно.

Грета повернула голову ко мне.

— Даже не начинай.

— Я молчу.

Рик засмеялся. Сразу поморщился и схватился за голень.

— Это карма, — сказал я.

— За что?

— За вредность.

После Греты настала очередь Рика. Рана у него оказалась длинной, но неглубокой: коготь разодрал кожу на голени, почти не задев мышцу.

— Ходить сможешь, — сказал Торвальд.

Рик кивнул.

— Хорошо.

— Но не бегать.

— Хорошо.

— И не прыгать.

— Хорошо.

— Он что, всегда такой послушный?

— Нет. Это он при чужих.

— Я вообще-то здесь.

— Вот. Уже возвращается.

Бьорн был самым сложным пациентом просто потому, что был Бьорном. На первый взгляд волки почти не достали его: несколько царапин, синяк на боку размером с тарелку и разбитые костяшки. Главная проблема сидела глубже: организм ещё не оправился от перечного яда, а ночью Берсерк-суп заставил выжать из себя остаток сил. Торвальд выслушал дыхание, заставил гнома лечь, надавил сбоку — и Бьорн заорал.

— Целы, — сказал Торвальд.

— Что цело?!

— Рёбра.

— А ощущение такое, будто ты их только что проверил топором!

— Значит, чувствительность сохранена.

Я отвернулся.

— Не смей смеяться! — рявкнул Бьорн.

— Я даже не…

— У тебя плечи трясутся!

— Мне больно дышать!

— Врёшь!

— Да.

Вениамин сидел рядом и постепенно краснел от сдерживаемого смеха. Бьорн заметил.

— Ты тоже?

— Нет.

— Врёшь хуже Антона.

— Простите.

— И перестань извиняться за всё подряд.

— Хорошо.

— Вот опять.

Веня растерялся.

— А что надо было сказать?

Бьорн открыл рот. Закрыл.

— Ничего.

— Хорошо.

Я всё-таки рассмеялся и тут же схватился за рёбра; Бьорн повторил за мной и смех, и движение, только держался уже за бок. В итоге мы сидели рядом, оба скрюченные, и пытались объяснить окружающим, что это не наказание богов за тупость, однако получалось неубедительно. Ларс отделался растяжением и несколькими порезами, Торвальд — рассечённым виском и царапинами на предплечье. Вениамин внешне вообще выглядел целым, если не считать того, что стоило ему попробовать вызвать хотя бы искру, как пальцы начинали дрожать.

— Сегодня никакой магии, — сказал Торвальд.

Веня вздохнул.

— Я понял.

— Это не наказание, — сказал Бьорн.

— Знаю.

— Резерв — как мышцы. Если всё вытянул, не появится новый только потому, что очень хочется.

Веня кивнул.

— В Академии говорили почти так же.

— Значит, там иногда учат полезному.

— Иногда.

— Только не рассказывай преподавателям, что я это сказал.

— Обещаю.

— Так правильно.

Последним остался я. Попытался сделать вид, что обо мне все забыли, но никто не забыл: Грета лежала на своём месте и уверенно командовала процессом.

— Куртку снимай.

— Мне холодно.

— Антон.

— Уже снимаю.

На правом боку расползался огромный фиолетовый синяк — с такими цветами можно было выставляться на художественном рынке Гурманграда. Торвальд прощупал рёбра, и я увидел звёзды.

— Целы.

— У вас с Бьорном одинаковый диагноз.

— Потому что вы одинаково глупо подставились.

— Неправда. Он под волка, я под вожака.

— Именно.

Грета большим пальцем проверила обух ножа.

— Ещё гордится.

— Я просто уточняю качество противника.

Обожжённая ладонь выглядела хуже, чем вчера утром. Один пузырь всё-таки лопнул во время боя, кожа покраснела, повязка местами присохла. Тут уже Грета молчать перестала.

— Я же сказала не нагружать руку.

— На меня прыгнул волк.

— И?

— Я не успел ему объяснить наши медицинские рекомендации.

— Нужно было попробовать.

— В следующий раз.

Грета постучала ногтем по рукояти ножа и посмотрела на меня так, будто решала, стоит ли объяснять очевидное ещё раз, — но, когда Торвальд снимал ткань, протянула мне здоровую руку. Я взял её не столько из-за боли — хотя боль была, — сколько потому, что Грета сама подставила ладонь. После лечения мы выглядели ещё хуже, зато организованнее: почти на каждом теперь была повязка. Бьорн окинул отряд взглядом.

— Если сейчас встретим кого-нибудь на дороге, они сдадутся от жалости.

— Или добьют, — заметил Рик.

— Ты учишься слишком быстро.

— У лучших.

— У кого именно?

Бьорн тяжело вздохнул.

— Всё. Парень пропал.

Когда с ранами закончили, обнаружилась следующая проблема: мы были по-настоящему голодны — не просто хотели перекусить: внутри стояла та противная пустота, которая приходит после ночи, когда организм потратил всё своё, потом взял в долг и явился с распиской. Берсерк-суп тоже сделал своё дело: на время заставил забыть об усталости, зато теперь она вернулась вместе со всеми друзьями. Я осмотрел припасы. Хлеба оставалось совсем немного, но ещё были мука, сушёные травы и соль; с перечной змеёй мы закончили окончательно — последние безопасные куски мяса и жир ушли в ночной суп. Зато вокруг лагеря лежали свежие волчьи туши, одну из которых я уже проверял. Я снова прошёлся Чутьём по бедру, забраковал всё с неприятной тяжёлой ноткой и оставил только чистую мышцу и немного светлого жира подальше от позвоночника.

Лук после ночного супа почти закончился, зато оставались два Чеснокрыла. Завёрнутые в ткань, они пахли так, будто за ночь успели захватить рюкзак изнутри; стоило мне развернуть один свёрток, как Бьорн мгновенно зажал нос.

— Нет.

— Ты ещё не знаешь, что я собираюсь делать.

— Знаю. Готовить.

— И?

— Вот поэтому нет.

Рик подошёл ближе.

— Он действительно чеснок?

— Бруни сказал — почти.

— «Почти» меня пугает.

— После перечной змеи?

— Теперь особенно.

Я отделил дольку от луковичного тела. Запах оказался мощным, но чистым, а Чутьё не показало ничего опасного — только чеснок, очень много чеснока.

— Отлично.

— Это слово ты говорил перед Берсерк-супом, — заметила Грета.

Я обернулся.

— Неправда.

— Говорил.

— Не помню.

— Я помню.

«Она права», — слабо сказала Книга.

— Ты вообще должна отдыхать.

«Мне пришлось вмешаться. Историческая справедливость».

Бьорн прищурился.

— Книга снова разговаривает?

— Немного.

— Передай, что я рад.

«Передай, что я тоже. Но пусть не привыкает».

— Она говорит: «Отстань».

— Нормально. Значит, точно поправляется.

Это оказалось удивительно приятно — не сама грубость, а то, насколько привычно она прозвучала. Я решил приготовить обычный горячий бульон: не волшебный, не боевой и не такой, после которого хочется избить ближайшую мебель, а просто солёный ровно настолько, насколько нужно тем, кто всю ночь потел, кровил и изображал из себя героев.

— Рик, тесто.

Он удивился.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Для чего?

— Сделаем клёцки.

— Это сложно?

— Если я отвечу «нет», обязательно что-нибудь случится.

— Тогда сложно?

— Умный.

Я высыпал в миску немного муки, добавил тёплую воду и щепотку соли. Рик начал замешивать уже без прежней паники: пальцы складывали тесто, подворачивали край и прижимали его ладонью, пока Грета наблюдала со своего места.

— Воды многовато.

Рик вопросительно глянул на меня. Я ткнул пальцем в тесто.

— Многовато.

— А чего сразу не сказал?

— Проверял.

Грета дёрнула уголком рта, но спорить не стала.

— Врёт.

— Очень убедительно, — заметил Рик.

— Я вас обоих выгоню из кухни.

— Мы в лесу, — сказал Бьорн.

— Тогда из леса.

— Не твой.

— Ещё слово — будет мой.

В бульон пошли тонкие куски проверенного волчьего мяса, немного чистого жира, травы и чуть-чуть Чеснокрыла. И вот это «чуть-чуть» оказалось понятием философским: стоило отрезать кусочек размером с ноготь, как запах почувствовал Ларс у противоположного края лагеря и сразу поднял голову.

— Много.

— Я ещё не положил.

— Всё равно много.

Кусочек пришлось разрезать пополам, затем ещё раз, и даже четверти оказалось достаточно. Стоило чесноку попасть в горячий жир, как запах поднялся такой, что Вениамин наконец проснулся окончательно, хотя уже минут двадцать сидел с открытыми глазами.

— Ого.

Бьорн отодвинулся.

— Я передумал. Волки были лучше.

— Ничего ты не понимаешь.

— Я понимаю, что мой нос пытается уйти домой без меня.

Рик засмеялся. Тесто прилипло к пальцам.

— Не отвлекайся.

— Я не…

Кусок теста упал ему на сапог.

— Вижу.

Грета прикрыла глаза.

— Поварская школа процветает.

— Зато ученик счастлив.

— Я не счастлив, — сказал Рик, отлепляя тесто от сапога.

— Это второй этап обучения.

— А первый?

— Разочарование.

— А третий?

— Привыкание.

«Четвёртый — кредиты на новую кухню».

Я замер.

— Ты откуда знаешь про кредиты?

Тишина. Книга опять отключилась.

— Вот зараза.

— Что? — спросила Грета.

— Ничего. Успела пошутить и снова уснула.

— Учится у тебя.

Бульон получился мутным, крепким и пах так, что, вероятно, отпугивал не только волков, но и всё сверхъестественное в радиусе нескольких километров. Зато вкус вышел правильным, без всяких изысков, которых после такой ночи и не хотелось: мясо давало плотность, травы — лёгкую горечь. Клёцки Рика получились разного размера — от аккуратных маленьких шариков до одного подозрительного объекта, который Бьорн немедленно назвал «тестяным булыжником».

— Это случайно, — сказал Рик.

— Отдай мне, — попросил Бьорн.

— Зачем?

— Проверю, можно ли им убить волка.

В итоге съел. Пожевал.

— Мягкий.

— Извините, — сказал Рик.

— Я не жаловался.

Чеснок оказался сильным, но не грубым: после первого удара по носу он уходил в сладковатое тепло и удивительно хорошо сочетался с плотным волчьим мясом. Соль я добавил в самом конце — немного, однако больше, чем в последние дни, потому что после такой ночи экономить на своих было бы уже не осторожностью, а глупостью. Грета попробовала первой.

— Лучше вчерашнего.

— Очень высокая планка.

— Хотя бы не хочется ударить Бьорна ложкой.

Гном замер.

— А вчера хотелось?

— Всем хотелось.

— Суп виноват.

— Конечно.

Рик взял кружку обеими руками.

— Я клёцки сделал.

— Большую часть, — сказал я.

Он попробовал и спокойно улыбнулся — совсем не так, как после первого нарезанного мяса, когда ему ещё требовалось доказательство собственной полезности. Теперь ничего доказывать не приходилось: Рик просто ел то, что помог приготовить, и мне это понравилось больше любого системного сообщения. Вениамин выпил половину кружки и вдруг остановился.

— Я чувствую соль.

— Она обычно для этого и нужна, — заметил Бьорн.

— Нет, я про то, что после вчерашнего…

Он задумался.

— Я не знаю. Организм будто сам её требует.

Я кивнул.

— Потерял много воды. И суп вчера был острый. Пей.

— В Академии нас так не кормили после практики.

— Поэтому у вас студенты и поджигают профессоров.

Веня задумался.

— Не думаю, что дело в этом.

— А я уверен.

Бьорн поднял кружку.

— За лечебный чеснок.

— Это не лечебный рецепт.

— После него нос прочищается.

— Вместе с памятью.

Ларс сделал ещё глоток.

— Волки нас теперь точно найдут.

— Почему? — спросил Рик.

Следопыт посмотрел на котёл.

— Запах.

Замолчали все, включая меня; Бьорн повернулся в мою сторону.

— Повар.

— Они и так знают, где мы.

— Повар.

— Вожак уже нюхал мой суп.

— Повар.

— Зато чеснок может сбить остальные запахи.

Ларс помолчал.

— Может.

Я победно повернулся к Бьорну.

— Случайно повезло, — буркнул он.

— Результат считается.

После еды лагерь притих не от грусти, а потому, что организм наконец получил что-то кроме адреналина и немедленно потребовал потратить силы на восстановление. Вениамин снова уснул, следом Рик; Ларс задремал сидя, положив лук рядом, а Бьорн продержался дольше всех — минут десять утверждал, что лишь закрыл глаза и слушает лес, после чего захрапел. Я остался у костра рядом с лежащей Гретой, пока Торвальд ушёл проверять окрестности. Впервые за несколько часов наступила настоящая тишина — не та страшная, что сопровождала появление Рогача, а усталая и живая.

Обычная послеобеденная усталость наконец добралась до головы, а вместе с ней пришла мысль, которую я откладывал с ночи.

— Мы должны вернуться.

Грета открыла глаза.

— В город?

— Да.

Она не ответила сразу.

— Почему?

Я оглядел остальных.

— Потому что мы выглядим как передвижная лавка бинтов.

— Аргумент.

— У тебя плечо. Бьорн ещё не отошёл от яда. Веня без резерва. Рик хромает. Ларс хромает. Торвальд ранен. Я…

— Красивый.

— Спасибо.

— Это не комплимент. Синяк на половину бока действительно красивый.

— Вот видишь.

Я помолчал.

— Ночью я мог убить вас своим супом.

Грета сразу стала серьёзной.

— Но не убил.

— Это не делает решение автоматически хорошим.

— Оно спасло нас.

— Возможно.

Я провёл большим пальцем по краю кружки.

— А возможно, мы бы справились иначе. Я не знаю. Но я точно знаю другое: если сейчас скажу «идём дальше, потому что должны», то решу за всех, что наши раны приемлемая цена за мою охоту.

— За нашу.

— Всё равно.

Грета смотрела на меня долго.

— И что ты хочешь?

— Спросить.

— Кого?

— Всех.

— Это и есть твоя великая лидерская речь?

— У меня ещё есть вариант про доверие, команду и то, что вместе мы победим всё зло.

— Нет.

— Я тоже так подумал.

Она улыбнулась.

— Спроси.

Торвальд вернулся через полчаса: новых волков рядом не оказалось, а след вожака и кровь он нашёл, но далеко по ним не пошёл.

— Уходит на юго-восток, — сказал он. — К низинам.

— В ту же сторону?

— Возможно.

— А Рогач?

— Его след потеряли ещё вчера у гряды.

Я кивнул и разбудил остальных; Бьорн, разумеется, возмущался громче всех.

— Я не спал.

— Ты храпел.

— Дышал глубоко.

— Слюна на бороде.

Он вытер бороду.

— Дождь.

— Под навесом из камня?

— Особенный.

Когда все более-менее пришли в себя, я сел напротив костра. Торжественности не получилось: Рик держал кружку, Веня зевал, а Бьорн пытался незаметно размять спину, изображая ритуал перед серьёзным разговором. Грета лежала, опираясь здоровым плечом на свёрнутое одеяло. Торвальд смотрел спокойно, Ларс вообще чистил стрелу — идеальная аудитория.

— Я думаю, нам надо вернуться в город.

Вот и вся речь. Бьорн перестал разминать спину, Рик поднял голову, Вениамин моргнул, а Торвальд спросил:

— Почему?

— Посмотри на нас.

— Смотрю.

— Тогда вопрос странный.

— Я хочу услышать тебя.

Я выдохнул.

— Мы все ранены. Не смертельно, но достаточно, чтобы следующая серьёзная драка могла стать последней. Волчий вожак слишком умён для обычного зверя, но это отдельная проблема. Рогач где-то впереди и пока остаётся нашим лучшим следом по заказу. Книга пострадала из-за того, что я перегрузил магию. И я не хочу продолжать только потому, что мы уже зашли далеко.

Никто не перебивал.

— В прошлой жизни я очень любил так делать, — продолжил я. — Уже потратил деньги — значит, трачу ещё. Уже сделал ерунду — значит, надо закончить, чтобы не признавать, что сделал ерунду. Очень удобная система. Обычно заканчивается ещё большей ерундой.

— Это ты про поход или про жизнь? — спросил Бьорн.

— Да.

Он кивнул.

— Понятно.

— Поэтому я предлагаю повернуть назад. Не приказываю. Предлагаю. Если решим идти дальше — только потому, что каждый понимает, на что идёт.

Повисла тишина. Первым заговорил Рик.

— Если вернёмся, волки останутся здесь?

— Да.

— И заказ останется.

— Да.

— Тогда я хочу дальше.

— Рик, ты не обязан ничего доказывать.

— Я знаю.

Он коснулся перевязанной голени.

— Раньше я бы ушёл. Не потому, что разумно, а потому что страшно. Сейчас страшно тоже. Но я не хочу, чтобы страх снова выбирал за меня.

Торвальд едва заметно кивнул. Вениамин действительно поднял руку, словно сидел на занятии, и Бьорн уставился на него.

— Ты зачем?

— В Академии так делают.

— Мы не в Академии.

Веня медленно опустил.

— Я тоже хочу дальше.

— Почему? — спросил я.

— Потому что вчера я испугался и промахнулся по вожаку.

— Это плохая причина.

— Я знаю.

Он немного помолчал.

— Поэтому причина другая. Я наконец начал понимать огонь. Не побеждать, как говорил Бьорн. Слушать. И если сейчас вернусь только потому, что резерв пустой, потом сам себе скажу, что опять убежал, когда стало трудно. Я не хочу идти сегодня. Но после отдыха — хочу.

Бьорн смотрел куда-то в сторону. Очень внимательно.

— Я иду, — сказал он.

— Даже не удивлён.

— Тогда зачем спросил?

— Чтобы услышать причину.

— Причина простая. Меня укусила змея, сбил волк, таскали на носилках, летающий чеснок чуть не откусил лицо. Если сейчас вернусь, всё это получится зря.

Я открыл рот. Бьорн поднял ладонь.

— Знаю. Плохая причина. Подожди.

Он перевёл взгляд с Вениамина на Рика, потом на меня.

— Хорошая — потому что вы мои. А мои идут дальше. Если решите назад — пойду назад. Если вперёд — вперёд. Только носилки больше не предлагать.

— Даже если понадобится?

— Особенно если понадобится.

— Я записал.

— Не смей.

Ларс пожал плечами.

— След есть. Пока есть след — работа не закончена.

Вполне в его стиле. Все посмотрели на Грету, а она лишь приподняла бровь.

— Что?

— Твоя очередь.

— Я мясник.

— Это не ответ.

— Для меня ответ.

— Грета.

Она вздохнула.

— Я не хочу возвращаться.

— Почему?

— Потому что у нас наконец есть направление. Потому что стая не случайная. Потому что Рогач крутится рядом. И потому что если я вернусь сейчас, ты всё равно через неделю полезешь обратно.

— Неправда.

Все посмотрели на меня.

— Ладно. Возможно.

— Вот. Я предпочитаю быть рядом, когда ты совершаешь глупости.

— Трогательно.

— Я старалась.

Остался Торвальд. Он помолчал.

— Сегодня не идём никуда.

— Но…

— Ты хотел, чтобы тебя снова несли?

— Сегодня отдыхаем.

— Завтра оценим состояние. Если Грета не сможет двигаться, Веня не восстановит хотя бы часть резерва или у кого-то поднимется жар — возвращаемся. Без споров.

Я кивнул.

— Согласен.

Торвальд посмотрел на остальных, и один за другим все подтвердили решение. Никакой присяги и речи перед знаменем — просто семеро договорились о границе, за которой храбрость превращается в тупость. Мне это понравилось.

«Наконец-то», — очень тихо сказала Книга.

Я опустил взгляд.

— Ты давно вернулась?

«Именно поэтому терпимо».

Я улыбнулся. Днём все снова разбрелись отдыхать, а Торвальд позвал меня к краю лагеря — не к реке, её рядом не было, а к каменной гряде над редким кустарником и лесом, уходившим дальше к низинам. Он сел на плоский камень; я сначала остался стоять, но рёбра быстро напомнили о себе, и пришлось устроиться рядом.

— Ты хотел вернуться, — сказал Торвальд.

— Да.

— А теперь?

— Теперь тоже считаю, что это разумный вариант.

— Но?

— Но я не один.

Торвальд кивнул. Мы немного помолчали.

— Вчера ты спросил меня, зачем я вернулся за Рогачом.

— Ты ответил.

— Не до конца.

Я повернул голову. Он смотрел в лес.

— Десять лет назад, когда он спрыгнул перед нами, я опустил оружие не потому, что был мудрым.

Это было новым. Я не перебивал.

— Я испугался, — продолжил Торвальд. — Так, как никогда раньше. До той встречи я действительно считал себя лучшим. Молодой, быстрый, след видел там, где другие видели землю. На медведя ходил один. На спор переплыл ледяную реку. Глупости.

— Последнее точно.

Торвальд усмехнулся.

— После ущелья я всем сказал, что решил не бить.

— А на самом деле?

— Не смог.

Он провёл большим пальцем по рукояти ножа.

— Меня это съедало. Не сам Рогач. То, что я не знал, было ли решение правильным или я просто струсил и потом придумал красивое объяснение.

Это я понимал слишком хорошо: человек умеет замечательно переписывать собственную историю, если правда выглядит недостаточно героически.

— Поэтому десять лет тренировался?

— Поэтому сначала.

— А потом?

— Потом понял, что если всё это время учиться только ради одного зверя, станешь глупее того молодого охотника.

— Не ожидал.

— Я старше, чем выгляжу.

— Ты выглядишь человеком, который ругает дождь за неправильную траекторию.

Торвальд неожиданно рассмеялся. Коротко.

— Возможно.

Он снова стал серьёзным.

— Я учился вести людей. Уходить, если охота плохая. Отказываться от добычи, если цена слишком высокая. И всё равно, когда снова услышал о Рогаче, захотел проверить себя.

— И проверил?

— Пока нет.

— Что нужно?

Торвальд ответил не сразу.

— Раньше я думал: если увижу его и не опущу оружие — значит, готов.

— А сейчас?

— Сейчас не уверен, что готовность вообще в этом.

Ветер прошёл по сухой траве.

— Ты ночью мог заставить всех выпить ещё супа, — сказал он.

Я поморщился.

— Не напоминай.

— Но не заставил.

— Потому что боялся, что мы друг друга убьём.

— Именно.

— Не вижу связи.

— Молодой я видел только два варианта: ударить Рогача или оказаться трусом. Ты ночью видел третий — использовать меньше силы.

Я некоторое время молчал.

— Хочешь сказать, я мудрее тебя?

— Нет.

— Жаль.

— Хочу сказать, иногда не ударить сильнее — это тоже решение.

— Книга сказала почти то же самое.

— Умная.

— Не говори ей. Совсем испортится.

Снизу, из-под рубашки, донёсся слабый голос:

«Я всё слышу».

Я вздрогнул. Торвальд поднял бровь.

— Что?

— Поздно.

Он кивнул так, будто всё понял. Наверное, уже привык.

— Завтра мы не обязаны брать Рогача, — сказал Торвальд. — И волчьего вожака тоже.

— Мы ищем Рогача. Это и есть тот зверь, которого в городе записали оборотнем.

— Да.

— А вожак?

— Отдельно. Пока не доказано обратное.

Вот за это Торвальд мне и нравился: сначала факты, потом красивые легенды. Я поднялся.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что сказал правду про ущелье.

Он пожал плечами.

— Через десять лет уже можно.

— Отличный срок искренности.

— Пользуйся.

К вечеру Грета проснулась и сразу попыталась сделать вид, что плечо почти не болит. Я уже научился.

— Нет.

— Я ещё ничего не сказала.

— Не притворяйся. Я вижу, что ты уже всё придумал.

Она уставилась. Я расплылся в улыбке.

— Вот! Каково теперь?

— Мерзко.

— Наконец-то справедливость.

Грета медленно села без головокружения. Я принёс ей воду; она выпила и посмотрела на меня.

— Ты действительно хотел уйти?

— Да.

— Из-за меня?

— Не только.

— Но из-за меня тоже.

— Да.

Она покрутила кружку здоровой рукой.

— Мне это не нравится.

— Что именно?

— Когда ты решаешь, что обязан меня спасать.

Я открыл рот. Закрыл.

— Я не…

Грета молча постучала ногтем по рукояти ножа. Продолжать оправдываться стало бессмысленно.

— Хорошо. Иногда.

— Часто.

Она улыбнулась.

— Я серьёзно, Антон.

— Я тоже.

— Вчера, когда вожак пошёл на меня, ты снова полез между нами.

— У меня был котёл.

— Это не оправдание.

— В тот момент казалось хорошим.

— Именно.

Она ненадолго замолчала.

— Я испугалась не тогда, когда он прыгнул.

Я ждал.

— А когда ты поднял котёл обеими руками.

— Почему?

— Потому что видела твою ладонь.

Я машинально посмотрел на повязку.

— Я понимала: тебе больно. Ты тоже понимал. И всё равно в тот момент для тебя это перестало иметь значение.

— Берсерк-суп.

— Не только.

Шутить расхотелось. Грета провела большим пальцем по краю кружки.

— Ты иногда так делаешь и без него. Решение принято — дальше себя уже не считаешь.

Слова легли неприятно точно.

— А ты?

— Что я?

— Ночью продолжала драться с раскрытым плечом.

— Это другое.

— Конечно.

Она прищурилась.

— Не используй мои аргументы против меня.

— Почему?

— Нечестно.

— Я повар. Мы работаем с тем, что есть.

Грета фыркнула. Потом снова стала серьёзной.

— Я не прошу тебя не лезть, если мне действительно нужна помощь.

— Очень щедро.

— Я прошу не решать заранее, что твоя боль дешевле моей.

Разговор был уже не про волка. Я кивнул.

— Хорошо.

— Так просто?

— Нет. Просто спорить нечем.

Она улыбнулась.

— Взрослеешь.

— Сегодня все сговорились.

— Книга тоже?

— Особенно.

Грета протянула руку, я вложил в неё здоровую ладонь, и она сжала пальцы.

— И ещё.

— Что?

— Суп правда был отвратительный.

Я выдернул руку.

— Всё. Романтика закончилась.

Грета рассмеялась. Сразу поморщилась от плеча.

— Ай.

— Вот. Наказание.

— Не радуйся.

— Я переживаю очень уважительно.

— Вижу.

Позже я всё-таки занялся сковородой. Весь день оттягивал это — просто не хотелось смотреть. Она лежала рядом с вещами, отмытая от крови и земли, но выглядела хуже, чем когда-либо. Трещина теперь проходила почти через всё дно, от центра к краю, а в двух местах металл чуть разошёлся. Кожаная обмотка на ручке потемнела от воды и крови, кривые инициалы всё ещё были видны. Я провёл пальцем по трещине — очень осторожно.

— Ну что, бедолага.

Грета подошла сзади.

— Разговариваешь?

— Совещаюсь.

— И что говорит?

— Осуждает.

Она присела рядом, стараясь не двигать плечом, взяла сковороду здоровой рукой и повернула к свету. На землю тихо звякнул маленький чёрный кусочек чугуна, совсем крошечный, размером с ноготь. Мы оба уставились на него.

— Антон.

— Вижу.

Она подняла осколок.

— Ещё один хороший удар — и дно может пойти дальше.

Я забрал сковороду — тяжёлую, знакомую, с обмотанной кожей ручкой и моими кривыми инициалами на чугуне. И впервые мне пришло в голову не «сколько ещё выдержит», а другое: зачем я вообще заставляю её выдерживать? Я купил её как первую собственную сковороду уже после того, как начал зарабатывать готовкой, а за несколько дней успел превратить в щит и отбиваться от змей и волков. Если так продолжить, от моей первой честно купленной рабочей вещи останется одна ручка.

— Больше не буду ей драться, — сказал я.

Грета задержала пальцы на рукояти ножа, проверяя не его, а, кажется, меня — не шучу ли.

— Серьёзно?

— Да.

— А если нападут?

— У нас есть лопаты.

Она засмеялась.

— Теперь страшно.

— Для боя найдём что-нибудь другое. А эту… если ещё можно починить, починим.

— А если нельзя?

Трещина темнела на чугуне. Раньше я наверняка ответил бы, что буду пользоваться сковородой, пока она не развалится: красиво, драматично и совершенно по-дурацки.

— Тогда не буду ждать, пока она умрёт у меня в руках.

Грета ничего не сказала.

— Я её купил, чтобы готовить, — продолжил я. — Сам. На деньги, которые заработал едой. Было бы по-дурацки доказывать, что я стал нормальным поваром, а потом угробить первую собственную сковороду, купленную уже как повар.

— Звучит разумно.

— Сам в шоке.

Она вернула осколок, а я завернул его в кусочек ткани и убрал в карман — сам не знал зачем, просто не хотелось выбрасывать.

«Сентиментальный», — прошептала Книга.

Я улыбнулся.

— Ты проснулась?

«Частично».

— Как страницы?

«Не спрашивай женщину о весе и древний артефакт о степени обугливания».

Я рассмеялся, правда осторожно: рёбра всё ещё были решительно против счастья.

— Рад тебя слышать.

Книга помолчала.

«Я тоже».

Очень тихо. Потом, уже привычнее:

«Но если ещё раз решишь готовить Берсерк-суп через три школы одновременно, я лично перепишу твой статус на „Повар второго сорта“».

— Жестоко.

«Действенно».

Грета всё это время наблюдала за мной, явно пытаясь угадать разговор по моему лицу.

— Что сказала?

— Угрожает понизить меня в должности.

— Может?

— Надеюсь, нет.

«Проверь».

— Не хочу.

Ближе к сумеркам наша стоянка снова стала похожа на лагерь, а не на полевой лазарет. Рик мог ходить почти без хромоты, если не спешил, а Вениамин впервые за день вызвал маленькую искру: она прожила всего секунду и погасла, после чего Веня сразу посмотрел на Бьорна.

— Видел?

— Видел.

— Уже лучше.

— Не торопись.

— Я не тороплюсь.

— Ты сияешь как ребёнок, которому дали настоящий нож.

Рик поднял голову.

— Мне настоящий нож дали.

— И я до сих пор считаю это ошибкой.

— Поздно.

— Вот именно.

Ларс вернулся с разведки перед сумерками. На сапогах была не обычная лесная земля, а жирная, почти чёрная грязь, и вместе с ним пришёл слабый запах, который я почувствовал сразу: гниль, стоячая вода и что-то похожее на тухлые яйца. Бьорн сморщил нос.

— Только не говори, что это новый ингредиент.

— Я вообще молчу.

Ларс опустился возле карты Торвальда.

— След вожака держится.

— Далеко?

— До низины. Потом земля меняется.

— Болото? — спросила Грета.

— Топь.

— Большая?

— С той стороны не обойти быстро. На север — два дня. На юг, возможно, день, но след уходит прямо туда.

— Волчий?

— Кровь и шерсть. Его.

Я машинально сжал перевязанную ладонь. Грета и Веня выглядели не лучше; Торвальд обвёл нас взглядом и помрачнел.

— Не сегодня.

— Даже не собирался предлагать.

Бьорн поднял палец.

— Я собирался.

Все посмотрели. Он медленно опустил.

— Но передумал.

— Вот это уже похоже на здравый смысл, — сказал я.

— Сегодня добрый.

Ларс продолжил:

— Там плохо пахнет газом. Много мягкой земли. Видел пузыри на воде. Следы зверей обходят низину стороной.

— А наш вожак пошёл внутрь, — сказал Торвальд.

— Да.

Мне это совсем не понравилось.

— Может, он просто знает дорогу.

— Возможно.

— Или хочет, чтобы мы полезли туда и утонули.

— Возможно.

— Обожаю точность охотников.

Ларс пожал плечами.

— Можно соврать.

— Не надо.

Торвальд свернул карту.

— Ночь проводим здесь. Утром решаем по состоянию. Если идём — к топи подходим после рассвета. В темноте туда не полезу.

Вот за это его тоже стоило ценить. Бьорн вздохнул.

— А ужин?

— Ты час назад съел три миски бульона.

— Это лечение.

— Ты ел тестяной булыжник.

— Лечебный.

— Бьорн.

— Что?

— Хлеб.

Я протянул ему последний небольшой кусок. Он посмотрел на хлеб, потом на меня и снова на хлеб.

— После всего, что я пережил?

— Именно поэтому.

— Это оскорбление раненого.

— Пиши жалобу.

— Кому?

Я коснулся Книги.

— Она сегодня не принимает.

«Принимаю. Жалоба отклонена».

Я расхохотался. Бьорн только нахмурился.

— Что?

— Она сказала, что жалоба отклонена.

Гном возмущённо поднял хлеб.

— Даже не выслушала!

«Я древний артефакт. У меня опыт».

— Говорит, у неё опыт.

— Предвзятость!

Вениамин засмеялся, следом Рик. Грета сидела у костра, придерживая перевязанное плечо, и улыбалась; Ларс по-настоящему расслабился, а Торвальд только покачал головой. Этого мне с утра и не хватало: не ощущения победы и не обещания, что дальше станет легче, а обычного шума лагеря — глупых споров, ворчания Бьорна, слабого голоса Книги, радости Вениамина из-за одной искры, Рика, который больше не спрашивал, имеет ли право сидеть с нами у костра, и Греты, способной больно сжать мою руку, а потом сообщить, что суп был отвратительный.

Завтра, если придётся лезть в вонючую топь, все эти идиоты останутся рядом, и относиться к этому как к чему-то само собой разумеющемуся я больше не имел права. За деревьями медленно темнело, из низины тянуло влажным холодом и слабым запахом серы, а где-то далеко один раз хлюпнуло так громко, будто в воду упало что-то тяжёлое. Бьорн перестал жевать.

— Это что?

Ларс прислушался.

— Топь.

— Я уже её ненавижу.

— Ты ещё не видел.

— Зачем портить первое впечатление подробностями?

За чёрными стволами лежала низина. Завтра нам предстояло войти туда по следу раненого волчьего вожака, причём я был с раненой рукой, Грета — с раненым плечом, Бьорн всё ещё восстанавливался после яда, у Вениамина резерв только начал возвращаться, а сковороду я решил не держать на поясе, а аккуратно завернуть в ткань и убрать в рюкзак.

— Отдыхай, железяка, — сказал я.

Рик услышал.

— Сковороде?

— Да.

Рик выдержал паузу.

— Нормально.

— Что нормально?

— Я уже привык.

Вот и всё. Человека окончательно испортили. Я улыбнулся и подкинул в огонь ветку. Завтра нас ждала топь, а на сегодня хватало и хлеба.

СТАТУС АНТОНА

Без изменений.

ЗАПИСЬ КНИГИ

«Без изменений. Тело с этим выводом категорически не согласно.»

Глава 7. «Топь и испытание»

Утром топь пахла так, будто кто-то сварил носки великана в тухлых яйцах, потом забыл кастрюлю на солнце и для надёжности добавил туда мёртвую рыбу. Я остановился на краю низины и некоторое время просто дышал через рот. Не помогало. После вчерашнего отдыха рёбра уже не пытались убить меня при каждом вдохе, хотя стоило вдохнуть глубже — правый бок неприятно тянуло.

— Вот теперь, — сказал Бьорн за моей спиной, — я официально скучаю по волкам.

— Тебя ночью чуть не съели.

— Зато они пахли честно.

Грета, стоявшая рядом, придерживала перевязанное плечо и смотрела на серо-зелёную жижу впереди.

— Не глубоко ли для честности?

— Я про запах.

— А.

Перед нами начиналась не просто болотистая низина: лес отступал от широкой чёрной воды, где зелёная плёнка дрожала от пузырей болотного газа, а кочки выглядели надёжными ровно до первого шага. Здесь врагом становилась сама земля. Камень мог оказаться коркой над жижей, корень — единственной опорой, а огонь Вениамина рядом с газом легко превращался из спасения в способ похоронить весь отряд разом. Сегодня задача была проще любой охоты и сложнее половины наших боёв: провести семерых на другую сторону.

Ларс проверил обходы и покачал головой: след раненого волчьего вожака уходил в топь, а огромные отпечатки Рогача проходили тем же краем. Торвальд раздал длинные жерди.

— Проверяете землю перед каждым шагом. Не уверены — не наступаете. Идём цепочкой. Антон впереди.

— Почему я?

— Чутьё.

— Оно поварское.

— Сегодня будешь поваром по грунтам, — сказала Грета.

Бьорн хмуро взвесил жердь.

— Если утонешь, я первым скажу, что план был плохой.

Чутьё отозвалось не сразу. Здесь всё пахло гнилью: торф, сероводород, мокрые корни, железистая вода. Пришлось разбирать запахи так же, как сложный бульон. Справа тянуло обычной землёй и корнями — жердь упиралась почти сразу. Слева кислый металлический запах становился сильнее, и шест уходил в жижу на половину длины.

— Справа.

— Уверен? — спросил Бьорн.

— Настолько, насколько можно доверять земле, которая булькает.

— То есть никак.

— Но я иду первым.

— Это утешает только тебя.

Первые сотни метров мы двигались мучительно медленно. Рик ставил ноги в следы Греты, Вениамин берег резерв и даже не пытался сушить сапоги магией, а Бьорн после пары проверенных кочек перестал спорить с моим носом. Правда, ненадолго.

— Ты реально землю нюхаешь?

— Да.

— Крот.

— Болотный повар-крот, — поправил я.

— Если выведешь нас живыми, разрешу оставить титул.

К полудню туман опустился ниже, след волчьего вожака стал редким — кровь на тростнике, клочок шерсти у корня, — но не исчез. Торвальд лишь напомнил: раненый зверь экономит не силы, а осторожность. После этого даже Бьорн перестал отпускать комментарии на каждом шаге.

Мы прошли ещё метров сто, когда Книга вдруг сказала:

«Стой».

Я остановился так резко, что Бьорн едва не врезался в меня.

— Что?

— Книга.

Все сразу замерли. Я опустил взгляд.

— Что ты почувствовала?

Книга ответила не сразу.

«Не почувствовала. Узнала запах».

— Какой?

«Прогорклый жир».

Я втянул воздух: сероводород, гниль, торф — и где-то впереди новый оттенок, будто возле печи забыли старое масло.

— Жиро-слизни?

Бьорн услышал.

— Кто?

«Обычно они живут возле кухонь, помоек и подземелий рядом с тавернами, — сказала Книга. — Не в болотах».

— Прекрасно.

Грета посмотрела вперёд.

— Почему тогда они здесь?

— Понятия не имею.

Торвальд поднял копьё.

— Опасные?

— Не ядовитые. Очень скользкие. Если обольют землю жиром, стоять станет сложно. И горят хорошо.

Вениамин сразу опустил ладони.

— Я ничего не делаю.

— Умница.

— Вот. Уже не палишь всё подряд, — сказал Бьорн. — Глядишь, человеком станешь.

— Это сейчас была похвала?

— Не мечтай.

— Показалось.

Первого Жиро-слизня я заметил только потому, что кочка впереди вдруг «вдохнула». Жёлто-бурая полупрозрачная масса поднялась, поползла и выплеснула жир на жердь Бьорна. Рука гнома тут же соскользнула.

— Чтоб тебя в прогорклом масле утопили.

Справа поднялся второй слизень, за ним третий. Потом зашевелилась вода, и стало ясно: нас окружает не пара случайных тварей, а целое жирное семейство.

Один плеснул на тропу. Бьорн наступил в блестящее пятно, ноги уехали, и он с грохотом сел в болото по пояс.

— Ни слова, — очень тихо сказал он.

Грета отвернулась. Рик зажал рот ладонью. Даже Книга прошелестела: «Мне страницы больно».

Смеяться быстро расхотелось. Копьё Торвальда прошло сквозь слизня почти без вреда, нож Греты только разделил другого на две вполне деятельные половины. Земля под ногами становилась скользкой, а огонь Вениамина здесь был худшей идеей из возможных: болотный газ всё ещё поднимался пузырями.

— Не режем и не жжём, — приказал Торвальд. — Нужен проход.

Я уже смотрел на остаток муки. Школа Теста отозвалась быстрее, чем здравый смысл успел оплакать будущий хлеб. В миске получилась липкая масса, а под пальцами проявилось знакомое ощущение нитей. Я вытянул первую белую ленту и бросил её между кочками. Она распласталась поверх жира, зацепилась за траву и корни.

— Ты мост печёшь? — спросил Бьорн из болота.

— Пока только тесто порчу. Веня, сможешь подсушить без пламени?

Он понял сразу. Ровный жар прошёл над лентой, поверхность схватилась, запахло хлебной коркой. Мы закрепили ещё две полосы на корнях и получили уродливую, но рабочую сетку, по которой можно было переступать, не катаясь по жиру.

Бьорн выбрался почти сам — и тут край кочки под ним обвалился. Гном провалился по грудь; несколько слизней сошлись вокруг ног одной дрожащей массой. Корень, за который он держался, треснул.

— Верёвку! — рявкнул Торвальд.

Обычная верёвка скользила в жирных перчатках. Я собрал остатки теста со стенок миски, вытянул три тонкие ленты и сплёл их в жгут. Вениамин закрепил его жаром у самого края кочки — медленно, без искры.

— Под руки, Бьорн!

— Вижу, мать вашу!

Жгут натянулся. Мы тянули все: Торвальд, Ларс, Рик, Грета одной рукой и я. Слизь держала гнома снизу, тесто стонало, но выдержало. После второго рывка болото громко чавкнуло и выплюнуло Бьорна прямо на Рика.

— Тяжёлый, — простонал тот.

— Мышечный.

— Слезь.

Вениамин сел там же, где стоял. Лицо побелело, зато ни одного открытого языка огня над болотом не появилось. Бьорн, весь в тине и с травой в бороде, посмотрел на него.

— Ты опять меня вытащил.

— Мы все вытаскивали.

— Я вижу. Тебе отдельно спасибо. И если кому скажешь, что меня спасло тесто, прибью.

— Понял.

Торвальд не позволил ни добивать слизней, ни собирать их жир. Пока тестяная сетка держала, мы перебрались на крупный островок и ушли дальше; через несколько минут белые полосы уже размокали в чёрной воде. Муки было жалко, но Бьорн, ещё покрытый тиной до пояса, посмотрел на проваливающийся мост и буркнул: — Ладно. На этот раз она умерла не зря.

Следующие часы топь снова стала просто топью. Один раз Грета ушла ногой почти до бедра и дёрнулась привычно выбираться сама, но больное плечо сразу напомнило о себе. Я протянул жердь.

— Дай, — сказала она.

— Уже.

— Жердь, Антон. Не меня целиком.

Я удержал конец и не тянул, пока она сама не выбралась на кочку. Отдышавшись, Грета добавила:

— Помощь я могу попросить. Решать за меня — нет.

— Принято.

— Проверю.

На соседней кочке рос аир; резкий запах на секунду вернул бабушкино: «В грязи тоже бывает полезное, если знаешь, что берёшь». Я не стал рассказывать про лягушку, которую принёс ей на следующий день.

Короткий привал устроили на островке с тремя кривыми соснами. До темноты оставалось мало, поэтому никто не разводил настоящий лагерь. Вениамин подсушил одежду ровным жаром без открытого пламени, Бьорн следил за ним так внимательно, будто охранял последнюю кузницу мира. Я быстро пересчитал продукты: немного крупы, грибы, сушёный лук и травы, соль, несколько сухарей и остатки Чеснокрыла. Получилась простая горячая похлёбка — без магии и открытия рецепта, зато после холодной жижи она казалась почти праздничной.

Вениамина снова потряхивало от усталости. Бьорн заметил это раньше меня, молча подвинул ему свою кружку с тёплой водой и отвернулся.

— Что? — спросил Веня.

— Пей, пока не передумал.

Этого хватило. Через двадцать минут мы снова вошли в тростник. Чутьё уже работало быстрее: кислый металл — глубоко, корни — можно ставить ногу, холодная пустота впереди — обходить. Я всё меньше воспринимал это как системную подсказку и всё больше — как навык, который наконец начал понимать сам.

Мы почти выбрались: впереди лес снова становился плотнее, туман редел, под ногами всё чаще попадалась настоящая земля. Ларс даже нашёл след вожака — свежую кровь на низкой ветке.

— Здесь прошёл, — сказал он.

— До темноты выйдем.

В этот момент всё вокруг замолчало. Я остановился сам, не из-за Книги: тишина была знакомой по берегу реки, когда лес перестаёт быть лесом и превращается в комнату, куда только что вошёл кто-то очень важный. Грета медленно положила руку на нож, Бьорн поднял топор, Вениамин выпрямился. Торвальд не сказал ни слова, а Ларс смотрел вправо.

— Там, — прошептал он.

На краю топи стоял Чёрный Рогач, и на этот раз я увидел его по-настоящему — не след и не тень между деревьями. Огромное чёрное тело, тяжёлые передние лапы с длинными когтями, ветвистые рога и старый шрам на боку. Но первым делом он даже не посмотрел на нас. Хозяин стоял у серого камня, наполовину скрытого мхом, и скоблил его передней лапой. Когти сдирали мокрый зелёный слой, под ним проступала белёсая крошка. Зверь втянул её вместе с землёй, провёл языком по камню и снова поскрёб глубже.

— Он камень жрёт? — очень тихо спросил Бьорн. Я втянул воздух. Под запахом мёда, шерсти и болотной воды чувствовалась слабая минеральная сухость. — Не знаю. Там что-то есть. Мало. Рогач услышал нас только после этого — или показал, что услышал. Жёлтые глаза прошли по всей цепочке, задержались на Торвальде и Ларсе, потом на мне.

Торвальд сделал полшага влево, выбирая более сухой выход из топи. Хозяин тут же сместился туда же и встал поперёк узкой полосы земли. Не бросился. Просто опустил голову так, что рога перекрыли проход. Ларс начал поднимать лук.

— Вниз, — тихо сказал Торвальд.

Стрела осталась у тетивы. Мы попробовали взять правее — зверь снова довернул корпус, сохраняя между нами и белёсым камнем одну и ту же дистанцию.

Чутьё неприятно потянулось к белой крошке. Я сам не заметил, как подался на полшага вперёд, пытаясь уловить запах лучше. Рогач сорвался с места мгновенно. Один тяжёлый прыжок — и расстояние между нами сократилось втрое; передние когти взрезали сухой край топи, грязь ударила мне по сапогам. Я отшатнулся, уже ожидая рогов в груди, но зверь остановился. Не промахнулся. Остановился сам. Голова низко, шерсть на загривке дыбом, дыхание тяжёлое — ещё шаг с моей стороны, и предупреждение перестанет быть предупреждением.

— Назад, — сказала Грета раньше Торвальда. Не громко, но таким тоном на бойне, наверное, останавливают человека, который решил сунуть пальцы под тесак. Я отступил. Хозяин не двинулся следом. Грета чуть качнула подбородком на камень. — Он не нас выбирает. Место держит. Бьорн перестал улыбаться совсем. — Ну хоть у кого-то здесь понятные приоритеты.

Торвальд проверил догадку без красивых слов. Велел всем сместиться назад и вправо, к более вязкой, зато свободной полосе. Пока мы оставались напротив камня, Рогач двигался вместе с нами, перекрывая прямую дорогу. Когда белёсый выступ оказался сбоку и между нами стало шагов двадцать, зверь остановился. Ларс присел, не сводя с него глаз.

— Следов вокруг камня много. Старые.

— Его? — спросил Вениамин.

— Его.

Хозяин вернулся к выступу и снова заработал лапой. Теперь я видел, как крошится тонкая белая корка: под ней почти сразу открывался обычный серый камень. Зверь лизнул пыль, скрёб ещё, перешёл к соседней борозде — и там повторилось то же самое. Никакой магической церемонии. Он искал то, что раньше находил здесь регулярно, а теперь добирал остатки. От этого становилось не спокойнее, а понятнее — совсем немного, но впервые не за счёт догадки о чужом великом замысле.

Потом Рогач поднял голову и поймал запах крови волчьего вожака на тростнике. Прошёл вдоль следа несколько шагов, остановился, втянул воздух и не пошёл дальше. Вместо этого вернулся к сухому краю, провёл когтями по стволу, поверх старых царапин, и потёрся о свежую древесину боком. Чёрная шерсть осталась на коре, вместе с терпкой медовой нотой. Метка. Граница. Даже я это понял без Книги.

— Значит, не ведёт, — тихо сказал я. Торвальд не отвёл взгляда от зверя. — Значит, пока мы видим только то, что он охраняет своё. Этого достаточно. Хороший ответ. Без «хранителя леса», пророчеств и прочих вещей, которые удобно придумать, когда не понимаешь животное. Перед нами был редкий умный хищник, и его логика пока помещалась в несколько простых вещей: территория, ресурс, запах чужих и право решать, когда вступать в драку.

— Красивый, — выдохнул Рик.

— С расстояния — да, — буркнул Бьорн, разглядывая рога, когти и исцарапанный камень.

Хозяин ещё раз окинул нас жёлтыми глазами, прислушался к лесу за спиной и пошёл вдоль кромки топи. Не к нам и не от нас — по своей границе. Через несколько секунд туман и стволы проглотили его. Я смотрел вслед и впервые подумал не о том, куда он нас «ведёт», а о том, сколько раз мы сами принимали чужой маршрут за сообщение лично нам.

Увиденное сразу изменило порядок движения. Торвальд велел Ларсу отмечать не только следы лап, но и старые царапины на стволах, вытоптанные подходы к серым камням и любые места с белёсым налётом. Мне досталось сообщать о минеральном запахе раньше, чем я успею придумать ему красивое объяснение.

— Если он держит такие точки, не лезем через них напрямик, — сказал Торвальд. — Обходим и смотрим, что сделает.

Впервые Хозяин повлиял на наш план, даже не напав. И почему-то именно это убедило меня в его уме сильнее рёва и следов.

Ларс двинулся было к серому камню, но Торвальд остановил его: — Нет.

Следопыт замер.

— Почему?

Над кронами оставалась только узкая полоса света; солнце почти село.

— Потому что темнеет. Мы устали. Бьорн едва не утонул. Вениамин снова потратил резерв. Грета ещё не восстановила плечо. Антон держится на упрямстве и болотной вони.

— Я ещё на похлёбке.

— Тем более.

— След никуда не денется до утра. Сейчас выходим на сухое место и ставим лагерь.

Веня едва держал жердь, Бьорн был грязным и бледным, Грета весь день берегла плечо. Свежий след подождёт.

— Согласен.

Торвальд коротко кивнул.

Перед уходом я всё-таки подошёл ближе к серому камню. На нём остались свежие борозды когтей, внизу — глубокий отпечаток передней лапы и немного белёсой крошки. Чутьё отозвалось слабым минеральным следом, слишком бедным, чтобы уверенно назвать его солью. Зато одно стало ясно без Книги: Хозяин приходил сюда не ради нас. Торвальд окликнул:

— Антон.

— Иду.

Я развернулся. За спиной тихо плеснула вода, и мне очень захотелось обернуться, но я заставил себя идти дальше. К вечеру мы выбрались на твёрдую землю, и понял я это не по запаху, а по Бьорну: он встал обеими ногами на сухое, закрыл глаза и сказал:

— Никогда больше.

Вениамин сел рядом.

— До следующего болота.

Бьорн открыл один глаз.

— Ты хочешь обратно полпалатки долга?

— Нет.

— Тогда молчи.

Рик тихо сказал:

— Полпалатки всё-таки засчитались?

— Ты сегодня слишком разговорчивый.

— Антон учит.

— Плохому.

— Зато быстро.

Я снял рюкзак. Грета села рядом.

— Болото тебя не съело.

— Разочарована?

— Немного.

— Я так и знал.

Она прислонилась плечом к моему здоровому плечу. Совсем чуть-чуть.

— Но ты неплохо справился.

— Серьёзно?

— Медаль за болото не проси.

— Вы с Книгой сговорились.

«Я ни с кем не сговариваюсь. У меня стандарты».

Я рассмеялся — после топи даже собственный смех звучал как роскошь. Ночью мы поставили лагерь на сухом пригорке и сделали маленький костёр. Вениамин к нему не притрагивался: резерв надо было восстанавливать, а не доказывать что-то огню. Бьорн сам развёл пламя обычным кремнём и потом минут десять с видом победителя смотрел на Веню.

— Видишь?

— Что?

— Нормальный огонь.

— Я умею нормальный.

— Я знаю.

Веня замолчал, Бьорн тоже; я это заметил и сделал вид, что нет — учусь. Перед сном Книга неожиданно стала тяжёлой не физически, а голосом.

«Антон».

— Что?

«Когда он стоял у топи… я почти не чувствовала лес вокруг него».

— В смысле?

«Не знаю. Но я серьёзно: что-то здесь мешает мне. После Берсерк-супа я ещё не восстановилась полностью. А чем глубже вы идёте, тем хуже различаю магические следы».

Я положил ладонь на обложку.

— Больно?

Ответ появился не сразу.

«Не так, как вчера».

— Это ответ Книги или Греты?

«Не приписывай мне её воспитательные методы».

Хорошо: сарказм ещё есть, значит, живём. За костром темнел лес; где-то там находились и Чёрный Рогач, и раненый волчий вожак, судя по всему шедшие в одну сторону. Завтра мы возьмём след, а сегодня мне уже не хотелось нюхать землю — и этого было достаточно.

СТАТУС АНТОНА

Уровень: 2 Ранг: Повар первого ранга

Характеристики

Сила — 3 Ловкость — 4 Выносливость — 3 Интеллект — 4 Харизма — 5 Удача — 2

Освоенные школы

Теста — начальный уровень, практическое применение вне готовки Консервации — начальный уровень Жарки — начальный уровень, боевое применение

Способности

«Интуитивная готовка» Шанс автоматически улучшить блюдо.

«Чутьё повара» Определение свежести ингредиентов на глаз и различение минеральных следов; практическое применение для чтения состава воды и грунта.

«Боевой жар» Направление уже имеющегося жира или масла как атаки. Требуется проводник; при ошибке часть жара возвращается к пользователю.

Шкала Совести

████████░░ 82% — зелёная зона

Актуальные рецепты

«Походная затируха» «Отвар против перечного яда» «Перечная змея в глазури из диких яблок» «Берсерк-суп»

Новые достижения

«Тесто держит гнома» Использовать Школу Теста не для еды, а для временной опоры в топи и доказать, что мука иногда спасает жизнь убедительнее хлеба.

«Не всё нужно жарить» Пережить встречу с Жиро-слизнями и не превратить болото с болотным газом в один большой костёр.

«Увидеть Хозяина» Впервые встретить Чёрного Рогача лицом к лицу и не броситься за ним в сумерках только потому, что след ещё свежий.

ЗАПИСЬ КНИГИ

«У топи было два полезных открытия: Тесто годится не только для еды, а Хозяин подошёл достаточно близко, чтобы посмотреть вам в глаза — и снова ушёл. Второе мне нравится значительно меньше».

P.S. Книга:

«Бьорн действительно держался на тесте. Пожалуйста, никогда не произноси эту фразу рядом с пекарями. Они воспримут её слишком серьёзно».

Глава 8. «По следу Чёрного Рогача»

Утро после топи пахло дымом, мокрой одеждой и оскорблённым достоинством. Последнее в основном исходило от Бьорна: он развесил вещи на ветках и сразу предупредил, что история про гнома, которого держал мост из теста, должна умереть здесь. Рик поинтересовался, относится ли запрет к носкам над головой Вениамина. Веня молча пересел. На этом утренний совет закончился.

Книга отозвалась, когда я спросил, как она себя чувствует, но голос был слабым и будто проходил через несколько слоёв ткани. «Лучше, чем после Берсерк-супа. Хуже, чем мне хотелось бы». Я перестал улыбаться и заодно осмотрел остальных: Грета сама перетянула плечо, Рик всё ещё прихрамывал, Вениамин берёг резерв, Ларс осторожнее ставил растянутую ногу. Никто не был свежим, но никто не требовал возвращаться.

Ларс нашёл вчерашний след Хозяина почти у самого края лагеря. Ночью Рогач снова приходил к топи, затем ушёл в лес; кровь волчьего вожака тянулась севернее и вскоре терялась на камнях. Торвальд выбрал то, что мы могли читать сейчас.

— Берём Рогача. Вожака не забываем.

— То есть пока мы спали, он опять был рядом?

— Или шёл своей дорогой, — ответил Торвальд.

Мне всё больше нравилась версия мира, в которой мы не являлись центром каждой звериной мысли.

Запасы тоже выглядели хуже нас: крупа, грибы, сушёный лук и травы, соль, горсть муки и два свёртка Чеснокрылов. Начатого я быстро прогрел с грибами в воде — горячо, резко и достаточно, чтобы выйти на след без отдельной церемонии завтрака. Бьорн попробовал и вынес единственный вердикт:

— Очень чеснок.

— Удивительно для Чеснокрыла.

— Зато горячо.

— Поэтому живи.

Через несколько минут лагерь уже исчезал за спиной.

След сначала читался легко: глубокие отпечатки в сырой земле, чёрная шерсть на коре, сломанная высоко ветка и знакомый запах дикого мёда. Книга пару раз отвечала на мои вопросы, но всё тише, поэтому я перестал дёргать её каждые пять минут. Лес тем временем высыхал: мох оставался отдельными пятнами, подлесок редел, птиц почти не слышно. Когда я попросил Бьорна поправить стучащий ремень топора, тишина стала настолько явной, что Рик попросил вернуть звук обратно.

Бьорн ремень не распустил, зато через несколько шагов буркнул Рику:

— Нога?

— Лучше.

— Хромать сильнее начнёшь — скажи.

Это было всё его утешение, и Рик, кажется, понял. К полудню след закончился на каменной гряде: последний отпечаток остался в мягкой земле, дальше — только серый камень, сухие листья и пыль. Ларс проверил обе стороны и наконец сказал:

— Ничего.

— Совсем? — спросила Грета.

— Совсем.

Впереди лес начинал спускаться в широкую низину, а дальше снова поднимался. Вдалеке, между стволами, виднелось что-то тёмное — то ли скала, то ли особенно толстое дерево.

— Куда он мог уйти?

— Куда угодно.

Очень вдохновляет. Я закрыл глаза. Без зрения было легче отсечь лишнее: сырую кору, сухую листву, старую грибницу, пыль, наш пот и чеснок — очень много чеснока.

— Бруни нас проклял, — пробормотал я.

— Что? — спросил Вениамин.

— Ничего.

Я снова сосредоточился. Слабый запах дикого мёда появился слева, растаял, через несколько вдохов вернулся уже спереди и почему-то снова коснулся носа со стороны камней за спиной. Ничего мистического: ветер ходил между стволами, запах цеплялся за мокрую кору, старую шерсть на ветках и следы, которым было уже не несколько минут. Чутьё услужливо подсовывало мне всё сразу, и от этого становилось только хуже. Никакой стрелки «иди сюда» не было — только лес, полный следов одного зверя. Самой устойчивой оставалась сладкая нота слева. Я открыл глаза.

— Кажется, левее.

Ларс посмотрел туда, куда я указал, и покачал головой.

— Следа нет.

— Я знаю.

— Насколько уверен?

Хороший вопрос. Раньше я бы автоматически, даже не задумавшись, спросил Книгу, поэтому по привычке мысленно позвал её:

— Книга?

В ответ была только тишина. Я подождал, но ничего не изменилось, и сердце ударило сильнее.

— Книга.

Грета сразу вскинула голову:

— Что?

Я сглотнул.

— Молчит.

Она подошла ближе.

— Совсем?

Я не ответил. Потому что вдруг почувствовал злость сразу на лес, на Книгу, на себя и на привычку ждать, что кто-то сейчас скажет правильный ответ. Ларс всё ещё ждал, Торвальд тоже, и никто меня не торопил. Я снова втянул воздух и уловил очень слабый запах мёда слева. На ветке у самой земли я заметил крошечную чёрную шерстинку, которую легко было принять за грязь. Снял её пальцами — запах стал чуть сильнее.

— Левее, — повторил я.

— Уверен? — спросил Торвальд.

Я хотел сказать «да». Не сказал.

— На семь из десяти.

— Это ещё что за охотничья мера? — спросил Бьорн.

— Моя.

— Почему не восемь?

— Потому что я не хочу выглядеть идиотом, если ошибусь.

— Поздно.

Спасибо. Торвальд перевёл взгляд на Ларса, и следопыт кивнул.

— Проверим.

Мы пошли влево. Первые сто шагов не дали ничего, затем прошли двести, триста; я уже мысленно готовился к тому, как Бьорн будет вспоминать мои «семь из десяти» до конца жизни, когда Грета остановилась.

— Здесь.

Выше моей головы по коре молодого дерева тянулась свежая царапина, а у корней Ларс нашёл чёткий глубокий след Рогача. Я выдохнул, и Бьорн посмотрел на меня.

— Семь из десяти.

— Можешь записать.

— Запишу, когда научишься считать до десяти без запаха.

Грета тихо сказала:

— Молодец.

Вот от этого почему-то стало теплее, чем от всей победы над Бьорном сразу. Я машинально дождался комментария Книги, но его не последовало, и тепло почти сразу ушло. Мы продолжили путь: след спускался ниже, а низина становилась всё суше; несколько ручьёв, отмеченных на старой охотничьей карте Торвальда, превратились в тонкие грязные канавы, и только в глубоких ямах под корнями ещё держалась вода. Возле одной такой ямы мы нашли оленя — живого, по крайней мере сначала. Он стоял на коленях перед водой и не пил, а лизал камень. Я остановился.

— Не подходите.

Олень поднял голову. Для конца тёплого сезона он был пугающе худ: шерсть висела клочьями, на морде белели сухие полосы, губы потрескались. Увидев нас, зверь не убежал — первый плохой признак. Вторым стало то, что он втянул воздух и повернул голову прямо к моему рюкзаку, туда, где лежал мешочек соли.

— О нет, — сказал я.

Олень рванулся.

— В стороны! — крикнул Торвальд.

Все разошлись, кроме меня: иногда тело слышит команду чуть позже мозга. Зверь летел прямо на меня, поэтому я швырнул рюкзак в сторону; олень мгновенно изменил направление, даже не посмотрев в мою сторону, врезался мордой в мешок и начал рвать ткань зубами. Бьорн застыл.

— Он что делает?

— Ищет соль.

— Я вижу. Я спрашиваю — он совсем сдурел?

Олень дёрнул рюкзак. Ткань затрещала.

— Эй! Там мои вещи!

Я шагнул ближе, но Грета схватила меня за ворот.

— Не лезь.

— Он сейчас доберётся до мешка!

— Это олень.

— Это моя соль!

— Теперь я понимаю настоящую мотивацию.

Торвальд медленно поднял копьё.

— Антон, отойди.

Олень разорвал наружный клапан, и я увидел белую ткань внутреннего мешочка. В тот же миг зверь словно окончательно обезумел: бил рюкзак копытами, рвал ткань, тряс головой, разбрызгивая слюну по земле.

— Торвальд!

Копьё вошло быстро, но олень лишь дёрнулся, отскочил и повернулся к Торвальду, словно вообще не почувствовал раны. Это пугало сильнее самого нападения. Второй удар пришёлся в грудь; зверь рухнул, всё ещё пытаясь подняться, и Ларс закончил всё одним движением ножа. Тишина вернулась сразу. Я подошёл к рюкзаку: внешняя ткань оказалась порвана, зато внутренний мешок с солью уцелел, и я прижал его ладонью.

— Жив.

Её взгляд скользнул от меня к мешку, который я прижимал ладонью.

— Ты сейчас про соль?

— Да.

— Хорошо, что приоритеты ясны.

— Там ещё носки.

Вениамин возмутился:

— Почему опять носки?!

— Это универсальная ценность похода.

Бьорн фыркнул, и напряжение ненадолго отпустило. Я подошёл к оленю; Грета присела рядом.

— Странный.

— Мягко сказано.

Она осмотрела пасть.

— Дёсны сухие. Кожа тоже.

Я провёл Чутьём по туше. Не как по продукту. Хотя так способность и пыталась это воспринимать. Свежесть была нормальной, болезненная горечь ощущалась, а минеральный след оказался очень слабым, но всё же не нулевым — и это было важно.

— У него явное истощение. Минералов мало. Соли, похоже, тоже. Но я не скажу, что только из-за этого он полез на людей.

Торвальд кивнул.

— И правильно.

— Что значит «и правильно»?

— Значит, не придумывай больше, чем видишь.

Обидно, но справедливо. Олень лежал перед нами.

— Мясо не берём, — сказал я. — Зверь истощён, вёл себя ненормально, и я не понимаю, что с ним происходит.

Бьорн посмотрел на тушу так, будто я отказался от наследства.

— Там много мяса.

— Там много неизвестного мяса.

Гном тяжело вздохнул, но спорить не стал.

Дальше начали попадаться старые соляные лизунцы — серые камни, исцарапанные зубами и языками. Чутьё почти не находило в них соли. Бьорн для надёжности лизнул один, выплюнул пыль и подтвердил то же самое. Рик спросил, может ли из-за этого зверьё идти ближе к людям. Торвальд ответил коротко: возможно. Этого было достаточно; делать из одного пустого камня готовый заговор никто не собирался.

Через несколько сотен шагов Ларс присел возле нового отпечатка. Земля по краям ещё не осыпалась.

— Час. Может, меньше.

Вениамин оглядел кусты, Бьорн перехватил топор поудобнее, а я впервые за день почувствовал, что усталость отступает сама: Хозяин был где-то впереди и больше не казался далёкой легендой.

Грета усмехнулась, даже Торвальд улыбнулся краем рта. Я почти услышал, что должна была сказать Книга — что-нибудь вроде: «Поздравляю, ты распространяешь идиотизм как заразное заболевание», — но в ответ пришла только тишина, и второй раз я её не позвал.

Через час лес изменился: стволы стали темнее и старше, корни выходили из земли огромными дугами, под которыми можно было прятаться от дождя, а некоторые деревья оказались такими широкими, что мы втроём не обхватили бы ствол. Торвальд остановился у наполовину ушедшего в землю камня со стёртым знаком — остались лишь глубокая вертикальная черта и полукруг — и смахнул мох.

— Старый охотничий ориентир.

Ларс подошёл.

— До Чёрного Дерева?

— До чего?

Торвальд поднялся.

— Чёрное Дерево. Старое место в глубине леса. На старых картах отмечено как ориентир. Огромный мёртвый дуб или что-то похожее. Никто толком не знает.

— И ты решил рассказать сейчас?

— Раньше след туда не шёл.

— А сейчас?

Ларс показал вперёд. На мягкой земле между корнями лежал новый отпечаток.

— Сейчас идёт.

В глубине леса было темнее не из-за мистики — просто кроны смыкались плотнее, а солнце уже клонилось к вечеру. Но мне всё равно не понравилось.

— Это его логово?

Торвальд пожал плечами.

— Может быть.

— Великолепно.

— Ты хотел честных ответов.

— Уже передумал.

«Поздно».

Голос Книги был настолько слабым, что я сначала решил, будто мне это показалось. Я схватился за обложку под курткой.

— Книга?

«Не исчезла».

— Ты вернулась?

«Не совсем».

Я замедлил шаг. Грета сразу оказалась рядом.

— Что?

— Она говорит.

— Это хорошо?

Я не знал.

«Антон».

— Да.

«Мне становится хуже».

Внутри всё провалилось.

— Из-за леса?

Книга ответила после короткого молчания.

«Из-за меня. Из-за того, что ты сделал с Берсерк-супом. Из-за леса. Возможно, из-за всего сразу. Я не могу отделить одно от другого».

— А соль?

«Не превращай соль в ответ на любой вопрос».

Даже сейчас.

— Ладно.

«Здесь магия… плотная. Старая. Она давит на мои страницы. Раньше я могла отделить её от тебя. Сейчас не могу».

— Что делать?

Ответа долго не было, и я уже решил, что Книга снова отключилась, когда наконец услышал:

«Идти».

— Очень полезно.

«Ты спросил».

— А тебе?

«Не знаю».

Я остановился. Торвальд обернулся.

— Что?

— Нам нужен привал.

— Почему?

Я оглядел остальных.

— Книга сдаёт.

Никто не пошутил, даже Бьорн. Торвальд посмотрел на небо.

— Ещё час света.

— Мне всё равно.

Сказал жёстче, чем хотел, но командир не обиделся и просто кивнул.

— Ищем место.

Вот так, без «но след свежий» и «мы почти догнали». Пять дней назад я, наверное, сам бы спорил с таким решением, а сейчас только благодарно выдохнул. Лагерь поставили в небольшой каменной чаше между корнями трёх огромных деревьев — сухой, закрытой с двух сторон и достаточно высокой, чтобы никто не подкрался совсем бесшумно. Костёр сначала решили не разводить, но Рик предложил хотя бы вскипятить воду. На этом компромиссе и остановились.

В итоге костёр сделали маленький, укрытый между камнями, и не для готовки, а только для тепла и кипятка. Последние сушёные грибы вместе с Чеснокрылом решили оставить на завтра. Ужин получился достойным великой охоты: горячая вода с травами и несколько ломтиков сушёного дикого лука из мешочка Бруни, которые мы делили так, будто это праздничное жаркое.

После еды остальные начали устраиваться на ночь. Я всё это время держал ладонь на Книге, но она оставалась холодной. Я отошёл к краю лагеря, и Грета шагнула было следом.

— Я рядом, — сказал я.

Она посмотрела.

— Точно?

— Точно.

Я её не убедил, но она осталась. Под корнем я достал Книгу и внимательно осмотрел: обложка выглядела обычно, потемневшие после Берсерк-супа края страниц не стали ни хуже, ни лучше.

— Книга.

Тишина.

— Давай без этого. Ты сказала, что ты здесь.

Ничего. Я перелистнул страницу: строки рецептов и статусы оставались на месте, только чернила казались тусклее обычного.

— Эй.

Ответа не было. Я осторожно потряс Книгу.

— Книга?

«Не тряси».

Я выдохнул так резко, что почти рассмеялся.

— Вот! Нормально. Ругайся.

«Антон».

Голос будто рассыпался: одно слово к концу стало заметно слабее, и я перестал улыбаться.

— Что происходит?

«Не… могу».

— Что не можешь?

Книга молчала дольше обычного.

«Держать связь».

— Со мной?

«С собой».

Вот это напугало. По-настоящему.

— Что мне сделать?

«Ничего».

— Нет. Так не пойдёт.

«Пойдёт».

— Я могу вернуться. Мы все можем.

Долго ничего. Потом голос снова появился.

«Это не поможет быстро».

— Откуда знаешь?

«Не знаю».

Я сжал обложку.

— Тогда скажи хоть что-нибудь полезное.

«Ты… сегодня нашёл след без меня».

— Почти.

«Нашёл».

— И что?

«Ничего».

— Книга.

Ответом была тишина, и во мне начала подниматься глупая, почти детская паника — словно человек, который месяцами шёл рядом, внезапно закрыл дверь и перестал отвечать. Я позвал снова.

— Книга.

Ответ пришёл очень тихо.

«Ты умеешь без меня».

— Не хочу.

Ответ вырвался сразу, честно и без красивых слов.

— Я не хочу без тебя. Ты меня бесишь. Постоянно. Ты лезешь в голову. Издеваешься. Напоминаешь про всё, что я хочу забыть. Но я не хочу без тебя.

Я закрыл глаза.

— Что делать завтра?

Страницы молчали дольше обычного.

«Реши».

— Сам?

«Да».

— Ты издеваешься.

«Нет».

На этот раз голос прозвучал почти нормально — и, как оказалось, это было последнее нормальное слово. Потом Книга сказала:

«Антон… доверься…»

И замолчала. Я ждал продолжения минуту, две, пять — тщетно.

— Себе?

Ничего.

— Ты хотела сказать «себе»?

В ответ — тишина. Я перевернул одну страницу, другую и вернулся назад.

— Книга.

Ничего. Совсем. Я сидел и смотрел на знакомые страницы, которые, что странно, не опустели: рецепты остались, статус тоже, даже мои ошибки никуда не делись. Пропал только голос, и от этого Книга впервые стала похожа на обычную книгу. Мне это очень не понравилось.

— Антон.

Грета подошла бесшумно. Я поднял голову.

— Я же сказал, что рядом.

— Ты сидишь здесь уже давно.

Она посмотрела на Книгу.

— Молчит?

Я кивнул, и Грета села рядом, осторожно придерживая раненое плечо, которое двигалось уже лучше, чем вчера. Мы просто помолчали.

— Странно, — сказал я.

— Что?

— Я столько раз мечтал, чтобы она заткнулась хотя бы на час.

— Получил.

— Да.

— Не понравилось?

— Совсем.

Грета едва заметно и совсем невесело усмехнулась.

— Значит, когда вернётся, будешь ценить.

— Минут десять.

— Я бы дала пять.

— Ты плохо обо мне думаешь.

— Я тебя знаю.

Так было честнее. Я провёл пальцем по краю страницы.

— Она сказала решать самому.

— Ужас.

Грета совершенно серьёзно продолжила:

— Взрослому человеку придётся принимать решения без язвительного справочника в голове. Сочувствую.

— Ты сейчас пытаешься поддержать?

— Да.

— У тебя ужасно получается.

— Зато отвлёкся.

И ведь правда. Я тихо рассмеялся, а потом снова посмотрел на Книгу.

— А если завтра ошибусь?

— Ошибёшься.

— Спасибо.

— Все ошибаются.

— Ещё лучше.

Грета повернулась ко мне.

— Антон. Ты сегодня уже выбрал дорогу без неё.

— По запаху.

— И нашёл след.

— С вероятностью семь из десяти.

— Я не знаю, что это значит.

— Я тоже.

— Вот видишь.

— Где логика?

— В том, что ты сделал выбор, когда не был уверен. Не соврал, что уверен. И оказался прав.

Это прозвучало неприятно разумно.

— Вы все сегодня решили говорить правильные вещи?

— Бьорн пока держится.

С лагеря донеслось:

— У меня уши не отвалились!

Грета улыбнулась.

— Видишь? Мир ещё не рухнул.

Я закрыл Книгу. Прижал к груди.

— Завтра идём дальше.

Грета не спросила, уверен ли я. Только кивнула.

— Хорошо.

— Если станет хуже — возвращаемся.

— Хорошо.

— Если я начну делать вид, что всё под контролем…

— Я тебя ударю.

— Спокойнее.

Она положила здоровую ладонь поверх моей.

— Ты не один.

Наши руки лежали рядом, а в лагере Торвальд сидел у костра и точил копьё, Ларс проверял стрелы, Бьорн спорил с Риком о завтрашнем котелке, Вениамин уже лёг, но явно не спал. Нас по-прежнему было семеро. Книга молчала, но лагерь вокруг отвечал за неё лучше любых слов. Ночью я проснулся всего один раз — не от рёва и не от шагов, а от едва заметного запаха дикого мёда. Костёр почти погас, Торвальд дежурил у края лагеря; наши взгляды встретились, и я тихо спросил:

— Чувствуешь?

Он покачал головой. Значит, запах почувствовал только я — или моё Чутьё. Будить остальных, искать след в темноте или безнадёжно звать Книгу я не стал, а лишь запомнил направление: на северо-восток, туда, куда уходила старая охотничья отметка и где находилось Чёрное Дерево. Утром проверим сами. От этой мысли всё ещё было страшно, но уже не пусто.

* * *

Утро подтвердило две вещи: запах дикого мёда ночью мне не приснился, а принимать решения без голоса Книги всё ещё было неприятно. Бьорн двигался увереннее, Грета берегла плечо, Рик хромал, Вениамин первым делом проверил, на месте ли волосы. Мир держался — местами на честном слове.

Завтрак мы не превращали в событие: жидкая каша, горячая вода и остатки грибов. Я снова открыл Книгу — тишина. Ларс тем временем вывел нас к старой охотничьей отметке, и там Чутьё снова поймало терпкую ноту дикого мёда, уже знакомую по следу Хозяина.

— Туда, — сказал я.

Ларс посмотрел на землю.

— Следа нет.

— Я знаю.

— Уверен?

Вот это слово уже начинало меня преследовать.

— Нет.

Бьорн стукнул костяшкой по рукояти топора. Я повернулся.

— Что?

— Ничего. Просто приятно слышать честного проводника.

— Хочешь вести сам?

— Нет. Я умный.

Грета улыбнулась. Торвальд кивнул.

— Идём по запаху. Ларс проверяет стороны. Если через час ничего — возвращаемся к последнему подтверждённому следу.

Нормальное решение с заранее оговорённым отходом. Ещё неделю назад я бы воспринял его как сомнение, а теперь — как страховку. Мы пошли; сначала лес почти не менялся — те же высокие стволы, сухая подстилка, редкие пятна мха и тишина, которая становилась уже привычной. Потом склон стал круче, между деревьями появились серые камни, и у одного из них Ларс остановился.

— Здесь.

Я подошёл. На пыли между двумя выступами виднелся знакомый по форме, но заметно меньший след: лапа с раздвоенной отметиной в центре, будто копыто спрятали внутрь хищной ступни. Размером он был не с тарелку, а примерно с мою ладонь. Торвальд присел рядом.

— Не он.

— Молодой? — спросил Рик.

Ларс провёл пальцем по краю.

— Похоже.

— Ты знал, что есть молодые?

Он покачал головой.

— Слышал истории. Не видел.

— А я думал, наш Рогач один такой.

— Он один такой, — сказал Торвальд. — Но это не значит, что он единственный рогач в лесу.

— Великолепно. Значит, у легендарного чудовища есть родственники.

— Ты тоже чей-то родственник, — заметил я.

— И это не делает мою семью чудовищами.

Грета перевела внимание на Бьорна. Тот помолчал.

— Всю семью.

Вениамин прыснул. Ларс поднялся.

— Ещё один след.

Второй след оказался левее, затем нашёлся третий, и через несколько минут стало ясно: здесь прошёл не один зверь, а три или, может быть, четыре. Все были мельче Хозяина, но достаточно крупные, чтобы желание встретиться с ними в узком проходе резко уменьшилось. Отпечатки уходили к основанию холма, запах дикого мёда усиливался, и теперь его чувствовал уже не только я. Грета первой остановилась и втянула воздух.

— Сладко.

— Значит, я не схожу с ума.

— Это ещё ничего не доказывает.

— Спасибо.

— Всегда пожалуйста.

Бьорн провёл языком по губам.

— И мясом пахнет.

Я тоже почувствовал запах: не кровь, а сырость, земля, старая шерсть, камень и слабая сухая минеральная нота — соль. Её было немного, но она здесь присутствовала. Я отметил это и не стал разворачивать расследование: после последних дней хотелось освоить ещё один полезный навык — не превращать каждую крупицу соли в международный заговор. У подножия холма кусты росли плотной стеной; Ларс раздвинул ветви и показал тёмный провал пещеры.

Вход оказался широким, низким и частично скрытым корнями. Земля перед ним была вытоптана, на камнях виднелась чёрная шерсть, а на одном кусте застрял короткий роговой отросток, словно кто-то чесался о ветку и оставил кусочек оболочки. Бьорн тихо сказал:

— Логово.

Торвальд поднял руку, и все замерли. Изнутри донеслось не рычание, а тяжёлое сопение, затем скрежет когтей по камню. Я медленно снял рюкзак; сковорода осталась внутри, и Грета, заметив это, ничего не сказала — мне даже понравилось, что не пришлось объяснять. Вместо неё я достал короткую лопату, оставшуюся после встречи с гномами: удивительно универсальная вещь — и землю копает, и Чеснокрылов убивает, и спасает достоинство повара, которому запретили использовать рабочую сковороду как щит. Бьорн посмотрел на неё.

— Серьёзно?

— Я обещал сковороде.

— Ты обещал сковороде.

— Не суди наши отношения.

— Даже не пытаюсь.

Торвальд оглядел вход.

— Внутрь не лезем.

Это порадовало.

— Выманиваем?

— Да.

Ларс уже доставал стрелу.

— Ветер от нас к пещере.

— Значит, знают, что мы здесь, — сказал Торвальд. — Отходим на открытую площадку. Бьорн слева. Грета справа, без резких движений плечом. Вениамин — огонь только по команде. Рик рядом с Антоном.

— Опять, — пробормотал Рик.

— Тебе не нравится?

— Мне начинает казаться, что это самая опасная должность.

— Учишься быстро.

После третьего камня из пещеры вылетел молодой рогач — «молодой» только в сравнении с Хозяином: размером с крупного быка, с короткими рогами и тяжёлыми передними лапами. Следом показался второй, а из глубины донеслось сопение третьего.

— Три, — сказал Ларс.

— Вижу, — буркнул Бьорн. — Не ослеп в болоте.

Мы приняли их на открытом месте. Первый пошёл на Торвальда, второй — на Бьорна, третий прорвался к нам с Риком. Лопата выдержала удар рога лучше моей руки; Рик заставил зверя повернуться ножом, а я плашмя сбил ему морду и направил в дерево.

— Лопата работает! — крикнул я.

— Я тебе говорил! — отозвался Бьорн.

— Ты не говорил!

— Надо было догадаться!

Вениамин по команде Торвальда положил огонь не в шерсть, а перед лапами. Рогач ушёл от жара прямо под стрелы Ларса. Второго Бьорн добил топором. Последний попытался выбрать раненую Грету, но она не стала состязаться с ним в силе: коротким движением заставила повернуть голову, ушла за камень и открыла бок Торвальду. Копьё вошло под основание шеи. Через несколько секунд всё закончилось.

Мы стояли среди трёх туш и тяжело дышали. Грета первой проверила повязку на плече, потом мою лопату.

— Неплохо.

Бьорн хмыкнул: — Нормальный инструмент.

— Это всё ещё лопата.

— Повар, не придирайся к оружию, которое переживает тебя.

Торвальд уже осматривал рога: — Молодые. Года три, если старые описания не врут.

Все невольно посмотрели в сторону леса. Взрослый Хозяин у топи был совсем другого масштаба.

— Молодой, — сказал он.

— Очень бодрый молодой, — отозвался я.

— Года три, не больше. Если старые описания не врут.

— Ты уверен?

— По рогам.

Короткие, ещё не полностью разветвлённые отростки и правда выдавали молодого зверя.

— А взрослый тогда что?

Торвальд поднял взгляд на лес, но никто не ответил: все видели взрослого Рогача у топи, и сравнение нам не нравилось. Ларс тем временем подошёл к пещере.

— Внутри тихо.

— Проверяем, — сказал Торвальд. — Сначала я и Ларс.

— Я с вами, — сказала Грета.

Он посмотрел на её плечо.

— Нет.

— Я вижу в темноте лучше Антона.

— Это невысокая планка, — сказал я.

— Спасибо за поддержку.

— Всегда пожалуйста.

Торвальд всё-таки взял её третьей, но приказал держаться позади. Мы с Бьорном остались у туш, а Вениамин сел на камень и потёр ладони.

— Я опять не поджёг лес.

Бьорн кивнул.

— Хорошо.

Веня подождал.

— И всё?

— Хочешь медаль?

— Нет.

— Палатку?

— Вообще-то да.

— Тогда копи.

— Я спас тебе жизнь несколько раз.

— Именно поэтому я ещё разговариваю с тобой бесплатно.

Рик прыснул. Вениамин посмотрел на меня.

— Антон.

— Не вмешиваюсь.

— Ты мой друг.

— Поэтому не вмешиваюсь. Это воспитательный момент.

Бьорн удовлетворённо кивнул, а через несколько минут позвал Торвальд. Внутри пещера оказалась глубже, чем казалась снаружи: проход быстро расширялся, потолок поднимался, вдоль стен тянулись сухие уступы, и хотя где-то в глубине капала вода, под ногами почти не было сырости. Запах дикого мёда стоял густой — не сладкий в обычном смысле, а терпкий и тёплый, с примесью крови, шерсти и мокрого камня. На стенах поблёскивали тонкие белые полосы старой, грязной соли, перемешанной с породой. Бьорн провёл по одной пальцем.

— Вот почему они здесь.

— Может быть, — ответил я.

— Опять «может быть».

— Привыкай. Мне без Книги теперь приходится быть скучным и осторожным.

Он покосился на рюкзак.

— Она совсем?

— Молчит.

Бьорн не стал шутить, только кивнул, и это почему-то помогло. В дальней части пещеры лежала старая подстилка из веток, шерсти и сухой травы. Судя по размеру, звери действительно жили здесь какое-то время. Отдельно, у стены, были кости. Человеческих среди них не было: в основном оленьи, пара кабаньих и один череп какой-то крупной птицы. Рик присел.

— Они едят мясо.

— Ты только сейчас заметил, что лапы у них не оленьи? — спросил Бьорн.

— Я надеялся на сложный характер.

— У тебя тоже сложный характер. Ты мясо ешь.

— Справедливо.

Я рассматривал кости и понимал, что главное открытие не в хищной природе молодых Рогачей — это мы и так могли предположить. Важнее было другое: они жили группой, трое, а может, когда-то и больше, тогда как взрослый Хозяин держался один. Значит, перед нами не единственное чудовище, однажды возникшее из леса, а редкий, странный, хищный вид — и один старый зверь, который почему-то стал совсем другим.

— Торвальд.

Он подошёл.

— Если эти молодые обычные для своего вида…

— То наш старик необычный даже среди них.

— Да.

Он посмотрел на кости.

— Я всегда это знал.

— Знал или чувствовал?

Торвальд помолчал.

— Чувствовал.

Честно — похоже, сегодня вообще был день таких ответов. Грета уже вернулась к выходу.

— Сначала разделываем, пока туши тёплые.

— Сначала разделываем, пока тёплые, — сказала Грета, и философия закончилась.

Она сразу распределила работу. Рику — таз и ткань. Вениамину — чистая вода и инструменты, без магии. Бьорну с Торвальдом — шкура и тяжёлые части. Мне — нож. Себе Грета оставила самое опасное: смотреть, куда я им лезу.

— Первый разрез по животу. Медленно. И если увидишь что-то непонятное — не геройствуй ножом, зови.

Под шкурой оказалось плотное тёмно-красное мясо, а между мышечными пучками проступили тонкие серебристые прожилки. Я замер. Не потому, что увидел их впервые.

— Чёрт. Я это уже видел.

Грета тоже узнала рисунок. В коптильне, ещё до похода, Торвальд принёс мне кусок «мяса оборотня» с такой же серебряной сетью. Теперь перед нами лежало уже не чужое название из контракта, а нормальное доказательство: тот кусок действительно был от молодого рогача.

— Тот же вид, — сказал я. — Теперь уже не только со слов Бруни.

— Здесь — рогач, — сказал Торвальд. — В городском реестре всё равно напишут «оборотень».

Бьорн фыркнул: — Городским лишь бы слово пострашнее поставить и цену повыше.

Этого объяснения наконец хватило, чтобы исходный заказ перестал висеть где-то отдельной бумажкой. Перед нами лежал тот же тип зверя, мясо которого Грета уже учила меня резать в городе. Только теперь у меня была целая туша и гораздо меньше желания изображать эксперта.

Чутьё подтвердило главное: серебристую сеть лучше не рвать без необходимости. Почему — не объяснило. Грета не потребовала красивой теории.

— Значит, обходим. По естественным швам. Антон режет, я командую. Рик — спрашиваешь прежде, чем выбросить хоть что-то.

— Сердце?

— Оставляем.

— Печень?

Грета осмотрела: — Чистая. Берём.

— Лёгкие?

— Нет.

Бьорн уже открыл рот.

— Если хочешь — понесёшь сам.

— Лёгкие внезапно стали бесполезными.

Через час лучшие куски, сердце, часть печени и жир лежали отдельно. Шкуры и рога забрали как доказательство добычи; всё, что семеро раненых людей не могли унести, Торвальд велел сложить в холодном кармане пещеры и закрыть камнями.

На самые ценные свёртки я наложил Консервацию. Магия легла ровно, без подсказки Книги. Радостнее от этого не стало, зато стало спокойнее: молчание Книги больше не означало, что я обязан остановиться.

— Сырым не вздумай.

— Я похож на идиота?

Все вокруг замолчали. Я огляделся.

— Ненавижу вас.

Бьорн кивнул.

— Значит, похож.

— Спасибо.

Небольшой костёр развели у входа. Вениамин предложил огонь, но я попросил только быстро прогреть камни.

— Без фокусов.

— Я умею без фокусов.

Бьорн кашлянул. Веня посмотрел.

— Уже умею.

— Вот так точнее.

Выбрали плоский камень без трещин, хорошо прогрели и отодвинули от прямого огня. Для еды я срезал тонкий ломоть поперёк волокон — здесь поперёк, чтобы укоротить мышечные волокна. Сложных маринадов не хотелось: зачем прятать вкус, если достаточно крошечной щепоти соли? Бьорн смотрел с подозрением.

— Даже чеснока не будет?

— Нет.

— У тебя есть Чеснокрыл.

— И?

— Он же для этого.

— Он для тех случаев, когда ингредиенту надо помочь.

— А этому?

Я положил мясо на горячий камень. Оно зашипело, запах поднялся сразу, и все замолчали: дикий мёд теперь ощущался по-настоящему — не липкой сладостью, а тёплой цветочной нотой, словно рядом вскрыли соты, смешанные с дымом, мясным соком и чем-то травяным. Жир по краю ломтика стал прозрачным и заблестел, а серебристая прожилка внутри сначала засветилась ярче, затем медленно потускнела до мягкого перламутрового блеска. Я перевернул мясо; вторая сторона быстро схватилась корочкой, и никакого масла не понадобилось — собственного жира хватало.

— Пахнет… — начал Вениамин.

— Не говори, — попросил Бьорн.

— Почему?

— Я голодный.

— Мы все голодные.

— Я профессионально.

Через пару минут ломтик был полностью готов — не «с кровью ради красоты» и не «чуть прихватил и надеюсь на магию», а действительно готов. Я снял его с камня и дал отдохнуть, пока Бьорн издавал звук, полный личного страдания.

— Пять минут.

— Мясу нужно отдохнуть.

— Оно уже мёртвое.

— Поэтому и не торопится.

Грета усмехнулась.

— Наконец-то кто-то объяснил ему понятным языком.

Я разрезал ломтик на семь маленьких кусочков.

— Сначала совсем немного.

— Почему? — спросил Рик.

— Потому что мы впервые едим магического хищного рогатого зверя, мясо которого светится.

— Когда так говоришь, звучит разумно.

— Я стараюсь.

Торвальд взял кусок последним, и попробовали мы почти одновременно. Первым пришло не сладкое ощущение, а тепло: мясо оказалось плотным, но удивительно нежным, напоминало хорошую насыщенную дичь с лёгкой железистой нотой, после которой раскрывался мёд — не сахар и не сироп, а цветочный след, сразу уходящий в травяную горечь. На языке осталось слабое покалывание, иначе как магией я его назвать не мог; тёплая волна прошла по горлу и растворилась в груди. Я машинально сжал правую ладонь: боль не исчезла и рана не исцелилась, но на несколько секунд словно кто-то убавил громкость. Грета медленно пошевелила раненым плечом, и я сразу сказал:

— Не надо.

Она остановилась.

— Я только проверила.

— И?

— Теплее.

Бьорн потёр место укуса на руке.

— У меня ничего.

— Ты и так уже почти здоров.

— Значит, мясо работает избирательно.

— Или ты слишком упрямый для магии.

— Вот это вероятнее.

Торвальд прожевал и долго молчал.

— Слухи не совсем пустые.

— Это ещё не лекарство, — сказал я.

— Я знаю.

— И не доказательство, что мясо взрослого будет лечить сломанные кости и возвращать молодость.

Бьорн вздохнул.

— Ты стал скучным.

— Книга молчит. Кто-то должен.

Уголок её рта дрогнул в тёплой улыбке.

— Неплохо справляешься.

— Скучать?

— Думать.

— Не привыкну.

Рик поднял свой кусочек к свету.

— Серебро исчезло.

Я присмотрелся: в сыром мясе тонкая прожилка была заметна хорошо, а после готовки от неё остался лишь едва различимый перламутровый след.

— Значит, жар меняет магию, — сказал Вениамин.

— Или структуру, в которой она держится, — ответил я.

Он сразу оживился.

— А если нагреть сильнее?

— Нет.

— Я только спросил.

— Ты маг огня. С тобой полезно отвечать заранее.

Веня посмотрел на Бьорна.

— Это твоя фраза.

— Хорошая фраза.

— Ты её украл.

— Я гном. Мы называем это «взял в долговременное пользование».

Рик рассмеялся, даже Торвальд улыбнулся, а я приготовил ещё несколько ломтиков — не пир, а пробу, потому что нам нужно было понять мясо, а не наесться так, чтобы потом лежать возле пещеры и ждать, когда Хозяин придёт выяснять, кто съел его родственников. Эта мысль испортила аппетит ровно настолько, чтобы я не просил добавки. Когда со схроном закончили, Ларс ушёл проверить дальний карман пещеры и вернулся довольно быстро.

Запах жареного мяса тем временем уже выбрался из пещеры. Дикий мёд, дым и горячий жир тянуло между деревьями так далеко, что мне стало неуютно от одной мысли, кто ещё способен это учуять. У входа один раз шевельнулись кусты, сверху коротко свистнула птица, затем всё снова разошлось на обычные лесные звуки. Ничего к нам не вышло. Но я впервые по-настоящему подумал, что в этом лесу приготовленная еда пахнет дальше, чем нам хотелось бы.

Со схроном закончили быстро: лучшие куски молодых рогачей ушли под Консервацию, рога связали отдельно, остальное закрыли в холодной части пещеры камнями. Ночевать рядом с тремя разделанными тушами Торвальд отказался без обсуждения. Мы вышли на склон, и Ларс почти сразу поднял руку.

Хозяин стоял выше нас на гребне, между двумя тёмными соснами. Не бросался и не прятался. Сначала он втянул воздух в сторону пещеры, потом подошёл к старому стволу с глубокими царапинами и одним движением передней лапы сорвал полосу коры. Потёрся о свежую древесину боком, оставив чёрную шерсть, и только после этого посмотрел вниз на нас. Запах дикого мёда дошёл даже без Чутья.

Ларс чуть сместился, пытаясь получить чистую линию для выстрела. Рогач мгновенно развернулся грудью к нему и опустил рога. Торвальд коснулся лука следопыта.

— Не надо.

Мы остановились. Зверь тоже. Потом Бьорн сделал шаг к тропе, ведущей глубже на северо-восток, и Хозяин снова сместился — ровно настолько, чтобы оказаться между нами и этим направлением. Никакой атаки. Никакой загадочной церемонии. Он отмечал границу и следил, чтобы чужие понимали её правильно.

Мы ушли ниже по склону, не приближаясь к нему. Хозяин не преследовал. Когда расстояние выросло, он ещё раз обнюхал воздух со стороны пещеры и пошёл параллельно нам между деревьями, пока не исчез за каменной грядой. Торвальд посмотрел туда, где мелькнула последняя чёрная шерсть:

— Патрулирует.

Ларс кивнул. Я вспомнил серый камень у топи, исцарапанную кору и десятки его следов. Возможно, всё это время мы называли «ведением» то, что для Хозяина было обычным обходом владений.

Ночлег нашли у ручья уже в сумерках. Молодого рогача на ужин я не тронул: пробный ломтик и так показал достаточно — усталость отступала, раны оставались. Грета, осторожно разминая плечо, сформулировала проще: — Сначала зверь. Потом добыча. Потом ингредиент. Перепутаешь порядок — начнёшь халтурить ещё до кухни. Я пообещал запомнить. За спиной оставалось логово молодых, впереди — территория старого Хозяина. Книга молчала. Впервые взрослый Рогач казался не легендой с тайным планом, а очень умным зверем, чьи правила мы только начали понимать.

СТАТУС АНТОНА

Без изменений.

ЗАПИСЬ КНИГИ: недоступна.

Глава 9. «Ночь перед Чёрным Деревом»

Ночь перед бурей началась с того, что никто не хотел признавать её бурей. Со стороны всё выглядело как обычный лагерь у ручья. Костёр горел ровно, вода журчала между камнями, мясо молодого рогача лежало под Консервацией и никого не пыталось убить, что уже выгодно отличало его от прежнего владельца. Торвальд проверил подходы, Ларс прошёл круг ещё раз, Бьорн нашёл самый большой камень и объявил его своим креслом, а Вениамин сел так близко к огню, будто собирался всю ночь объяснять ему теорию правильного горения.

Если не смотреть в сторону леса, не вспоминать свежий след Хозяина и не замечать, как Торвальд каждые несколько минут поднимает взгляд на темноту между деревьями, получался почти нормальный вечер. Почти.

Бьорн объявил, что снова голоден. Вместо второго ужина я поставил воду с травами Магды и каплей скального мёда. Первая кружка получилась такой горькой, что гном посмотрел на меня как на предателя; я добавил ещё мёда, и мир внезапно не рухнул. Иногда профессиональный рост состоит в том, чтобы вовремя признать очевидное.

Пока остальные пили, я пересчитал припасы. После змей, волков и топи рюкзаки заметно похудели. Рик помог разложить свёртки с мясом молодого рогача и сам выбрал меньший на ближайший день, оставив большой тому, кому завтра окажется хуже всех. Бьорн немедленно объявил себя самым достойным усиленного пайка по признаку бороды. Вениамин потрогал подбородок и признал поражение.

Большой свёрток я убрал обратно. Завтра еда могла понадобиться не ради вкуса, а чтобы кто-то сделал ещё десять шагов, поднял оружие или просто не свалился от усталости. За пределами круга света ручей спорил с камнями, ночная птица щёлкнула дважды — обычные звуки, которые почему-то успокаивали сильнее отвара.

Торвальд сидел напротив огня, положив копьё вдоль колен, и впервые не занимался ничем полезным: не точил наконечник, не проверял ремни, а просто смотрел в пламя. Для него это почти тянуло на истерику. Я взял кружку, сел рядом, но он даже не повернул головы.

— Горький.

— Уже вторая версия.

— Первая была хуже?

— Намного.

Мы молчали под ровный треск огня и далёкий плеск воды в ручье, пока между холмами постепенно спускалась ночная прохлада.

— Завтра, — сказал Торвальд.

Одно слово. Но я понял.

— Думаешь, уже совсем близко?

— Он сам показал, что близко.

Торвальд провёл большим пальцем по древку копья.

— Десять лет я думал, что скажу себе, когда снова окажусь на его следе.

Я ждал продолжения.

— И?

— Ничего умного.

Вот это прозвучало настолько неожиданно, что я повернулся к нему. Торвальд едва заметно усмехнулся.

— Я представлял, что буду уверен. Что пойму: вот теперь готов. Что десять лет чему-то научили. А сейчас думаю только о том, кого поставить слева, если он атакует из оврага, хватит ли Ларсу стрел и сможет ли Бьорн нормально держаться на ногах.

— Вполне разумные мысли.

— Не те, которые я представлял.

— Это потому, что в представлениях обычно никто не хромает, не ругается и не сушит носки над магами.

Торвальд тихо фыркнул.

— Возможно.

Потом снова стал серьёзным.

— Завтра мы можем встретиться с ним лицом к лицу.

— Можем.

— И если я в какой-то момент забуду про остальных ради него… останови меня.

Я ответил не сразу: просьба значила куда больше, чем звучала. Торвальд десять лет жил этой охотой и теперь сам признавал, что не до конца доверяет собственному решению.

— Остановлю.

— Даже если придётся ударить.

— У меня сковорода сломана.

— Лопатой, — уточнил Торвальд.

— Хорошо. Но потом не жалуйся, что повар испортил тебе героический момент.

Торвальд протянул руку. Я пожал.

— Я верю вам, — сказал он. — Поэтому и дошёл сюда снова.

Он сказал это коротко, без речей, поэтому слова легли тяжелее любой клятвы.

— Мы рядом, — ответил я. — Но завтра никто не идёт один. Даже ты.

Бьорн к тому времени действительно уснул сидя: голова медленно опускалась на грудь, затем он вздрагивал, просыпался, делал вид, что просто задумался, и через минуту всё повторялось. Вениамин несколько минут наблюдал за ним, но будить не рискнул.

Грета поднялась.

— Всё. Лечить это бесполезно.

— Я говорил, — напомнил я.

Она подошла ко мне и чуть качнула пустой кружкой.

— За водой.

В котелке воды ещё хватало. Грета подняла бровь.

— Очень нужна вода.

— Срочно.

— Немедленно.

— Тогда я обязан помочь.

Бьорн не открыл глаз.

— Возьмите большой котелок.

Я метнул в него тряпку. Он поймал её не глядя.

— Спит он.

— Жду, — напомнил Бьорн.

Мы ушли к ручью, но далеко отходить не стали: Торвальд всё равно не разрешил бы, да и после последних дней у меня наконец выработалось здоровое уважение к кустам, из которых может выйти что угодно — от волка до летающего чеснока. Ручей проходил между двумя низкими каменными выступами; над деревьями висела луна, а на воде лежала рваная серебряная дорожка. Костёр отсюда почти не был виден, лишь иногда между стволами вспыхивал красный отблеск. Грета присела у воды и опустила кружку.

— Ну? — спросил я.

— Что?

— Вода.

— Набирается.

— Очень медленно.

Она посмотрела на кружку. Та давно была полной.

— Странная посуда.

— Магическая.

— Конечно.

Грета села на плоский камень у воды, я устроился рядом, и некоторое время мы просто молчали — без неловкости. После всего, что случилось за последние дни, это было неожиданно приятно: не требовалось объяснять, почему болит рука, спрашивать, почему она бережёт плечо, или притворяться, будто завтра будет обычный день. Первой тишину нарушила Грета.

— Боишься?

— Очень.

Она повернула голову.

— Быстро.

— Что?

— Обычно ты сначала говоришь какую-нибудь глупость.

— Я устал.

— Значит, действительно страшно.

Я усмехнулся.

— Боюсь не самого Рогача.

— Врёшь.

— Хорошо. Его тоже. Видела размеры следа?

— Видела.

— Но больше боюсь, что завтра кто-нибудь из нас сделает одну ошибку. Одну. И всё.

Грета посмотрела на воду.

— Это было всегда.

— Раньше я как-то не чувствовал ответственности за весь отряд.

— Ты и сейчас не отвечаешь за нас вместо нас.

— Знаю.

— Точно?

— Учусь.

— А ты?

Грета долго смотрела на воду.

— Я боюсь оказаться той, кого всё время надо вытаскивать.

— Из-за плеча?

— Не только. Я слишком долго доказывала в гильдии, что могу держать нож, таскать тушу и работать не хуже любого мужика. А последние дни мне всё время говорят: «сядь», «не лезь», «дай помогу». Иногда правильно говорят. От этого только хуже.

Я уже собирался возразить, но она продолжила:

— Головой я понимаю, что помощь — не унижение. А внутри всё равно бесит, когда рука не делает то, что должна.

— Поэтому в топи ты сначала пыталась выбраться сама?

— Я потом попросила жердь. Считай, расту.

Она сказала это сухо, почти привычно, но пальцы на камне рядом с моей рукой сжались сильнее.

Она положила ладонь на камень между нами, совсем рядом с моей. Мы уже держались за руки раньше — у ворот, в коптильне, у костра, — и обычно в этом не было ничего сложного. Сейчас же простой жест почему-то весил больше: завтра кто-то из нас мог не вернуться. Я накрыл её ладонь своей. Грета не отдёрнулась; пальцы у неё были тёплые, грубые от работы, на костяшках — мелкие шрамы. Никакой сказочной нежности, просто рука живого человека, которого я слишком хорошо научился бояться потерять. Сердце от этого забилось сильнее, чем когда на меня прыгнул волчий вожак.

— Это отвар? — спросила Грета.

— Что?

— Сердце у тебя сейчас наружу выпрыгнет.

— Ты слышишь?

— Ты сидишь в полуметре.

— Прекрасно.

— Чувствую нежность.

— Я стараюсь.

Она едва заметно улыбнулась, но почти сразу посерьёзнела.

— Антон.

— Да?

— Если завтра станет плохо, не лезь за мной под рога.

Я уже открыл рот.

— Нет. Сначала дослушай.

Пришлось закрыть.

— Если сможешь помочь — помогай. Если не сможешь — не умирай рядом только потому, что решил, будто так красивее.

— У меня вообще редко получается красиво.

— Я заметила.

— Особенно с котлами.

— И с крышами.

— И с лопатами.

— И с девушками.

Вот тут я замолчал. Грета чуть сильнее сжала мои пальцы.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Хотелось сказать ей что-то нормальное и красивое — такое, что потом можно вспоминать лет через двадцать и не испытывать желания утопиться в ближайшем ручье. В голове не нашлось ничего, и я решил не заменять отсутствие красивых слов длинными.

— Я тебя люблю.

Вот и всё: три слова, прозвучавшие тише ручья. Грета замерла. Я тут же понял, что можно было всё-таки начать с чего-нибудь попроще. Например: «Мне нравится твоя новая повязка». Или: «Спасибо, что не дала мне умереть уже раз пять». Или вообще промолчать и прожить спокойную жизнь одинокого владельца сломанной сковороды.

— Я не с первого дня, — добавил я, потому что мозг в критической ситуации всегда готов помочь окончательно добить момент. — В первый день я в основном боялся твоих ножей.

Уголок её рта дёрнулся.

— Правильно делал.

— Потом стало хуже.

— Почему?

— Я перестал бояться ножей.

— Это действительно ошибка.

Мы оба улыбнулись. И только после этого Грета ответила:

— Я тоже тебя люблю.

Без слёз и дрожащего голоса — просто сказала, как человек, который давно принял решение и не видел смысла украшать его кружевами. Потом добавила:

— Даже когда ты идиот.

— Это почти всегда.

— Я знаю.

— Тогда особенно ценно.

— Тогда помолчи.

— Молчу.

Я действительно замолчал. Грета придвинулась ближе и коснулась пальцами моей щеки. Я наклонился, и мы поцеловались осторожно — не впервые, но впервые после сказанного вслух. Когда мы отстранились, она не ушла совсем и поцеловала меня снова — дольше и теплее.

От неё пахло дымом, травами и совсем немного кровью из-под свежей повязки. У меня, вероятно, чесноком, потом и тем же отваром. Ни один менестрель не стал бы сочинять об этом балладу. И хорошо. Мне не нужна была баллада — мне нужна была она. Наши лбы всё ещё соприкасались.

— Ну? — спросила Грета.

— Что?

— С девушками всё ещё плохо?

— Нужно больше данных.

Она тихо рассмеялась, я тоже — и тут лес за её спиной взорвался рёвом, не где-то за холмами, а прямо здесь, за кустами на другом берегу ручья. Звук ударил в грудь, вода дрогнула, с камня возле моей ноги посыпалась мелкая крошка. Грета одним движением оттолкнула меня и выхватила нож, а я вскочил так резко, что едва не сел обратно в ручей.

— Данные собраны, — выдохнул я.

— Не сейчас.

— Понял.

Кусты напротив качнулись: за ними прошло что-то большое. Самого тела я не увидел, только на мгновение между листьями мелькнуло нечто тёмное выше человеческой головы, а затем ударил сильный свежий запах дикого мёда. Хозяин. Из лагеря уже неслись шаги.

— Антон! — крикнул Торвальд.

— Здесь!

Грета встала рядом, почти касаясь меня плечом.

— Он был рядом.

— Похоже.

— Очень рядом.

— Спасибо, я заметил.

Она быстро посмотрела на меня.

— Не это.

Значит, он не просто прошёл где-то рядом, а подошёл к самому лагерю, к нам, и рявкнул только после того, как мы перестали обращать внимание на лес.

— Думаешь, слушал? — спросил я.

Грета помолчала.

— Думаю, если он настолько умный, как нам кажется, у него ужасное чувство момента.

Я не удержался от улыбки. Первым к ручью выскочил Торвальд, следом Ларс; Бьорн бежал чуть медленнее, но уже с топором, Вениамин держал ладони перед собой, а Рик замыкал строй.

— Где? — коротко спросил Торвальд.

Грета указала ножом.

— Там.

Ларс сразу перебрался через ручей по камням.

— Не один, — сказал Торвальд.

— Я с ним, — ответил Рик.

— Нет. Ты остаёшься.

Сам Торвальд перешёл следом. Мы ждали минуту, потом вторую, но лес снова стал тихим: ни второго рёва, ни треска веток — ничего. Торвальд и Ларс вернулись через несколько минут.

— След есть, — сказал Ларс.

— Свежий?

Ларс поднял бровь.

— Он стоял в десяти шагах от вас.

Бьорн медленно перевёл взгляд с меня на Грету, а потом обратно.

— Вы за водой ходили?

— Да.

Он посмотрел на две полные кружки, которые всё ещё стояли на камне.

— Очень долго набирали.

Вениамин сначала смотрел непонимающе, потом покраснел; Рик тем временем отвернулся, явно пытаясь не улыбаться. Грета спокойно подняла кружку.

— Течение слабое.

Бьорн прислушался к ручью. Вода шумела бодро.

— Конечно.

— Бьорн, — предупредил я.

— Молчу.

Продержался он до следующего вдоха.

— Просто рад, что Хозяин тоже оценил.

Грета сделала шаг к нему. Бьорн мгновенно отступил за Вениамина.

— Раненых не бьют!

— Ты уже здоров.

— Я передумал.

Даже Торвальд коротко рассмеялся. Напряжение немного отпустило, но след Рогача никуда не делся и оставался совсем рядом. Ларс присел у границы света и внимательно осмотрел землю.

— Он ушёл вверх по ручью.

— Далеко? — спросил Торвальд.

— Пока не знаю.

— Ночью не идём.

Никто не спорил, даже я. Ещё несколько дней назад наверняка заявил бы, что след свежий и его надо брать, пока не остыл; теперь перед глазами стояли рана Греты, нога Рика, серое лицо Бьорна после яда, пустые ладони Вениамина после волчьей засады и молчащая в рюкзаке Книга.

— Утром, — сказал я.

Торвальд кивнул.

— Утром.

Мы вернулись к костру, усилили дежурства и больше никого не отпускали одного. Ларс сделал ещё один круг, Торвальд проверил направление следа и положил рядом копьё. Я сел на своё место, а Грета устроилась рядом, так что наши плечи соприкасались.

Я налил остатки отвара, выскреб в него последние ложки мёда и раздал всем ещё по половине кружки. Грета взяла свою и тихо сказала:

— Завтра?

— Завтра.

— Жалеешь?

— О поцелуе?

— О том, что сказал.

Сомнений не было.

— Нет.

Она кивнула.

— Хорошо.

— А ты?

— Я не говорю того, о чём потом жалею.

— Никогда?

— Иногда говорю. Но не это.

Я улыбнулся, и она осторожно толкнула меня плечом, стараясь не задеть раненое.

— Спи.

— А если он вернётся?

— Тогда разбудим.

— Как же спокойно стало.

— Для этого был отвар.

За темнотой, совсем близко, был Чёрный Рогач, который мог выйти к нам, напасть или снова оставить след и исчезнуть. Я не знал, чего он хочет, почему столько раз не нападал, хотя мог, и что ждёт нас утром, а рядом впервые не было голоса, способного хотя бы язвительно сообщить, насколько всё плохо. Ладонь легла на рюкзак и тут же вернулась на колено.

— Ладно, — тихо сказал я. — Завтра сам.

Грета услышала, но ничего не спросила и просто накрыла мою руку своей. За ручьём хрустнула ветка — все мгновенно подняли головы, но больше ничего не произошло.

На несколько минут наш лагерь стал просто лагерем: не последней стоянкой и не местом перед легендарной охотой, а обычным костром, возле которого сидели семеро уставших спутников. Но стоило мне закрыть глаза, как рёв отзывался где-то в груди. Завтра мы пойдём по свежему следу Хозяина, и на этот раз я уже не мог притворяться, будто это очередной заказ.

* * *

Утро пришло серым и сырым. Спали все плохо, поэтому никто не пытался изображать начало великой охоты: сухой хлеб разделили поровну, повязки подтянули, воду долили. Грета берегла плечо, Рик заметно хромал, а мои рёбра и ладонь дружно напоминали, что героизм плохо заменяет сон.

Торвальд и Ларс вернулись от ручья ещё до конца завтрака. След Хозяина был свежим и уходил на северо-восток, к Чёрному Дереву. Никто больше не говорил, что зверь нас зовёт или ведёт: был след, было направление, всё остальное оставалось догадками.

— Дальше это не переход, — сказал Торвальд. — Идём по его следу как в бой. Не растягиваться. За находкой в одиночку не уходить. Любую остановку сначала проверяет Ларс.

Мы собрали лагерь без обычных перепалок. Горсть муки я убрал глубже в рюкзак: на еду её почти не хватало, зато на Тесто — возможно. Через несколько минут знакомый след Хозяина уже лежал перед нами.

След Хозяина нашли сразу за ручьём. В мягкой земле темнел знакомый отпечаток с длинными когтями и раздвоенной отметиной в центре. Дальше он тянулся вдоль воды, потом ушёл между камнями. Ларс шёл первым, но теперь я уже и сам иногда замечал, где прошёл Рогач: примятый мох, шерсть на шершавой коре, сдвинутый камень. Чутьё повара добавляло то, чего глаз не видел, — слабый запах дикого мёда, влажной шерсти и чего-то минерального, почти железного.

Первые полтора часа прошли слишком спокойно. Это не успокаивало, а наоборот, заставляло вслушиваться в каждый хруст. Лес менялся. Исчезла мягкая болотная земля, под сапогами всё чаще попадался камень, а между деревьями поднимались низкие серые гряды. Корни здесь цеплялись за скалы, как пальцы за край стола, и несколько раз нам приходилось обходить целые стены из переплетённых стволов. Рогач обходами не пользовался. Его след проходил там, где мне пришлось бы сначала спросить разрешения у собственной спины.

Я в очередной раз переступал через корень толщиной с Бьорново бедро, когда Чутьё внезапно кольнуло неприятной металлической нотой. Не запахом крови, не железом оружия за спинами, а чем-то старым, влажным и спрятанным под землёй. Я остановился так резко, что Вениамин едва не ткнулся мне в рюкзак.

— Стойте.

Торвальд сразу поднял кулак. Все замерли.

— Что? — спросил Ларс.

Чутьё зацепилось за ржавчину под запахом мокрой земли. Ларс расчистил листья — поперёк старой тропы тянулась почти сгнившая ловушка с кольями. Хозяин обходил её давно и уверенно: старые отпечатки шли вдоль края, будто зверь включил железо в собственную карту леса.

Один свежий след сперва показался другим: четыре глубоких когтя и вытянутая пятка без знакомой раздвоенной отметины. Ларс снял камень с края отпечатка и расчистил грязь. Под ним проявилась половина той самой центральной вилки.

— Его, — сказал он. — Передняя лапа. На склоне поставил боком.

Торвальд кивнул.

— Запомнили. Не разводим двух чудовищ из одной лапы.

Ловушку обошли широкой дугой и пошли дальше. Рик всё чаще переносил вес на здоровую ногу, но пока держался сам.

Мы сели у поваленного бука. Я проверил Рикову повязку: кровь не проступила, кожа вокруг пореза была горячей, но не воспалённой.

— Терпимо? — спросил я.

— Да.

— Это ответ человека, которому действительно терпимо, или ответ человека, который не хочет, чтобы его оставили?

Рик помолчал.

— Первое. Почти.

— Уже лучше.

Он усмехнулся.

— Ты теперь всех лечишь вопросами?

— Нет. Иногда ещё кормлю.

Бьорн, сидевший рядом, немедленно поднял голову.

— Кого кормят?

— Никого.

— Тогда нечего произносить это слово вслух.

Перед выходом я заставил всех выпить воды и раздал по маленькому кусочку сохранённого мяса молодого рогача. Не ради вкуса и не как новое блюдо: просто тонкие ломтики, быстро прогретые на камне у короткого огня Вениамина, чтобы снять сырой холод. От мяса по телу разошлось знакомое мягкое тепло, боль в ладони немного отступила, Грета перестала так заметно беречь плечо, а Рик после нескольких минут встал увереннее. Эффект был слабый и временный — ровно то, что нам сейчас требовалось. Чудес не случилось, зато идти стало легче.

— Вот, — сказал Бьорн, доедая свой кусок. — Нормальная медицина.

— Вчера ты называл меня самоубийцей.

— Одно не отменяет другого.

Через час путь перерезал свежий овраг. Обход означал потерять полдня, а два упавших ствола давали плохой, но единственный быстрый мост. Торвальд хотел искать другой спуск, однако Ларс вернулся с разведки и только покачал головой: справа шире, слева хуже.

На дальнем краю мешали колючие лианы. Вениамин не стал устраивать пожар — дал короткий жар по отдельным стеблям и отступил, едва лицо побледнело. Трещину в старом стволе я усилил последней мукой: густое Тесто забило разлом и прихватило верёвку. Строительный материал стратегического назначения закончился окончательно.

Переходили по одному. Ларс страховал с дальнего берега, Торвальд — с нашего. Рик добрался последним из раненых, медленно и зло, но сам; только когда спрыгнул на землю, стало видно, как сильно дрожит повреждённая нога. Мы не праздновали переправу — просто свернули верёвку и пошли дальше.

Дальше лес поднялся круто вверх. Чернота Чёрного Дерева всё ещё не была видна, но направление чувствовалось даже без компаса: чем северо-восточнее мы шли, тем меньше становилось обычных звуков. Не тишина Рогача, когда звери будто прятались от присутствия Хозяина, а другое — истощённое. Птиц мало, насекомых почти нет, под корнями попадались мёртвые кусты. В одном месте вода в неглубокой лужице оставила белёсый след по краям, но Чутьё показало почти полное отсутствие привычных минералов. Соляной голод леса здесь чувствовался уже не намёком, а болезнью.

Ларс несколько раз терял след на камнях, потом находил снова. Теперь мы уже не путались: где-то отпечатывалась вся передняя лапа с раздвоенной отметиной, где-то оставались только когти и пятка. Рогач шёл тем же направлением.

К середине дня поднялся ветер. Он шёл сверху по склону, холодный, с запахом камня и гнили. Где-то впереди время от времени ломались ветки. Не рёв, не шаги — просто короткий сухой треск, после которого лес снова замирал.

— Близко? — спросил Вениамин.

Ларс ответил не сразу.

— Что-то близко.

— Рогач?

— Не знаю.

И тут сверху посыпались мелкие камни. Торвальд резко поднял руку.

— К скале!

Мы прижались к правой стороне тропы. Первый камень пролетел мимо, второй ударился о ствол и раскололся. Я успел подумать, что для случайного осыпания они летят как-то слишком крупно, когда сверху грохнуло.

Каменная плита сорвалась со склона, ударила в дерево и раскололась. За ней пошёл целый поток земли, корней и булыжников.

— Вниз! — крикнул Торвальд.

Все рванули к узкому выступу под скалой. Грета схватила меня за ремень и дёрнула вправо. Бьорн толкнул Ларса плечом. Вениамин на полшага отстал и вскинул руки, когда сверху посыпалась каменная крошка.

Рик был ближе всех.

Он не крикнул и даже не оглянулся. Просто развернулся, врезался в Вениамина всем корпусом и выбросил его под скалу. В следующий миг камень размером с ведро ударил Рика по больной ноге сбоку.

Он закричал и упал. У меня всё внутри провалилось.

— Рик!

Я метнулся к нему, но сверху ещё сыпалось. Торвальд схватил меня за ворот и буквально впечатал под выступ.

— Жди!

— Он там!

— Жди, я сказал!

Рик лежал всего в четырёх шагах, прикрыв голову руками. Камни били рядом, один зацепил рюкзак и сорвал верхний ремешок. Вениамин, белый как мука, дёрнулся обратно.

— Это из-за меня!

— Стоять! — рявкнул Бьорн.

Осыпь длилась, наверное, секунд десять. Мне показалось — минуту. Когда последний крупный камень прокатился мимо и в воздухе осталась только густая пыль, Торвальд отпустил меня первым.

Я добрался до Рика на коленях. Он был в сознании и уже пытался подняться.

— Лежи.

— Нога…

— Вижу.

Повязка потемнела почти мгновенно. Новый удар не разорвал ногу, слава всем Великим Поварам сразу, но старая рана раскрылась, а ниже колена быстро наливался синяк. Грета тут же подскочила, разрезала ткань ножом и осмотрела повреждение.

— Кость?

Рик стиснул зубы, когда она осторожно прощупала голень.

— Не похоже, — сказала Грета. — Но наступать пока нельзя.

Вениамин стоял над нами, весь в пыли.

— Ты меня толкнул.

Рик выдохнул через зубы.

— Заметил.

— Камень попал в тебя из-за меня.

— Камень попал в меня из-за камня.

— Но если бы я не упал…

Рик посмотрел на него и неожиданно усмехнулся.

— Тогда ты бы сейчас лежал здесь и ныл громче. Не мешай лечить.

Рик откинулся на локти и закрыл глаза, явно считая разговор законченным. Я промыл рану, Грета наложила новую тугую повязку, а Ларс с Торвальдом тем временем осмотрели склон.

— Следов нет, — сказал Ларс.

— Значит, случайность? — спросил я.

Он посмотрел наверх.

— Значит только то, что я не вижу следов.

Торвальд кивнул.

— Не придумываем лишнего. Склон мокрый, корни подмыты. Могло сойти само.

Мне хотелось возразить. После ямы, свежего следа Рогача и треска впереди мозг уже умел назначать виновного быстрее любого суда. Но Торвальд был прав. Камни упали. Почему — мы не знали.

— Рик идти не сможет, — сказала Грета.

Он попытался доказать обратное: поднялся, сделал два шага и на третьем едва не упал. Спор закончился сам.

Из двух прямых жердей, плаща и оставшейся верёвки собрали носилки. Рик ругался, пока Торвальд не велел экономить дыхание. Бьорн с Ларсом взялись первыми; потом должны были меняться мы с Торвальдом. Грета смотрела на всё это особенно зло — раненое плечо не позволяло ей взять носилки, и бесполезность бесила её сильнее боли.

Темп упал почти вдвое. Вениамин забрал часть вещей Рика, а я всё чаще ловил себя на том, что считаю не расстояние до Чёрного Дерева, а сколько ещё смен выдержит каждый из нас.

Солнце мы почти не видели, но по свету стало понятно, что день перевалил за середину. Лес вокруг становился темнее не из-за вечера. Кора на деревьях постепенно чернела, сначала пятнами, потом целыми полосами. Мох исчезал. Корни под ногами были сухими и твёрдыми, словно давно не получали воды, хотя ручьи всё ещё встречались. Ветер принёс запах дикого мёда — уже не тонкий след, который приходилось выискивать, а плотный, тяжёлый аромат, смешанный с влажной землёй, старой кровью и чем-то приторно-гнилым.

Ларс остановился.

— Близко.

На этот раз никто не спросил, кто именно.

След Рогача стал отчётливее. Он больше не скрывался на камнях и не уходил в сторону — огромные отпечатки шли почти прямой линией вверх. На одном стволе остался клок чёрной шерсти. Торвальд снял его, потёр между пальцами и молча передал Ларсу.

Я шёл рядом с носилками и чувствовал, как усталость добирается до ног. Тепло от мяса молодого рогача давно прошло. Ладонь снова ныла, рёбра тянуло, во рту стоял металлический привкус — не кровь, просто страх и сухость. Рик лежал молча, только иногда морщился на особенно неровных местах.

— Воды? — спросил я.

— Чуть-чуть.

Я поднёс флягу. Он сделал два глотка и отвернул голову.

— Хватит.

— Не экономь на себе.

— Я не экономлю. Если выпью всё, Бьорн начнёт пить ручей.

— Нормальная вода, — отозвался гном впереди.

— Вот видишь.

Через несколько минут лес впереди внезапно разошёлся. Не полянкой и не просветом — скорее огромной чашей между холмами. Мы ещё стояли под обычными деревьями, но дальше кроны будто отступали от чего-то, чему не решались мешать.

В центре возвышалось Чёрное Дерево.

Я видел большие деревья. В этом мире видел такие, под корнями которых можно было поставить палатку. Но перед нами было уже не дерево в привычном смысле, а кусок самой местности. Ствол — чёрный, широкий, изломанный — уходил вверх настолько высоко, что верхушка терялась в сером небе. Корни расползались по земле толстыми дугами, пробивали камень и снова ныряли в почву. Между двумя самыми крупными зиял тёмный провал — не нора, а вход в пещеру, достаточно высокий, чтобы Торвальд прошёл не пригибаясь.

Вокруг почти ничего не росло.

Ни травы, ни кустов, только серые камни, сухая земля и отдельные пятна чёрного мха. Запах дикого мёда здесь стал таким сильным, что лип к нёбу. Под ним лежали кровь, мокрая шерсть, старая гниль, сухая кора и железистая вода — всё одновременно. Чутьё повара раскрылось само и впервые оказалось не преимуществом, а помехой: слишком много настоящих сигналов наслаивались друг на друга. Мёд будто тянулся сразу от корней, земли и воздуха, и я уже не мог понять, где заканчивается старый след и начинается запах самого зверя.

Торвальд поднял кулак. Мы остановились ещё под прикрытием последних деревьев.

— Носилки вниз, — тихо сказал он.

Рика осторожно опустили. Он приподнялся на локтях и тоже увидел дерево.

— Красивое, — сказал он.

Бьорн покосился на него.

— У тебя камнем не только ногу задело?

— Я не сказал «приятное».

С этим спорить было трудно.

Ларс лёг почти на землю и стал изучать подход. Я опустился рядом, хотя колени уже дрожали от усталости. След Хозяина шёл прямо к корням. Свежий. На мягкой земле у входа отпечатки наслаивались друг на друга — он ходил здесь часто.

Справа от входа следы уходили за толстый корень. Здесь Хозяин ставил переднюю лапу боком, поэтому в сухой земле отпечатывались в основном четыре длинных когтя; знакомая раздвоенная отметина проступала только там, где грунт был мягче. Ларс провёл пальцем по одному отпечатку и показал дальше.

За корнем серел исцарапанный камень с белёсым налётом. Следы подходили к нему много раз и возвращались к логову.

— Он ходил сюда постоянно, — тихо сказал Вениамин.

— Похоже, — ответил Ларс.

Торвальд несколько мгновений смотрел на камень, потом медленно снял копьё со спины.

— Не расходимся. Сначала Хозяин. Остальное потом.

Бьорн взял топор обеими руками.

— А если он там?

Торвальд не ответил. И не понадобилось. Из-под корней донёсся звук. Не рёв. Тяжёлый вдох.

Грета мгновенно шагнула ко мне, уже с ножом в руке. Вениамин поднял ладони, но огонь не вызвал — только приготовился. Ларс медленно достал стрелу. Рик, всё ещё лежавший на носилках, потянулся к ножу.

— Не вставай, — сказал я.

— Даже не собирался.

Лжец. Но сейчас спорить было некогда. В темноте под Чёрным Деревом открылись два жёлтых глаза.

Никакой человеческой мысли в них я не увидел. Никакого приглашения, насмешки или обещания. Просто взгляд огромного зверя, который находился у себя дома и видел нас гораздо лучше, чем мы его.

Торвальд рядом со мной выдохнул один раз — медленно и очень тихо.

— Нашли.

Рука сама потянулась к рюкзаку, но я остановил её.

Не сейчас.

Я уже сказал ей ночью, что завтра пойду сам. Завтра наступило.

СТАТУС АНТОНА

Без изменений.

ЗАПИСЬ КНИГИ: недоступна.