Книга 2: «Хозяин леса»

Пролог: «Хозяин леса»

Под Чёрным Деревом ночь не была тишиной. Вода капала с толстых корней на плоский камень, где-то в глубине ходила под землёй тонкая струя, по мху ползли жуки, а в старом дупле над логовом ворочалась сонная куница. Хозяин лежал между корнями, положив тяжёлую голову на лапы. Рога входили в переплетение дерева так привычно, что ветви над ним казались продолжением черепа. Старый шрам на правом боку тянул кожу при каждом вдохе, но боль давно стала частью тела — такой же обычной, как когти или запах сырой земли.

Разбудило его отсутствие звука. На ближнем дубе белка выронила орех и не спустилась за ним. Птицы с опушки поднялись разом, без обычной ругани. В лощине волки перестали возиться возле добычи, один коротко повёл носом и прижал уши. Хозяин открыл глаза. Отдельно всё это ничего не значило. Вместе значило чужих.

Он вышел из логова без рыка. Пугать собственный лес не требовалось. Под лапами были знакомые корни: один пружинил после дождей, другой давно прогнил внутри, третий скрывал нору мыши, которую Хозяин никогда не трогал. Ветер тянул с запада влагой, оленьей шерстью, грибами и далёким дымом. Между этими запахами уже проступало новое: железо, кожа, человеческий пот, масло для оружия, сушёные травы. Несколько людей. Не один и не двое.

У старого святилища он остановился. Каменные ступени давно ушли под мох, на плите лежал ржавый обломок шлема, а под корнями дуба белели человеческие кости. Люди когда-то считали это место своим. Потом ушли. Камни остались, железо осталось, кости остались, лесу было всё равно, как они называли себя при жизни. Хозяин провёл мордой над свежим следом сапога, втянул воздух и пошёл вдоль него до серого валуна у ручья.

На камне ещё белела минеральная корка. Коготь снял тонкую стружку. Хозяин лизнул её, переждал горечь и поскрёб снова. Почти пусто. Когда он был моложе, хватало одного движения языком, теперь приходилось снимать слой за слоем, а вкус всё равно оставался слабым. То же происходило у северного ручья. То же — на глинистом склоне за логовом волков. Звери уходили дальше за солью, меняли тропы, дрались там, где раньше расходились. Это началось задолго до сегодняшних людей.

Старый олень появился у поляны перед рассветом. Хозяин знал его маршрут и пришёл раньше, устроившись ниже ветра. Олень замедлился у воды, поднял морду — слишком поздно. Один бросок, короткий хруст, тёплая кровь на листьях. Хозяин постоял над телом, потом отошёл. Голод в брюхе остался, но мясо сейчас не интересовало. Другой голод тянул его обратно к следам.

Чужих оказалось больше, чем он определил сначала. Семь запахов держались вместе, восьмой тянулся к ним от города и снова уходил назад. Один человек пах дымом сильнее остальных. Другой — железом и старой кожей. Женщина несла на себе кровь множества животных, въевшуюся в ремни и рукояти ножей. Был запах гнома: металл, шерсть, масло, кислый пот. Молодой человек с неровной магией отдавал гарью ещё до того, как что-либо поджёг.

Последний запах Хозяин разобрал не сразу. Человек пах железом, горячим жиром, мукой, луком, травами и ещё десятком мелочей, которые не встречались вместе ни у охотников, ни у солдат. Из его мешка тянуло едой. Настоящей — обработанной огнём и руками. А глубже, под салом, хлебом и тканью, лежало то, чего в камнях становилось всё меньше.

Соль.

Хозяин обошёл людей по ветру. Ближе подходить не понадобилось. Они шумели достаточно: ремни поскрипывали, металл задевал металл, кто-то тихо ругался на корни. Они ещё ничего не добыли и всё равно пахли как те, кто пришёл не просто пройти лес. Такие люди обычно считали, что выслеживают зверя. Иногда это длилось день. Иногда неделю. Потом лес объяснял им ошибку.

Но человек с солью был новым.

Хозяин лёг в папоротник и долго смотрел на движущиеся между стволами фигуры. Он не выбирал, кого убить первым, и не строил планов на человеческий манер. Пока они шли туда, куда он позволял им идти, вмешиваться не требовалось. Можно было слушать. Смотреть. Понять, зачем они принесли соль туда, где она исчезала.

Когда последний из семерых скрылся в тумане, Хозяин поднялся и пошёл параллельно тропе, не наступая на мягкую землю. Под Чёрное Дерево он вернулся уже после рассвета. Лёг между корнями, закрыл глаза и снова услышал лес целиком.

Теперь в нём было семь новых запахов.

Один из них пах едой и солью.

Глава 1. «Первый привал в тумане»

Лес успел поглотить нас шагов на двадцать, когда из-за спины раздалось такое выразительное бульканье, что я сначала решил: где-то рядом проснулся подземный источник. Потом Хоган остановился, согнулся и прижал ладонь к животу. Источник, как выяснилось, был вполне человеческий и, судя по лицу владельца, собирался выйти из берегов.

Торвальд обернулся первым. За воротами Гурманграда ещё угадывался серый просвет, но город уже почти исчез за туманом; вернуться можно было за пару минут, если не считать того, что путь шёл слегка в горку. Для Хогана это «слегка» внезапно стало вопросом жизни, смерти и сохранения достоинства. Бьорн посмотрел на него, потом на город и тяжело вздохнул.

Бьорн спросил, не пирожок ли это. Хоган, насколько позволял живот, выпрямился и назвал случившееся «нормальной едой». После уточнения про Южные ворота молчание вышло признанием; Бьорн ещё назвал старуху в красном платке и серое по краям мясо, а Хоган только попросил его прекратить.

Живот Хогана ответил вместо него. Вениамин, стоявший ближе всех, осторожно переставил ногу на полшага в сторону. Я сделал то же самое исключительно из уважения к чужой частной жизни.

Книга тут же объявила пирожок первым противником похода и поставила на его победу. Я попросил не начинать. Рик, не слышавший её, переспросил. — Артефакт злорадствует, — пояснил я. Бьорн признал артефакт правильным и напомнил, что злорадство заслуживается делом.

Хоган посмотрел на нас с такой смесью ярости и отчаяния, что смеяться стало неловко. Почти. Он назвал Торвальда по имени, дождался взгляда и выдавил: — Я не пойду. Не потому, что боюсь леса. Если сейчас пойду, через полчаса вы сами меня обратно понесёте. И, поверьте, не на руках.

Торвальд не стал спрашивать лишнего. Кивнул на город. — Возвращайся. Если отпустит — жди нас. Мы назад ради тебя не поворачиваем.

Хоган успел сделать два обычных шага, третий уже получился странным, а потом он побежал — коротко, осторожно, с одной рукой на животе и второй там, где в приличном обществе руку держат только в очень особых обстоятельствах. Туман принял его через несколько секунд. Бьорн смотрел вслед до последнего.

Когда Хоган исчез в тумане, Бьорн только пробормотал про серое мясо и взрослого мужика. Я заметил, что теперь нас семь — красивое число. Ларс, поправляя ремень лука, сухо добавил, что для могил тоже удобно.

Ларс даже не улыбнулся. Человек мог произнести совершенно мрачную вещь и оставить тебе самому решать, была это шутка или профессиональная оценка.

Торвальд пересчитал нас взглядом, будто цифра могла снова поменяться, и махнул вперёд. Ларс ушёл первым и растворился между стволами; за ним двинулись Бьорн и Грета, Вениамина поставили в середину рядом со мной, Рик замкнул строй. Когда я оглянулся, ворот уже не было видно. В первой книге моей жизни на этом месте обычно появлялась бы музыка, герой бы сказал что-нибудь важное и вступил в неизвестность. У меня в руке была тяжёлая чугунная сковорода, в рюкзаке лежали яйца, а за спиной кто-то всё ещё обсуждал чужой пирожок. В общем, судьба старалась, как могла.

Сковороду я купил уже здесь, в Гурманграде, у гнома-кузнеца за три серебрушки. Нормальный чугун, ровное дно, кожаная обмотка на ручке и мои инициалы на боку — кривые, потому что кузнец дал мне резец и сказал: «Сам, раз хочешь память». Бабушкина осталась дома. Точнее, то, что от неё осталось после первой книги моих приключений. Та была памятью. Эта должна была работать. Разница казалась важной, особенно когда таскаешь несколько килограммов железа на поясе и стараешься убедить себя, что взял их исключительно ради кухни.

Лес быстро отучил смотреть назад. Корни лезли под ноги, низкие ветки цеплялись за рюкзак, влажная хвоя пружинила и иногда уходила вниз сильнее, чем ожидалось. Туман не висел красивой декорацией — он лез в лицо, садился на ресницы, намокал на волосах и превращал каждый далёкий ствол в возможного зверя. Через час я уже трижды принимал пни за кого-то живого, один раз извинился перед кустом и окончательно перестал считать это смешным.

Вениамин держался рядом и честно пытался идти тихо. Получалось у него примерно так же, как у меня в прошлой жизни получалось вставать на пробежку в шесть утра: идея была хорошая, исполнение страдало. На первом же подъёме у него из рюкзака высунулась книга, потом вторая, затем свернутое одеяло зацепилось за ветку и чуть не утащило хозяина назад.

Пока я помогал отцепить ткань, выяснилось, зачем Веня тащит три одеяла: одно себе, одно мне — потому что вчера я один раз чихнул, — и одно Грете. Та, не оборачиваясь, отказалась и сообщила, что если ночью замёрзнет, возьмёт одеяло у меня. Я едва не врезался ей в спину. Бьорн впереди одобрил грамотное распределение ресурсов, моё напоминание, что я вообще-то всё слышу, его только развеселило.

Грета на мгновение повернула голову. Уголки губ у неё всё-таки дрогнули, но отвечать она не стала. В первой книге я бы ещё минут десять разбирал, что означает эта улыбка, потом спросил бы Книгу, Книга обозвала бы меня идиотом, и в результате мы все пришли бы к выводу, что я идиот. Опыт экономил время: улыбнулась — хорошо. Не зарезала — вообще отличный день.

К полудню мы сделали короткую остановку у ручья. Вода была прозрачной, ледяной и пахла камнем. Ларс попробовал её раньше всех — не пил, только коснулся языком капли с пальца, затем набрал воды во фляги. Торвальд следил за склоном, Бьорн ел хлеб с лицом человека, которому хлеб задолжал мясо, а Рик держался чуть поодаль и почти не говорил.

Однако в этот раз он не стал искать отдельное место для вещей: плащ положил рядом с нашими, нож — так, чтобы рукоять была на виду. Я подвинул ему хлеб. Он взял без вопроса. Книга под рубашкой шевельнулась, собираясь что-то написать. Я прижал обложку локтем и продолжил есть.

После ручья тропа стала уже. Иногда Ларс исчезал впереди, потом возникал сбоку там, где никакой тропы вообще не было, и коротким жестом показывал направление. Я несколько раз пытался понять, как он это делает. В итоге решил, что следопыты рождаются уже с навыком появляться из кустов в самый неприятный момент.

После ещё одного подъёма я зацепился носком за корень и полетел вперёд. Спас меня не навык, не магия и не внезапное благословение Гастроса, а Бьорн: гном поймал за ремень рюкзака и рванул назад так, что я сел прямо на мокрый мох. Внутри рюкзака что-то глухо стукнуло. Я замер.

Первой мыслью после удара было: яйца. Грета мгновенно развернулась, и через секунду мы уже снимали рюкзак, чтобы узнать, насколько милостив ко мне этот мир.

Прямо посреди тропы я снял рюкзак и достал деревянную коробку. Грета присела рядом, раскрыла крышку и начала проверять каждое яйцо так внимательно, будто принимала товар у подозрительного поставщика. Все десять — целы. Я выдохнул. Бьорн посмотрел на меня с непониманием.

Бьорн напомнил, что я чуть не сломал шею. Я ответил, что шея заживёт. Гном указал на яйца. Вот человек понимает приоритеты. Грета спрятала коробку глубже и велела в следующий раз падать на спину. Я возразил, что на спине у меня яйца. Грета велела тогда вообще не падать. Совет ушёл в коллекцию рядом с «не умирай». Торвальд впереди поинтересовался, закончили ли мы, и добавил ещё один полезный пункт: смотреть под ноги.

Удивительно, но от человека, который, кажется, родился уже сорокалетним охотником, это прозвучало почти как издевательство.

Чуть позже Ларс увёл нас с тропы метров на двести, чтобы обойти свежий оползень. Вот там стало ясно, зачем в отряде нужен человек, который умеет читать землю. Для меня склон выглядел одинаково мокрым и неудобным; Ларс же находил места, где корни держали грунт, заранее обходил скользкие камни и один раз остановил Бьорна буквально за шаг до ямы, скрытой папоротником. Гном заглянул вниз, сплюнул и пошёл дальше, не сказав ни слова. Минут через десять сунул Ларсу кусок вяленого мяса. Тот взял. Видимо, так у охотников выглядел официальный акт благодарности.

Вениамин на этом участке окончательно проклял свои книги. Рюкзак тянул его назад, ремень врезался в плечо, а одеяло снова пыталось зацепиться за всё живое и половину неживого. Я предложил часть переложить ко мне, но он отказался. Потом отказался от помощи Рика. Потом ещё метров через сто молча протянул Рику две самые толстые книги.

— Только не намочи, — предупредил Вениамин.

— А если всё-таки намочу?

Веня посмотрел так серьёзно, что даже Бьорн притих.

— Высушу. Вместе с книгами. Магией, если понадобится.

Рик признал аргумент убедительным.

Рик закинул книги повыше на плечо. Вениамин ещё пару шагов смотрел на него с подозрением, потом тоже фыркнул и полез поправлять одеяло. Я проверил ремень на коробке с яйцами. Он держался.

На коротком дневном привале готовить я не стал. Торвальд дал нам четверть часа, и тратить половину на костёр было бессмысленно. Раздал хлеб, сало и по кусочку сушёного мяса. Бьорн заявил, что холодная еда в походе — преступление против цивилизации, но съел свою долю первым. Грета проверила ремни на коробке с яйцами, Ларс стоя жевал у края тропы, а Вениамин пытался читать «Основы пиромагии», держа книгу одной рукой и хлеб другой.

Бьорн поинтересовался, есть ли в «Основах пиромагии» глава про чихание. Не было. Тогда книга была объявлена бесполезной. Вениамин попытался защитить её обратными вспышками и ожогами второй степени, но вопрос про палатки окончательно закрыл спор.

Бьорн довольно кивнул и больше к теме не возвращался. Вот его язык отличался от моего: мне для издевательства обычно требовалось хотя бы два предложения, ему хватало одного вопроса и бороды.

К вечеру ноги гудели. Плечи под ремнями рюкзака затекли, пальцы на правой руке ныли от постоянной тяжести сковороды, а туман так и не рассеялся. Когда Торвальд наконец поднял кулак, я чуть не поблагодарил его вслух.

Поляну выбрал Ларс. С одной стороны её прикрывал упавший дуб, с другой шёл неглубокий ручей, ещё две стороны просматривались между редкими деревьями. Торвальд прошёл круг, ткнул копьём в пару подозрительных кочек, проверил, нет ли следов крупного зверя, и только после этого разрешил бросить рюкзаки.

Бьорн сбросил рюкзак первым и объявил, что здесь и умрёт. Торвальд велел сначала поставить палатку, за что немедленно был признан плохим командиром, не уважающим последние желания.

Вениамин тем временем уже собирал хворост. Я увидел это, открыл рот — и опоздал. Он чихнул.

Чих сам по себе был обычный. Огонь — нет. Из ладоней Вениамина вырвался жёлто-оранжевый язык высотой почти с него самого, пролетел мимо кострища и ударил в бок палатки, которую Бьорн как раз расправлял изнутри. Мокрый брезент секунду дымил, потом край вспыхнул.

Из палатки донёсся звук, который я бы не рискнул записывать буквами при детях.

Бьорн вылетел наружу вместе с горящим рукавом и половиной полотнища на плече. Грета уже несла ведро. Она не стала спрашивать разрешения, просто вылила воду ему на голову. Ларс сбил ногой огонь на траве, Рик схватил второй кусок брезента и затоптал его сапогами, а я перехватил Вениамина раньше, чем тот успел либо броситься тушить всё руками, либо поджечь что-нибудь ещё из чувства вины.

Я перехватил Вениамина за плечи и заставил смотреть на меня. Он торопливо объяснял, что всего лишь чихнул. Я велел опустить руки — не к палатке, а к земле — и дышать.

Бьорн стоял в трёх шагах, мокрый от бороды до сапог. Один ус заметно укоротился и теперь закручивался кверху. Он медленно провёл по нему пальцами.

— Вениамин.

Веня попытался спрятаться за меня. При его росте получилось плохо.

Веня пообещал купить новую палатку: хорошую, непромокаемую. Бьорн добавил обязательное условие — негорючую. На робкий вопрос, бывают ли такие, гном посмотрел на обугленный брезент и объявил это новой научной проблемой Вениамина.

Я всё же рассмеялся. Не один: Рик отвернулся, но плечи у него затряслись, Грета села на корточки возле ведра и прикрыла рот кулаком. Даже Ларс издал звук, который при хорошем воображении можно было принять за смешок. Торвальд не смеялся. Он осмотрел выжженную полосу возле палатки, затем перевёл взгляд на Вениамина.

Торвальд ткнул пальцем в сторону леса.

— Ещё один такой столб огня уйдёт туда. И одной палаткой мы уже не отделаемся.

Улыбки сразу стихли.

— Понял, — сказал Веня.

— Тогда покажи маленький огонь. Прямо сейчас.

Я хотел вмешаться, но Торвальд уже отошёл к кострищу и ткнул пальцем в щепки. Вениамин встал напротив, вытянул ладони. Первые искры сорвались слишком резко. Он дёрнулся, пламя выросло, Бьорн отступил на шаг и очень выразительно промолчал.

— Не дави, — сказал я. — Тебе не надо победить огонь. Просто дай ему место.

Вениамин заметил, что совет звучит как плохая книга по саморазвитию. Настоящая Книга тут же сообщила, что всё слышит, я заверил, что речь не о ней.

Вениамин выдохнул. На ладони остался маленький синий язычок. Он дрожал вместе с пальцами, но не рос. Веня медленно поднёс его к сухой бересте. Та почернела, задымилась и занялась ровно, без взрыва.

Торвальд кивнул. — Вот так.

Веня всё равно улыбнулся так, будто ему выдали диплом.

Лагерь собрали заново. Бьорн развесил уцелевшие куски палатки на ветках и объявил, что спать будет «по-гномьи, без этой человеческой тряпочной роскоши». Через пять минут забрал одно из Вениаминовых одеял. Рик помог Ларсу перетянуть навес. Грета ушла за водой, Торвальд проверял окрестности, а я поставил котелок и полез в рюкзак.

После ходьбы хотелось мяса, хлеба, чего-нибудь жирного и желательно уже готового. Запасы позволяли устроить небольшой праздник, но на первый же вечер жечь продукты было глупо. Я достал муку, кусок сала, две луковицы и мешочек трав Магды. Затируха. Бабушка делала её, когда в холодильнике было «ничего», а через полчаса оказывалось, что «ничего» вполне можно есть ложкой и просить добавки.

Сало я нарезал мелко и бросил на холодную сковороду. Оно начало отдавать жир ещё до того, как чугун толком прогрелся; прозрачная лужица медленно разошлась по дну, запах пополз между палатками и сразу собрал больше внимания, чем любые команды Торвальда. Бьорн, только что заявлявший, что смертельно устал, поднял голову.

Бьорн немедленно оживился.

— Ужин?

— Смазка для сковороды. Тебе нельзя.

— Всегда знал, что ты плохой человек, — удовлетворённо сказал гном.

Лук пошёл следом. Я не торопил его: сначала дал стать прозрачным, потом дождался золотых краёв и только тогда всыпал затирку — мелкие комочки муки, растёртой с водой. В прошлой жизни я бы, скорее всего, высыпал всё сразу, прибавил огонь и потом героически отскребал пригоревшее. Здесь я неожиданно нашёл в себе терпение. Возможно, потому что рядом сидела Грета с ножом. Хорошая мотивация к профессиональному росту.

— Воды, — сказал я.

Рик, оказавшийся ближе всех к ведру, тут же подал ковш. Не спросил, не нужно ли что-то ещё, и не полез помогать дальше. Просто передал и вернулся к навесу. Я заметил это краем глаза и продолжил готовить.

Обжаренную затирку с луком и салом я пересыпал в котелок, залил горячей водой и посолил. Сперва мучные комочки плавали отдельно, каждый сам по себе; потом мука начала отдавать крахмал, вода помутнела и стала густеть, затируха связалась в мягкую крупку, а жир поднялся на поверхность прозрачными золотистыми точками. Огонь убавил до самого спокойного. Соль отмерил один раз: на Земле я умудрялся посолить, отвлечься, забыть об этом и посолить опять; здесь мешочек был слишком лёгким для старой привычки. Травы Магды добавил в самом конце. Пар пах луком, салом, мокрой землёй и чем-то домашним настолько неуместным среди этих деревьев, что на минуту стало смешно. Полдня мы шли за зверем, которого нормальные люди обходили стороной, а я стоял в тумане и следил, чтобы простая бабушкина еда дошла как надо. Приоритеты человека, как известно, формируются воспитанием.

Первым миску получил Торвальд — не из уважения к начальству, а потому что стоял ближе. Он попробовал, съел ещё ложку и ушёл проверять край поляны вместе с миской. Ларс ел быстро и без комментариев. Вениамин дважды обжёгся, каждый раз обещал себе подуть на следующую ложку и каждый раз забывал. Грета сидела рядом со мной, вытянув ноги к огню, её плечо иногда касалось моего, когда она тянулась за хлебом. Я старательно делал вид, что это совершенно обычное явление.

Бьорн попробовал последним, нахмурился, прожевал, доел миску и потребовал добавку. Я попытался выпросить оценку, гном спросил, собираюсь ли я готовить еду или собирать комплименты. «Сойдёт» было максимумом ресторанной критики. Я налил ещё.

Рика я заметил, только когда сам сел есть. Он устроился на поваленном дубе чуть за кругом света. Миска была в руках, ложка лежала поперёк, затируха почти не тронута. В прошлый раз я бы, наверное, полез с душевным разговором. Теперь просто взял свою миску и сел на другом конце ствола.

Некоторое время мы ели молча. Точнее, ел я. Рик ковырнул ложкой затируху и снова положил её.

— Невкусно? — спросил я. В ответ получил настолько содержательное «нет», что уточнил ещё раз. С едой всё было нормально. Значит, проблема хотя бы не моя — уже легче.

Рик посмотрел на костёр. За огнём Бьорн спорил с Вениамином, сколько будет стоить новая палатка. Грета резала хлеб. Торвальд слушал Ларса. Никто не смотрел в нашу сторону.

Рик покрутил миску в руках.

— Раньше я у таких людей еду отнимал. Не у этих. Но… понимаешь. А теперь сами дали.

— Миска казённая, не привыкай.

Он всё-таки поднял ложку.

— Странно.

В лес идти за Рогачом тоже было странно, день вообще отличался решениями высокого качества.

Через пару ложек Рик всё-таки спросил, правда ли я собираюсь учить его готовить. Вчера просил — я не передумал. Начинать, правда, предстояло не с ножа, а с миски: после ужина её надо отмыть. Рик решил, что я шучу. Ничего подобного. Повар, который красиво режет мясо и оставляет после себя засохшую кашу, — не повар, а стихийное бедствие с ножом. Нож будет завтра, если посуду переживёт.

Он хмыкнул и наконец начал есть нормально.

К тому времени я наконец добрался до собственной миски. Знакомый эффект пришёл без фанфар: тепло разошлось от живота к спине, мокрый холод перестал так охотно лезть под одежду, а ноги после дороги будто отпустили на одну дырку ремня. Книга лениво раскрылась на знакомой странице: «ПОХОДНАЯ ЗАТИРУХА. +10 к выносливости. +5 к сопротивлению холоду. Полевое применение подтверждено». Ни нового рецепта, ни золотого света — просто вещь, придуманная для дороги, наконец работала на дороге. Почему-то это радовало не меньше новой способности.

Позже, когда миски опустели, он действительно собрал их сам. Я показал ручей, объяснил про песок вместо мыла и отдельно предупредил не лить ледяную воду на раскалённый чугун. Рик удивился, зачем так беречь сковороду.

Я объяснил про температурный удар: горячий чугун от ледяной воды может треснуть. Рик посмотрел именно на эту сковороду, с моими кривыми инициалами. Я велел не каркать. Он провёл пальцем по буквам на боку и ничего не сказал. Просто стал мыть осторожнее.

К ночи туман вернулся. Днём он хотя бы давал разглядеть соседние деревья, теперь за костром начиналась белая стена. Мы поставили дежурства, разложили оружие так, чтобы никто не искал его на ощупь, и постарались устроиться. Бьорн несколько раз заявил, что отлично спит без палатки, после чего подвинулся почти вплотную к огню и завернулся в Вениаминово одеяло до носа.

Грета легла недалеко от меня. Нож положила под ладонь. Рик сначала устроился отдельно, потом, подумав, перетащил плащ ближе к общему кругу — совсем немного, на два шага. Никто это не прокомментировал.

Я уже начал проваливаться в сон, когда в тумане хрустнула тяжёлая ветка.

Не рядом. Но и не настолько далеко, чтобы списать на ветер.

Ларс, дежуривший у костра, поднял голову. Торвальд сел раньше, чем я успел открыть глаза полностью. Пару ударов сердца никто не говорил.

Из леса больше ничего не пришло.

Ларс подвинул полено носком, проверил тетиву и снова уставился в туман. Я перевернулся на другой бок, стараясь не лечь на сковороду.

Глава 2. «Следы и яд»

Первым проснулся мой бок. Ночью я каким-то образом устроился между корнем, камнем и особенно мерзкой шишкой, которая исчезала каждый раз, когда я пытался найти её рукой, и возвращалась ровно в тот момент, когда я закрывал глаза. Костёр уже почти погас, над углями тянулся серый дым, а туман стоял по колено, пряча сапоги и нижнюю половину поваленного ствола. Ларс дежурил у края поляны, положив лук поперёк коленей. Заметив, что я сел, он поднял два пальца: всё спокойно.

Книга под рубашкой чуть шевельнулась. «Ты ворочался полночи». Я сообщил ей про корень. Она, разумеется, предположила, что дело могло быть ещё в тумане, неизвестном звере и первой ночи в лесу, где нас уже успели посчитать добычей несколько видов местной фауны. Я подумал и остался при своём: корень тоже был виноват. Спорить с невыспавшимся человеком Книга не стала.

Бьорн проснулся под уцелевшим куском собственной палатки, который прикрывал ему голову и одно плечо; всё остальное торчало наружу. Гном долго смотрел на почерневшую ткань, потом спросил, можно ли её починить. Грета подняла край, и тот рассыпался у неё между пальцами. — Конечно. Дырку пришьём к пеплу. Ларс, сворачивавший плащ, поднял уцелевшие колышки: — Зато эти целы. По лицу Бьорна было видно: такой поддержки ему и не хватало.

Вениамин подошёл с запасным одеялом и предложил оставить его насовсем. Бьорн хотел привычно рявкнуть, но вместо этого потрепал его по плечу и постановил, что Веня купит новую палатку: большую, непромокаемую и обязательно негорючую. Вениамин осторожно спросил:

— А такие вообще существуют?

— Вот это теперь твоя научная проблема, — ответил гном. Судя по выражению лица мага, угроза сработала лучше любой ругани.

Пока остальные сворачивали лагерь, Рик подошёл ко мне с двумя грязными мисками и моей деревянной лопаткой. Он помнил вчерашний разговор лучше меня и спросил, с чего начинается обучение. По краю сковороды застыл жир. Я ткнул лопаткой в сторону ручья. Рик явно надеялся на нож, продукты или хотя бы что-нибудь, что выглядело как настоящее ремесло, но всё же пошёл.

Вода сводила пальцы холодом. Я показал ему, как сначала снять жир травой, потом пройтись влажным песком, почему деревянные миски нельзя драить до волокон и зачем вытирать нож сразу, а не вечером. Отдельно запретил совать горячий чугун в ручей. Рик постучал ногтем по моей сковороде и недоверчиво спросил, правда ли она может треснуть. — Может. И стоит три серебрушки, так что если утопишь — нырять будешь сам. После этого он стал держать её заметно осторожнее.

На завтрак Торвальд отвёл четверть часа. Я даже не пытался спорить: хлеб, холодное сало, вода. Бьорн объявил такой набор не завтраком, а «оскорблением, после которого будет настоящий завтрак», однако свою долю съел первым. Затем Торвальд лично залил кострище, раздвинул пепел сапогом и проверил, не тлеет ли что-нибудь под мхом. От вчерашнего лагеря остались примятая трава, чёрное пятно от палатки и едва заметный запах затирухи.

Первые два часа лес вёл себя почти прилично. Птицы перекликались в кронах, где-то стучал дятел, под корнями шуршала мелкая живность. Потом звуки начали исчезать. Сначала я просто заметил, что давно не слышал птиц. Вскоре стало ясно, что не слышно вообще ничего, кроме наших шагов, скрипа ремней и капель, падающих с ветвей.

Ларс остановился возле грязного участка тропы и присел. Следы там были: олень, мелкая лапа, ещё одна, совсем старая, полоска от хвоста. Свежих — почти ни одного. Бьорн спросил, в чём проблема. — В двухстах шагах ручей. Здесь обычно проходной двор. Ларс сказал это без тревоги, но Торвальд сразу посмотрел в сторону воды.

У ручья земля была вытоптана сильнее, однако и там свежих отпечатков было мало. Я набрал воду ладонью и почувствовал знакомое покалывание Чутья. Обычно оно отзывалось на еду: свежесть, жир, испорченную мякоть, правильный момент для переворота. Сейчас рядом не было ничего, что хотелось бы жарить, но ощущение оставалось. Я попробовал воду и понял, откуда это раздражение.

— Пустая.

Бьорн уточнил, не решил ли я теперь критиковать ещё и воду. Я объяснил: минерального вкуса почти нет. Колодезная вода Гурманграда тяжелее, на языке остаётся соль и камень, здесь — только холод. Грета присела рядом и попросила проверить ещё раз, а Ларс тем временем нашёл серый валун с тонкой белой коркой.

Я провёл пальцем по налёту и лизнул. Грета тут же стукнула меня по запястью. — Ты совсем? — Научный метод, — объяснил я. По её лицу стало понятно: если продолжу науку, второй эксперимент проведут уже на мне.

Соль на камне была, но слабая. Я лизнул второй раз, чтобы убедиться. Книга немедленно поздравила меня с новой профессией — специалиста по облизыванию подозрительных минералов, а затем на полях всё-таки появилась полезная запись:

ЧУТЬЁ ПОВАРА — РАСШИРЕНИЕ. Различение минеральных следов.

До сих пор Чутьё умело отличать свежее мясо от испорченного и вовремя намекать, что сковороду пора снимать с огня. Теперь оно внезапно решило, что у воды и камней тоже есть состав. Я успел обрадоваться обновлению примерно на полсекунды, после чего Книга приписала мелко: «РАСШИРЕНИЕ, А НЕ ЛИЦЕНЗИЯ НА ПОЕДАНИЕ ГЕОЛОГИИ». Грета заглянула через плечо и признала это самой полезной частью способности.

Ларс провёл пальцем по серому камню.

— Раньше соли здесь проступало больше. Звери приходили лизать постоянно.

Торвальд кивнул. Под лесом тянулись старые жилы, не такие богатые, как в Соляных топях, но достаточно большие, чтобы вода и растения годами тянули из них минералы. Последние несколько лет всё менялось: жилы беднели, звери уходили с привычных троп, иногда становились агрессивнее. Для меня это звучало как рецепт, из которого понемногу убирают обязательный ингредиент, а потом удивляются, почему всё остальное тоже пошло не так.

— Соль не может просто исчезнуть, — сказал я.

— Ты в Сапории недавно, — отозвался Бьорн. — Здесь фраза «не может» обычно означает, что сейчас покажут, как именно может.

Торвальд оборвал разговор. Мы пришли за Рогачом, а не расследовать соляную геологию. Ларс тихо добавил: «Пока», — и это прозвучало хуже длинной речи.

Дальше строй уплотнили. Ларс шёл первым, Бьорн и Грета держали стороны, Рик замыкал строй, Вениамин — рядом со мной. Веня сперва обрадовался новому месту. Я уточнил причину перестроения: наиболее вероятный источник лесного пожара должен быть под рукой. Энтузиазм заметно уменьшился.

Через час Ларс остановил нас у дерева с содранной корой. Четыре борозды тянулись почти вертикально на высоте, куда я дотянулся бы только встав на Бьорна. След был старый. Внизу, на сучке, зацепился комок чёрной жёсткой шерсти. Грета сняла его кончиком ножа и дала понюхать.

Влажная земля, старая кровь и очень слабая терпкая сладость. Не варенье и не обычный мёд — запах свежих сот, когда их ломают прямо в улье. Книга шевельнулась, но не написала ничего. Торвальд осмотрел волосок и сказал лишь, что след может принадлежать Рогачу. Ларс напомнил: старый. Торвальд вернул находку и махнул двигаться дальше.

Меня хватило минут на пять. — Почему следов нет? Ларс показал на твёрдую землю. Про запах Бьорн заявил, что зверь пахнет десертом и, если мне так легче, можно считать это хорошей новостью. Не стало легче, зато спорить расхотелось.

Ещё дальше мы нашли остатки старой солевой кормушки: два камня и сгнившую колоду между ними. Звери когда-то вылизали углубления до гладкости, но свежих следов почти не было. Рик предположил, что они нашли другое место. Ларс покачал головой: возможно, не нашли. Исчезновение соли перестало выглядеть просто странностью и начало походить на причину, по которой лес меняет привычки.

За кормушкой сохранилась узкая звериная тропа. Ларс прошёл по ней десяток шагов и вернулся с куском старой оленьей шерсти на пальцах. Трава вокруг была выедена почти до корней, на коре нескольких кустов виднелись следы зубов. — Голодные? — Рик присел возле колоды. Ларс покачал головой: звери начинают грызть кору и землю, когда привычных солонцов не хватает. Бьорн вспомнил коз у себя на родине, которые в таком состоянии лизали стены кузницы. Получалось, лес не голодал в человеческом смысле — он просто начинал есть то, что раньше едой не считал. Мне эта формулировка совсем не понравилась.

Книга молчала уже подозрительно долго. — Не уснула? «Нет. Слушаю». — Что? После паузы: «Слишком мало слышу». Мне окончательно захотелось обратно к рынку, где тишина означала максимум закрытую лавку, а не возможное присутствие огромной твари.

Ларс вскинул руку так резко, что Бьорн чуть не врезался ему в спину. Справа лежала груда больших валунов, между ними росли низкие кусты. Ничего не двигалось. Под ближайшим камнем вдруг тихо зашуршало.

— Назад.

Красная змея вылетела из щели прямо на Грету. Нож появился у неё в руке раньше, чем я успел вдохнуть: короткий удар под голову, тело падает у сапога, пасть продолжает щёлкать. Я ещё смотрел на неё, когда из-под камней полезли остальные.

Их было слишком много.

Торвальд не стал объяснять ситуацию. Назвал места: круг, Бьорн вправо, Грета влево, Ларс держит камни, Рик — тыл, Вениамин в середину. Мне велели держаться рядом с Веней. Змеи были длиннее человеческой руки, толстые, красные с чёрными пятнами и двигались неприятно быстро — не ползли, а словно выстреливали собой из складок земли.

Бьорн встретил первую топором, вторую пнул сапогом и успел назвать обеих «недожаренными колбасами». Ларс стрелял сверху вниз, Торвальд работал копьём коротко и без красивых замахов. Рик отступил к нам с двумя ножами; держал их слишком высоко, лицо побледнело, но спиной к лесу он уже не повернулся.

Я сам первые секунды вообще не был бойцом. Сковорода висела на поясе, нож был в рюкзаке — исключительно гениальное решение человека, который собирался в лес на охоту. Когда одна змея проскочила между Гретой и камнем, я дёрнул чугун за ручку и ударил плашмя. Получилось громко, больно и почти бесполезно: тварь отлетела, перевернулась и опять подняла голову. Зато теперь я точно знал, что сковорода способна пережить встречу со змеёй лучше моей кисти.

Грета добила её ножом и тут же развернулась к следующей. Боковой шип скользнул по её левой перчатке. Я увидел тёмную полосу на коже и успел испугаться, но Грета даже не остановилась. — Потом! — бросила она, заметив мой взгляд. Я бы поспорил, если бы не новая пасть перед лицом.

Рик в это время тушил мох своим плащом. Когда его сбила змея, он не пополз к безопасному месту — схватил тварь руками. Решение было ужасное, техника ещё хуже, но несколько секунд он её удерживал и орал Вене, чтобы тот наконец жёг.

Вениамин застыл. Искры на пальцах вспыхивали и гасли. Я велел не пытаться сжечь весь лес — взять одну змею. Он спросил, как. — Как вчера с костром. Меньше силы, больше контроля. Змея прыгнула раньше, чем он успел собраться. Веня выбросил руки, пламя ушло широко, я толкнул его кисти вверх. Огонь прошёл над Риком, задел нижние ветви и ударил в тварь, а заодно схватил сухой мох.

Торвальд рявкнул тушить. Рик сорвал плащ и накрыл огонь. Вениамин побледнел: он уже видел вчерашнюю палатку, только теперь вокруг были деревья. Я схватил его за плечо. — Не пожар. Пламя. Смотри на своё пламя. Сделай меньше. Ты уже делал.

В этот момент другая змея ударила Рика в бок и сбила с ног. Грета бросила нож, попала в шею, но тварь ещё двигалась. Рик перехватил её обеими руками под головой и заорал Вениамину. Маг замер, глядя на его пальцы и клыки в нескольких сантиметрах от лица, потом вытянул руку.

Белая огненная нить ударила точно под голову змеи. Рик отпустил её и откатился. На лице Вениамина появилось почти детское удивление.

Я велел повторить так. Вениамин кивнул.

Справа Бьорн взревел. Одна змея отвлекла его, вторая вылетела из-под камня и вцепилась в предплечье. Гном дважды ударил её обухом и сорвал с руки. На коже остались две глубокие дырки, края быстро потемнели.

Ларс крикнул перетянуть. Рик уже был рядом с ремнём. Бьорн потребовал туже, Рик предупредил, что так можно оставить его без руки. — Лучше без руки, чем совсем мёртвым. Гном сказал это сквозь зубы, и спор на этом закончился. Из раны пополз тонкий пар. Запахло перцем, кровью и железом.

Книга раскрылась сама. На странице возникло одно слово: «Плохо». — Насколько? Чернила побежали дальше: жар идёт вверх по крови, если дойдёт до плеча, дальше будет быстро. — Что делать? Ответа не было.

Я позвал Книгу. Она ответила: «Не знаю». Без шутки. Поэтому поверил сразу.

Змея метнулась к Вениамину. Я шагнул между ними и почувствовал жар в правой руке. На рукаве осталось жирное пятно от вчерашней затирухи — обычная грязь, которую я собирался отстирать. Теперь оно засветилось золотом. Я не придумал заклинания, не произнёс слов, просто толкнул тепло туда, где раскрывалась змеиная пасть.

Раскалённые капли сорвались с ткани и ударили тварь в морду. Она завизжала. Одна капля отлетела обратно и попала мне на ладонь. Кожу прострелило болью.

На странице вспыхнули строки:

ШКОЛА ЖАРКИ — НАЧАЛЬНЫЙ УРОВЕНЬ. БОЕВОЙ ЖАР. Проводник: существующий жир или масло. Обратный выброс возможен.

Я сообщил Книге, что последнюю строку стоило поставить первой. Она ответила совершенно справедливо: сама узнала её одновременно со мной.

На поясе висел пузырёк с топлёным салом — последний нормальный жир на ужин. Секунду я действительно подумал о запасах. Ещё одна змея прыгнула к Рику, и вопрос меню закрылся сам. Я плеснул сало на сковороду, направил Жар и махнул широкой дугой.

Две змеи получили раскалённым жиром. Моя ладонь — второй ожог. Сковорода выпала, Грета поймала меня за пояс и дёрнула назад. Она потребовала показать руку. Я сказал: потом. По её лицу понял, что за это «потом» мне ещё предъявят счёт, но сейчас она только подняла сковороду и сунула её в здоровую руку.

— Я погоню к тебе. Не промахнись.

Торвальд услышал и перестроил нас без обсуждений. Вместе с Ларсом он удерживал верх, Вениамин тонкой линией огня отрезал правый край, Грета выдавливала змей на мою сторону, Рик остался прикрывать Бьорна. Красиво не было. Веня дважды погасил огонь слишком рано, я один раз плеснул жир мимо, Грета поскользнулась на крови и выругалась так, что Бьорн одобрительно хмыкнул. Но змей становилось меньше.

Последнюю Торвальд прижал копьём к земле. Она билась ещё несколько секунд, потом затихла. Вениамин сам залил тлеющий мох водой, проверил ладонью землю и пролил ещё раз. Вчера после палатки он ждал бы указаний. Сейчас закончил, встряхнул обожжённые пальцы и лишь тогда оглянулся на остальных.

Первым тишину нарушил Бьорн. Он сглотнул, прикрыл глаза. — Плохо. Очень.

Он сидел у ствола. Лицо стало багровым, под кожей от локтя вверх тянулись тёмные полосы. Рик всё ещё держал ремень, пальцы дрожали, но хватку он не ослаблял. Я опустился рядом. Обожжённая ладонь пульсировала так, будто в ней билось отдельное сердце, но этим можно было заняться позже.

— Змею сюда.

Грета подтащила целую тушу. Я осторожно надавил щепкой на железу за клыками. Красноватая капля упала на траву, та зашипела. Яд пах жгучим перцем и металлом.

— Он разгоняет жар. Тело само себя варит.

Бьорн приоткрыл глаз. — Ещё раз сравнишь меня с супом — убью.

— Живи, тогда обсудим.

Грета уже вскрывала брюхо. Под красными мышцами шли синеватые протоки. Книга начала рисовать схему прямо на странице, и некоторые места оставались пустыми — она не знала строение змеи заранее, а разбиралась вместе с нами.

На странице возникло: «ЯДОВИТЫЕ ПРОТОКИ. НЕ ПОВРЕЖДАТЬ». Ниже — «ИЩИ ХОЛОД». Очень содержательно.

Грета отвела край печени, и под ней показался светлый вытянутый мешочек. От него пахло холодным камнем и водой. Книга предположила, что железа не даёт змее свариться от собственного яда. Именно предположила.

— Значит, противоядие внутри змеи? «Возможно». Поддерживать она умела.

Грета сняла железу целиком и положила на чистую ткань. Чутьё подсказывало остальное не словами: кислота, чистая мышца подальше от синих протоков, слабый нагрев. Я увидел на соседнем дереве мелкие зелёные яблоки и послал за ними Рика.

Вениамин понадобился снова. Он побледнел, когда услышал слово «огонь», но я попросил не бой, а свечу. Маленькую. Ровную. — Я никогда так мало не делал. — Самое время. Первый язычок вышел слишком сильным, второй он уменьшил до синей точки размером с ноготь.

Рик вернулся с яблоками. От сока свело челюсти — настолько он был кислым. Мы выжали его в металлическую кружку, разбавили водой, добавили содержимое охлаждающей железы. Над смесью появился белёсый пар. Грета срезала полоску чистого мяса и опустила внутрь.

На странице появилось предупреждение: «НЕ КИПЯТИТЬ». Следом — второе, на случай моего характера: «Я СЕРЬЁЗНО».

Я снял кружку до первых пузырей и процедил жидкость через ткань. Отвар вышел мутным, красноватым и пах так, словно яблоки неделю хранили в старом сапоге.

Бьорн понюхал кружку и отказался. Я настоял. Он объявил отвар местью и предпочёл бы умереть. Я напомнил про зря потраченные яблоки. Гном выругался и выпил.

Сначала не произошло ничего. Потом его вырвало. Рик отшатнулся, Торвальд схватил меня за плечо.

— Что происходит?

— Если бы я знал, уже сказал бы.

Бьорна затрясло, изо рта пошёл белый пар, кожа вокруг укуса покрылась инеем.

На миг я был уверен, что убил его быстрее яда. Тёмные полосы наконец остановились и начали бледнеть.

Бьорн открыл глаза.

— Холодно.

Я сел прямо в мокрую траву и впервые за последние минуты нормально вдохнул.

Я назвал это отличным признаком: Бьорн снова мог жаловаться.

На странице проступил рецепт:

РЕЦЕПТ СОЗДАН: «ОТВАР ПРОТИВ ПЕРЕЧНОГО ЯДА». Качество: экспериментальное. Эффект: нейтрализация перечного яда. Побочные эффекты: рвота, озноб, сильная неприязнь к приготовившему.

Бьорн прочитал последнюю строку через моё плечо. — Вот это у тебя впервые точная система.

Торвальд проверил пульс, Ларс ослабил ремень. Рик сидел рядом, всё ещё держа пустую миску из-под яблок.

— Я хоть что-нибудь сделал нормально?

Бьорн не открыл глаз.

— Ремень затянул так, что чуть без руки не оставил.

Рик уже успел расстроиться, когда гном добавил:

— Значит, нормально. И яблоки вовремя принёс.

Рик ничего не ответил. Только переставил миску подальше от ног.

Я прислонился к дереву. Вокруг лежали красные змеи, половина мха была вытоптана и обуглена, Бьорн дышал белым паром, Вениамин рассматривал ладонь, которой только что удерживал огонь тоньше пальца, а моя собственная рука постепенно превращалась в один большой ожог.

Торвальд сразу разделил оставшуюся воду: часть Бьорну, часть на ожог, остальное — в закрытые фляги. До следующего ручья никто ничего не тратит без причины. Ларс собрал целые стрелы, Грета проверила змеиные укусы ещё раз, а я завернул обожжённую ладонь так, чтобы ткань не прилипла к коже. Победа над ядом заняла несколько минут, уборка после неё — почти час.

Ларс отыскал в траве мою деревянную ложку, вытер её о штаны и положил возле котелка. Я понятия не имел, когда успел её потерять.

Глава 3. «Корочка и чужой след»

Когда Бьорн перестал умирать достаточно активно, чтобы опять начать ругаться, Грета отобрала у меня правую руку и развернула ладонью вверх. Я попытался сообщить, что там ерунда. Она посмотрела на пузыри, уже наливавшиеся на двух пальцах, потом на меня и сухо сказала: — Неплохо. Я поблагодарил. Грета уточнила, что это не похвала. Было поздно: я уже принял.

Пока она искала в сумке зелёную мазь, я заметил кровь на её левой перчатке. На тыльной стороне кисти проступило тёмное пятно. Теперь уже я потребовал снять перчатку, а она потребовала сначала дать ей обработать мой ожог. Мы успели всерьёз поспорить, хотя рядом после смертельного яда лежал гном. В конце я предложил лечиться одновременно. На вопрос «как?» ответа у меня, конечно, не нашлось, зато звучало взрослее, чем «я первый».

Грета всё-таки сняла перчатку. Боковой шип змеи рассёк кожу, но рана выглядела чистой: без потемнения и жара, как у Бьорна. Она промыла её сама и сунула мне ткань. Одной рукой завязать нормальную повязку было сложнее, чем направить кипящее сало в ядовитую тварь; после второй попытки Грета молча отобрала бинт и закончила за меня.

Затем пришла очередь моей ладони. Мазь пахла травами и чем-то аптечным, зато холодила так приятно, что я чуть не застонал. — Мясники часто обжигаются? — Режутся чаще. — Очень успокаивающая профессия. — Мы стараемся. Она затянула узел и проверила пальцы.

Отпускать запястье Грета не спешила. Напомнила, что сначала я полез перед Риком, потом перед Веней, а закончил тем, что облил себя кипящим жиром. Я попробовал свести последнее к технической ошибке. — У тебя всё техническая ошибка, пока кто-нибудь не умер, — сказала она.

Шутка уже крутилась на языке, удобная и привычная, но не вышла. Её перевязанная кисть лежала между нами. — Мне не нравится, когда это твоя кровь. Несколько секунд Грета молчала, затем пальцы на моём запястье сжались чуть сильнее. — Тогда не заставляй меня смотреть на твою.

Грета отпустила моё запястье только после того, как ещё раз проверила повязку. Я успел открыть рот.

Бьорн разрушил момент самым естественным способом: заявил, что всё ещё замерзает и, если мы закончили лечить друг друга глазами, можно вспомнить о человеке в критическом состоянии. Торвальд проверил ему пульс и приказал лежать ещё четверть часа.

— Я тут уже вечность лежу.

— Двенадцать минут, — уточнил командир.

С таким подходом трагедии долго не жили.

Вениамин сидел неподалёку и рассматривал ладонь, которой только что удерживал тонкую нить огня. Рик собирал вещи с прожжённого плаща. Веня извинился за дыру. Рик перевернул ткань, посмотрел на почерневший круг и предположил, что это, наверное, моль. Вениамин сперва поверил, потом понял шутку и засмеялся слишком громко. Рик тоже. Я сделал вид, что не слушаю.

Торвальд прошёл по всем: проверил бок Рика, ожог Вениамина, Гретину кисть и мою повязку. Ларс собрал стрелы, погнутые отложил отдельно. Вскоре перед костром лежали бинты, сломанные древки и список того, чем сегодня лучше не пользоваться. Бьорн потребовал внести в список змей.

Пока я спорил со сковородой и собственными пальцами, лагерь после боя понемногу собирался обратно из хаоса. Ларс вытащил стрелу из ствола и долго выпрямлял древко над коленом; Торвальд связал две змеи за хвосты и оттащил подальше от воды; Рик сложил грязные ножи отдельно от чистых, хотя вчера я ещё объяснял ему, почему это важно. Вениамин нашёл свой обгоревший край плаща, понюхал и чихнул. Все одновременно повернули к нему головы. Маг застыл с таким лицом, будто сейчас его казнят. Ничего не загорелось. Бьорн закрыл глаза и пробормотал: — Уже праздник.

— Едим, — сказал я.

— Не рано? — спросил Торвальд.

— Самое время. Пока все ещё помнят, что голодные, а не начали доказывать, что способны идти дальше.

Бьорн поднял из-под одеяла палец.

— Я уже начал геройствовать.

Сковорода была в земле, в засохшем жире и с листом, прилипшим к краю. Боевой инструмент снова требовалось сделать кухонным, и эта простая задача успокаивала. Рик без просьбы принёс воду, Грета — влажный песок. Мы сняли грязь, ополоснули чугун и несколько минут прокаливали над слабым огнём, пока не ушла влага.

Книга открылась на схеме перечной змеи. Красным были отмечены железы и ткани вдоль синих протоков, золотым — мышцы, которые можно использовать после кислой обработки. Внизу появилось сухое: «НОВЫЙ РЕЦЕПТ ВОЗМОЖЕН». Я попросил хотя бы раз написать «гарантированно безопасно». Книга предложила сначала найти лабораторию. Я напомнил, что у меня есть сковорода. «Это заметно».

Я выбрал три туши с целыми ядовитыми железами. Грета сразу разделила ножи: один для опасных тканей, второй чистый. Всё, что снимала вокруг желез и протоков, складывала на отдельную ткань. Рик сидел рядом и следил так внимательно, что почти не моргал.

— Не запоминай пока, как режу, — сказала ему Грета. — Сначала запоминай, куда не лезть. Красиво резать научишься. Отрастить новую руку сложнее. Рик покосился на мою перевязанную ладонь. — Эта лекция сегодня всем, — заметил я.

Когда опасные части были убраны, Грета протянула ему чистый нож. Первая полоса мяса вышла кривая и толстая, зато пальцы остались на месте. Вторая — заметно лучше. «Уже похоже на мясо», — сказала Грета. Рику этого хватило: он расплылся в улыбке так, будто получил знак гильдии.

Я давил зелёные яблоки плоской стороной ножа. Сок был злой, почти уксусный. Добавил немного воды, щепоть соли и травы Магды. После пустой воды у ручья каждая крупинка соли ощущалась уже не просто приправой, а запасом, и рука сама остановилась раньше, чем обычно.

Мясо легло в кислый сок и быстро посветлело. На поверхности появились мелкие пузырьки.

— Шипит, — заметил Вениамин.

— Хорошо бы вместе с этим ушёл металлический запах.

Книга тут же вставила: «Если». Я велел ей не каркать. Рик фыркнул: опять портит человеку уверенность. Этим она и занималась лучше всего.

Металлическая нота уходила постепенно. Я проверял каждый кусок отдельно, не торопясь. Чутьё работало яснее, чем утром у камня: там оно показывало отсутствие, здесь — остаточную опасность. Пока мясо пахло железом, внутри неприятно царапало. Когда запах исчезал, отпускало.

Жир взял только из безопасной части брюха и тоже вымочил отдельно. Вениамин держал обычный огонь. Я просил сильнее — он добавлял, просил убавить — убавлял. После вчерашней палатки и сегодняшнего пожара ему хотелось после каждого движения спрашивать, всё ли правильно, но я отвечал, только когда действительно было что исправлять. Постепенно он перестал смотреть на меня и начал смотреть на пламя.

Жир на сковороде растаял медленно. Запах удивил: ореховый, с лёгкой травяной сладостью. Рик потянулся положить первый кусок прямо из миски, и я остановил его. Мокрое мясо будет тушиться, а нам сегодня нужна корочка. Он вытер полоску тканью гораздо тщательнее.

Сковорода нагрелась, жир пошёл тонкими волнами. Первый кусок лёг на чугун и зашипел так яростно, что Бьорн приподнялся под одеялом и объявил: наконец-то нормальные звуки. Я напомнил, что он недавно собирался умирать. — Передумал, — сообщил гном и снова улёгся.

Остальные полоски я выкладывал с промежутками. Рик без подсказки убрал лишний кусок обратно в миску, чтобы не забивать всё дно. Первый ломоть я не трогал, пока он сам не отпустил сковороду. Рик дважды тянулся к краю и дважды одёргивал руку. — Тяжело? — Очень. — Вот. Уже учишься главному. Он предположил: терпению. Я поправил: не мешать еде.

Первая сторона стала золотистой, по краям появилась тонкая тёмная корочка. Я перевернул мясо и добавил раздавленные яблочные дольки. Сок ударил в горячий жир, зашипел и почти сразу начал густеть; прозрачная кислота стала янтарной глазурью, собрала со дна мясный сок и облепила края ломтиков блестящей плёнкой. Запах крови и яда отступал слой за слоем: сначала его перебил жареный жир, потом кислое яблоко, потом дым. В какой-то момент поляна пахла уже не разделанной ядовитой тварью, а едой, и даже Бьорн перестал жаловаться на холод.

Грета рядом резала хлеб одной рукой. Я попросил отдать нож. Она посмотрела на мою повязку и заметила, что у меня тоже одна рабочая рука. Я напомнил, что являюсь начальником кухни. Грета оглядела трупы змей, мокрый мох, обугленный камень и Бьорна под одеялом. — Очень плохая кухня. — Зато открытая. — Слишком. Хлеб всё же отдала.

Травы пошли в самом конце, чтобы не сгорели. Я снял сковороду и накрыл деревянной тарелкой. Объяснение про отдых мяса вызвало у Бьорна глубокое личное возмущение: он лежит после яда и не отдыхает, а змея, значит, имеет право. Я пообещал ему обсудить социальную несправедливость после ужина.

Через несколько минут первым попробовал я — по технике безопасности, после того как из того же зверя мы недавно варили лекарство. Глазурь на краю хрустнула тонкой липкой корочкой; под ней мясо осталось сочным и упругим, но уже без той резиновой плотности, которую обещала сырая змея. Сперва язык свело яблочной кислотой, затем пришла сладость орехового жира, а уже после собственная перечная острота мяса разошлась тёплой волной по языку и горлу. Самым приятным было отсутствие металла — ни во вкусе, ни в запахе. Я прожевал и подождал.

Ничего плохого не происходило. Я съел второй кусок уже потому, что первый понравился.

— Жив.

Грета назвала отзыв исчерпывающим.

— И вкусно, — добавил я.

На этот раз я не стал раскладывать каждому одинаковые идеальные куски. Бьорну достались два самых толстых — ему нужно было отогреваться; Вениамину я дал меньше мяса и больше хлеба, потому что после магии его мутило; Рику сунул тот ломоть, который он резал сам, пусть даже края вышли кривыми. Ларс выбрал поджаристый кусок без глазури и тут же ушёл к краю поляны, продолжая есть на посту. Торвальд взял то, что осталось сверху, даже не посмотрев. Грета, заметив распределение, сказала только: — Наконец-то используешь голову не для шуток. Я хотел ответить, но решил, что такая похвала тоже редкий ресурс и лучше не портить.

Бьорн немедленно протянул миску. Он жевал подозрительно долго, и я приготовился к традиционному «сойдёт». Вместо этого гном сказал: — Хорошо. Я переспросил, потому что такой исторический момент требовал фиксации. Бьорн сразу передумал и вернулся к безопасному «сойдёт». Мир опять стал понятным.

Грета ела без хлеба. После первого кусочка взяла второй и на мой вопрос об остроте ответила просто: нормально. Для человека, который только что пробовал мясо магической ядовитой змеи, комментарий был скучноват, но Грета не нанималась ресторанным критиком.

Рик долго рассматривал свой ломоть.

— Я его резал.

— Один из кусков.

— Кривой?

Самый кривой Бьорн уже успел съесть, чем вызвал возмущённое «эй» из-под одеяла. Рик рассмеялся, попробовал и после паузы сказал:

— Не испортил.

— Не испортил.

— Значит, ещё дадут?

Я пообещал: если завтра найдём что-нибудь, что не пытается нас убить, получит целую работу.

Вениамин ел маленькими кусочками. После третьего перестал держать плечи поднятыми. Ларс привычно понюхал мясо перед тем, как съесть. Торвальд взял своё стоя и только после второго ломтя сел к огню.

Еда подействовала без фейерверков. Бьорн перестал дрожать так сильно и откинул одеяло от подбородка. Вениамин наконец расслабил руки. У меня ушла мелкая дрожь в пальцах после боли и выброса магии. Книга вывела на полях два коротких эффекта: «ВНУТРЕННЕЕ ТЕПЛО» и «ПОСЛЕ БОЯ».

Бьорн заметил, что я читаю, и запретил рассказывать кому-либо, что его спасла змея. Я напомнил: вообще-то спас его мой отвратительный отвар. Гном запретил рассказывать тем более. Я пригрозил написать балладу. Он пообещал убить. Вот это звучало уже гораздо здоровее.

Бьорн попросил добавку, Веня обжёг язык, Рик спорил, какой из кусков нарезал он, а Грета отобрала у меня нож, потому что одной рукой я действительно резал хуже ученика. К тому времени запах еды уже перебил кровь.

Книга дождалась, пока я доем, и вывела рецепт:

РЕЦЕПТ СОЗДАН. «Перечная змея в глазури из диких яблок». Редкость: необычная. Эффекты: внутреннее тепло; ускоренное восстановление после нагрузки; слабое усиление слаженности группы. Обязательное условие: кислотная обработка до полного исчезновения металлического запаха.

Я перечитал запись дважды. Не потому, что не понял: за последние часы Книга чаще писала «не знаю» и «возможно», чем что-либо уверенное. А теперь у опасной туши, которой мы сначала спасали Бьорна, появилось имя блюда, понятный эффект и — что важнее — обязательная граница безопасности. В Сапории это вполне тянуло на хорошую новость.

Ниже появилась ещё одна строчка: «ЖАРИТЬ СМЕЛЕЕ. ЛЮБИТ КОРОЧКУ». — Твоя работа? Книга признала рецепт, но от последней фразы отказалась. Шуткой не пахло.

Сковорода лежала у моих ног. Я поднял её, повернул к свету и увидел тонкую тёмную линию от края к центру. Ноготь зацепился.

Трещина. Небольшая, но настоящая.

Я выругался. Грета спросила, что случилось, я показал. Она провела пальцем по линии и ничего не сказала. Сейчас у нас и без посуды хватало проблем.

Ларс уже не ел. Он ходил между телами змей, переворачивал их сапогом и изучал землю. Поднял одну тушу за хвост и коротко сказал: — Это не мы.

На боку шли четыре старые рваные полосы. На второй змее нашлись такие же, у третьей — прокол глубже, чем мог оставить наш нож. Грета определила когти. Ларс кивнул и направился к валунам.

За ними открылась узкая ложбина. Мы пошли следом, кроме Бьорна, который остался у дерева и громко возмущался дискриминацией раненых. В мягкой земле тянулись змеиные следы — много, все в одном направлении, к месту нападения. По краям появлялись другие отпечатки. Большие.

Ларс расчистил один ладонью. Лапа, четыре длинных когтя, а в центре — раздвоенная отметина, похожая на копыто. Размером почти с мою сковороду. Грета уточнила, свежий ли след. Ларс ответил одним словом: «Очень». Когда она спросила насколько, он посмотрел туда, где лежали змеи. — Был здесь во время боя.

Во рту у меня ещё оставался вкус яблока и перца. Он вдруг стал совершенно неуместным.

Торвальд прошёл вдоль ложбины. След появлялся только на мягкой земле, но рисунок повторялся: крупный зверь двигался по сторонам от змей, не подходя вплотную. Несколько тварей были ранены ещё до встречи с нами.

Рик первым сказал вслух то, о чём мы все подумали:

— Их сюда загнали.

— Похоже, — коротко ответил Ларс.

— Зачем? — спросил Вениамин.

Торвальд сразу остановил попытку придумать мотив: мы не знаем, значит, не называем это проверкой, ловушкой или помощью. Пока есть только факт — змеи пришли к нашей тропе не случайно, а Рогач был достаточно близко, чтобы видеть бой.

Возле самого отпечатка нашлась ещё одна странность. На мягкой земле рядом с лапой лежала раздавленная перечная змея, но не разрубленная и не обожжённая: позвоночник был сломан одним давлением сверху. Ларс приложил ладонь к вмятине и покачал головой. Бьорн со своего места крикнул, что, если у Рогача лапа размером со сковороду, не стоит проверять, что он умеет ею делать. В этот раз никто не пошутил в ответ.

Чуть дальше отпечатки исчезали на камнях, зато на низкой ветке осталась чёрная шерсть. Та же жёсткая, сладковато пахнущая, что мы нашли раньше. Я не стал нюхать второй раз: уже знал. Грета завернула волосок в кусочек ткани и убрала к себе. — В городе покажем тем, кто разбирается. Торвальд не возразил. Получалось, мы шли за зверем второй день, а из надёжных доказательств его существования у нас были след, шерсть и стая змей, которую он зачем-то привёл к людям.

Книга раскрылась сама. «Не додумывай за него». Я похвалил редкий полезный совет. Она добавила: «Но он мог вмешаться и не вмешался». Я спросил, должно ли это успокаивать. «Нет». Честный ответ.

С поляны донёсся голос Бьорна: не нашли ли мы там ещё что-нибудь ядовитое. Рик крикнул, что нашли след Рогача. Гном поинтересовался, съедобный ли он. Я сказал Грете, что за это и люблю гномов: обычный человек испугался бы. — Он испугался, — ответила она. — Просто не хочет, чтобы страх испортил ему характер.

Когда вернулись, Бьорн попытался встать и тут же сел обратно. Торвальд постановил делать носилки. Гном возмутился: он не мешок с мукой. Рик предложил считать его бочкой пива. После короткого размышления Бьорн признал такую формулировку более достойной.

Носилки сделали из двух молодых жердей и той самой обгоревшей стенки палатки, которую утром Бьорн ещё собирался чинить. Вениамин увидел ткань и снова начал извиняться, но гном остановил его. — Вчера была палаткой. Сегодня носилки. Хорошая вещь должна работать. Я почему-то запомнил эту фразу без всякой помощи Книги.

Груз перераспределяли под руководством Торвальда. Бьорн не хотел отдавать топор, Рик не хотел оставлять его на носилках, Вениамин считал, что может взять ещё два рюкзака, хотя под своим уже ходил буквой «Г». В итоге топор достался Рику, часть вещей — Вене, еда — мне и Грете. Ларс забрал верёвку и инструменты. Бьорн проверил каждый узел и нашёл три причины для недовольства.

Он предупредил, что если свалится, первым прибьёт повара. — Почему меня? — Ближе всех. Спорить с такой логикой я не стал.

Грета подтянула ремень моего рюкзака и заявила, что носилки я не несу. Я демонстративно поднял здоровую руку. Она посмотрела на больную. Возражение умерло само.

Перед уходом я ещё раз вернулся к отпечатку. Вода уже собиралась на дне, края понемногу осыпались. Через час останется обычная грязная яма. Если бы мы пришли позже, можно было бы решить, что никаких когтей и раздвоенной отметины вообще не существовало.

Книга написала: «Он тебя не съел».

— Пока? Чернила долго не двигались.

«Вот это и странно».

Грета увидела моё лицо и спросила, что случилось. Я пересказал. Она посмотрела в лес, затем на мою руку. — Значит, не расслабляйся. Я уточнил: и всё? — А что ещё? Подумал и понял, что ничего.

Первые минуты с носилками превратились в отдельный вид наказания. На ровном месте всё работало, но стоило тропе пойти между корнями, как передний носильщик поднимал Бьорна, задний запаздывал, и гном начинал объяснять устройство человеческого скелета такими словами, которых я раньше не слышал. Через третий корень Торвальд поменял людей местами и заставил идти медленнее. Бьорн возмутился, что из-за него мы теряем время. Торвальд ответил: ещё больше потеряем, если он свалится и сломает вторую руку. На этом стратегический спор закончился.

Мы пошли дальше шагом человека, который несёт на носилках злого гнома. Бьорн лежал на них и каждые пять минут требовал поставить его на землю. Рик нёс его топор. Вениамин шагал рядом и время от времени смотрел на свои ладони, словно пока не решил, доверяет ли им. Ларс снова исчез впереди.

Первую остановку сделали раньше, чем хотелось. Не из-за Хозяина — из-за нас. Носильщики поменялись, Бьорну дали воды, я проверил повязку на ладони, Грета — свою кисть. Рик успел натереть плечо чужим топором и переставил ремень на другое плечо. Через пять минут Торвальд поднял ладонь, и мы опять потащили носилки между корнями — медленнее, чем утром, зато без новых пострадавших.

Через несколько сотен шагов я всё-таки оглянулся. За нами оставались мокрые листья, туман и следы сапог.

— Под ноги, — донеслось с носилок. Бьорн даже не открыл глаз.

Глава 4. «Ночной костёр»

К вечеру Бьорн снова начал ругаться на всё подряд, и впервые за день это меня обрадовало. Пока яд держал его за горло, гном экономил даже слова; теперь он успевал одновременно проклинать носилки, корни, Рика с его «слишком мягкой походкой» и Торвальда, который каждые полчаса объявлял привал, хотя никто, конечно, не произносил вслух, ради кого именно мы останавливаемся. На третьем таком привале Бьорн потребовал поставить его на ноги, сделал два уверенных шага, на третьем промахнулся мимо камня и сел плечом в дерево. После короткой паузы велел дереву не качаться. Дерево стояло как стояло. Я решил, что пациент идёт на поправку.

— Только скажи это вслух, — предупредил Бьорн, не открывая глаз, — и я тебя прибью.

— Чем? Топор у Рика.

Он открыл глаза. Рик, шедший сзади, тут же перехватил топор обеими руками и невольно прижал к груди. Судя по лицу Бьорна, я нашёл единственную тему, способную поднять ему давление без лекарств.

— Не трогай лезвие ладонью, — буркнул он. — И ремень не перекручивай. И вообще дай сюда.

Торвальд впереди ответил Бьорну коротким «нет». Гном проводил его взглядом и объявил происходящее заговором. Я уточнил: международным, против бородатых. Бьорн пообещал запомнить, значит, память тоже возвращается.

Грета шла рядом и сделала вид, что не слушает. Получалось плохо: угол рта всё-таки дёрнулся. У меня самого настроение было хуже, чем язык. Обожжённая ладонь под повязкой ныла при каждом движении пальцев; новая Жарка уже успела доказать, что магия умеет одинаково хорошо жарить врагов и владельца. Я попробовал сжать кулак, тут же разжал и перестал испытывать судьбу. Если бабушка когда-то и мечтала, что её внук станет поваром, вряд ли она представляла меня шагающим по чужому лесу с ожогом от собственного сала и разговаривающим с гномом, которого мы тащили на обгоревшей палатке.

Хуже всего было не это. Хозяин не показывался. Ларс несколько раз находил знакомый след — широкая лапа, длинные когти, раздвоенная отметина в середине, — но каждый раз отпечатки обрывались на камне или жёсткой земле. После змей хотелось хотя бы понимать, где находится зверь размером с маленькую телегу. Вместо этого лес время от времени выдавал нам один след, клочок чёрной шерсти, примятую траву — и снова закрывался. Мы не могли прибавить шаг: Бьорн ещё не ходил нормально, а я всё чаще ловил себя на том, что смотрю не на дорогу, а между стволами. Очень полезная привычка, если хочется споткнуться о корень и умереть самым нелепым способом до встречи с главным чудовищем.

Ближе к сумеркам туман опустился в низины, между ветвями показалось синее небо, а затем впереди зашумела вода. Тропа пошла вниз и вывела нас к реке — не широкой, шагов двадцать, зато быстрой. Вода с белой пеной била по камням, тянула вдоль берега холодом и пахла так свежо, что рядом с ней особенно ясно становилось: от нас самих несёт потом, дымом, змеиной кровью и дорогой. Ларс присел у влажного песка, провёл пальцами по нескольким отпечаткам и сообщил Торвальду, что олень был утром, кабаны — раньше, лиса прошла недавно, а большого рогатого ублюдка здесь пока не видно. Именно «пока» мне не понравилось больше всего.

Торвальд посмотрел на небо и решил ночевать. Спорить никто не стал. Даже Бьорн ограничился вопросом:

— Моё дежурство считается полноценным, если я сижу?

— Сегодня твоё дежурство — не падать лицом в костёр.

Гном оскорбился, но сел на поваленный ствол и больше не вставал без крайней необходимости.

Лагерь собрали почти молча. Ларс натянул верёвку между двумя деревьями, Рик развесил мокрые плащи, Грета устроила сапоги у огня, а Вениамин впервые за весь день сам попросился разжечь костёр. Он сел перед берестой, вытянул ладонь и долго ничего не делал. Я уже решил, что резерв опять скачет, но потом на кончиках пальцев появилась искра — маленькая, скучная, почти жалкая. Она легла на бересту, та задымилась, огонь взял тонкую щепку, потом вторую. Ни взрыва, ни шара пламени в человеческий рост, ни горящей одежды. Честно говоря, после предыдущих дней это выглядело подозрительно.

Бьорн следил с другого конца костра. Когда пламя попыталось подняться выше ладони, Вениамин сам уменьшил жар. Тогда гном сказал: — Нормально.

Веня тут же повернул голову. Огонь дёрнулся вверх. — На пламя смотри, — рявкнул Бьорн.

Веня поспешно отвернулся, справился, затем очень осторожно спросил: — Ты сказал «нормально»? — Я сказал: не спали нам одеяла. — Нет, сначала было… — Не спорь с больным человеком.

— Ты же весь день доказываешь, что здоров.

Бьорн мрачно уставился на него. Я откашлялся, скрывая смех. Грета не стала скрывать.

К ужину у меня оставались сушёные грибы Магды, яйца, немного безопасного змеиного жира, хлеб и ровно столько желания стоять у сковороды, сколько обычно бывает у человека с обожжённой рабочей рукой. Но есть хотелось всем, а кормить отряд сухарями после яда и дня на ногах было бы уже не экономией, а издевательством. Я замочил грибы, Рик взялся их отжимать, а Вениамин завис рядом с хлебом так выразительно, что я сдался первым.

— Попробуешь?

Вениамин немедленно заявил, что подошёл исключительно посмотреть, но на хлеб смотрел слишком внимательно — как на задачу, а не как на ужин. Я поставил перед ним сковороду. Трещина после змей оставалась тонкой, огонь нужен был небольшой, так что рисковал я скорее нервами, чем посудой. Веня положил первый ломоть.

— В Академии всё было по формулам: температура, расстояние, время.

Хлеб формул не читал, пришлось следить за цветом, запахом и тем, что происходило прямо перед носом. Книга под рубашкой шевельнулась и ехидно заметила: «Редкий случай, когда хлеб умнее учебника». Я решил Вениамину это пока не переводить.

Бьорн велел не давить на огонь. Веня возразил, что не давит, а удерживает, гном посоветовал удерживать меньше. Первый ломоть вышел бледноватым с одной стороны, второй Веня передержал, зато на третьем сам заметил запах раньше меня и убрал жар. К пятому перестал смотреть на моё лицо после каждого движения. Бьорн больше не вмешивался — только один раз ткнул пальцем в слишком высокий язычок пламени. Веня сразу опустил жар, перевернул хлеб и продолжил.

Пока они занимались хлебом, мы с Риком разобрались с грибами. Он уже не хватал нож всей пятернёй, но всё ещё старался резать так, словно кусок продукта мог сбежать. Грета поправила ему пальцы один раз и отошла. Я вытопил кусочек змеиного жира; по сковороде пошёл знакомый шорох, грибы зашипели, отдали воду, и сырой земляной запах быстро сменился тёплым, ореховым. Добавил травы Магды и совсем немного соли. Рука ныла, поэтому яйца разбивал Рик. Первое он раздавил о край миски с такой силой, что скорлупа ушла внутрь. Мы молча выловили кусочки. Второе пережило знакомство с ним лучше.

Рик выловил из миски последний кусочек скорлупы.

— На прежней работе за такое могли ударить.

— За скорлупу?

— За всё.

Он уже потянулся за следующим яйцом. Ни объяснений, ни исповеди. Хорошо. Мне всё меньше хотелось превращать каждую миску в групповую терапию; если человек продолжает работать после одной тяжёлой фразы, иногда лучше дать ему работать.

Яичницу делали на слабом жаре. Белок схватился по краям, грибы ушли в него тёмными островками, желтки остались мягкими. Книга на этот раз промолчала: рецепта здесь и не требовалось. Мы ели возле реки из помятых мисок, под звук воды и тихое потрескивание костра. Бьорн получил больше всех и попытался возмутиться, что его считают слабым. — Нет. Прожорливым. Это объяснение его устроило.

Вениамин съел хлеб последним и долго смотрел в кружку.

— Раньше у меня никогда не получалось просто держать огонь без вспышки.

Бьорн напротив ковырял ложкой грибы и слушал.

— Потому что ты каждый раз хотел показать огню, кто главный. Веня напрягся.

— Я не…

— Хотел. Видно было. В кузне такие долго не живут.

Вениамин удивился, что Бьорн вообще работал в кузне. Гном смерил его взглядом поверх миски: — Молодой гном, с руками. Где мне ещё было работать? Веня признался: «Я почему-то представлял тебя вечным охотником». Бьорн хмыкнул: «А я себя — великим оружейником. Пока первый меч не сломался ещё до первого удара».

Рик подавился хлебом. Я уточнил, хотя уже понял: — Даже ударить не успели? — Очень смешно, повар. — Я восхищён качеством контроля. — Второй был лучше. — Не сломался? — Сломался после удара. — Прогресс.

Бьорн показал мне ложку. Я заткнулся. Вениамин, наоборот, придвинулся ближе. Тогда гном рассказал про старого кузнеца Хрода, который однажды забрал у него молот и заставил полдня сидеть возле горна. Не ковать, не раздувать меха — смотреть на цвет металла. Бьорн до сих пор считал это издевательством, но вечером Хрод вернул молот, и впервые за много недель железо не треснуло.

— Он сказал: «Если тебе всё время приходится бить сильнее, значит, ты уже пропустил момент». Я тогда не понял. Потом дошло. Вениамин смотрел на огонь.

— Значит, меньше силы? — спросил Вениамин. Бьорн поморщился: — Нужная сила. Это не одно и то же. Если резерв сам полез вверх — сначала заметишь, потом решишь, сколько отпустить. Сегодня заметил. Уже полезно. Веня собирался расспрашивать дальше, но гном поднял ложку как щит: он не преподаватель и второй лекции не будет. — Всё равно запомню, — сказал Вениамин. — Вот это уже твоя проблема, — отрезал Бьорн и вернулся к еде.

Вениамин ещё с минуту крутил ложку между пальцами.

— Я хотел… ну… про огонь. Спасибо.

Бьорн не сразу понял, что фраза закончилась.

— Угу.

— Я не так сказал.

— Я слышал.

Веня покраснел и занялся миской. Чуть погодя Бьорн молча подвинул к нему последний кусок хлеба.

Разговор пошёл куда попало — наконец нормальный человеческий разговор. Рик спросил Грету, правда ли в гильдии Мясников женщин почти нет. Она ответила, что женщин хватает, просто первый мастер на её бойне был идиотом и пытался использовать её вместо ученика для мытья пола. Я, разумеется, спросил, ударила ли она его. Грета сказала: не сразу. Сначала на следующий день разделала быка быстрее его лучшего ученика. Потом мастер опять заговорил про пол. Вот тогда уже ударила.

Рик в темноте уронил ложку между прибрежными камнями. Искали недолго: вода шумела, света не хватало, а ложка была деревянная и не настолько дорогая, чтобы ради неё мочить сапоги. Он доел хлебом и пообещал утром сделать новую. Утром, конечно, никто о ней не вспомнил.

Рик, который к тому моменту успел расслабиться, совершил ошибку. — А пироги ты умеешь печь?

У костра стало очень тихо. Я медленно убрал миску подальше от себя: хороший повар должен защищать посуду от зоны поражения. Грета посмотрела на Рика. Тот побледнел и явно перебирал в голове маршруты отхода. — Нет, — сказала она. — Тогда, наверное, мастер и правда ошибся.

Ещё секунда. Потом Грета рассмеялась. Рик выдохнул. Бьорн вынес приговор: «Парень испортился окончательно». Мне понравилось, что Рик не извинился десять раз и не начал объяснять, что не хотел обидеть. Просто улыбнулся вместе со всеми и принял следующую миску от Греты, когда она протянула.

Торвальд всё это время сидел немного в стороне и точил короткий нож. Иногда поднимал глаза на лес, иногда на Ларса, который дежурил у берега. Когда смех стих, Торвальд провёл камнем по лезвию ещё раз и сказал: — Я видел Рогача.

Бьорн перестал жевать. Даже река будто стала громче. — Когда? — спросил я. — Десять лет назад.

Торвальд не стал устраиваться удобнее и не попросил слушать внимательно. Просто продолжил точить нож и короткими фразами рассказал, как они нашли кровь на снегу, полезли за раненым зверем в ущелье и потеряли след на совершенно чистом снегу. Ларс, вернувшийся к костру, спросил единственное: смотрели вверх? Торвальд ответил: нет. Рогач стоял на скале над ними.

Вениамин уточнил, действительно ли Рогач спрыгнул со скалы и прямо на них. Нет — перед ними.

Я сразу представил это слишком хорошо. Молодые охотники в узком проходе, снег под ногами и туша с рогами, которая падает со скалы, а потом не нападает. Стоит. Смотрит.

Они подняли оружие, рассказал Торвальд, а зверь ждал. Чего — он не знал. Ударить мог и всё-таки не ударил. Я спросил: «Почему?» Торвальд положил точильный камень на колено, долго смотрел на него и только потом ответил:

— Испугался.

В костре лопнула ветка. Бьорн повертел в пальцах ложку и продолжил сам. В тот момент он опустил топор, Рогач ещё немного смотрел, затем развернулся и ушёл. Не убежал. Не прыгнул на скалу. Просто ушёл по снегу, и след снова появился там, где до этого исчез.

Рик спросил, поэтому ли Торвальд десять лет хотел вернуться. Первые годы — да, но не столько чтобы убить, сколько понять, почему тогда не ударил. Торвальд убрал нож в ножны.

— Потом понял, что это плохая причина для охоты. Но когда снова пошли следы и появился заказ, решил посмотреть, что изменилось. В нём или во мне.

На этом он замолчал. Старый вариант меня, наверное, заставил бы спросить что-нибудь вроде «и что выберешь теперь?». Но человек только что признался перед шестью людьми, что когда-то струсил. Я решил не лезть в это ложкой.

Бьорн тоже промолчал. Вениамин смотрел в костёр. Грета проверяла край ножа ногтем. Только Рик задал вопрос, и то практический.

Он спросил, что делать, если Хозяин опять просто встанет перед нами. Торвальд ответил: «То, что будет разумно в тот момент». Не самый удобный ответ, но охота редко выдаёт решение заранее. Ларс коротко кивнул, для него тема закрылась.

Я налил себе воды. Край кружки стукнул по зубам сильнее, чем хотелось. Поставил её на камень и подождал, пока пальцы перестанут дрожать.

— Я сегодня думал, что Бьорн умрёт, — сказал я вместо речи.

— Не дождёшься, — отозвался гном.

— Вот. Уже лучше. Утром ты бы на такую реплику потратил слишком много сил.

Он хотел бросить в меня хлебом, но хлеб закончился. Судьба сохранила мне лицо.

Я покрутил пустую кружку в руках и промолчал. Грета посмотрела на меня через огонь, я отвёл глаза первым.

Ларс поднялся проверить берег. Торвальд пошёл с ним, прихватив копьё.

Рик собрал пустые миски. Вениамин снова сел перед костром и стал медленно поднимать пламя на ладонь, затем опускать. На третьем подъёме язык огня полез выше, Бьорн ткнул ложкой вниз. Веня исправил.

Я отошёл к реке вымыть ложку. Вода в темноте казалась почти чёрной, только звёзды рвались на кусочки между камнями. Грета подошла сзади. На этот раз я услышал её заранее и даже успел обрадоваться собственному прогрессу. — Дай руку. — Даже «добрый вечер» не будет?

— Был добрый. Пока ты не начал спорить.

Она размотала край повязки, проверила ожог и надавила рядом. Я дёрнулся. — Болит. — Это был вопрос? — Констатация.

Грета затянула ткань чуть свободнее и не отпустила мою ладонь сразу. Некоторое время мы стояли у воды молча. Я вспомнил, как несколько недель назад боялся оставаться с ней наедине, потому что Грета всегда носила нож. Теперь нож тоже был, просто причины нервничать изменились.

— В первый день ты правда считала, сколько во мне мяса? — Конечно. Грета ещё раз осмотрела меня сверху вниз. По её тогдашним расчётам, мяса было мало, сейчас чуть больше. Я попытался принять это за комплимент. Грета велела не привыкать.

— Когда ты рядом, спокойнее, — сказал я. Она пожала плечом, коснувшись моего.

— Мне тоже. Грета коснулась костяшками моего запястья и уже собиралась отойти к костру, когда лес выключили.

Не «стало тише». Именно выключили. Пропали насекомые, перестала кричать птица на другом берегу, даже мелкая возня в камышах оборвалась. Река шумела как прежде, костёр потрескивал за спиной, но всё живое вокруг будто одновременно решило не напоминать о себе.

Грета отпустила мою руку и взялась за нож. Ларс появился у костра без единого шороха, Торвальд шёл за ним. Вениамин погасил тренировочное пламя. Бьорн поднялся со ствола слишком быстро, качнулся, но удержался. — Он здесь, — сказал Торвальд. Рёв пришёл с другого берега.

Я слышал зверей раньше — собак, коров, даже медведя в зоопарке, который однажды решил объяснить посетителям своё мнение о человечестве. Ничего из этого не помогло. Звук ударил в грудь и пошёл по костям. На воде побежала мелкая рябь, с веток посыпались капли, Рик выронил миску. Вениамин вскинул руки, но огонь на пальцах погас раньше, чем успел появиться.

Никто не видел зверя. Сначала только треснула ветка на другом берегу. Потом ветер донёс запах — мокрая шерсть, кровь и терпкая сладость дикого мёда. Тот же, что оставался на чёрной шерсти и у следов. — Там, — сказал я.

Ларс уже держал лук, но Торвальд опустил ладонь: не стрелять в темноту. Правильно. Очень хотелось сделать хоть что-нибудь, поэтому особенно правильно.

Ещё одна ветка хрустнула дальше. Потом ещё одна. Хозяин уходил. — Он пришёл только порычать? — прошептал Рик. Бьорн тяжело опустился обратно на ствол. — Невоспитанный.

Торвальд не улыбнулся. Он смотрел туда, где исчез запах.

— Ночью по трое. Ларс со мной — первая смена.

Грета сразу сказала, что будет тоже. Я открыл рот, она посмотрела на мою руку. Закрыл. Иногда обучение происходило удивительно быстро.

Понемногу лес начал включаться обратно. Сначала застрекотало что-то далеко слева, потом отозвалась птица, над водой снова появились насекомые. Вениамин сел у костра и, всё ещё дрожа, зажёг маленькое пламя. Оно получилось ровным. Бьорн заметил и ничего не сказал.

Книга зашелестела у меня под курткой. Я достал её. Страницы сами перелистнулись до пустого листа, чернила выступили медленно, без привычной насмешливой россыпи. «Не знаю, зачем он пришёл». — Очень обнадёживает.

«Зато теперь уверена: он реагирует не только на нас». Я ждал продолжения.

«Лес вокруг меняется. Вода беднеет. Звери ведут себя иначе. Он это чувствует раньше вас».

— Соль? — спросил я. Чернила остановились, потом вывели: «Возможно». Я захлопнул Книгу прежде, чем успел задать тот же вопрос другими словами.

Я рассказал остальным ровно столько. Бьорн спросил, если Рогач чувствует нехватку соли, не ищет ли он её. Торвальд ответил, что пока это только догадка. Ларс добавил: утром посмотрим, куда ушёл след. Грета молча проверила ножи. Торвальд распределил смены, а Бьорн потребовал оставить ему место ближе к огню.

Перед первой сменой я лёг у костра. Мешочек соли остался в рюкзаке, завязанный двойным узлом. Вениамин пять раз поправил одно и то же полено, пока Бьорн не отобрал у него кочергу.

Торвальд назвал первую тройку дежурных. Я натянул плащ до подбородка.

Глава 5. «Гномий дозор»

Утром Бьорн первым делом объявил себя здоровым. Сказал это, сидя на поваленном стволе и уже вторую минуту воюя с ремнём топора. Пряжка не желала подчиняться великому победителю перечного яда.

Рик сделал полшага к ремню, но Бьорн поднял палец:

— Поможешь — убью.

— Я просто рядом стою.

— Рядом — уже слишком близко.

Я заметил, что между ними три шага. По Бьорну, три шага всё равно мешали.

Грета тем временем заново бинтовала мою ладонь. Ожог выглядел лучше, чем чувствовался: пузыри не лопнули, кожа оставалась целой, но стоило согнуть пальцы, как под повязкой начинало печь. Я пошевелил большим пальцем и тут же получил по запястью. «Не трогай». — «Проверяю». — «Проверил вчера». Я попробовал сослаться на повторяемость научного подхода, Грета пообещала повторить удар.

Грета затянула последний виток бинта. Я дёрнул кистью, получил по пальцам и решил, что проверка закончена. Бьорн с другого конца лагеря одобрительно хмыкнул.

Торвальд и Ларс вернулись с другого берега, когда мы сворачивали лагерь. След Хозяина нашёлся выше по течению, возле старой каменной гряды, которую можно было использовать как переправу. Дальше отпечатки уходили на северо-восток. Торвальд не произнёс ничего про «он ведёт нас» и «это знак». Просто сказал: пока это лучший след по заказу, берём его.

Если уйдёт слишком далеко от маршрута — решим заново.

Переправа — набор мокрых камней, между которыми вода пыталась унести ноги, достоинство и рюкзак одновременно. Ларс перебрался первым, закрепил верёвку, Торвальд и Грета прошли без приключений. Вениамин на середине поскользнулся, повис обеими руками на верёвке и с очень серьёзным лицом выдал:

— Ненавижу воду.

— Огонь-то хоть любишь? — спросил Бьорн.

Веня подумал и признался: не всегда.

Гном смерил его взглядом и вынес вердикт: «Из тебя ещё может выйти нормальный человек».

Сам Бьорн перебрался без спешки, обеими руками держась за верёвку. На другом берегу сел на камень и только потом потребовал вернуть топор.

На другом берегу знакомый след нашёлся сразу. Я уже узнавал его сам — широкая лапа, когти, раздвоенная отметина в середине. Плохая новость: я начинал разбираться в отпечатках чудовища. Ещё несколько дней такого обучения — и можно открывать кружок юного следопыта для поваров с низким инстинктом самосохранения.

Хозяин шёл почти прямо. Иногда след исчезал на камнях, потом появлялся опять. Никаких кругов, попыток сбить нас или спрятаться. Ларс заметил это первым.

— Идёт прямо.

— Не принимай отсутствие хитрости за приглашение, — ответил Торвальд.

Мне формулировка понравилась. Книга внутри рюкзака шелестнула, но промолчала. Видимо, решила, что один разумный человек в отряде пока справляется без её помощи.

Часа через два лес стал суше. Мох перестал пружинить, у молодых веток ломались ещё зелёные концы, на нескольких кустах листья скрутились, словно середину лета им подменили концом осени. Возле маленького ручья я присел и опустил пальцы в воду. Грета тут же предупредила: «Только не пей». Я заверил, что уже обученный, она напомнила, что вчера я тоже так считал. Чутьё отозвалось слабой минеральной пустотой: вода не была совсем пресной, но нормальной её тоже не назовёшь.

Я сказал об этом Торвальду. Он коротко кивнул и двинулся дальше. Ларс уже уходил вперёд по тропе, а ручей остался за спиной вместе с очередным камнем, на котором соль едва чувствовалась.

Через полчаса Грета увидела мёртвую лису. Лежала у корней, без крови, без укусов. Ларс обошёл место, нашёл только её собственные следы. Грета проверила пасть, кожу, живот. Зверь был худой и явно обезвоженный. Я осторожно включил Чутьё: минеральный след почти отсутствовал, но делать из этого медицинский диагноз не собирался.

Торвальд кивнул на камень.

— Соль?

— Может быть причиной состояния лисы, а может и не быть. Чутьё видит пересушенные ткани и слабый минеральный след, но медицинский диагноз из этого я строить не собираюсь.

Бьорн, опираясь на топор, подвёл итог:

— Мало соли — плохо.

Я поблагодарил за экспертное заключение и предложил вернуть вечернюю лепёшку в счёт оплаты. Он посоветовал не наглеть.

След Хозяина прошёл в стороне от лисы и не остановился. Это тоже было фактом, почему — нет.

Ближе к полудню между деревьями показались серые холмы. В воздухе сперва появился дым, потом слабый запах серы и наконец то, на что Чутьё отозвалось сразу: соль. Очень мало, будто кто-то поднёс открытую солонку и тут же унес, но после нескольких дней странной воды запах казался почти праздничным.

На гребне стояли трое гномов. Двое с короткими арбалетами, третий с топором и бородой, разделённой на две косы. Он крикнул, чтобы мы остановились. Торвальд остановился. Бьорн рядом со мной тихо сказал: — Сейчас будет долго. — Знакомые? — Нет. — Тогда откуда знаешь? — Гномы.

В этом была логика, против которой трудно спорить.

Главного звали Бруни. Сначала он проверил, кто мы, потом зачем идём, затем увидел след, который Ларс показал у камней, и перестал считать нас обычными городскими идиотами. Полностью, правда, не перестал. Когда Торвальд сказал «Рогач», Бруни посмотрел на нас так, будто мы добровольно выбрали путь через печь.

Торвальд произнёс «Чёрный?» — Бруни ответил взглядом на след, потом на нас: похоже, да, и это плохо. Я отметил содержательность заключения, за что получил вопрос о профессии. «Повар». — «Сыр делаешь?» — «Нет». — «Тогда не повар». Так за три секунды моя карьера была уничтожена человеком, которого мне представили сыроделом и временным дозорным.

Бруни был сыроделом, временно превращённым в дозорного. «Временно» тянулось уже несколько месяцев: старая соляная выработка возле поста пустела, цены росли, Солевары объясняли это дорогими дорогами, тяжёлой добычей и ещё десятком причин, которые Бруни пересказывал голосом человека, готового лично засунуть весь список причин в шахту. Месяц назад мешок стоил пять серебряных. Теперь двадцать четыре. Даже я, человек, способный долго не замечать финансовую катастрофу, пока она не залезет в кошелёк обеими руками, понял: это уже не подорожание, а отдельный хищник.

Они хуже солили мясо, реже закладывали сыр и всё чаще ели еду, которую Бруни называл «временно приемлемой».

Сам пост стоял прямо у старой выработки: три каменных строения, навес, две тележки и чёрный провал шахты, из которого тянуло холодом. Бруни повёл нас туда, потому что Торвальд спросил, насколько всё плохо. Внутри на стенах ещё белели жилы, но многие стали тонкими, серыми и местами обрывались, как стёртые мелом линии.

На косяке мелом было написано: «Торрен должен Бруни кружку». — Кто такой Торрен? Бруни пожал плечами: «Уехал весной». Надпись стирать никто не собирался.

Один гном работал киркой в глубине, после нескольких ударов в корзину упали два белёсых кусочка размером с ноготь. Он посмотрел на добычу, выругался и полез дальше.

— Раньше за полчаса ведро набирали, — сказал Бруни. — Не чистой соли, конечно. Порода, грязь. Но ведро. Теперь за день иногда два.

Бьорн присел у стены и провёл пальцем по белой полосе. Не стал ни лизать, ни отламывать — только посмотрел на крупинки на коже и сдул их обратно в трещину. — И новые жилы? — спросил он.

— Есть. Дальше в горах. До них дорога дороже самой соли.

— Солевары выкупили? Бруни криво усмехнулся.

— А ты как думаешь?

Торвальд задал ещё несколько коротких вопросов: когда начала падать добыча, одинаково ли в других местах, что происходит с караванами. Бруни не изображал специалиста по всему континенту. Сказал только то, что слышал от своих: у соседней шахты та же беда, караваны приходят реже, цены растут почти каждую неделю.

Иногда соль есть на складе, но её придерживают, потому что завтра продадут дороже.

Я вспомнил городской рынок: утром продавец клянётся, что дороже уже не будет, вечером снимает старую цену и пишет новую. Для этого никакой магии Сапории не требовалось.

В углу стояли четыре мешка. Один полный, остальные завязаны почти у самого дна. Бруни ткнул в них пальцем.

— Это пост. Десять гномов. Мясо, сыр, лошади, козы. Раньше такой запас никто бы не считал. Сейчас каждый вечер считаем.

Я вдруг вспомнил маленький мешочек у себя в рюкзаке и впервые почувствовал себя человеком, который таскает по лесу не приправу, а деньги. Неприятное ощущение. Особенно если где-то рядом действительно ходит зверь, способный чувствовать изменения в лесу раньше нас. — Поэтому вы патрулируете? — спросил Рик.

— Поэтому тоже. Когда соли мало, дичь меняет тропы. Звери подходят к шахтам. Люди тоже.

Последнее он сказал без пояснений. Арбалетчики у входа сразу стали выглядеть понятнее.

Под навесом лежало доказательство того, почему гномы так злы на жизнь: серые лепёшки. Я поднял одну и постучал ею по столешнице, стол отозвался тише.

— Это считается едой?

— Третий день едим, — ответил Бруни.

— Живучесть ещё не делает блюдо съедобным.

— Я вообще-то не человек.

Аргументы закончились.

Бруни уже начинал злиться, зато рядом нашлись мука, козий жир, немного скального мёда, горный чабер и сушёный дикий лук. Соли тоже было чуть-чуть, но я специально не тронул её.

Спасать гномью экономику чудом я не собирался. Просто стало интересно: можно ли сделать нормальную походную лепёшку из того, что у них останется, когда соль станет ещё дороже. Книга под рубашкой тут же шевельнулась: «Только не спасай континент одной лепёшкой». Я пообещал ограничиться обедом. Она не поверила, но спорить не стала.

Рик без вопроса подошёл к миске и начал месить. Спросил только, сколько воды. Я назвал примерно, Грета поправила ему постановку пальцев, а Вениамин сам разжёг небольшой огонь под железной плитой. Бьорн делал вид, что смотрит только на тесто, но стоило пламени подняться выше нужного, бросил: «Ниже».

Веня убрал жар без спора. Вот и весь урок.

В тесто пошли козий жир, немного мёда, чабер и сушёный дикий лук. Бруни следил за мёдом с выражением человека, наблюдающего преступление, и выяснял, не будет ли сладко и как я вообще собираюсь готовить без соли. Я предложил подождать десять минут и уже потом лишать меня звания повара.

Первую лепёшку раскатал Рик. Форма напоминала карту страны, которую долго делили между соседями и в конце потеряли документы. Я положил её на плиту. Тесто зашипело, поднялись пузыри, по краям появилась корочка. Чабер и сушёный лук дали запах, мёд сгладил горечь, козий жир сделал тесто мягче.

Бруни потянулся к первой лепёшке ещё до того, как я снял её с плиты. На предупреждение «горячая» ответил: «Я гном». Я поздравил его с биологическим фактом и напомнил, что пальцы всё равно мясные. Он выждал ровно столько, чтобы сохранить достоинство, отломил кусок и принялся жевать с каменным лицом. И взял второй.

Один из дозорных спросил, как вышло, Бруни велел ему молчать и потянулся за третьим.

Только после моей провокации признал: для еды без соли — очень неплохо.

Через четверть часа мы пекли уже третью партию. Гномы перестали изображать безразличие, кто-то принёс другую траву, кто-то ещё муки. Книга нового рецепта не открыла, вместо этого на полях появилось сухое: «ОБЫЧНАЯ ЕДА. ТОЖЕ СЧИТАЕТСЯ». Земля, к счастью, тоже не задрожала, зато обед перестал быть наказанием. Бруни, доев второй кусок, всё равно напомнил, что соль нужна.

Я согласился: сыр без неё не сделать, мясо долго не сохранить, лепёшка не решит их проблему.

Он даже растерялся и спросил, что же я тогда доказывал. Я ответил: «Что без соли можно хотя бы не страдать за каждым столом». Решения для экономики континента у меня пока не было. Иногда этого достаточно.

После еды Торвальд вернул разговор к Рогачу. Бруни самого Хозяина не видел — и сразу это сказал. Следы видел. Иногда утром козы вставали мордами к лесу и отказывались есть, а на дороге появлялись огромные отпечатки. Иногда пропадали охотники. Иногда люди возвращались и рассказывали такую чушь, что Бруни советовал делить всё на четыре.

— Мясо Хозяина правда лечит? Бруни пожал плечами: «Говорят». Следом посыпались остальные легенды — про шкуру, которую не берёт клинок, рога ценой в несколько лет безделья, мясо, дающее силу, и чей-то особенно удачный кусок, якобы продливший жизнь. — Сам пробовал? — Князя? Нет.

Водой я подавился раньше, чем понял, что он говорил про мясо, Бьорн заржал, а сам Бруни даже не улыбнулся.

Торвальда интересовали не чудеса, а люди. Бруни назвал несколько групп, ходивших за Чёрным Рогачом: из одной вернулся один человек, из другой двое, третья пропала целиком. Возле поста зверь нападал редко, коз иногда не трогал, след мог возникнуть посреди дороги и исчезнуть через сотню шагов.

Когда Рик заметил, что в городе таких называют оборотнями, Бруни фыркнул: город у них половину изменённых хищников записывает в оборотни; здесь это рогачи, а старый чёрный — Хозяин. Никакого второго чудовища за двумя названиями не скрывалось.

Вениамин спросил Бруни, почему старого рогача зовут Хозяином. Тот предложил выбрать любую версию: живёт здесь дольше всех, остальные рогачи не ходят рядом; охотники любят давать имена тому, чего боятся. Веня спросил, боится ли сам Бруни. Тот переставил кружку подальше от края стола. — Конечно. Я шахту тоже боюсь, когда крепь трещит. Так что слушаю. Страх полезный, если не заставляет бежать не глядя.

Бьорн одобрительно хмыкнул.

Людей, которые действительно видели Хозяина близко, Бруни знал по рассказам: старый козопас уверял, что зверь прошёл мимо стада и не тронул ни одной козы; охотник без двух пальцев клялся, что его намеренно загнали к обрыву. Бруни одинаково не доверял обоим. Торвальд не стал вытягивать из противоречий красивую теорию.

Бруни не советовал верить истории только потому, что она страшная: страх, по его словам, портит память не хуже выпивки. Ларс, почти не участвовавший в разговоре, заметил: «Следы лучше». Бруни тут же признал в нём умного человека, узнал, что перед ним следопыт, и передумал: «Ещё хуже. Эти потом полдня смотрят в грязь и говорят одно слово».

Ларс немного подумал и ответил: «Бывает».

На этот раз Бруни рассмеялся. Торвальд вернул карту на стол, историй мы собрали достаточно, фактов всё ещё было мало.

Бруни ещё собирался показать на карте овраги, когда из шахты донёсся визг — тонкий, мерзкий, как спор мышей в железном ведре. Гномы у стола одновременно замерли. «Только не опять». — Что опять? — Чеснокрылы. Слово я сначала принял за шутку.

Из чёрного провала вдруг вылетела летучая мышь с белой луковицей вместо туловища, и Сапория ещё раз доказала, что моё чувство нормы ей не требуется.

Первая тварь пошла на ближайшего гнома. Бруни встретил её лопатой плашмя, Чеснокрыл хлопнулся о камень и остался цел. «Не рубить! Вонять будете неделю!» — заорал он, когда Грета уже вытаскивала нож. Нам раздали лопаты. Вениамин посмотрел на свою лопату с академическим недоверием. К подобной специализации его явно не готовили. В учебной программе обнаружился серьёзный пробел.

Из шахты полезли остальные. Чесночный запах ударил по глазам, слёзы пошли сразу. Мы отбивали тварей плашмя, стараясь не разрубать луковицы. Бруни работал лопатой так уверенно, что я начал подозревать: в горах действительно существует тайная школа боевой сельхозтехники.

Один Чеснокрыл проскочил над моей головой и пошёл на Вениамина. Веня замахнулся поздно, отступил, тварь развернулась. Я крикнул пригнуться, но он вытянул палец, и маленькая искра ударила точно в край крыла — не в тело, не в шахту и, что особенно приятно, не в Бруни. Чеснокрыл сорвался вбок и прошёл в ладони от лица Бьорна, гном пригнулся и добил его топорищем уже на земле. Несколько секунд рассматривал обугленную перепонку, потом ткнул в Веню пальцем: «Ещё раз так. Маленько».

Веня переспросил, правильно ли понял, и получил короткое «так же».

Следующая волна пошла ниже. Вениамин больше не пытался накрыть всё огнём: одному подпалил край крыла, второго заставил уйти вверх, а по команде Торвальда сделал перед входом низкую полоску пламени, не выше щиколотки. Стая шарахнулась обратно в шахту. Веня побледнел, огонь дрогнул, но не вырос, когда всё кончилось, он сел прямо на землю с трясущимися руками.

Бьорн подошёл, ещё раз посмотрел на крыло у сапога и сказал: «Нормально». Веня поднял голову, будто хотел переспросить, и гном тут же добавил: «Не порть момент».

Бруни тем временем собрал целые тушки, одну вскрыл и показал начинку. Внутри действительно были плотные чесночные дольки — не «похожие на чеснок» магические железы, а чеснок в самом буквальном и довольно оскорбительном смысле. Бруни заверил: целая оболочка хранит их годами. Рука сама дёрнулась к рюкзаку. Книга немедленно написала: «НЕ ЕШЬ СЫРЫМ». Я возмутился, что даже не собирался. «Именно поэтому предупредила заранее». Грета заметила уже мой второй порыв — к третьей тушке. «Два». — «Один». — «Два маленьких». Я начал торговаться за третий, но она произнесла моё имя тем самым тоном, после которого цифры обычно уменьшаются сами. Бруни расхохотался и выдал мне две тушки.

Рик понюхал свёрток и предположил, что теперь нас найдёт любой зверь за пять километров. Ларс заметил, что зато вампиры не подойдут. — Здесь есть вампиры? Ларс пожал плечами. Я решил больше не расширять кругозор.

Перед уходом Бруни нарисовал на карте сухую гряду и старые овраги. След Хозяина, если держится, должен вывести туда. Ещё севернее последние недели видели большую волчью стаю. Это мне понравилось значительно меньше чеснока.

На прощание Бруни сунул мне маленькую баночку скального мёда и мешочек сушёного дикого лука — за лепёшки. Рик уже собирал лопаты, но гном разрешил оставить три: «В лес идёте — пригодятся». Рик спросил, для чего. Бруни только усмехнулся: «Сам поймёшь». Когда пост скрылся за холмами, Бьорн признал дозорных «хорошими гномами».

Я напомнил, что он почти со всеми успел поругаться. «Именно», — сказал он.

Чеснок из рюкзака пах так, что спорить хотелось подальше.

У сухой каменной гряды след Хозяина пропал окончательно. Зато Ларс нашёл десятки волчьих отпечатков, свежих и наложенных друг на друга: стая ходила здесь не первый день, а один след был заметно крупнее остальных. Рик спросил про вожака, Ларс измерил отпечаток пальцами. — Похоже на него.

Торвальд осмотрел гряду, проходы между камнями и быстро решил ставить лагерь здесь, пока не стемнело.

— То есть мы нашли огромную стаю и решили ночевать рядом? Торвальд показал на камни: три стороны закрыты, дрова можно держать внутри, а в обычном лесу нас прикрывала бы только темнота. Поданное таким образом решение звучало почти разумно.

Костёр поставили в центре, дрова сложили внутри круга, лопаты Бруни легли рядом с оружием. Бьорн всё ещё уставал быстрее обычного, моя ладонь пульсировала, Вениамин после Чеснокрылов почти не разговаривал, зато Рик уже без команды носил ветки и раскладывал вещи. Грета проверила проходы между валунами. Я поставил воду и поймал себя на неприятной мысли: лагерь выглядел правильно. Обычно именно после таких мыслей мир считал нужным напомнить, кто здесь главный.

Перед сумерками Ларс ещё раз проверил самый крупный отпечаток. — Свежий. Сегодняшний. Торвальд велел никому без нужды не выходить за камни.

Глава 6. «Волчья засада»

Первый вой раздался слева от лагеря. Второй — справа. Третий ответил из-за каменной гряды у нас за спиной, и после него Торвальд уже не спрашивал, показалось ли нам.

Он одним движением поднялся от карты и начал расставлять людей: Бьорн — в широкий проход между валунами, Грета — справа, где камни расходились ближе к лесу, Ларс — за центром с чистым сектором для стрельбы.

Рик и Вениамин должны были стащить к костру все дрова, которые успели собрать, после чего Рик оставался рядом со мной, а Веня — за Гретой, чтобы не прожарить кого-нибудь из своих в спину. Мне достался котёл, огонь и неприятное чувство, что профессия повара опять требует слишком странной квалификации.

— Огонь выше, — сказал Торвальд.

Вениамин сел на корточки у костра. После Чеснокрылов его ещё шатало, под глазами лежали серые тени, но пламя он поднял ровно — не стеной, не вспышкой, а на локоть выше обычного. Красный свет раздвинул темноту, и между деревьями появились глаза.

Сначала две пары. Потом ещё. Потом я перестал считать.

Волки не бросались. Выходили по одному, занимали места за границей света и ждали. Крупнее обычных, грязные, в шрамах, некоторые худые до торчащих рёбер. Пахло мокрой шерстью, кровью и чем-то тяжёлым, неприятным, как мясо, которое слишком долго держали в тепле. Чутьё дёрнулось само. Я тут же его убрал.

Не всё, что ходит вокруг костра, обязательно надо оценивать как ингредиент.

Эту мысль стоило усвоить раньше, но лучше поздно, чем после ужина.

Бьорн спросил, сколько их. Ларс, не отрываясь от леса, насчитал больше двадцати. Гном поправил хват на топоре и заметил, что меньше ему понравилось бы больше.

Рик стоял рядом со мной и держал нож правильно, но слишком крепко. Я велел расслабить пальцы, он послушался без вопросов. Волки тем временем проверяли круг: один шагнул к Бьорну, другой к Грете, третий показался перед Торвальдом. Подходили, принюхивались и уходили, через минуту их сменяли свежие. Ларс коротко сказал: «Меняются».

Торвальд понял то же: уставшие назад, свежие вперёд. Рик спросил, умеют ли волки так.

«Стая умеет многое, но здесь кто-то слишком хорошо считает».

Из темноты пришёл низкий рык. Ближайшие звери одновременно подняли головы — не на нас, а туда, откуда прозвучал сигнал. Двадцать с лишним волков вокруг вдруг стали понятнее того, кто стоял за ними и пока не показывался.

Первый бросок случился почти буднично. Волк вошёл в свет у Бьорна, гном встретил его топором, зверь ушёл в сторону. Второй проверил Грету, Вениамин дал короткий жар перед лапами, волк шарахнулся прямо под её нож. Ларс не стрелял. Торвальд запретил тратить стрелы на тех, кого можно отогнать.

Стая некоторое время щупала нас по краям, и я уже начал надеяться, что на этом всё ограничится.

Рык повторился. Волки пошли сразу в три прохода.

Круг сжался к костру. Я встретил первого сковородой. Удар пришёлся в морду, чугун отозвался высоким звоном, а трещина по дну стала длиннее. Книга успела написать одно слово: «Сковорода». Рик добил зверя ножом и тут же вернулся на место. Торвальд держал центр копьём, не гонялся за раненым, а просто не пускал дальше.

Ларс стрелял поверх плеч только тогда, когда видел чистую линию.

Справа Вениамин работал лучше, чем днём у шахты: маленький всплеск жара перед лапами, полшага волка в сторону — Грета заканчивает. Без огненных шаров и красивых движений. Очень скоро стало ясно, почему Академии не научили его этому раньше: такая работа была скучной, тяжёлой и требовала следить за каждым мгновением. Веня белел на глазах.

Бьорн тоже начал опаздывать — яд ушёл, слабость нет.

Один волк поймал момент: Бьорн шагнул навстречу, колено подвело, зверь прорвался сбоку. Вениамин ударил веером жара шире, чем собирался, отогнал волка, но сухая трава у камня тут же вспыхнула. Рик забросал её землёй, Веня стянул огонь обратно. Успели. Торвальд спросил про резерв. «Мало». — «Считай, что нет. Только ближние». Вениамин хотел возразить и передумал.

Иногда нужная сила — это действительно меньше силы.

Грета пострадала через минуту. Волк прошёл под ножом, второй ударил снаружи, и когти распороли куртку по левому плечу. Она успела всадить клинок снизу, зверь упал, но кровь сразу пошла по рукаву. Я дёрнулся к ней, а Грета, даже не посмотрев, бросила: «Правый проход». Я начал про рану, она ответила, что видит.

Торвальд уже сместил её на полшага внутрь круга.

Я отвернулся и продолжил держать свой сектор. Разумное решение от этого приятнее не стало.

Стая отступила так же одновременно, как атаковала. Один рык — и волки исчезли за границей света. На поляне остались туши, кровь и тишина, в которой мы вдруг услышали собственное дыхание.

Ларс пересчитал стрелы. В основном колчане осталось три. Рик отдал ему свои семь.

— Я ещё смогу, — сказал Вениамин.

— Сколько? — спросил Торвальд.

Веня не знал. Значит, мало. Бьорн опёр топор на камень и не спорил, когда Торвальд велел ему сесть на минуту. Вот это уже было страшно.

Я спросил Ларса, долго ли стая сможет так держать нас. Он посмотрел в темноту и ответил: дольше нас. Очень полезная информация.

Вода в котле уже начинала дрожать: ещё до воя я поставил её на обычный ужин. И тут из памяти вылез подвал Крута. Гнилые овощи. Перец. Мясо. Десять бандитов, которые после первой ложки внезапно решили, что лучший способ провести вечер — разбить друг другу лица. Берсерк-суп. Книга отреагировала раньше, чем я успел сформулировать.

«Нет», — отрезала Книга. Я возразил, что ещё ничего не предложил. «Я тебя знаю». На этот раз без насмешки. — Суп даст им возможность двигаться. «Он заставит забыть, что они ранены. Это совсем другое».

Я посмотрел на Бьорна, сидевшего только потому, что Торвальд приказал, на кровь на левом плече Греты, на Вениамина с почти пустым резервом. Книга была права, что особенно раздражало. Я спросил о слабой версии. Ответ пришёл сразу: «Берсерк-суп — не чай. Воды добавил — проблема исчезла?» Нет, конечно.

Но теперь рецепт хотя бы известен, а первый раз я варил вслепую. «Ты видишь часть», — напомнила она.

Я уже собирался ответить Книге уверенным «да», но остановился: не уверен. Грета услышала. — В чём? Торвальд подошёл ближе, пока остальные держали круг. Я коротко описал рецепт из подвала Крута: поднимает ярость, глушит страх и боль, в первый раз едва не превратил бандитов в мясорубку.

Можно уменьшить концентрацию и дозу, гарантировать контроль я не могу.

Торвальд выслушал и ответил: «Тогда нет». Без спора.

Я кивнул и всё-таки посмотрел на котёл. Спросил только про пробу. Торвальд поинтересовался, действительно ли я торгуюсь с ним во время волчьей осады. Профессиональная привычка, признал я, плохая, уточнил он. Я предложил маленькую партию, сильно разбавленную, и два первых глотка на себе. Если начинает уносить — выливаем.

Грета сразу спросила про дозу и про то, что будет, если двух глотков хватит, чтобы унесло меня.

Я ответил, что она рядом. «Это не ответ». Другого у меня не было.

Торвальд молча смотрел на меня. Из леса снова завыли, волки подошли ближе.

— Сколько времени?

— Десять минут.

— Пять, — предложил Бьорн с земли.

Я попытался сторговать семь, но оба командира сошлись на пяти.

— Не успел — забыли.

Вот так я снова остался у котла в момент, когда нормальный человек держал бы меч.

Рик получил луковицу и приказ резать мелко, Вениамин — держать только огонь под котлом, не вокруг. Грета уже собиралась ругаться, но я всего лишь спросил, где лежит змеиный жир. «В левом свёртке». Волк, убитый у центра, был свежим: Чутьё не находило той тяжёлой гнилой ноты, что чувствовалась у некоторых зверей.

Рик снял чистое мясо, я порезал здоровой рукой, насколько позволяла спешка.

В котёл пошли змеиный жир, лук, немного обработанного мяса перечной змеи, травы и волк. Чеснокрыла я в последний момент оставил в рюкзаке: новый ингредиент в старом опасном рецепте — хороший способ прославиться посмертно.

Вениамин держал кипение без красоты, зато ровно. Когда волки подходили, бросал котёл и уходил помогать Грете, вода остывала, я ругался, Веня возвращался. Рик рубил лук и одновременно следил за проходом. Один кусок получился размером с кулак. — Это уже оружие, не нарезка. Рик разрубил ещё раз.

Волки пошли опять прежде, чем бульон успел дойти до нужного состояния. Торвальд рявкнул держать круг, Ларс выпустил стрелу, а Грета уже переносила нож в здоровую руку. Я велел ей хотя бы не лезть вперёд, она напомнила, что второй нож у неё тоже есть. Спорить посреди атаки оказалось роскошью, поэтому сошлись на том, что она остаётся возле котла и не пытается доказать волкам профессиональную пригодность плечом.

Вениамин продолжал держать слабый огонь под котлом левой рукой, а правую развернул к тёмному проходу.

— Могу вести два потока.

— Не можешь, — отрезал Бьорн. После Чеснокрылов Веня едва стоял.

Вениамин посмотрел на приближающегося волка.

— Сейчас надо.

На этот раз Бьорн не стал ворчать. Только сместился так, чтобы принять зверя, если маг ошибётся.

Веня дал одну короткую вспышку — ровно настолько, чтобы волк шарахнулся в сторону, — и сразу вернул просевший жар под котёл. Я мешал суп и следил за его пальцами: дрожат, но пламя остаётся маленьким. Вокруг смешались жжёный перец, мясо, лук, дым и кровь, магия оставляла во рту металлический привкус. Книга сухо напомнила: «Не повторяй». — Не собираюсь.

Книга сама раскрыла знакомый рецепт. Строки выступили на странице, и я начал менять его не по вдохновению, а по пунктам: больше воды, меньше перечной змеи, меньше жира, никакой дополнительной Жарки в сам бульон. Только обычный огонь. Магию я уже слишком легко воспринимал как ещё одну ручку на плите — прибавил, убавил, готово.

После ожога ладони доверия к такой кухне стало меньше.

Она отдельно потребовала не усиливать рецепт через неё и не трогать Консервацию. Я согласился.

Чернила задержались, потом добавили: «Не повторяй прошлый раз». Отвечать было нечего.

Волк влетел в свет слева, Бьорн поднялся слишком резко и всё-таки отбил его. Торвальд крикнул, сколько осталось; я посмотрел на мелкие куски мяса, уже побелевшие внутри, и попросил две минуты. Получил одну. Соли добавил щепотку — мы теряли пот и кровь, и еда без неё сейчас была бы просто плохой работой. Потом ещё воды.

Рецепт честно сообщил: концентрация эффекта ниже исходной, риск потери самоконтроля остаётся.

Прекрасно.

Пробовал первым. Два глотка. Жар ударил в горло, сердце пошло быстрее, боль в ладони отодвинулась куда-то на задний план. Не исчезла — перестала казаться важной. Огонь стал ярче, кровь запахла сильнее, каждый шорох из леса отделился от остальных. А следом пришла до смешного убедительная мысль: я вполне могу выйти за круг, найти волка, который ранил Грету, и лично объяснить ему правила приличия.

Грета поймала меня за запястье и подняла два пальца. Я ответил: два. — Как тебя зовут? — Антон. Повар. Идиот по совместительству. Последнее её устроило. Желание шагнуть за границу света никуда не исчезло, зато снова стало просто желанием, а не великолепным планом.

Торвальду я сказал как есть: суп работает, но слишком хорошо убеждает человека в собственной неуязвимости. Он оставил меня у котла и запретил отходить дальше пяти шагов. Порции я разлил не по мискам, а по маленьким кружкам — два-три глотка, Вениамину меньше остальных.

Бьорн потребовал полную порцию и получил столько же, сколько все, назвал это издевательством. Я назвал медициной.

На возражение, что я не лекарь, заметил: поэтому спорить опасно.

Бьорн после глотка расправил плечи, и я сразу ткнул пальцем: свои здесь, волки там. Вениамин внезапно почувствовал себя бодрее и потянулся поднять огонь, но я остановил — резерв не вернулся, тело просто перестало жаловаться. Ларс от одного глотка выпрямился и стал быстрее накладывать стрелу, Торвальд внешне почти не изменился, только перестал беречь руку.

Грета сказала, что левое плечо почти не чувствует.

Вот это мне не понравилось сильнее всего: рана никуда не делась, суп лишь закрыл рот телу.

Я повторил всем ещё раз: после боя никто не встаёт без проверки, даже если кажется, что может бегать по деревьям. Бьорн пообещал бегать только по волкам.

Вторая атака оказалась короче. Чудесно сильнее мы не стали — просто перестали экономить оставшееся. Бьорн держал свой проход и не гонялся за волками, Грета работала одной рукой из-за камней, Рик прикрывал её сбоку, Торвальд держал центр, Ларс тратил стрелы только наверняка, Вениамин давал огонь редко и коротко. Я оставался у котла, хотя суп очень убедительно объяснял, что моё настоящее место — в первых рядах с чем-нибудь тяжёлым.

Один волк всё-таки прорвался через промежуток и сбил меня на землю. Зубы сомкнулись на сковороде, чугун застонал, Рик ударил зверя сбоку и выдернул меня обратно за ремень. Трещина дошла почти до края. Книга сухо напомнила: «Сковорода». Я ответил, что вижу. «Рада».

Справа Грета снова открыла рану, Бьорн рявкнул ей сесть, она в ответ заметила, что лицо у него серое.

Я заорал «свои!», а Торвальд добавил: после боя выясните, кто кому больше мешает умирать. И тогда стая расступилась.

Вожак вышел на границу света. Огромный серый волк, почти с телёнка, весь в старых рубцах, один глаз мутный, второй слишком спокойный. Чутьё опять дёрнулось и не смогло нормально разобрать запах — кровь, гниль, что-то ещё. Рик спросил, оборотень ли это. Ларс ответил: волк. Просто неправильный. Торвальд запретил придумывать название посреди драки. Вожак пошёл прямо к костру.

Первым ударом отбросил Бьорна на камни. Второй развернулся от копья Торвальда и рванул к Вениамину. Веня сорвался: широкая вспышка ушла выше, чем нужно, дерево за зверем загорелось, а на пальцах мага погасло всё. — Пусто! — крикнул он. Вожак развернулся к Грете.

Она подняла нож. Плечо было красным до локтя.

Рядом со мной кипел котёл — половина супа, который никому больше нельзя было пить. Книга успела сказать: «Только не в себя». — Даже не собирался.

Я схватил котёл обеими руками. Обожжённая ладонь вспыхнула болью, но Берсерк-суп внутри тут же предложил не обращать внимания. На этот раз я хотя бы понимал, кто говорит. Швырнул.

Железный край попал в морду, следом горячий острый бульон накрыл голову и грудь. Вожак завыл, покатился по земле, вскочил уже с закрытым глазом. Запахло мокрой шерстью, перцем и тем, чем обычно пахнет кухня после катастрофы.

Он мог броситься опять. Вместо этого коротко рыкнул. Волки начали уходить.

Не панически. Подбирали раненых, отступали по одному, растворялись между деревьями. Последним ушёл вожак, оставляя капли крови и клочья обваренной шерсти. Ларс не стрелял ему вслед. Торвальд не приказал преследовать. А дерево за спиной всё ещё горело.

Рик схватил одеяло, я — воду. Вениамин сидел у костра, сжимая пустые ладони. Грета попыталась встать. — Сядь, — сказал я.

Она посмотрела на меня и, к моему удивлению, села. Значит, действительно плохо.

Последний уголёк затоптали землёй. И только тогда суп начал отпускать.

Суп отпустил разом. Боль вернулась вся: ладонь, рёбра, спина, колено, мышцы, о существовании которых я раньше не подозревал. Я хотел присесть и в итоге просто рухнул возле костра.

Бьорн лежал у камня и дышал через зубы. Когда смог нормально вдохнуть, сказал: — Больше такое не вари. Я напомнил, что он сам просил силы. Гном некоторое время смотрел на меня, потом отвернулся к камням. — Просил. Дальше сам думай.

Грета была бледнее всех. Я пополз к ней — вставать не получалось — и только тогда увидел, насколько глубока рана на плече. Когти разорвали ткань, кровь снова пропитала повязку. Торвальд тоже был ранен, Ларс хромал, у Рика на голени шла длинная царапина. Пока мы считали, кто может держать ткань и кто способен сходить за водой, слово «победа» вообще никому не понадобилось.

— Чистую ткань. Сначала Грета, — сказал Торвальд. Рик уже нёс воду. Я прижал ткань к её левому плечу, и она вцепилась мне в запястье. На вопрос, больно ли, впервые не последовало привычного «ерунда»: просто «да». Вениамин сидел чуть в стороне, смотрел на свои руки и снова пытался начать про промах и загоревшееся дерево.

Я оборвал его: потом.

Дерево потушили, люди всё ещё кровят — уроки будут, если все доживут до утра. Он кивнул и замолчал.

Вениамин открыл рот ещё раз. — Я… Он посмотрел на обгоревшую ветку, на свои ладони и не закончил. Рик молча поставил рядом с ним кружку воды. Веня взял её обеими руками, отпил и остался сидеть, уставившись в землю. Никто не стал вытаскивать из него правильные слова.

Когда повязки наконец затянули, я вспомнил про Книгу. Обычно после драки она уже успевала обругать мою технику, родословную и выбор посуды; сейчас молчала. Я достал её из-под куртки. По краям нескольких страниц шла тёмная полоса, бумага под пальцами была горячей. Позвал. Ответ пришёл слабый: «Я здесь».

От этих двух слов стало холоднее, чем от волчьего воя.

Я спросил: «Что случилось?» Страницы дрогнули: «Ты перегрузил связку». Рецепт, Жарка, Консервация — и она сама. Я не понял, когда успел втянуть Консервацию, но спорить с результатом было бессмысленно. Вспомнил, как в спешке удерживал продукты, тянул знакомый рисунок рецепта и заставлял эффект оформиться быстрее. Я обещал не усиливать через Книгу и сознательно этого не делал, но магия всё равно пошла привычным путём. «Я тебя обжёг?» Пауза. «Да».

Грета повернула голову, я сказал ей, что потом.

Я спросил, восстановится ли она. «Не знаю». — А что делать? «Сейчас — ничего». Через паузу появилась ещё одна строка: «Ты не дал им допить. Доза была меньше». Чернила остановились.

Ночь ещё не закончилась. В лесу далеко завыл один волк, но стая не ответила. Торвальд решил: на сегодня ушли. Ларс уже собирался утром брать кровавый след вожака. Я сидел у костра, держал здоровой рукой ладонь Греты и слушал, как она дышит.

Через некоторое время Грета открыла глаза и позвала меня. Я отозвался, ожидая вопрос про остальных.

— Суп… плохой.

Я наклонился ближе.

— Что именно?

Она долго собирала дыхание.

— Не знаю. Просто невкусно. Отстань.

Я всё-таки рассмеялся, тут же схватился за рёбра и выругался.

Она велела не смеяться. Я обвинил её, она удовлетворённо заключила: «Значит, живой».

Спорить было трудно.

На странице Книги, когда я проверил её позже, осталась одна новая системная приписка — не награда и не достижение:

«БЕРСЕРК-СУП. Полевое уточнение: уменьшенная концентрация не восстанавливает силы и не отменяет риск потери самоконтроля. Эффект маскирует усталость и боль».

Ниже, совсем мелко: «Если ещё раз назовёшь это безопасной версией — укушу».

Я закрыл Книгу, убрал под куртку и подтянул край одеяла на плече Греты.

Глава 7. «Раны и доверие»

Утро после волчьей осады выглядело так, будто победители где-то перепутались с побеждёнными. Костёр почти погас, на траве темнели пятна крови, у камней лежали туши волков, а вся наша славная охотничья экспедиция расположилась вокруг в позах людей, которых только что собрали обратно не по инструкции. Торвальд сидел у огня и сам себе перевязывал предплечье.

Ларс сортировал стрелы — целые, погнутые и те, которым оставалось только устроить достойные похороны. Рик лежал с вытянутой перевязанной ногой. Вениамин спал сидя, прижав к животу пустую кружку. Бьорн тоже лежал, хотя выражение лица у него было исключительно походное.

Бьорн объявил, что может идти, не вставая с земли. Я согласился с той серьёзностью, которой заслуживало заявление. Гном сразу велел не смотреть на него «как человек, который собирается спорить». Я попытался приподняться, рёбра напомнили о ночном волке и уложили обратно. Бьорн торжествующе указал на противоречие: сам не можешь, а советы раздаёшь.

Я напомнил, что ночью он дважды падал по дороге до костра. Причиной первого, по версии Бьорна, была плохая земля, на уточнение про топор выяснилось, что топор лежал неправильно. Рик приоткрыл глаз: — А второй раз ты споткнулся об меня. — Ты тоже лежал неправильно. Рик кивнул и опять закрыл глаза. Кажется, привык.

Я осторожно коснулся Книги под курткой. Ночью она была горячей, сейчас просто тёплой. Позвал один раз, потом второй. Ответа не было. Только тогда заметил, что уже несколько минут слушаю не лес, а ожидание её голоса. Я сказал вслух: «Книга молчит».

Грета, бледная и злая — хорошее сочетание, пока злится, точно живая, — напомнила, что я сам велел ей отдыхать.

Я рассчитывал на символическое послушание и, как обычно, ошибся.

Грета попробовала сесть, дошла до половины и побелела ещё сильнее. Я велел лежать. Она заявила, что нужно проверить плечо. Я повторил: поэтому лежи. Несколько секунд мы мерились упрямством, на этот раз победила потеря крови. Грета легла и процедила, что это временно.

Торвальд подошёл через минуту, посмотрел на повязку Греты, потом на мою руку и распорядился греть воду и готовить ткань: зашивать будет сам. Я предложил помочь. «Поможешь держать». Попытку сообщить, что я умею чуть больше, остановила одна поднятая бровь Греты.

Вениамин как маг сейчас был бесполезен. На просьбу дать искру вытянул ладонь, сосредоточился, на кончике пальца что-то мигнуло — и всё. Он смотрел на палец как на предателя. «Резерв пустой». Я протянул огниво: значит, сегодня познакомится с технологией предыдущих тысячелетий. Веня совершенно серьёзно спросил, можно ли разжечь огонь без магии.

Бьорн закрыл лицо ладонью. — Академия. Слово прозвучало как ругань.

Рик нашёл сухую кору, спрятанную под камнем ещё вчера, я высек искру и раздул мелкие веточки. Вениамин следил внимательнее, чем за некоторыми лекциями. Когда огонь наконец взялся, он признал: «Удобно». Бьорн попросил больше никогда не говорить этого при гномах.

Первой занялись Гретой. Ночная повязка присохла, пришлось размачивать тёплой водой. Когти прошли по верхней части плеча, разорвали кожу и мышцу, но кость и крупные сосуды не задели. Торвальд сказал «повезло». Грета обещала ударить, если он повторит. Значит, состояние действительно не самое плохое.

Когда Торвальд начал стягивать края раны на левом плече, Грета протянула мне здоровую руку. Я взял — не ради красивого момента, а потому что ей требовалось во что-то вцепиться. Через минуту пальцы сжали моё запястье так, что я пожаловался на кровообращение. «Терпи». Обычно это говорил я, сегодня, напомнила Грета, был не мой день.

Торвальд сделал три шва — некрасивых, зато прочных.

Она не закричала ни разу, только выдохнула через зубы и потом долго смотрела в небо, пока я менял воду.

Дальше пошли остальные. Ларсу волк распорол бедро неглубоко, но мышца отекла и ногу надо было беречь. Рик получил длинную царапину по голени. Торвальд отделался предплечьем и рассечённым виском. Бьорн внешне выглядел лучше всех — несколько царапин, синяк на боку, разбитые костяшки, — однако после перечного яда и Берсерк-супа организм явно решил взять отпуск без согласования с владельцем.

Торвальд всё равно заставил его лечь, надавил под рёбра — и гном заорал так, что Вениамин проснулся окончательно. «Ушиб», — заключил Торвальд. Бьорн сообщил, что сам знает. «Тогда зачем орал?» — «Проверял слух». Торвальд признал: работает.

Мне достались рёбра, колено и ладонь. Ничего нового, просто коллекция становилась разнообразнее. Грета сама осмотрела ожог, когда Торвальд закончил с ней, и велела не снимать повязку без необходимости. Я спросил, считается ли готовка необходимостью. Она ответила: зависит от того, чем я собираюсь готовить. Очень разумный вопрос.

Когда перевязки закончились, выяснилось, что после ночной драки аппетит у нас как у артели грузчиков после двойной смены. Берсерк-суп подменил силы ощущением сил, а утром счёт пришёл полностью. Хлеба оставалось мало, змея закончилась, зато вокруг лежали волки и в рюкзаке пахли два Чеснокрыла.

Перед готовкой я всё-таки пересчитал то, что осталось. Муки хватало ещё на несколько нормальных приёмов пищи, соли — заметно меньше, чем хотелось после разговора с гномами, мёда Бруни дал совсем небольшую банку.

Редкие травы без нужды я тоже не трогал. После вчерашнего слишком хорошо чувствовал цену привычки хватать любой необычный продукт только потому, что он есть. Травы Магды подходили к концу, а новых запасов лес нам пока не обещал.

В лес мы вошли с запасом, теперь каждый свёрток уже требовал решения.

Я сперва проверил мясо. Не всех волков — только одну тушу, убитую у костра, без странной тяжёлой ноты, которая чувствовалась у части стаи. Взял бедро, снял чистую мышцу подальше от позвоночника и попросил Грету подтвердить, что с мясом визуально всё нормально.

Грета проверила выбранное волчье мясо, перевернула кусок и вернула мне. — Сойдёт. Я уже потянулся к ножу, когда она добавила: — Пальцы держи подальше. Сегодня у тебя лимит.

Чеснокрыл в спокойной обстановке выглядел ещё абсурднее. Я отделил одну дольку: обычный чеснок, только настолько сильный, что глаза начинало щипать ещё до нарезки. Чутьё не находило ничего опасного. Грета напомнила, что слово «безопасно» я вчера употреблял перед Берсерк-супом. Книга, до сих пор молчавшая, слабо отозвалась: «Она права». Я застыл с ножом и позвал её.

«Не ори. У меня всё болит». Улыбка появилась сама.

Грета велела Книге отдыхать. «Мне нравится эта женщина». Грета спокойно ответила: «Взаимно». Я так и не понял, услышала ли она слова вслух, в нашей компании границы нормальности давно стали декоративными.

На завтрак решил сварить простой бульон с волчьим мясом и клёцками. Боевые рецепты оставил в покое, хватало обычного костра. Рик замешивал тесто сам — мука, тёплая вода, щепотка соли. Комки выходили разного размера, один особенно крупный Бьорн назвал булыжником и потребовал оставить ему.

Я разрешил при условии, что в случае смерти от теста он не будет жаловаться.

Чеснока положил совсем немного. Дольку пришлось разрезать на четыре части, и даже четверти хватило, чтобы запах поднял Вениамина с места лучше любого будильника. Жир зашипел, чеснок быстро стал мягче и слаще, затем пошло мясо. Бульон вышел мутный, крепкий, без ресторанных амбиций. После ночи хотелось такого — горячего, солёного и понятного.

Клёцки всплывали одна за другой; Рик считал их и явно переживал за каждый кривой кусок больше, чем следовало.

— Этот мой, — сказал он, показывая на подозрительно большой.

— Нет, — вмешался Бьорн. — Этот мой.

— Я его сделал.

— Поэтому тебе нельзя. Рик посмотрел на меня в поисках справедливости.

— Я повар, не судья. Делите после лечения.

Бьорн забрал булыжник. Мир снова обрёл привычный порядок.

Я разлил бульон не одинаково. Бьорну — больше мяса и жидкости, Вениамину — меньше чеснока, Грете — миску так, чтобы можно было держать одной рукой. Торвальд растягивал еду, между ложками проверяя лагерь глазами. Ларс сначала понюхал, затем выпил половину почти не жуя.

Рик дождался, пока остальные попробуют, и только потом взял свою миску — старая привычка ещё сидела глубже, чем ножевые навыки. Я не стал на неё указывать.

Чеснок сначала бил в нос, потом уходил в тёплую сладость. Волчье мясо было плотным, чуть железистым, травы Магды дали лёгкую горечь. Системное окно не появилось. Бьорн перестал дрожать, Вениамин доел хлеб, Грета попросила ещё бульона и наконец откинулась к корню.

Отдыхать сразу не получилось. Торвальд не хотел оставлять вокруг стоянки запах бойни, поэтому Ларс с Риком оттащили волчьи туши ниже по ветру, туда, где земля уходила к оврагу. Бьорн попытался присоединиться, сделал вид, что не услышал запрета, и получил от Торвальда короткое: «Сиди». На этот раз даже не спорил — только уселся точить затупившийся край топора и ворчал так громко, что работу всё равно можно было записать ему в участие. Вениамину достались стрелы: подавать Ларсу целые, складывать погнутые отдельно и ничего не чинить огнём. Последнее пришлось повторить дважды. Я занимался кухней и повязками и впервые оценил роскошь задач, которые не пытаются укусить.

Мы с Гретой занялись тем, что в городе я бы назвал скучной кухонной рутиной, а в лесу внезапно стало вопросом выживания. Котёл выскребли песком и горячей водой, ножи протёрли и снова завернули, грязные бинты сложили отдельно на сжигание. Я перебрал припасы: мука ещё была, но уже не выглядела бесконечной; соли после последних дней стало неприятно мало; скальный мёд Бруни занимал баночку размером с хорошее обещание, а травы Магды — последний маленький мешочек. Чистой ткани для новых повязок осталось меньше, чем хотелось. Грета лежала рядом и, не поднимаясь, заставила меня перепаковать мясо так, чтобы сырое не касалось хлеба. Я хотел напомнить, что вообще-то повар. Она предложила доказать это делом.

К полудню лагерь перестал выглядеть местом, где наша семёрка проиграла спор со стаей волков. Уютным не стал — до этого было далеко, — но кровь присыпали землёй, остатки еды убрали, оружие опять лежало там, где его можно найти вслепую. Даже треснувшая сковорода заняла место в рюкзаке и больше не притворялась нормальной посудой. Лишь тогда Торвальд разрешил всем действительно лечь.

После завтрака лагерь затих сам. Вениамин снова уснул, Рик лёг рядом с вещами, Бьорн десять минут уверял всех, что просто закрыл глаза и слушает лес, после чего захрапел так, что птицы пересели дальше. Ларс дремал сидя. Я остался у костра рядом с Гретой и в очередной раз проверил, не сползла ли повязка.

«Хватит». Я сделал вид, что не понимаю. Грета уточнила: хватит каждые две минуты смотреть, дышит ли она. Соврать не получилось. Я признал, пообещал постараться и тут же получил поправку: не постараться, а прекратить. Через минуту она сама призналась, что ночью тоже проверяла меня — после супа я лежал слишком тихо.

Оказывается, обычно даже во сне что-то бормочу. «Клевета». — «Про яичницу». Тут спорить стало сложнее.

Грета потянула одеяло выше и закрыла глаза. Я вернулся к своей повязке.

Торвальд вернулся с Ларсом ближе к полудню. След волчьего вожака нашли: кровь, обваренная шерсть, отпечатки одной лапы глубже остальных. Далеко не пошли. Хозяина рядом не было. Торвальд посмотрел на наши повязки. — Сегодня никто никуда не двигается. Бьорн проснулся ровно на словах «никуда» и хотел протестовать, но после попытки сесть передумал.

Через час Торвальд собрал нас у костра. Не для речи — для решения. Условия были простые: мы все ранены, Вениамин почти без резерва, Книга пострадала, Рогач всё ещё впереди, а волчий вожак теперь ушёл в ту же сторону. Возвращаться можно. Продолжать тоже можно, если утром состояние позволит. Он хотел услышать каждого.

Я первым отказался продолжать только потому, что мы уже столько прошли. В прошлой жизни я прекрасно умел выбрасывать ещё деньги вслед за потраченными, лишь бы не признать первую ошибку; здесь цена была хуже денег.

Бьорн заявил, что возвращаться не хочет по противоположной причине: его кусала змея, таскали на носилках, потом летучий чеснок пытался сожрать лицо, а ночью пришли волки.

Если уйти сейчас, получится отвратительная история. Я назвал это самой гномьей причиной из слышанных. «Зато честная».

Вениамин говорил дольше: идти без резерва страшно, но вернуться и решить, что вчерашний точный огонь был случайностью, — тоже. Торвальд остановил его на одном месте: если утром резерв не вернётся хотя бы частично, вопрос закрыт, независимо от личного роста. Веня после паузы согласился. Рик был готов идти, если идут остальные.

Рик объяснил проще: здесь у него впервые есть работа, где полезность не надо доказывать каждую минуту, и он не хочет сбежать при первой возможности. Ларс ограничился двумя фактами: след хороший и завтра может исчезнуть, нога позволит идти, если не спешить.

Грета сказала последней, что возвращаться не хочет. Я спросил — из-за Рогача? «Из-за тебя». На мгновение это прозвучало почти романтично, пока она не пояснила: если уйдёт, я через неделю полезу обратно, только уже без мясника. Я решил не спорить с человеком, который знает меня подозрительно хорошо.

Торвальд не дал разговору уйти в сторону и зафиксировал условия: если утром у Греты жар, Вениамин не держит искру, у Бьорна снова слабость или кто-то физически не может идти — возвращаемся. Без голосования.

Впервые за день слово «возвращаемся» мне понравилось: оно существовало как нормальный вариант, а не поражение.

После разговора Торвальд позвал меня к каменной гряде — не беседовать, а проверить западный проход. Там один ремень на растяжке перетёрся о камень, и пока я держал колышек, Торвальд неожиданно вернулся к истории десятилетней давности. После ущелья, сказал он, всем рассказывал красивую версию: не ударил Рогача, потому что понял зверя. На самом деле ещё много лет не знал, не назвал ли собственный страх мудростью уже потом.

— И зачем ты мне это сейчас рассказываешь? Торвальд затянул узел, проверил его весом и ответил: — Вчера у тебя был суп, от которого хотелось полезть вперёд. Ты остался у котла. Не делай из этого подвиг. Просто помни, что иногда твоя работа — не быть первым. И сунул мне второй колышек. — Держи.

К вечеру Грета смогла сесть без головокружения. Я принёс воду; выпив половину, она спросила, правда ли утром я собирался повернуть назад из-за неё. Я попытался ответить осторожно, но осторожные ответы Грета распознавала лучше плохого мяса. — Да. В том числе из-за тебя.

— Ещё раз решишь за меня — перережу ремень на рюкзаке, — сказала она. — Очень взрослая реакция. — Зато поймёшь. — А если ты правда не сможешь идти? Грета пожала здоровым плечом: скажет сама. Если не скажет и свалится — тогда можно тащить, и она даже постарается не ругаться первые пять минут. Я протянул руку. Она вместо рукопожатия поправила на мне перекосившийся ремень.

Позже пришло время сковороды. Я откладывал весь день. Трещина шла почти через всё дно, в двух местах чугун разошёлся. Грета взяла её, повернула к свету, и на землю упал маленький чёрный осколок. — Ещё удар — может расколоться, — сказала она.

Я провёл пальцем по своим кривым инициалам. Эту сковороду я купил уже здесь, на свои деньги, заработанные едой. Не бабушкину — та осталась дома в Гурманграде. Эту я выбирал сам и за несколько дней превратил в щит, дубину и средство переговоров с фауной. — Всё, — сказал я.

Грета уточнила, что значит «всё». — Больше этой сковородой не дерусь. Она посмотрела недоверчиво. — Серьёзно? — Да. Покупал её жарить яйца, а не проверять черепа волков на прочность. — А если нападут? Я показал на три лопаты Бруни у камня: разберёмся. Грета рассмеялась и тут же поморщилась от левого плеча.

Сковороду я завернул в ткань и убрал в рюкзак вместе с отколовшимся кусочком. Выбрасывать его не стал. Книга шепнула из-под обложки: «Сентиментальный». Я обрадовался сильнее, чем следовало от оскорбления, и спросил, проснулась ли она. «Частично».

Я спросил, как она себя чувствует. В ответ пришло предупреждение: ещё раз попробую одновременно тащить через неё рецепт, Жарку и Консервацию — узнаю, умеет ли она бить владельца корешком. Значит, лучше. «Не делай выводов».

Голос был слабый, но уже её, мне хватило.

Под вечер Вениамин сумел вызвать маленькую искру. Она прожила секунду, и он тут же посмотрел на Бьорна. — Не торопись. — Я не тороплюсь. — Ты сияешь. — Просто рад. Бьорн подвинул к нему полено. — Вот и радуйся сидя. Веня сел.

Рик в это время уже ходил почти без хромоты, если не спешил. Ларс вернулся с разведки позже, чем обещал, и принёс с собой запах стоячей воды, гнили и тухлых яиц. Сапоги были в чёрной жирной грязи. — Топь, — сказал он. Торвальд развернул карту.

След волчьего вожака шёл прямо в низину. Кровь и шерсть держались до края, дальше начиналась мягкая земля. Обойти быстро нельзя: на север — около двух дней, на юг — возможно, день, но наш след уходил внутрь. Ларс видел пузыри на воде и места, где звери обходили болото стороной.

Когда Ларс подтвердил: вожак ушёл внутрь топи, Бьорн — тот самый Бьорн, который час назад требовал продолжать немедленно, — поднял палец: «Сегодня не идём». Я спросил, кто он и что сделал с гномом. «Я не идиот». После последних суток заявление выглядело спорным. Кулак, показанный в мою сторону, подтвердил: настоящий Бьорн вернулся.

Торвальд решил ночевать здесь. Утром — проверка состояния и потом топь, если никто не свалится с жаром и Веня сможет хотя бы поддержать маленький огонь. В темноте туда не полезем ни при каких условиях.

На ужин остался хлеб. Бьорн принял это как личное оскорбление после всех пережитых испытаний. Вениамин тихо засмеялся. Рик отломил себе ещё кусок и сделал вид, что занят только им. Ларс продолжил чистить стрелу.

Я сидел возле костра и слушал этот шум. Утром мне хотелось собрать всех и решить, не пора ли возвращаться. Вечером впереди лежала топь, за ней — след Хозяина, а состояние у нас оставалось таким, что любой нормальный начальник выдал бы больничный и запретил приближаться к приключениям метров на сто.

Торвальд не обещал, что завтра станет легче. Грета не сказала, что всё будет хорошо. Книга вообще периодически отключалась. Бьорн до сих пор берёг бок, Вениамин мог выдать одну искру, Рик прихрамывал, Ларс тоже, моя ладонь была перевязана, а сковорода лежала в рюкзаке вместо пояса.

Я вытянул ноги к огню и впервые за день перестал по очереди проверять лица остальных. Бьорн берёг бок, Рик — ногу, Грета — плечо, скрывать это уже никому не приходило в голову.

За деревьями, в низине, что-то тяжело плюхнулось в воду. Бьорн перестал жевать хлеб. — Это топь? Ларс прислушался. — Да. — Уже ненавижу. — Ты её не видел. — Зачем портить первое впечатление подробностями?

Бьорн дожевал хлеб и потребовал, чтобы его будили последним. Ларс ничего не обещал.

Глава 8. «Топь и испытание»

Топь объявила о себе раньше, чем показалась. Сначала из низины потянуло тухлыми яйцами, потом мокрым торфом, потом чем-то жирным и тёплым, от чего желудок сделал осторожный шаг назад и предложил мне идти в любую другую сторону. Когда деревья наконец разошлись, стало понятно, что запах ещё был доброй частью предупреждения.

Внизу лежала вода цвета старого супа. Не озеро и не болото в привычном смысле, а огромное месиво из чёрной жижи, кочек, редкого камыша и зелёной плёнки, под которой время от времени вздувался пузырь. Пузырь лопался беззвучно, выпускал сероватый пар, и через секунду до нас докатывалась новая порция вони. Я попробовал дышать через рот. Через три вдоха понял, что вкус у топи ничуть не лучше запаха.

Бьорн за моей спиной объявил, что официально скучает по волкам. Я напомнил: ночью они чуть его не съели. По мнению гнома, это не отменяло главного — волки хотя бы пахли честно. Грета поправила перевязь на левом плече, посмотрела на серо-зелёную жижу и уточнила, может ли запах вообще быть нечестным. Бьорн ответил, что перед нами не запах, а преступление.

Торвальд не участвовал. Он уже присел у края низины рядом с Ларсом. След волчьего вожака тянулся по сырой земле до самой воды: тёмная капля крови на корне, вторая на сухом камыше, потом отпечаток лапы, который наполовину залило водой. Чуть правее были другие следы — глубже, шире, с четырьмя длинными когтями и знакомой раздвоенной отметиной. Хозяин прошёл здесь тоже.

Ларс вернулся после короткой разведки с тем выражением лица, которое я уже научился не любить. Обход на север занимал примерно два дня. На юг — день, если повезёт. Оба следа уходили прямо через топь.

Торвальд раздал длинные жерди, самую длинную сунул мне и указал вперёд. Я спросил, не месть ли это за вчерашний суп. Ответ был из одного слова: «Чутьё». Я напомнил, что Чутьё поварское. Грета совершенно серьёзно назначила меня поваром по грунтам, а Бьорн проверил жердь на вес и пообещал официально признать план плохим, если я утону первым. Удивительно успокаивающая поддержка команды.

Чутьё включилось неохотно. Оно любило продукты, воду, жир, соль — вещи, у которых имелся хотя бы шанс оказаться на кухне. Передо мной же лежала поверхность, которую приличный человек не стал бы даже называть водой. Но запахи всё равно начали раскладываться. Справа — мокрая земля, корни, холодная вода. Слева — металлическая кислятина и густая гниль. Я ткнул жердью справа: полметра, потом плотный слой. Слева шест ушёл почти по рукоять.

Я выбрал правую кромку. Бьорн спросил, насколько уверен. Настолько, насколько вообще можно доверять земле, которая сама по себе булькает. То есть, по его переводу, никак. Я заметил, что хотя бы иду первым. Гном счёл, что этот аргумент утешает только меня.

Первые десять шагов заняли столько времени, сколько в Гурманграде у меня уходило на то, чтобы пожарить четыре порции яичницы, поругаться с клиентом и ещё успеть подумать, почему жизнь пошла не туда. Я ставил жердь, давил, ждал, переносил ногу. Потом ещё одну. За мной шла Грета, за ней Рик, дальше Бьорн, Вениамин, Ларс и Торвальд. Порядок Торвальд менял дважды, пока не добился того, чтобы самые уставшие не шли подряд и никто не оставался без руки или верёвки рядом.

Рик сперва пытался наступать точно в след Греты, но после третьей кочки она обернулась и велела смотреть не на её сапог, а на землю. Он нахмурился, начал ставить жердь сам и через несколько минут уже шёл чуть увереннее. Вениамин держал руки подальше от привычного жеста. Над чёрной водой поднимался болотный газ; один хороший чих мог превратить нашу осторожную экспедицию в легенду о семи очень быстро прожаренных идиотах.

Бьорн терпел минут пятнадцать, потом всё же спросил, действительно ли я нюхаю землю. Получив подтверждение, немедленно произвёл меня в кроты. Я уточнил титул до «болотного повара-крота», а он великодушно разрешил оставить его, если мы выберемся живыми. Грета заметила, что к титулу нужна шапка. После этой вони мне было уже всё равно, что окажется на голове. Разговор закончился сам: впереди зашевелилась зелёная плёнка.

Книга внезапно сказала: «Стой». Я остановился так резко, что Бьорн ткнул жердью мне в рюкзак. Я спросил, что она заметила. «Пока не знаю, — ответила Книга. — Но запах знакомый». Под сероводородом и торфом пряталась новая нота — старое масло, забытое на печи, прогорклый жир, который уже не спасёшь ни луком, ни молитвой.

— Жиро-слизни, — сказал я. Бьорн переспросил, решив, что ослышался. Книга коротко объяснила: обычно эти создания селятся возле кухонь, помоек и подвалов, а не посреди топи. Торвальда больше интересовало, насколько они опасны. Я ответил: неядовитые, зато скользкие и отлично горят. Вениамин после слова «горят» немедленно спрятал ладони за спину и заявил, что ничего не делает. Бьорн посмотрел на него с неожиданным одобрением: вот, мол, уже обучение.

Первая кочка впереди вдруг приподнялась. Не треснула и не сдвинулась — именно вдохнула. Жёлто-бурая масса раздулась над водой, вытянулась и плеснула в сторону. Струя жирной слизи ударила по жерди Бьорна. Его ладонь поехала вниз, он выругался так выразительно, что Книга сама перелистнула страницу.

Справа поднялась вторая масса. Потом третья. Зелёная плёнка вокруг зашевелилась пятнами.

Торвальд велел не резать ещё до того, как Грета вытащила нож. Она всё-таки проверила один раз: кончик прошёл сквозь жёлтую массу, и вместо одного слизня получилось два вполне деятельных. «Принято», — сказала Грета и убрала лезвие. Через пару шагов Бьорн наступил на блестящее пятно, обе ноги уехали вперёд, и гном с грохотом сел в болото по пояс.

Он очень тихо попросил ни слова. Рик зажал рот ладонью, Грета отвернулась, а я честно держался секунды три. И заверил, что даже не думал смеяться. Бьорн назвал меня лжецом. Тут спорить было бессмысленно.

Смеяться расхотелось, когда слизь пошла по тропе сразу с трёх сторон. Копьё Торвальда вязло, стрелять было почти бессмысленно, а огонь по-прежнему оставался способом проверить, насколько быстро взрывается болотный газ. Нужно было не победить слизней. Нужно было сделать так, чтобы под ногами опять появилось хоть что-то похожее на поверхность.

Я открыл мешок с мукой. Бьорн, всё ещё сидевший в болоте, увидел первым и спросил, не собираюсь ли я кормить слизней. Я ответил, что думаю. По мнению гнома, это было гораздо хуже.

Муки было жалко. Поэтому рука уже лезла внутрь: в лесу я постепенно учился отличать «жалко» от «нельзя тратить». Мука могла стать хлебом завтра. Или могла сейчас не дать кому-нибудь уйти под воду. Выбор внезапно вышел совсем не кулинарным.

Я замесил прямо в миске густую липкую массу, гораздо плотнее нормального теста. Школа отозвалась знакомым натяжением в пальцах. Тесто потянулось белой лентой, лёгкой, но цепкой. Я бросил первую полосу между двумя кочками. Она легла поверх жирной плёнки, зацепилась за корни, провисла.

Я попросил Веню подсушить ленту без пламени. Он не переспросил: протянул ладонь, и воздух над тестом задрожал сухим жаром, как у открытой духовки. Поверхность побелела, запахло коркой. Я добавил ещё две полосы, Рик крюком подтянул дальний край к корню. Получился не мост, а ловушка для гигантской мухи, но нога на ней уже не уезжала. Бьорн спросил, не пеку ли я болото. Я попросил не мешать высокой кухне.

Он выбрался на кочку, сделал один шаг по белой сетке — и земля под ним провалилась.

На этот раз было не смешно.

Бьорн ушёл почти по грудь. Вода захлопнулась вокруг, слизни сошлись к ногам одной дрожащей массой. Гном вцепился в корень, тот прогнулся и затрещал. Торвальд бросил верёвку. Она ударила рядом, Бьорн поймал, но жирные пальцы не держали.

Торвальд рявкнул, чтобы Бьорн продел руки в петлю. Я выскреб из миски остатки, вытянул три тонких жгута и сплёл прямо на колене. Веня схватил конец и прогрел слишком резко — тесто пошло пузырями. Из болота донеслось раздражённое напоминание, что гнома не надо запекать. Очень полезное уточнение.

Веня выругался себе под нос и сбросил жар. Со второй попытки жгут схватился ровно. Рик протянул его Бьорну жердью, гном продел руки в петлю. Потянули все. Я держал одной рукой, второй упирался жердью в корень. Грета тянула здоровой рукой, зубы сжаты. Ларс и Торвальд работали молча. Слизь снизу держала Бьорна за сапоги так, будто болото решило оставить себе сувенир.

После второго рывка вода издала звук огромного грязного рта и выплюнула Бьорна прямо на Рика. Они рухнули вместе, Рик простонал, что гном тяжёлый, Бьорн поправил: мышечный, и велел слезть. Вениамин сел на кочку там, где стоял. По лицу стекал пот, пальцы дрожали, зато над болотом не появилось ни одной искры.

Бьорн несколько секунд смотрел на него. — Опять вытащил меня. Вениамин попытался разделить заслугу на всех, но гном отмахнулся: всем спасибо, ему — отдельно. И тут же добавил, что, если история про спасение тестом выйдет за пределы топи, прибьёт. У Бьорна благодарность почему-то всегда заканчивалась угрозой, так было даже спокойнее.

Торвальд не позволил ни добивать слизней, ни собирать жир, хотя профессиональная часть мозга очень хотела хотя бы баночку. Пока наша сетка держала, мы ушли на более крупные кочки. Через несколько минут белые полосы размокли и исчезли в чёрной воде.

Бьорн проводил исчезающую сетку с почти похоронным уважением и признал: мука умерла не зря. Я предложил написать это на мешке. Он посоветовал не наглеть.

Книга под курткой слабо шевельнула страницами. На полях проступило всего две строки: «ШКОЛА ТЕСТА — ПРАКТИЧЕСКОЕ ПРИМЕНЕНИЕ РАСШИРЕНО. Не только еда». Я спросил мысленно, считается ли мост выпечкой. После паузы появилось: «НЕ НАГЛЕЙ». После болота даже такое системное одобрение ощущалось как награда.

Дальше топь снова стала просто топью, что после слизней почти радовало. Правда, радость длилась до первой кочки, где Грета ушла ногой по бедро. Она дёрнулась выбираться сама, больное плечо тут же подвело, и лицо побелело.

Я протянул жердь. Грета велела дать её, уточнила — именно жердь, не её целиком, — и выбралась сама, пока я только держал опору. Отдышавшись, сообщила, что помощь попросить умеет. Я ничего не сказал. По её мнению, у меня слишком громкое лицо. Кажется, эта особенность уже стала общепринятым фактом.

На соседней кочке рос аир. Резкий чистый запах выбился из болотной вони так неожиданно, что я вспомнил бабушкину кухню: мокрые корни на газете, старый нож, её голос — в любой грязи есть полезное, если знаешь, что берёшь. Я когда-то воспринял совет буквально и принёс домой лягушку. Бабушка долго смеялась, а потом всё равно заставила отнести обратно.

После слизней идти стало не легче, просто опасность снова перестала двигаться сама. Болото брало своё по мелочи: засасывало сапоги, тянуло за ремни, прятало под водой корни. Рик дважды останавливался из-за ноги, Торвальд каждый раз ждал без комментариев. Бьорн после купания уже не спорил с жердью и проверял кочки дважды. Грета берегла левое плечо, поэтому я шёл чуть ближе, но достаточно далеко, чтобы не услышать очередное «не решай за меня». Вениамин вообще перестал смотреть на ладони — просто считал шаги и дышал. К середине топи у нас кончились разговоры не из-за страха, а потому что на каждое слово требовалась лишняя энергия.

Хуже всего было то, что здесь нельзя было расслабиться даже после удачного десятка шагов. На твёрдой дороге тело быстро придумывает ритм: левая, правая, вдох. В топи каждый шаг был отдельным решением. Я несколько раз ловил себя на желании просто поставить ногу туда, куда ставил её минуту назад кто-то другой, и каждый раз вспоминал, как под Бьорном исчезла вполне приличная кочка. В итоге научился сперва смотреть, потом нюхать, потом проверять жердью и только потом доверять собственному весу. Для человека, который ещё недавно применял правило трёх секунд к бекону с грязной плиты, прогресс почти пугающий.

Аир я не тронул. В этот раз у нас хватало приключений без новых ингредиентов.

Короткий привал устроили на островке с тремя кривыми соснами. Настоящий лагерь ставить не стали. Вениамин подсушивал одежду ровным жаром, Бьорн сидел напротив и следил так внимательно, будто принимал экзамен у кузнеца. Я поставил маленький котёл: крупа, немного грибов, сушёный лук, травы. Соли — ровно столько, чтобы еда перестала быть наказанием. Книга молчала, нового рецепта не появилось. После нескольких часов холодной жижи обычная горячая похлёбка пахла лучше половины ресторанов Земли.

Веню опять потряхивало от усталости. Я заметил это ровно в тот момент, когда Бьорн молча подвинул ему свою кружку с тёплой водой. Веня начал уточнять, не гномья ли это порция, но получил короткое: «Пей, пока не передумал». Я отвернулся к котлу. Иногда полезно не портить момент даже шуткой. Никому не рассказывайте, что я этому научился.

До твёрдой земли оставалось совсем немного. Чутьё уже перестало ощущаться как отдельный голос: я видел цвет воды, чувствовал под сапогом корень, нюхал металлическую кислятину и ещё до жерди понимал, куда лучше не ставить ногу. Ошибался тоже. Дважды провалился выше колена, один раз Рик вытянул меня за рюкзак. Навык, как выяснилось, отличался от волшебной подсказки тем, что позволял выглядеть идиотом совершенно самостоятельно.

Ларс нашёл на тростнике свежую кровь волчьего вожака. Торвальд оценил остаток света и решил: до темноты выберемся.

И тут лес замолчал.

После нескольких встреч с Хозяином тело научилось узнавать эту тишину раньше головы. Рука сама сжала жердь. Грета положила ладонь на нож, Бьорн поднял топор, Вениамин выпрямился. Ларс смотрел вправо, туда, где топь переходила в серую полоску суши.

Хозяин стоял у камня.

В первый раз я видел его целиком и не через туман. Огромное чёрное тело, тяжёлые передние лапы, рога шире моей вытянутой руки, старый шрам на боку. Но зверь не смотрел на нас. Он скрёб камень когтями. Мокрый мох слетал клочьями, под ним проступала белёсая корка. Хозяин слизывал крошку вместе с землёй и снова драл глубже.

Бьорн почти беззвучно спросил, не ест ли Хозяин камень. Под запахом мёда, шерсти и болотной воды я уловил сухую минеральную ноту — слабую, почти исчезнувшую. Ответить смог только: там что-то есть. В этот момент зверь поднял голову, и жёлтые глаза прошли по всей цепочке. На мне задержались ровно настолько, чтобы я вспомнил про мешочек соли в рюкзаке.

Торвальд сделал полшага влево, к более сухому выходу. Хозяин немедленно сместился туда же и встал поперёк полосы земли. Ларс начал поднимать лук, но Торвальд велел опустить. Мы попробовали правее — зверь повернулся вместе с нами, всё время сохраняя камень за спиной.

Я подался вперёд, пытаясь лучше уловить запах. Хозяин сорвался с места так быстро, что между нами вместо двадцати шагов осталось семь. Когти вспороли сухой край топи, грязь ударила по сапогам. Я отшатнулся, а зверь остановился сам. Не промахнулся и не передумал: просто показал границу. Грета сказала «назад» тем голосом, которым на бойне, наверное, спасают пальцы от тесака. Я послушался. Она указала подбородком на белёсый выступ: место держит.

Торвальд проверил без спора. Отвёл нас назад и вправо, по более вязкой полосе. Пока мы были напротив белёсого выступа, зверь двигался следом. Когда камень остался сбоку, Хозяин остановился и вернулся к нему.

Ларс присел и показал старые отпечатки вокруг камня — десятки. Хозяин снова принялся за белую корку, и теперь стало видно, насколько её мало: под тонким налётом сразу открывался обычный серый камень. Он переходил к соседней борозде, лизал пыль, скрёб ещё. Поймал запах крови волчьего вожака, прошёл по следу несколько шагов и вернулся. На стволе рядом провёл когтями поверх старых царапин и потёрся боком о свежую древесину. Территория. Даже мне хватило ума не спрашивать Книгу.

Я вслух заметил, что, похоже, Хозяин всё-таки не ведёт нас куда-то по своему великому плану. Торвальд ответил проще: пока мы знаем лишь, что зверь защищает своё. Этого действительно хватало. Редкий умный хищник, территория, минеральный ресурс, вооружённые чужаки. Мир стал чуть менее мистическим и ничуть не безопаснее.

Хозяин ещё раз посмотрел на нас и ушёл вдоль кромки топи. Не к нам. Не от нас. По своей границе. Туман проглотил его через несколько секунд.

Ларс собирался подойти к камню, но Торвальд остановил его одним «утром». Свет над кронами уже сжался до узкой полосы; Бьорн был в тине до груди, Веня едва держал жердь, плечо Греты опять тянуло, а я стоял главным образом потому, что не хотел садиться в болото. Свежий след действительно мог подождать.

На сухую землю мы выбрались уже в сумерках. Бьорн поставил обе ноги на твёрдое, закрыл глаза и торжественно поклялся: никогда больше. Веня, усевшийся рядом, уточнил — до следующего болота? Гном открыл один глаз и поинтересовался, не хочет ли маг обратно половину долга за палатку. Веня быстро решил, что не хочет.

Снаряжение выглядело хуже нас. Нижние края плащей промокли насквозь, одна верёвка пропиталась жиром слизней, у Рика разошёлся шов на сапоге. Тесто, которое могло стать хлебом на два приёма пищи, ушло в болото целиком. Жалко было до злости, но стоило посмотреть на Бьорна, и спор с собственным кошельком прекращался. Грета велела отделить жирную верёвку от продуктов; Бьорн снял с сапога Рика кожаный ремешок и молча показал, как стянуть расползшийся шов. Рик повторил сам со второй попытки. Даже в конце такого дня лагерь всё равно начинался не с красивого костра, а с ремонта того, что должно дожить до завтра.

С водой пришлось быть ещё скучнее. Болото оставило на нас достаточно жидкости, но пить её почему-то никто не хотел. Чистую воду не тратили на отмывание сапог: грязь соскребли травой и корой, ладони протёрли влажной тканью, котелок сполоснули только там, где в него попала слизь. Фляги пересчитал Торвальд, соль — я. После встречи с белёсым камнем мешочек внезапно казался не приправой, а частью снаряжения. По щепоти в ужин — да, разводить «для сил», как предложил Бьорн, — нет. Гном проворчал, что цивилизация погибнет от поваров-бухгалтеров, и всё же сам завязал мешочек двойным узлом.

Ночлег поставили на невысоком пригорке. Костёр разжёг Бьорн обычным кремнём и слишком долго смотрел на Вениамина. — Видишь? Нормальный огонь. — Я тоже умею нормальный. Бьорн помолчал. — Знаю. И отломил от своей лепёшки край и бросил Вене через костёр. Тот поймал со второй попытки.

Книга заговорила позже, когда остальные устраивали постели. Голос был слабый. Она призналась, что, когда Хозяин стоял у топи, почти не чувствовала лес вокруг него. На мой вопрос «из-за него?» ответила знакомым уже «не знаю».

Я положил ладонь на обложку. После Берсерк-супа Книга ещё не восстановилась, а чем глубже мы заходили, тем хуже она различала магические следы. — Больно? «Не так, как вчера». Страница под пальцами едва заметно потеплела.

Я убрал Книгу под куртку и ещё минут десять выковыривал болотную траву из шнуровки. К утру сапог всё равно остался зелёным.

Глава 9. «По следу Чёрного Рогача»

Утром Бьорн развесил мокрые вещи на ветках и сразу объявил, что история про гнома, которого вытаскивали из топи мостом из теста, должна умереть здесь. Рик поинтересовался, распространяется ли запрет на носки, сохнущие прямо над головой Вениамина. Веня молча пересел к другому краю костра, а Бьорн отрезал: носки — отдельная трагедия и к его репутации отношения не имеют. Все занялись делом: Грета перетянула левое плечо, Рик проверил шов на сапоге, Вениамин сидел на руках, чтобы случайно ничего не подсушить магией, а я раскрыл Книгу.

Она ответила не сразу. Голос шёл глухо, будто между нами натянули одеяло, и от привычной язвительности остался только край: «Лучше, чем после супа. Хуже, чем мне хотелось бы». Этого хватило, чтобы желание шутить пропало. Я спросил, нужно ли возвращаться. Книга долго молчала, потом честно написала на полях: «Не знаю». За последние дни это выражение стало встречаться чаще и успокаивало больше уверенных глупостей. Я закрыл обложку и больше не дёргал её без нужды.

Ларс нашёл след Хозяина почти у самого лагеря. Ночью зверь снова приходил к краю топи, потом ушёл в сухой лес, кровь волчьего вожака тянулась севернее и вскоре терялась на камнях. Торвальд провёл пальцем по карте: идём за Рогачом, волчий след помним. Ларс уже сворачивал карту, когда Бьорн спросил, не вернулся ли Хозяин специально за нами. Торвальд ответил: — Не знаю. Этого хватило.

С завтраком тоже обошлись без церемонии. Начатого Чеснокрыла я прогрел в воде с последними грибами и сушёным луком, получилось горячо, резко и очень чесночно. Бьорн съел первым, задумался и выдал единственный отзыв: «Очень чеснок». Я сообщил, что для существа по имени Чеснокрыл это почти профессиональная обязанность. Через десять минут котелок был вылизан хлебом, лагерь собран, мокрые вещи скручены как попало и развешены уже на нас. В запасе оставались крупа, немного лука и трав, соль, горсть муки, скальный мёд и один целый Чеснокрыл. Список начинал выглядеть не как кладовая экспедиции, а как содержимое шкафа холостяка перед зарплатой.

Первые пару часов след читался даже мной: глубокий отпечаток в сырой земле, чёрная шерсть на коре, сломанная выше головы ветка, терпкая медовая нота, которую Чутьё выхватывало из запаха мокрых листьев. Потом почва поднялась на каменную гряду, и всё кончилось. Ларс прошёл вправо, влево, вернулся к последнему отпечатку и молча развёл руками. Впереди лес спускался в широкую низину, между стволами темнело что-то большое — скала или особенно толстое дерево.

Я по привычке потянулся к рюкзаку, остановился и выругался себе под нос. Бьорн услышал. Конечно, услышал: у гномов, видимо, отдельный орган для чужого недовольства.

Бьорн спросил, не Книгу ли я хотел спросить. Хотел. Но не буду. Он пожал плечами и вернулся к ремню. Никакой мудрой фразы. Даже обидно.

Я закрыл глаза и попробовал то, что делал с продуктами: не искать «след Хозяина», а разложить воздух на то, что действительно чувствую. Кора. Грибница. Наш пот. Чеснок — столько чеснока, что Бруни, наверное, проклял нас на расстоянии. Слабая медовая нота приходила слева, исчезала, возвращалась спереди, снова цеплялась за камни. Ветер петлял между стволами, старый запах сидел на шерсти и коре, Чутьё услужливо предлагало сразу три правильных направления. Очень полезная способность. Осталось научить её врать хотя бы по очереди.

На ветке у самой земли я заметил крошечный клочок чёрной шерсти. Не доказательство, но рядом мёд ощущался чуть сильнее. Я показал влево. Ларс посмотрел туда, потом на меня.

Ларс заметил, что следа влево нет, и спросил, уверен ли я. Вот этого слова за последние дни стало подозрительно много. Я хотел сказать «да» и вовремя вспомнил, что никто не платит мне за красивую уверенность.

Я оценил уверенность в семь из десяти. Бьорн потребовал объяснить новую меру, ответ был простой: восемь выглядело бы слишком самоуверенно, шесть — трусливо.

Торвальд посмотрел на Ларса. Следопыт вздохнул: проверим. Мы прошли сотню шагов, потом ещё две. Я уже придумывал, куда засуну собственные семь из десяти, когда Грета остановилась у молодого дерева. Выше моей головы кора была свежо содрана когтем, а под листьями Ларс нашёл глубокий отпечаток. Бьорн тут же напомнил цифру. Я предложил ему записать. Грета сказала только: «Неплохо». От одного этого слова стало неожиданно тепло, и я машинально ждал комментария Книги. Рюкзак молчал.

Дальше лес начал сохнуть. Два ручья с карты Торвальда превратились в грязные канавы, у третьего вода ещё текла, но на языке казалась пустой. Я не стал устраивать лекцию о минералах: за последние сутки мы уже видели достаточно белёсых камней, пустых лизунцов и зверя, который скребёт последние крупицы с породы. Ларс нашёл свежий отпечаток, поставил возраст меньше часа, и вся группа сама стала тише.

Оленя мы заметили у высохшей промоины. Для конца тёплого сезона он был слишком худ: шерсть висела клочьями, губы потрескались, на морде белели сухие полосы. Нормальный олень при виде всей нашей вооружённой семёрки должен был решить, что сегодня не его день, и уйти. Этот втянул воздух, повернул голову прямо к моему рюкзаку и побежал.

Я успел швырнуть мешок в сторону. Зверь тут же изменил направление, врезался мордой в ткань и начал рвать клапан зубами. Я сделал шаг к зверю.

Грета поймала меня за ворот и велела не лезть. Я напомнил про соль — аргумент прозвучал жалко даже для меня — и на всякий случай добавил про носки. Теперь всё стало понятно.

Торвальд ударил копьём, когда олень разорвал внешний слой. Зверь дёрнулся, развернулся на него и попытался подняться даже после второго удара. Ларс закончил ножом. Всё заняло меньше минуты и оставило после себя очень неправильную тишину: туша лежала у моих ног, рюкзак был вспорот, а внутренний мешочек с солью чудом остался цел. Я прижал его ладонью. — Себя проверяешь или соль? — Соль. Вениамин почему-то возмутился за носки.

Тушу мы осмотрели, но не взяли. Дёсны сухие, кожа обезвожена, поведение ненормальное. Чутьё не показывало порчи мяса, зато давало неприятную горечь, которую я не умел назвать. Бьорн смотрел на хорошие задние ноги оленя с выражением человека, которому предложили выбросить кошелёк. Я напомнил, что неизвестное мясо — это не запас, а вопрос. Гном тяжело вздохнул и впервые за поход не стал спорить с поваром о еде.

Через полчаса нашлись старые соляные лизунцы. Серые камни были исцарапаны зубами и языками, но соли в них почти не осталось. Бьорн для надёжности лизнул один, выплюнул пыль и объявил исследование завершённым. Рик спросил, может ли из-за этого зверьё лезть ближе к людям. Торвальд ответил: может. Не «да», не «значит, вот причина», просто может. Мы пошли дальше.

После лизунцов след собирали по кускам. На сухой земле отпечатки пропадали, зато Ларс нашёл шерсть на нижней ветке и старую каплю крови на камне; кровь была слишком тёмной и сухой — не сегодняшняя. Я потянулся к пятну как к подтверждению, и следопыт стёр его большим пальцем: «Не подгоняй лес под то, что хочешь увидеть». Дальше шли медленнее: каждые полчаса Торвальд давал Рику сесть, Грете — ослабить ремень на плече, Вениамину — выпить. Фляги уже заметно полегчали, поэтому воду не тратили просто так.

Лес становился старше. Корни выходили из земли дугами, под которыми можно было спрятать тележку, стволы росли так близко, что свет внизу становился серым ещё задолго до вечера. У наполовину ушедшего в землю камня Торвальд расчистил мох и показал стёртый знак — вертикальную черту и полукруг. Старый охотничий ориентир. Ларс спросил про Чёрное Дерево. Я уточнил, что это ещё за радость.

По словам Торвальда, где-то глубже стоял огромный мёртвый дуб, отмеченный на старых картах просто как ориентир. Что под ним, кто там жил и почему охотники обходили место — рассказы расходились. Раньше след Хозяина туда не шёл. Сейчас шёл. Очень вовремя вспомнившаяся деталь.

Книга под курткой вдруг шевельнулась и выдохнула одно слово: «Поздно». Я остановился, голос был настолько слабым, что мог присниться наяву. На мой зов пришёл ещё один короткий ответ: «Не исчезла».

Грета сразу подошла ближе, Торвальд поднял руку, останавливая остальных. Я не стал прятать разговор в голове и коротко сказал: ей хуже. Книга не могла отделить последствия Берсерк-супа от давления старой магии леса, страницы «тяжелели», связь рвалась. О соли она почти прежним тоном написала: «Не превращай соль в ответ на любой вопрос».

— Возвращаемся? — спросил Торвальд.

Я приложил ладонь к обложке. Книга после длинной паузы написала одно слово: «Идти». Не приказ. Скорее то, что она сама бы сделала. Я посмотрел на серое небо между кронами, на Вениамина, который уже начал беречь дыхание, на Рика с его ногой, на Гретино плечо.

— Ищем лагерь. Сейчас.

След был свежим, света оставалось около часа. Никто не напомнил ни первое, ни второе. Торвальд нашёл каменную чашу между корнями трёх деревьев; Ларс проверил подходы, Бьорн сложил маленький костёр между камнями, Вениамин только подсушил две влажные ветки и больше магию не трогал. Целого Чеснокрыла оставили на утро. Ужин состоял из горячей воды, трав и нескольких ломтиков сушёного лука. Бьорн назвал это преступлением против походной кухни, но съел всё.

Когда остальные устраивались, я отошёл под корень с Книгой. Грета пошла было следом, но я попросил пять минут. Обложка выглядела обычно, только потемневшие края страниц после супа не светлели. Я позвал. Потом ещё раз. На третий хотел встряхнуть и получил слабое: «Не тряси». Выдохнул так, что чуть не рассмеялся, но радость быстро кончилась. Книга призналась: не может «держать связь». Сначала я решил — со мной. Ответ был хуже: «С собой».

Я предлагал повернуть назад, положить её в соль, воду, завернуть в одеяло, сделать хоть что-нибудь. Книга терпела минуты две, потом попросила прекратить изобретать лечение для артефакта, устройство которого я не понимаю. Вернуться поможет? «Не быстро». Откуда знает? «Не знаю». Очень полезный разговор, если не считать того, что впервые за всё время мне хотелось услышать от неё уверенную ложь.

Перед тем как голос исчез, она напомнила: сегодня след я нашёл без неё. — Почти. На странице медленно проступило: «Дальше сам. У меня связь плывёт». Потом чернила дрогнули и оборвались.

— Себе? — спросил я пустую страницу. — Ты хотела написать «себе»?

Ничего.

Я сидел с Книгой на коленях и впервые видел в ней обычный предмет: страницы, корешок, чернила. Рецепты никуда не исчезли, способности тоже. Пропал только голос. Оказывается, он и делал эту тяжёлую вредную штуку живой. Очень неудобное открытие после месяцев мечтаний о пяти минутах тишины.

Грета всё-таки пришла. Села рядом, придерживая плечо. Я пожаловался, что всегда хотел, чтобы Книга заткнулась хотя бы на час. Получил. Не понравилось. Грета сказала, что, когда вернётся, буду ценить. Я дал себе десять минут. Она — пять. На шестой минуте ткнула меня здоровым плечом и велела идти проверять воду.

— Завтра идём дальше, — сказал я.

Грета уточнила, что будет, если Книге станет хуже. Разворачиваемся. А если я начну делать вид, что всё под контролем — она меня ударит. Хорошо, когда инструкции согласованы заранее.

Она накрыла мою руку ладонью, посидела ещё немного и ушла на свою смену. Я убрал Книгу под куртку, повозился с плащом и лёг. На этот раз страницы остались закрытыми.

Ночью меня разбудил Ларс на смену. Медовой ноты сначала не было, потом ветер повернул, и запах пришёл с северо-востока. Я разбудил Торвальда. Он понюхал воздух, ничего не почувствовал, зато выслушал и не стал требовать доказательств. Искать след ночью мы не пошли. Я только запомнил направление.

Утро подтвердило, что запах мне не приснился. Ларс не видел отпечатков на камнях, но Чутьё уверенно тянуло к старой отметке. — Уверен? — Нет. Бьорн заметил, что честный проводник звучит тревожнее обычного. Торвальд назначил простой предел: час идём по запаху, если ничего не находим, возвращаемся к последнему подтверждённому следу. С такой страховкой даже моя неуверенность перестала быть отдельной драмой.

Через полчаса Ларс нашёл отпечаток. Он был знакомый и одновременно неправильный: те же когти, та же раздвоенная отметина в центре, но размером примерно с мою ладонь. Потом второй. Третий. Следов было несколько, и все уходили к холму, откуда уже ощутимо тянуло мёдом, мокрой шерстью и старым камнем.

— Молодые? — спросил Рик.

Торвальд присел у следа, помолчал и ответил, что слышал о молодых рогачах, но не видел. Бьорн тут же поинтересовался, не означает ли это, что у нашего легендарного чудовища есть родственники. Я напомнил: он тоже чей-то родственник. Гном задумался и решил не использовать собственную семью как аргумент в пользу безобидности вида.

Вход в логово скрывался за плотным кустарником у основания холма. Земля перед ним была вытоптана, на ветке застрял кусок роговой оболочки. Изнутри донеслось тяжёлое сопение, потом когти скребнули по камню. Торвальд сразу запретил лезть внутрь: выманиваем на открытую площадку. Я снял рюкзак и вместо сковороды достал короткую гномью лопату. Бьорн спросил, серьёзно ли. Очень серьёзно. Сковорода и так пережила со мной больше, чем подписывалась.

Первый молодой рогач вылетел после третьего камня. Молодой — очень условно: размером с крупного быка, с короткими рогами и передними лапами хищника. Следом второй, потом третий. На открытом месте у них было меньше преимуществ, чем у змей или волков, зато хватало массы. Один пошёл на Торвальда, второй сцепился с Бьорном, третий выбрал нас с Риком. Лопата выдержала удар рога, Рик ножом заставил зверя довернуть голову, я плашмя ударил по морде и неожиданно понял: нормальный инструмент. Где-то внутри Бьорн, вероятно, улыбнулся.

Вениамин не бил огнём по шерсти. По команде Торвальда положил короткую стену жара перед лапами, и зверь ушёл от неё под стрелу Ларса. Бьорн добил своего топором. Последний попытался зайти на Грету со стороны раненого плеча, но она ушла за камень и открыла бок Торвальду. Копьё вошло под основание шеи. Через несколько секунд всё закончилось, а мы стояли среди трёх туш и пытались вспомнить, как нормально дышать.

В пещеру первыми вошли Торвальд с Ларсом и Грета — после короткого спора она всё-таки добилась третьего места в строю. Внутри нашлась сухая лежанка из веток и шерсти, оленьи и кабаньи кости, белые полосы грязной соли на стенах. Человеческих останков не было, и я поймал себя на слишком заметном облегчении. Молодые рогачи жили здесь группой. Уже это делало Хозяина страннее: не единственное чудовище из сказки, а старый представитель реального вида, который давно жил один и вырос в нечто, чего даже местные молодые почти не напоминали.

Философию Грета прекратила простым: разделываем, пока тёплые. Мне достался нож, Рику — ткань и ёмкости, Вениамину — вода и инструменты без всякой магии, Бьорну с Торвальдом — шкура и тяжёлые части. Под кожей проступила знакомая серебристая сеть. Я видел её раньше в куске «оборотня», который Торвальд приносил в коптильню. Бруни уже объяснил: городской «оборотень» и лесной рогач — два названия одного зверя. Теперь его слова просто получили анатомическое подтверждение.

Чутьё просило не рвать серебристые волокна. Причину не объясняло, поэтому Грета велела идти по естественным швам. Сердце, чистую печень, лучший жир и мясо оставили; лёгкие Бьорн хотел взять до тех пор, пока Грета не предложила нести их лично. Лучшие свёртки я положил под Консервацию. Магия сработала без подсказки Книги, и на этот раз я просто принял факт, не устраивая себе экзамен на самостоятельность.

Проверить мясо решили на месте и очень мало. Плоский камень прогрели обычным огнём, Вениамин только помог довести жар ровно. Тонкий ломоть я посолил едва заметно и довёл полностью — без модного «с кровью», потому что мы впервые ели магического хищника, а мне хотелось дожить хотя бы до момента, когда смогу пожалеть о вкусе. Жир стал прозрачным, серебристая прожилка потускнела до перламутра, а из мяса пошёл густой запах дыма, дичи и тёплой медовой ноты.

Бьорн страдал молча минуты две, потом спросил, зачем мёртвому мясу отдыхать. Я объяснил: потому что оно, в отличие от него, умеет ждать. Грета усмехнулась, и лишь тогда я разделил ломтик на семь кусочков.

Вкус — плотный, чуть железистый, с травяной горечью после медового следа. Магия пришла не вспышкой, а тёплой волной по груди. Ладонь не зажила, рёбра не перестали болеть, но на несколько минут боль отодвинулась, словно кто-то прикрутил громкость. Грета осторожно пошевелила плечом: теплее. Бьорн пожаловался: на нём не работает. Общее мнение было единодушным — он слишком упрямый даже для магии.

На этом пробу остановили. Не лекарство, не чудо, не повод съесть полтуши. Просто мясо, которое временно притупляет усталость и боль. Рик заметил, что после жарки серебро почти исчезло, Вениамин сразу предложил проверить более сильный нагрев. Я сказал «нет» раньше, чем он закончил. Маг огня обиделся исключительно профессионально.

Ночевать возле разделанных туш Торвальд отказался. Схрон закрыли в холодной части пещеры камнями, рога связали отдельно, часть мяса унесли. Мы только вышли на склон, когда Ларс поднял руку.

Хозяин стоял на гребне между двумя соснами. Сначала обнюхал воздух со стороны логова, затем подошёл к старому стволу с глубокими царапинами и сорвал лапой полоску коры. Потёрся боком, оставляя чёрную шерсть, и посмотрел вниз. Когда Ларс чуть сместился ради линии выстрела, зверь повернулся грудью к нему. Бьорн сделал шаг на северо-восточную тропу — Хозяин занял её. Никакой церемонии. Он просто показывал границу.

Мы ушли ниже по склону. Зверь не преследовал, некоторое время двигался параллельно среди деревьев, потом исчез за грядой. — Патрулирует, — сказал Торвальд. Ларс оглянулся на гребень, отметил что-то углём на краю карты и сложил её.

Ночлег поставили у ручья уже в сумерках. Молодого рогача я больше не готовил: проба показала достаточно. Грета проверила плечо, Рик — ногу, Бьорн — рога, Вениамин — собственные волосы. Книга молчала. Где-то выше по склону ходил старый зверь. Ларс перед сном ещё раз проверил направление ветра.

Я завернул мясо плотнее и убрал подальше от огня. Ларс взял первую смену. Бьорн устроил рога так, чтобы никто ночью не сел на трофей, Рик потерял второй носок и нашёл его под собственным плащом. До сна добрались без новых открытий.

Глава 10. «Ночь перед Чёрным Деревом»

Лагерь у ручья выглядел почти прилично. Это настораживало. Костёр горел ровно, вода бежала между камнями, свёртки с мясом молодых рогачей лежали под Консервацией и пока никого не пытались убить. Торвальд дважды проверил подходы, Ларс сделал круг, Бьорн нашёл большой плоский камень и занял его с видом человека, который лично завоевал трон, а Вениамин устроился у огня и старательно не помогал ему гореть. Если не смотреть на тёмный склон, где недавно исчез Хозяин, получался обычный вечер. Очень условно обычный.

Второй ужин Бьорн потребовал сразу после первого. Я вместо еды поставил воду с травами Магды и каплей скального мёда. Первая кружка вышла настолько горькой, что гном посмотрел на меня с личной обидой. Добавил ещё мёда. Небо не разверзлось, Гастрос не явился отобрать профессию, напиток стал просто неприятным вместо оскорбительного. Полезный навык — вовремя признать, что рецепт не обязан страдать вместе с поваром.

Припасы пересчитали без торжественной бухгалтерии: крупы мало, муки после топи горсть, соль ещё есть, травы Магды на донышке, один Чеснокрыл, мясо молодых рогачей и скальный мёд. Рик сам отложил меньший свёрток на завтра и большой оставил на случай, если кому-то станет хуже. Бьорн объявил, что по признаку бороды хуже всех уже сейчас. Вениамин потрогал подбородок, посмотрел на свои три честных волоска и без спора признал поражение.

После еды занялись тем, что в нормальном приключении обычно остаётся между красивыми сценами. Ларс заменил две помятые стрелы в колчане и выправил наконечник третьей камнем. Торвальд разложил верёвку, нашёл участок, пропитанный болотной жижей, вырезал его и срастил концы новым узлом. Бьорн снял сапог Рика, ещё раз подтянул вчерашний кожаный шов и велел не благодарить: благодарность плохо держит подошву. Вениамин сушил носки над обычным огнём и всякий раз отодвигал ладони, когда начинал забываться. Я сменил повязку на ладони. Кожа по краям ожога стянулась и при сгибании пальцев напоминала, что сковорода, магия и геройство удивительно плохо сочетаются с профессией, где руками надо работать каждый день.

Грета сама попросила проверить плечо. Это было новее любой способности. Под повязкой рана выглядела чистой, но вокруг оставался тяжёлый синяк, поднимать руку выше груди она могла только медленно. Я не стал говорить «не лезь завтра». Просто затянул узел так, как она показала, и передал ей рубашку. Если понадобится, всё равно полезет. Полезнее хотя бы не мешать ей дышать.

Торвальд сидел напротив костра с копьём поперёк колен. Не точил, не проверял ремни и вообще минут пять ничего не делал. Для него это выглядело почти как нервный срыв. Я сел рядом с кружкой. Он попробовал отвар. — Горький. — Улучшенная версия. Торвальд уточнил, насколько плоха была первая, услышал «очень» и больше не задавал вопросов.

Некоторое время мы слушали ручей. Потом он произнёс:

— Завтра.

Никаких уточнений не понадобилось. Я спросил, считает ли он, что Хозяин уже совсем близко. Торвальд провёл большим пальцем по древку: зверь сам показал границу, значит, близко. Десять лет он представлял вторую встречу иначе — думал, что будет стоять перед следом с готовым ответом на собственный старый страх. Сейчас в голове были Ларсовы стрелы, Бьорнова нога после топи, Гретино плечо, Рик и то, сколько Вениамин выдержит огня. Список был гораздо полезнее красивого ответа.

— Если завтра я забуду про людей из-за него, останови, — сказал Торвальд.

Он не добавил ни клятв, ни объяснений. Просто человек, который знает за собой плохое место и заранее просит поставить там забор.

Я уточнил, можно ли лопатой. Торвальд впервые за вечер усмехнулся: чем достану. Жаловаться потом, по его словам, может быть уже некому.

На этом разговор закончился. Мне он понравился этим.

Бьорн к тому времени начал засыпать сидя. Голова опускалась на грудь, гном вздрагивал, выпрямлялся и делал вид, что просто задумался. Вениамин наблюдал минуту и решил не проверять, насколько глубоки мысли. Грета поднялась, качнула пустой кружкой и предложила сходить за водой. В котелке воды хватало ещё на половину ночи. Я посмотрел на неё, она — на меня.

Я спросил, настолько ли срочно понадобилась вода. Очень.

Бьорн, не открывая глаз, посоветовал взять большой котелок. В него полетела тряпка. Он поймал не глядя и продолжил спать с выражением победителя.

Далеко не отходили. После почти недели в лесу даже романтическая прогулка автоматически включала проверку кустов, камней и того, куда можно отступить, если из темноты вылезет очередной ингредиент. Ручей проходил между двумя низкими выступами, над водой лежал лунный блеск, костёр за деревьями почти не был виден. Грета зачерпнула кружку и села на плоский камень. Кружка давно наполнилась, но мы оба старательно не замечали.

Грета спросила, боюсь ли я. — Очень, — вылетело слишком быстро, и она сразу повернула голову. Обычно, по её наблюдениям, перед честностью я успеваю сказать хотя бы одну глупость. — Устал, — признался я. — Значит, действительно страшно.

Больше всего меня пугал даже не размер Хозяина. Размер тоже, конечно: отпечаток передней лапы отлично лечил от самоуверенности. Но хуже была мысль, что завтра одна чужая или моя ошибка может решить всё быстрее, чем мы успеем понять, где ошиблись. Грета пожала плечом — здоровым. Так было всегда. В бойне нож тоже не предупреждает, прежде чем соскользнуть. Просто теперь рядом больше людей, которых я успел запомнить по именам.

Я спросил, чего боится она. Грета не ответила сразу, ковырнула носком камешек и сказала: оказаться грузом. В гильдии она годами добивалась права держать нож и таскать туши наравне с мужиками, а последние дни слышит «сядь», «не лезь», «дай помогу». Иногда всё правильно. От этого не менее бесит.

Я напомнил, что в топи она всё-таки попросила жердь. Да, после того как сначала попробовала сама. Я назвал это прогрессом, Грета велела не мешать подсчётам.

Я положил руку на камень рядом с её рукой. Грета подвинула пальцы сама. Кожа грубая, на костяшках старые мелкие шрамы, ладонь тёплая. Сердце вдруг решило, что волчий вожак был менее серьёзной угрозой.

Грета заметила, что сердце у меня слышно даже без всякой магии. Я попытался обвинить отвар. Конечно. Кто же ещё.

Мы помолчали. Потом она сказала, что если завтра станет плохо, я не должен лезть под рога только потому, что ей плохо. Если могу помочь — помогаю. Если не могу — не делаю из собственной смерти красивое сопровождение. Я уже открыл рот для шутки, Грета сжала пальцы. Я закрыл.

Я признался, что красиво у меня вообще выходит редко. Грета тут же перечислила котлы, я добавил крыши и лопаты, а потом замолчал. В голове нашлось слишком много фраз, и каждая звучала хуже предыдущей.

— Ты мне нужна, — сказал я наконец. Получилось проще, чем всё, что я успел придумать.

Грета не отвела взгляд.

— Знаю.

— Это не ответ.

— Ты мне тоже.

Некоторое время мы просто сидели так, держась за руки, и смотрели на воду. Потом Грета спросила, что я сделаю, если завтра её плечо окончательно откажется работать. Ответ «понесу тебя» пришёл первым и поэтому остался внутри. Я сказал: сообщу Торвальду и буду делать свою работу, а не её. Она кивнула, будто именно это и проверяла. Тогда я задал тот же вопрос про себя. Грета ответила без паузы: если я опять полезу под рога с кухонной утварью, она сначала вытащит меня за ремень, а уже потом будет выяснять, насколько всё плохо. Я заметил, что это не совсем симметричные условия. — Зато рабочие. Мы договорились о простом: завтра никто из нас не изображает запасного героя за другого. Если она не может держать левую сторону — говорит. Если моё место у котла, рядом с Вениамином или там, где нужен жир, — остаюсь там, даже когда очень хочется доказать, что сковородой тоже можно решать тактические задачи. Звучало не романтично. Наверное, поэтому я поверил каждому слову.

Она придвинулась чуть ближе и на мгновение прислонилась лбом к моему виску. Повязки, дым, вода, чужой лес — ничего торжественного. Я впервые за вечер не стал добивать хороший момент словами.

Рёв ударил с другого берега ручья, когда наши лбы ещё соприкасались. Вода дрогнула, с края камня посыпалась крошка. Грета уже стояла с ножом, а я чуть не сел в ручей, пытаясь одновременно вскочить и найти лопату. Между кустами мелькнуло огромное тёмное тело, слишком высокое для любого молодого рогача. Потом пришёл свежий густой запах дикого мёда.

Я оценил чувство момента Хозяина, Грета велела оставить рецензию на потом.

Из лагеря уже бежали остальные. Торвальд с Ларсом первыми перешли ручей, нашли свежий след в десяти шагах от нас и скоро вернулись: Хозяин ушёл вверх. Бьорн посмотрел на две полные кружки на камне и спросил, действительно ли мы ходили за водой. Грета спокойно ответила, что течение слабое. Ручей рядом шумел так бодро, что даже Вениамин отвернулся.

Ночью по следу никто не пошёл. Решение Торвальда никто не оспорил. Усилили дежурства, не отходили по одному, костёр уменьшили. Хозяин больше не рявкнул, но дважды в темноте ломалась ветка там, где Ларс ничего не видел. На второй раз следопыт вернулся с полоской свежей коры: зверь прошёл выше по склону, не приближаясь к огню. Торвальд воткнул у кромки лагеря три коротких колышка с натянутой леской и жестяными подвесками — сигнализация уровня «если огромный Рогач наступит сюда, мы хотя бы услышим». Бьорн одобрил инженерную мысль, но потребовал, чтобы на его стороне ничего не звенело без уважительной причины.

Я сидел рядом с Гретой, её плечо касалось моего. Завтрашний день от этого безопаснее не становился. Когда пришла моя смена, она поднялась, поправила ремень ножен и ушла спать без спора. Я просидел у тёмного ручья почти два часа, считая обычные звуки: вода, сова, ветка, дыхание Бьорна, который храпел так, что любой разумный хищник должен был решить — добыча уже испорчена. Хозяин больше не показался. От этого легче не стало.

Утро вышло серым. Сухой хлеб поделили поровну, повязки подтянули, воду долили. Торвальд с Ларсом вернулись с разведки ещё до конца завтрака: след свежий, идёт на северо-восток, к Чёрному Дереву. Никаких разговоров о том, что зверь нас зовёт. След — это след. Всё остальное потом, если будет кому.

Перед выходом Торвальд заставил каждого назвать, что у него не работает. Бьорн признал только мокрые сапоги, за что получил шесть взглядов и всё-таки добавил: правая рука после яда быстрее устаёт. Ларс — растянутая нога, терпимо. Рик — старая рана, тоже терпимо. Грета показала, до какой высоты поднимает левую руку. Вениамин сказал, что резерв восстанавливается, но после двух сильных выбросов подряд его начинает трясти. Я назвал ладонь и рёбра. Торвальд — колено, которое тянет на спусках. Никакой круговой терапии: просто теперь командир знал, кому чего не приказывать, когда начнётся беготня.

Дальше шли как к бою. Ларс впереди, Торвальд рядом, Бьорн и Грета по сторонам, мы с Вениамином и Риком внутри. Горсть муки я убрал глубже: на хлеб всё равно не хватит, на Тесто может хватить ровно один раз. Мясо молодых рогачей не трогали до первой остановки. Книга молчала.

Старая железная ловушка попалась через полтора часа. Чутьё кольнуло ржавчиной под мокрой землёй, Ларс расчистил листья и показал сгнившую раму с кольями. Хозяин обходил её давно: старые отпечатки тянулись вдоль края. Один свежий след сначала показался другим — четыре когтя без центральной отметины, — но под камнем Ларс нашёл половину знакомой вилки. Передняя лапа встала боком. Торвальд велел запомнить и не разводить двух чудовищ из одной ноги. Полезный совет не только для охоты.

На первой остановке Рик сел слишком осторожно. Повязка не текла, но нога была горячей, и он всё чаще переносил вес на здоровую. — Терпимо? — Да. — Настоящее «да» или то, которое означает «не оставляйте меня»? Рик подумал и выбрал «почти настоящее». Уже прогресс. Бьорн с соседнего камня потребовал прекратить медицинский допрос и кормить раненых, поэтому пришлось раздать всем по маленькому ломтику мяса молодого рогача.

Его не превращали в блюдо. Плоский камень, короткий огонь, мясо до полной готовности — и всё. Знакомое тепло на несколько минут приглушило боль. Рик после паузы встал увереннее, Грета перестала так заметно придерживать плечо. Бьорн назвал это нормальной медициной. Я напомнил, что вчера был самоубийцей. По мнению гнома, диагноз и метод лечения друг другу не мешают.

Свежий овраг заставил потратить последний запас муки. Обход справа был ещё хуже, слева склон уходил вниз почти отвесно, а два упавших ствола образовывали плохой мост. Вениамин коротким жаром убрал колючие лианы, не разжигая их. Я замесил густое Тесто, забил трещину в старом стволе и прихватил верёвку. Последняя белая пыль ушла из мешка. Хлеб закончился ещё до того, как появился.

Переходили по одному. Ствол пружинил над оврагом, кора осыпалась под подошвами. Ларс ушёл первым и закрепил дальний конец верёвки вокруг корня, Торвальд страховал с нашей стороны. Грета прошла боком, чтобы не тянуть плечо. Вениамин дважды останавливался, потому что смотреть вниз было плохой идеей, а Бьорн с противоположного берега спокойно сообщил: если маг упадёт, палатку всё равно не вернёт. Это помогло лучше ободрения.

Рик двигался последним из раненых — с шестом, прихрамывая, но сам. На середине старый ствол тихо хрустнул, и я уже приготовился прыгать следом, хотя совершенно не представлял, зачем. Тесто в трещине удержало. На другом берегу нога у Рика дрожала так сильно, что Бьорн молча подставил плечо, пока тот не восстановил равновесие. Никто не назвал это помощью. Просто свернули верёвку и пошли дальше. За спиной осталась белая заплатка на древесине — последняя мука, которую мы не съели.

Склон начал подниматься. Лес становился странно пустым: не тишина присутствия Хозяина, когда звери прячутся, а будто сама местность устала. Мало птиц, почти нет насекомых, под корнями сухие кусты. В неглубокой луже по краям белел налёт, но вода была минерально пустой. Я понюхал, попробовал кончиком языка и сплюнул. Бьорн спросил, почему ему запрещают лизать камни, а мне можно воду. Я ответил: диплом. Он потребовал показать. Пришлось идти дальше.

Камни посыпались сверху без предупреждения. Сначала мелочь, потом булыжник ударил в ствол, и склон загрохотал. Торвальд успел крикнуть «к скале». Мы рванули к узкому выступу. Грета дёрнула меня за ремень, Бьорн толкнул Ларса, Вениамин на полшага замешкался, глядя вверх.

Рик развернулся и всем корпусом выбил его под скалу.

Камень размером с ведро ударил Рика по больной ноге.

Он упал, а я рванулся обратно. Торвальд схватил за ворот и впечатал в камень: ждать. Четыре шага до Рика казались километром. Камни били вокруг него, один сорвал ремешок с рюкзака. Вениамин пытался вылезти обратно, Бьорн держал его одной рукой за ворот. Осыпь длилась секунд десять, но после третьей я уже был готов откусить Торвальду пальцы.

Когда всё стихло, до Рика добирались на коленях. Он был в сознании и уже пытался подняться. Старая рана раскрылась, ниже колена быстро наливался синяк. Грета разрезала ткань и прощупала голень. На перелом не похоже. Наступать нельзя. Вениамин стоял весь белый от пыли и повторял, что камень попал из-за него. Рик выдохнул: камень попал из-за камня, если бы Веня остался на месте, лежал бы здесь и ныл громче. Рик закрыл глаза, считая разговор завершённым.

Ларс с Торвальдом проверили склон. Следов Хозяина не нашли. Мне хотелось связать всё сразу — рёв ночью, свежий след, обвал, — но Торвальд не дал: мокрый склон, подмытые корни, камни могли сойти сами. Отсутствие доказательства не доказывает случайность, но и Рогача виноватым не делает. Я кивнул. Иногда очень неприятно ходить с людьми, которые мешают красиво ошибаться.

Рик попытался идти и на третьем шаге почти упал. С физикой спорить было сложнее, чем с нами. Из двух прямых жердей, плаща и оставшейся верёвки собрали носилки. Узлы пришлось переделывать дважды: первый тянул ткань к центру, второй Бьорн забраковал как «человеческий», после чего связал сам и заставил Рика потрясти конструкцию здоровой ногой. Только тогда разрешил ложиться.

Рик ругался, пока Торвальд не велел экономить дыхание. Бьорн с Ларсом взялись первыми, потом должны были менять мы с Торвальдом. Грета смотрела особенно зло: плечо не позволяло взять вес. Вениамин забрал часть Риковых вещей, я перевесил котелок снаружи рюкзака, чтобы освободить место под воду. За пять минут наша охотничья группа превратилась в плохо организованную службу перевозки раненых. Я благоразумно не сказал это вслух.

Темп упал почти вдвое. Я всё чаще считал не расстояние, а смены: сколько минут Бьорн выдержит впереди, когда менять Ларса, сможет ли Торвальд после следующего подъёма. Тепло от мяса давно ушло. Ладонь снова ныла, рёбра тянуло, язык прилипал к нёбу. Рик пил по два глотка и возвращал флягу.

— Не экономь.

— Выпью всё — Бьорн начнёт пить ручей.

— Нормальная вода, — сообщил гном впереди.

Аргумент был исчерпан.

Лес разошёлся перед нами почти к вечеру. Не поляна — огромная чаша между холмами, где обычные деревья отступали от центра. В центре стояло Чёрное Дерево.

Я видел стволы, под корнями которых можно поставить палатку. Здесь под корнями помещался дом. Чёрный изломанный ствол уходил вверх и терялся в сером небе, корни толщиной с улицу расползались по камню, снова ныряли в землю. Между двумя крупнейшими зиял тёмный проход, достаточно высокий для Торвальда. Вокруг почти ничего не росло — сухая земля, серый камень, клочья чёрного мха.

Запах Хозяина здесь не надо было искать Чутьём. Дикий мёд лип к нёбу, смешанный с мокрой шерстью, старой кровью и железистой водой. Слишком много сигналов сразу: способность, обычно полезная, превратилась в шум. Ларс лёг у края голой площадки и стал читать подход. Следы Хозяина шли прямо к корням, наслаивались друг на друга. Справа белел исцарапанный камень — такой же, только крупнее того, что мы видели у топи.

Носилки опустили под последними деревьями. Рик приподнялся на локтях, посмотрел на чёрную громадину.

— Красиво.

— Камнем ещё и голову задело? — уточнил Бьорн.

— «Красиво» не значит «приятно».

Спорить с этим было трудно.

Торвальд снял копьё. Бьорн взял топор обеими руками. Грета встала рядом со мной, Вениамин поднял ладони, но огня не вызвал. Из-под корней донёсся тяжёлый вдох.

В темноте открылись два жёлтых глаза.

Торвальд выдохнул один раз.

— Нашли.

Я машинально коснулся рюкзака, где молчала Книга, и убрал руку. Ночью я пообещал: сегодня пойду без подсказки. Сегодня наступило.

Глава 11. «Логово под Чёрным Деревом»

Жёлтые глаза под корнями не двигались. Мы стояли на краю голой земли, за спиной оставались последние обычные деревья и носилки Рика, впереди начиналась площадка, где даже трава почему-то решила не связываться с местным хозяином. Торвальд держал копьё низко. Мы остановились вместе, не сговариваясь.

Хозяин вышел сам.

Раньше мы видели его через туман, через ручей, между стволами. Там расстояние помогало мозгу делать вид, что перед нами просто большой зверь. Здесь не помогало. Старый Рогач был почти вдвое массивнее молодых: тяжёлые передние лапы, чёрная шерсть, длинные когти, ветвистые рога, которые над головой расходились почти как корни самого дерева. Он шёл тяжёлым ровным шагом и без показного рыка, остановился у входа, втянул воздух и по очереди посмотрел на всех нас.

На правом боку выше рёбер белел старый рубец. Шерсть вокруг росла криво, при глубоком вдохе кожа там тянулась иначе. Не «слабая точка» и не подарок системы. Обычная старая рана, с которой зверь жил достаточно долго, чтобы научиться не подставлять её первым встречным идиотам. К сожалению, первые встречные идиоты как раз стояли перед ним.

Справа от входа лежал светлый камень, весь в бороздах от когтей. На нижней губе Рогача белела пыль такого же цвета. Ларс заметил одновременно со мной, показал двумя пальцами: камень, пасть. Следы вокруг наслаивались десятками. Хозяин возвращался сюда много лет — в логово и к последнему минеральному месту. Вывод напрашивался сам, но я не стал делать из него новую религию. Если лес терял соль, старый зверь, похоже, страдал от той же нехватки. Это объясняло часть маршрута и ничего не говорило о том, почему он до сих пор не съел нас.

— Дом, — сказал Бьорн.

Торвальд поправил: место, которое зверь держит. Этого достаточно. Мне тоже. После недели попыток понять тайный смысл каждого следа было почти приятно увидеть простую вещь: нора, ресурс, территория. Не святилище, не шахматная партия, не великий план Хозяина. Он жил здесь. Мы пришли вооружёнными.

Торвальд оценил площадку. Носилки лежали у деревьев позади нас; слева тлел маленький костёр, который мы разожгли для Рика и воды; справа корни сужали край поляны, впереди Рогач перекрывал вход. Командир занял середину и коротко раздал места: Бьорн справа, Ларс дальше на краю, Грета не лезет под передние лапы, Вениамин даёт огонь только после команды. Мне досталось знакомое «не геройствуй». Грета и Бьорн одновременно произнесли моё имя. Ладно. Адресат понятен.

Перед первым движением Торвальд заставил нас сделать одну вещь, которую в городе никто не назвал бы героической: посмотреть, куда отступать. За носилками росли два толстых бука, между ними Рик мог укрыться от прямого рывка. Слева костёр был маленький, но опрокинутый котелок под ногами мог оказаться хуже самого огня, поэтому я оттащил его ближе к камню. Справа корень образовывал тупик — туда Грету и Вениамина не загонять. Ларс отметил три точки, откуда видел правый бок зверя, и заранее переложил в руку всего четыре стрелы. Остальные остались в колчане: если дело дойдёт до беспорядочной стрельбы, значит, план уже умер.

Рик с носилок попросил нож. Торвальд сначала посмотрел на его ногу, потом всё-таки положил оружие рядом с рукой. «Только если полезет сюда». Рик кивнул. Вениамин размял пальцы и шёпотом проговорил сам себе: короткий жар, после шага, не раньше. Бьорн проверил хват топора. Грета дважды подвигала левым плечом, убедилась, что выше груди оно почти не идёт, и перестала проверять. Я смотрел на треснувшую сковороду и впервые за долгое время подумал о ней как о плохом щите, а не универсальном ответе на всё. Полезная мысль, жаль — запоздала лет на тридцать моей внутренней жизни.

Торвальд проверил дистанцию копьём. Рогач не пошёл на наконечник. Вениамин только поднял ладонь — зверь сместился ещё до пламени. Ларс двинул лук, и между ним и целью сразу оказался корень. Я перехватил сковороду, Рогач обошёл полукругом, не подставляя голову. Отдельно каждое движение можно было списать на опыт хищника. Вместе они говорили неприятную вещь: он видел наши приёмы раньше и запомнил.

Первую минуту никто вообще не ударил. Мы двигались полукругом, Рогач двигался напротив, и расстояние оставалось почти одинаковым. Бьорн попробовал зайти чуть глубже справа — зверь тут же повернул рога к нему, но не бросился. Ларс опустил лук, сделал два шага в сторону и опять поднял, Хозяин сместился за толстый корень раньше, чем тетива натянулась. Вениамин пробовал ловить момент ладонью, не выпуская огня, а зверь всё равно реагировал на сам жест. Он не читал мысли. Просто мы слишком честно показывали, чем собираемся пользоваться.

Торвальд сменил темп. Бросил в землю маленький камень левее, сам шагнул вправо и только потом подал знак Вениамину. Жар ударил уже за задними лапами Рогача, заставляя его сделать полшага вперёд. Бьорн встретил не ударом, а плоскостью топора по рогу; металл звякнул, гном отступил, и Хозяин впервые встал там, где Ларс мог стрелять. Стрела ушла. Зверь резко присел, древко прошло над спиной и вонзилось в корень. Не промах Ларса — Рогач просто успел. С этого момента он больше не смотрел на следопыта краем глаза. Повернул голову прямо на него.

Вениамин выдохнул, что теперь Хозяин знает и про Ларса. Торвальд ответил: значит, учимся быстрее.

Мне очень не понравилось, что фраза прозвучала не как шутка.

— Тогда не повторяемся, — сказал Торвальд. — Веня, жар после его шага. Ларс, пока не откроется — не трать.

Первый рывок всё равно был быстрее нас. Хозяин пошёл не на центр, а вдоль правого края, рогом отбил копьё и плечом впечатал Торвальда в толстый корень. Удар был таким, что я услышал воздух, вышедший из охотника. Торвальд сполз на землю, по виску потекла кровь, левая нога подвернулась под неправильным углом. Рогач не стал добивать. Развернулся, встал посреди площадки и вытолкнул нас ещё на несколько шагов от входа.

— Выгоняет, — сказала Грета.

Вениамин тоже это увидел. Если бы Хозяин охотился, лежащий Торвальд был бы самой простой добычей. Вместо этого зверь держал нас между логовом и деревьями, всё время закрывая корни собой. Грета взяла команду без объявления: Рика глубже к стволам, Веню левее, чтобы огонь не отрезал нам отход, Бьорна на морду, Ларса на край площадки. Меня поставила между раненым и костром.

Торвальд за корнем шевелился, значит, жил, но встать пока не мог. Хозяин несколько раз делал короткие выпады и тут же возвращался к середине, проверяя, насколько легко нас сдвинуть. На третьем Бьорн не успел убрать топор, рог ударил по древку, гнома развернуло и бросило на колено. Он поднялся сам, выругался длинно, почти без повторов, и больше не пытался принимать силу напрямую. Грета коротко велела: «Води». Бьорн понял — начал показывать Хозяину открытый путь, а не закрывать его собой.

Вениамин дал узкую полосу жара у левой лапы. Рогач не отступил, а перепрыгнул её, и маг едва успел убрать лицо от рога. Я схватил его за ворот и дёрнул назад; в тот же момент коготь прошёл там, где секунду назад была грудь Вениамина. Он попытался поблагодарить, но я уже орал, чтобы смотрел на зверя. Рик сзади стукнул ножом по корню, отвлекая. Хозяин дёрнул ухом, но не повернулся. Слишком умный для дешёвого шума.

Ларс всё это время не стрелял. Вот что было тяжелее всего: иметь оружие и ждать, пока появится настоящий шанс. Когда Бьорн наконец выманил зверя чуть правее, стрела вошла в плечо, неглубоко, но заставила перенести вес. Грета воспользовалась этим, полоснула по морде и ушла. Тогда Хозяин впервые заревел не как предупреждение. Площадка отозвалась эхом, Рик за спиной сжал зубы, а я почувствовал этот звук рёбрами раньше, чем ушами.

Я показал на старый рубец, Бьорн уже видел.

Бьорн не пытался пробить зверя топором. Он просто заставил довернуть голову, наступая и отступая в полушаге. Вениамин дал короткий жар перед лапами уже после движения, не раньше, Хозяин отшатнулся ровно настолько, чтобы Ларс пустил стрелу в край старого рубца. Не чудесный критический удар — стрела вошла неглубоко и только разозлила. Грета успела резануть по морде и сразу ушла за камень.

Рогач сменил рисунок. Больше не открывал правый бок, развернулся левым и пошёл туда, где лежали Торвальд и Рик. Грета стояла ближе всех. Уйти в сторону она могла. Не ушла.

— Назад! — заорал я.

Она пропустила рога мимо, но передняя лапа пришла следом. Когти разорвали жилет по груди и левому боку, удар швырнул Грету на корень. Нож вылетел в камни. Она сползла и осталась лежать.

Я бросился к Грете. Крови было слишком много. Пальцы на шее дрожали, и первые секунды я не чувствовал ничего — собственного пульса тоже. Мир сузился до её лица, крови на коже и одной мысли, от которой внутри стало очень тихо.

Не помню, как выхватил сковороду.

Я пошёл на Хозяина без плана. Первый удар пришёлся по рогу и сколол кончик. Второй зверь принял на лоб так, что трещина в чугуне пошла дальше. На третьем Рогач просто встретил меня плечом. Земля ударила в спину, воздух исчез, во рту стало солоно.

На открытой странице Книги, выглядывавшей из рюкзака, проступило моё имя.

Я отмахнулся: не сейчас. Чернила собрались снова — «Проверь».

Я ненавидел её за то, что понял с первого раза. Доплёлся обратно к Грете и заставил руки успокоиться. Не три секунды паники, а счёт. Один. Два. Три. На четвёртом под пальцами толкнулось слабое биение.

— Жива.

Рик уже полз к нам с носилок, волоча повреждённую ногу. Я сунул ему сложенную ткань и показал место на левом боку.

— Обеими руками. Дави. Не отпускай, даже если я ору.

Он побледнел, но лёг рядом и прижал. Кровь быстро пропитала верхний слой, однако дальше шла медленнее. Оставаться возле Греты хотелось до конца мира. Хозяин не собирался предоставлять такой роскоши. Пока зверь держал площадку, мы не могли нормально перевязать её, унести Рика или добраться до Торвальда.

Я встал. Спокойнее не стал — ладони тряслись, дыхание было рваным, перед глазами всё время всплывала кровь на Гретином боку. Но задача наконец стала достаточно простой даже для меня: убрать зверя с дороги.

Пока я доставал жир, Хозяин снова пошёл к раненым. Бьорн успел подставить топор под рог, но удар отбросил его в сторону. Ларс пустил стрелу в землю перед лапой — не чтобы ранить, а заставить изменить шаг. Рогач перешагнул древко. Вениамин дал короткий жар и сразу погасил, зверь отвернул морду, но продолжил. Рик одной рукой всё ещё давил на рану Греты, второй нащупал камень и бросил. Камень попал Хозяину в бок. Ноль эффекта. Но взгляд жёлтых глаз ушёл к нему, и Бьорну этого хватило, чтобы подняться.

— Быстрее, повар!

Очень хотелось объяснить, что редкое магическое мясо не плавится по расписанию. Вместо этого я прижал сковороду к углям и помог Жаркой. Жир побежал сразу. Трещина в дне стала шире, наружу просочилась огненная капля и обожгла большой палец через повязку. Я выругался, но посуду не отпустил: второй подходящей сковороды у меня не было.

В рюкзаке оставались жирные обрезки молодого рогача под Консервацией. На ужин — смех. На Боевой жар — возможно. Я прижал полоску к треснувшему дну сковороды и позвал остальных. Бьорну нужен был правый бок, Вене — дать жар перед лапами только после поворота, Ларсу — одна стрела, когда рубец действительно откроется. Никаких пяти запасных планов. У нас на них не осталось ни сил, ни людей.

Увидев жир на моей руке, Бьорн поинтересовался, не понадобится ли потом новая. Я ответил «потом» и получил обещание это слово мне припомнить.

Бьорн пошёл первым, ругаясь так, что зверь, вероятно, впервые задумался о человеческом языке как об оружии. Он заставил Хозяина довернуть голову. Вениамин дал вспышку сбоку, оставляя безопасный выход только вправо. Ларс не стрелял до последнего, когда рубец открылся, стрела вошла рядом с первой.

Я пустил Боевой жар не в самого зверя, а в жир. Расплавленная капля ударила в открытую старую рану. Запах палёной шерсти, крови и сладкого жира был такой мерзкий, что желудок свело. Обратный жар прошёл от ладони до локтя, повязка на руке задымилась. Хозяин взревел и пошёл на меня. Второй порции не было. Вместо геройства я сделал то, что раньше считал менее достойным: ушёл с линии.

Вениамин попытался дать ещё огонь. На ладони мелькнуло пламя и погасло.

— Пусто, — выдохнул он.

Я отправил его к Рику. Хозяин после ожога уже не отдавал правый бок, всё время доворачивался левым. Ларс не тратил стрелы. Бьорн перестал вкладываться в бесполезные удары и только заставлял зверя менять направление. Я держался у костра и не лез под рога, хотя каждая часть меня требовала делать хоть что-нибудь громкое и немедленное.

Странно, но с этого момента бой стал понятнее. Хозяин не ослаб — просто мы перестали каждый выигрывать свой собственный бой. Бьорн направлял, Ларс ждал, Вениамин даже пустой следил за Риком и Гретой. У меня не осталось топлива для Жара. Значит, задача одна: открыть старый бок тому, у кого ещё есть настоящее копьё.

Торвальд поднялся за корнем.

Кровь шла по виску, левую руку он держал ближе к телу, на повреждённую ногу почти не наступал. Копьё было в правой.

Я крикнул Торвальду сесть. Он ответил коротким «нет».

Никакой речи про десять лет. Он уже всё сказал у костра. Рик, не отпуская повязку Греты одной рукой, второй метнул нож в камни перед мордой Рогача. Промахнулся по зверю идеально — тот повернул голову на звон. Бьорн тут же добавил давление справа. Я ударил сковородой по уже сколотому рогу, Ларс дождался, пока Хозяин довернёт корпус, и пустил стрелу в край рубца.

Торвальд сделал два шага.

Наконечник вошёл под правые рёбра там, где старая ткань уже была разорвана стрелами и ожогом. Бьорн навалился на древко сбоку. Я упёрся в его основание краем сковороды. Копьё прошло глубже.

Хозяин ещё пытался идти. Передняя лапа сбила Торвальда, но охотник не выпустил древко. Рогач дёрнул головой, когти заскребли по камню, задние ноги подались. Потом он упал на грудь. Дыхание шло рывками, всё реже. В жёлтых глазах не появилось ни уважения, ни человеческого понимания. Боль, ярость, желание жить — обычный звериный набор, только в очень большом теле.

Последний вдох вышел почти беззвучно.

Ничего больше не случилось.

Птицы не запели. Чёрное Дерево не посветлело. Белёсый налёт на камне не вернулся в исчезнувшие ручьи. Вся израненная семёрка стояли или лежали возле мёртвого зверя, и лес совершенно не считал это поводом для финальной музыки.

Торвальд опустился рядом с копьём. Бьорн сел там, где стоял. Ларс опустил лук не сразу. Вениамин держался рукой за корень и дышал ртом. Я смотрел на тушу и думал только о том, что Грета лежит за моей спиной.

Собственное тело предъявило счёт ещё до того, как мы успели перевести дух. В правом боку после падения пульсировало, обожжённая ладонь опять намокла под повязкой, колени дрожали. Бьорн попробовал поднять топор и оставил его лежать — правая рука после яда и ударов больше не держала вес нормально. У Ларса на щеке была длинная царапина от щепы, но хуже выглядела его растянутая нога: за бой он перестал её беречь. Вениамин вообще сел, потому что стоять перестало получаться. Победа, если это была она, выглядела удивительно хозяйственно: теперь надо было понять, кто ещё способен таскать воду.

У логова всё выглядело проще: Хозяин обходил территорию, держал тропы, возвращался к минеральному камню, отгонял чужих. Где в этом заканчивался расчёт и начинался инстинкт, мы уже не выясним.

Я развернулся к Грете.

Рик всё ещё давил на повязку. Верхняя ткань стала красной, но кровь уже не лилась так быстро. Пульс под пальцами нашёлся сразу — слабый, частый. Ларс оторвал чистую полосу из внутренней части плаща. Торвальд попытался подойти, качнулся на втором шаге, и Бьорн поймал его за локоть.

Бьорн усадил охотника силой голоса: Грета жива, а если Торвальд продолжит вставать, у нас появится ещё один лежачий.

Торвальд сел. Даже спорить иногда можно профессионально.

Кожаный жилет пришлось разрезать. Три борозды шли по верхней части груди и левому боку. Самая глубокая — ближе к рёбрам, кровь проступала, но воздух из раны не свистел и пузырей не было. Хорошая новость из тех, которыми не хочется пользоваться: грудная клетка, похоже, не вскрыта. Плохих оставалось достаточно — потеря крови, удар о корень, неизвестная глубина повреждений.

Ларс показал, как уложить давящую повязку. Рик держал прокладку, я протягивал ткань под спиной, здоровой рукой затягивал узлы. Обожжённую всё равно приходилось использовать, и при каждом сильном движении боль вспыхивала до локтя. Здесь всё было предельно понятно: держишь — кровь уменьшается, отпустишь — станет хуже. Магия и догадки не требовались.

Когда ткань у ключицы начала подниматься ровнее, я накрыл Грету плащом. Она не открыла глаза. — Потом можешь меня побить. Даже спорить не стану. Очень серьёзное обещание. Никакой реакции, кроме очередного слабого вдоха.

Книга молчала. Я коснулся ремня и не стал звать. Один раз она уже вытолкнула меня из ярости словом «проверь». Этого хватило. Остальное сейчас делали руки, Ларс и человек с бывшей бандитской биографией, который не отпускал окровавленную ткань ни на миг.

За спиной лежал Хозяин. После смерти запах стал сильнее: кровь, мокрая шерсть, густая тёплая медовая нота. Чутьё повара само зацепилось за тушу, как за продукт, и от этого меня чуть не вывернуло уже по другой причине. Магия в мясе была похожа на молодого рогача, только плотнее. Не обещание исцеления. Не готовый рецепт. Просто очень редкий ингредиент, который я пока не понимал.

Несколько часов назад я бы уже считал, сколько мяса вынесем и что оставим в схроне. Теперь рядом лежала Грета, и вся эта бухгалтерия могла подождать. Если в туше есть что-то полезное для дороги — разберёмся. Если нет — не стану придумывать лекарство потому, что мне страшно.

— Взяли, — сказал Торвальд.

Голос у него был хриплый, никакой победы в нём не помещалось. Бьорн посмотрел на нас и уточнил: семь полудохлых идиотов взяли одного большого. Рик, не отпуская повязку, поправил — шесть, он почти весь бой лежал. Бьорн напомнил про брошенный нож. Промахнулся? Отвлёк. Считается. После паузы Рик согласился: тогда семь.

Вениамин опустился на землю рядом с корнем. Лицо серое, пальцы дрожат, огня нет даже случайного. — Больше не могу зажечь пламя, — признался он. — Сейчас и не надо. Впервые за несколько дней это действительно было хорошей новостью.

Под корнями капала вода. В боковой щели за логовом тянуло холодом, на каменном полу туда уходили старые следы Хозяина. Исследовать их никто не предложил. Никаких сундуков после победы, тайных комнат и ответов на все вопросы. Только ещё один проход в земле, куда старый зверь ходил по своим причинам.

Я снова положил пальцы Грете на шею. Пульс был.

Я накрыл её руку своей здоровой ладонью. Меня затрясло только тогда — не во время боя, не когда Рогач шёл на меня, а после, когда уже ничего не требовалось делать каждую секунду. Хотелось сказать много. Получилась одна фраза:

— Не смей. Мы ещё не закончили, — сказал я. Она не ответила, но дышала.

Глава 12. «Добыча и разделка»

Первым делом я снова проверил Грету. За последние пять минут ничего не обязано было измениться, но рука сама тянулась к её шее, пока пальцы не находили частый, слабый, но ровный пульс. Рик всё ещё держал сложенную ткань на левом боку; верхний слой постепенно темнел, и Ларс молча сменил его, а Рик отполз к корню, вытянул больную ногу и только тогда позволил себе закрыть глаза. Пока Хозяин был жив, мы считали секунды между ударами. Теперь время вдруг стало измеряться кровью на ткани, глотками воды и тем, кто ещё способен стоять без посторонней помощи.

Сам Хозяин лежал в десяти шагах. Мёртвый он казался ещё крупнее: тяжёлые передние лапы, рога шире моей вытянутой руки, чёрная шерсть, местами слипшаяся от крови. От туши шёл густой запах тёплого мяса, мокрой шерсти и дикого мёда — тот самый, который несколько дней появлялся раньше самого зверя. Теперь источник был рядом, и от этого становилось не легче, а страннее. Всё, что ещё час назад могло убить нас одним рывком, уже превращалось в задачу, которую надо решать ножом, верёвкой и холодной головой.

— Уходим? — спросил Вениамин.

Торвальд попробовал встать. Получилось со второй попытки и только потому, что Бьорн подставил плечо. Командир перенёс вес на здоровую ногу, сделал один шаг и сел обратно без всякого геройства. Потом посмотрел на Рика, на Грету, на меня и вынес единственно разумный приговор: до темноты мы никуда не уйдём. Рика надо нести, Грету тем более, сам он быстро не пойдёт, а я, по его словам, держусь исключительно на злости и глупости. — На глупости обычно держатся дольше, — заметил я.

— Поэтому она опаснее, — ответил Торвальд.

Бьорн проверил собственный бок и объявил, что он, в отличие от некоторых, совершенно здоров. Затем попытался поднять топор одной рукой и не смог с первого раза. Никто не засмеялся. Видимо, истощение дошло до той стадии, когда даже хороший материал для шутки приходится экономить.

Решение получилось скучным и потому правильным: остаёмся у Чёрного Дерева минимум до утра, приводим себя в состояние, в котором можно переносить раненых, кипятим воду, перебираем повязки, ремонтируем всё, что пережило драку, и занимаемся тем, что нельзя отложить. Последним в списке было мясо.

Стоило мне произнести это слово, как Грета открыла глаза. Не полностью — приподняла веки, нашла меня взглядом и уже потом посмотрела через плечо на тушу. Голос был тише шороха сухих листьев:

— Тушу надо разделать.

— Тебе надо лежать.

— Я лежу.

Формально она была права, что особенно раздражало. — Справлюсь сам. Грета перевела взгляд на мои руки: одна под повязкой после ожога, вторая дрожит после боя. Я отдал нож.

— Поэтому и говорю. Слушай меня.

Вот так у нас появился лучший разделочный цех Сапории: повар с обожжённой ладонью, мясница, которой нельзя вставать, гном с отбитыми рёбрами, бывший вымогатель на одной ноге, маг без резерва, следопыт и командир, который сидит, потому что иначе падает. Если где-нибудь существовала гильдия профессиональной заготовки редкой дичи, нас бы не допустили даже к уборке пола.

Я достал нож, который Грета дала мне перед походом. Рукоять потемнела от воды, дыма и моих рук, на лезвии появилась пара царапин, но кромка держалась. Я провёл большим пальцем по обуху и пообещал вернуть нож чистым. Бьорн тут же спросил, не собираюсь ли я теперь разговаривать со всей кухонной утварью. Я ответил, что нож хотя бы не спорит. «Пока», — сказал гном и опустился возле задней ноги Хозяина.

Начали со шкуры. На внутренней стороне бедра кожа была тоньше, но нож всё равно шёл туго, цепляясь за плотные волокна. Под чёрной шерстью открылся серо-золотой жир. Он пах слабым дымом и той же медовой нотой, но уже без звериной резкости. Грета велела не лезть глубоко и вести лезвие почти плашмя; Бьорн взял край шкуры обеими руками и натянул, а я начал короткими движениями отделять соединительную ткань.

На третьем разрезе обожжённая ладонь дёрнулась, нож ушёл глубже, чем нужно. Я сразу остановился. Бьорн не стал злорадствовать, только сказал: «Медленнее». — Знаю, — привычно ответил я. — Тогда почему спешишь? Мы оба посмотрели на Грету. Она лежала у корня с закрытыми глазами, пальцы держали край плаща так, будто даже во сне не собирались отпускать контроль. Я сменил хват и больше не спорил.

Дальше работа стала нормальной — в том смысле, в каком может быть нормальной разделка чудовища размером с телегу после драки, в которой половину команды едва не убили. Никакой священной тишины. Бьорн ругался на шкуру, я один раз уронил дощечку, Вениамин слишком горячей водой обдал нож и получил замечание от Греты, хотя она даже глаз не открыла. Рик подписывал свёртки углём и ухитрился написать «жир» на куске с мясом, Ларс молча поменял бирки местами. Торвальд тем временем считал остатки чистой ткани, верёвки, соли и воды, и с каждым предметом его лицо становилось мрачнее. Не из-за стоимости — просто охота закончилась, а логистика раненых только начиналась.

Когда шкура отошла до середины бока, показались серебристые нити. У молодых рогачей они встречались отдельными полосами, здесь сеть шла между мышцами плотнее и глубже, особенно вокруг старых рубцов. Чутьё отозвалось настолько резко, что я отдёрнул нож.

Грета велела поднести срез ближе. Она не трогала мясо, только посмотрела и сказала работать по естественным границам мышц, серебро без нужды не перерезать. Для проверки я отделил маленький кусок соединительной ткани и осторожно надрезал одну тонкую нить поперёк. Блеск в ней погас сразу, а тёплый отклик Чутья стал заметно слабее. Этого нам хватило: участки с плотной сетью складываем отдельно, режем только там, где необходимо, и не смешиваем с обычным мясом до нормальной проверки.

Едва мы закончили, Бьорн спросил, сколько всё это стоит. Я отметил удивительную последовательность. «Гном», — поправил он. Это многое объясняло.

Он хотел ответить, но Грета коротко вдохнула сквозь зубы. Шутка умерла сама. Я отложил нож и придвинулся к ней. Пульс был. Повязка держала. Просто боль опять догнала её после нескольких минут бодрствования.

Я сказал Грете, что рядом. Она ответила: знает.

Два слова прозвучали слабее обычного, но для меня они значили больше, чем любое обещание, что всё будет хорошо.

Ларс обходил площадку каждую четверть часа. Никаких других рогачей не появилось. В боковом ходе он нашёл старые отпечатки Хозяина, ведущие к исцарапанному белёсому камню и возвращавшиеся обратно. После топи это уже не выглядело случайностью: старый зверь пользовался минеральным местом у собственного логова много лет. Мы отметили наблюдение и на этом остановились. Сегодня никто не хотел превращать каждую крошку соли в тайный замысел мира.

Вениамин работал без магии. Носил воду, кипятил её обычным огнём, промывал инструменты, менял ткань на лбу Греты. Иногда ладони сами складывались в привычный жест, но он опускал их и продолжал руками. В этом было больше пользы, чем в очередном доказательстве, что он умеет зажигать пламя. Рик, когда Ларс сменил его у повязки, получил уголь и куски ткани; через полчаса рядом лежали свёртки с надписями «обычное», «серебро», «жир», «не трогать» и один особенно крупный — «Бьорну нельзя».

Гном находился в трёх шагах и всё слышал. — Поэтому система маркировки надёжна, — объяснил я. — Ночью подписи поменяю, — пообещал он. Рик тут же предложил утром подписать самого Бьорна. В другой день гном устроил бы спор минут на десять, но сегодня только буркнул что-то про падение дисциплины и продолжил держать шкуру.

Я постепенно понял, что тушу невозможно разделать «до конца» одним героическим рывком. После каждого большого отруба ладонь начинала пульсировать, рёбра тянуло при наклоне, а нож становился тяжелее. Приходилось садиться, пить, менять ткань на руке, потом возвращаться. Раньше я бы назвал это потерей времени. Теперь — просто работой. Мясо никуда не убегало. Люди могли.

Пробу сделали одну и очень маленькую: нужно было понять, есть ли смысл отделять обычные мышцы от участков с густым серебром. Я выбрал чистый кусок, посолил символически и прогрел на плоском камне обычным огнём. Травы оставил в мешочке, магию — тоже. Бьорн страдал молча две минуты, пока мясо отдыхало, потом спросил, зачем отдыхать тому, кто уже умер. — Это нужно живым. Иначе будем жевать резину.

Попробовал первым. Мясо было плотным, чуть железистым, а медовый след появился только после второго жевка. Потом по груди разошлось тепло. Ладонь не зажила, рёбра не перестали болеть, зато усталость отступила на шаг. Я встал, прошёл до костра и обратно. Стоять стало легче.

— Силы возвращает. Раны не закрывает, — сказал я.

Бьорн немедленно протянул руку ко второй половине. Я убрал кусок. Один человек попробовал — это проверка, если попробуют все, а я ошибся, это уже массовое мероприятие. Гном приготовился спорить, посмотрел на Грету и вместо этого сказал: «Режь дальше».

Когда вернулись к туше, дело пошло спокойнее. У старого шрама серебристая сеть была спутанной и местами тёмной, эти куски я сразу сложил отдельно. Передние мышцы были плотнее, жирнее и почти без повреждений. Лучшие пласты накрывали тканью и сразу отправляли под Консервацию, но способность приходилось использовать короткими заходами: после третьего большого свёртка в висках начало стучать, и Вениамин без всякой магии подал мне воду раньше, чем я попросил.

Торвальд дождался, когда я закончу пить.

— Всю тушу мы не унесём.

Я признал очевидное. Он разложил решение по пунктам: лучшие отрубы, жир, часть шкуры, сердце, один рог, если снимем без долгой возни. Остальное — в холодную часть логова под камни. Если вернёмся с людьми, заберём. Если нет, лес переживёт наше финансовое поражение.

Рог я хотел вычеркнуть из списка. Тяжёлый, неудобный, не еда. Бьорн посмотрел на меня так, будто я предложил выбросить его бороду. Рог остался. Тащить его гном вызвался сам.

Под нижними рёбрами Чутьё неожиданно потянуло в одну точку так сильно, что заломило зубы. Сердце Хозяина было почти с мою голову: тёмное, плотное, оплетённое серебристыми нитями гуще, чем любой кусок вокруг. Даже Бьорн перестал комментировать.

Грета велела сердце не резать. Я и не собирался.

Мы освободили крупные сосуды и связки руками и ножом только там, где без него нельзя. На последних сантиметрах обожжённая ладонь подвела, сердце качнулось, и Бьорн подхватил его снизу. Консервация легла тяжело. По серебряной сети прошёл холодный блеск и будто провалился внутрь. Мир качнулся, и я сел прямо на камень, пока колени не сделали это за меня.

— Всё, — сказал Торвальд.

Я машинально начал возражать. Он повторил: «Всё». Бьорн поднял брови, явно ожидая спектакля, но сил на привычное «я ещё могу» не нашлось. Грета уже ждала ответа. — Закончили на сегодня. Гном торжественно попросил всех запомнить момент: повар послушался команды. Я уточнил — со второго раза. Он попросил не портить историческое событие.

До полной разделки оставалась почти половина туши, но главное мы уже сняли. В холодной нише под корнями лежали хорошие отрубы, жир, сердце и отдельные куски с плотным серебром. Ларс закрыл вход в нишу плоскими камнями и поставил метку на коре. Торвальд запретил исследовать глубокий боковой ход: сегодня мы и без того нашли достаточно новых способов получить травму.

Бьорн снял большой кусок шкуры, сложил в несколько слоёв и подложил под ноги Греты. Чёрный мех Хозяина леса к вечеру работал подстилкой. Гном пожал плечами: живым нужнее.

Рик засмеялся первым, тут же схватился за ногу и обозвал собственное чувство юмора предателем. Вениамин улыбнулся. Ларс, возвращаясь с проверки входа, совершенно серьёзно предложил отрезать ещё полосу шкуры под спину Торвальду. Бьорн поднял брови. Рик перестал смеяться и посмотрел на Ларса внимательнее. Следопыт, похоже, вообще не понял, чего от него хотят.

Смех закончился сам, когда пальцы Греты медленно согнулись на плаще.

Я придвинулся ближе. Веки дрогнули, потом ещё раз. Она открыла глаза и некоторое время смотрела на потолок логова, корни, свет костра, будто собирала мир по частям. Взгляд вернулся ко мне последним.

Я сообщил очевидное: это я. Грета ответила, что видит.

Пока резал Хозяина, я успел придумать с десяток нормальных фраз на случай, если она очнётся. Ни одна не пригодилась.

— Я рядом.

Грета закрыла глаза, и у меня сердце провалилось куда-то к желудку. Я уже начал говорить «только не…», когда она пробормотала, что у неё просто болит голова. Я замолчал. Бьорн одобрительно хмыкнул из своего угла.

Первый вопрос Греты был об остальных. Я отчитался коротко: Рик хромает, Торвальд делает вид, что колено ему выдали таким, Бьорн ворчит, значит, почти здоров, Веня без магии, но волосы на месте. В конце добавил, что Ларс сегодня пошутил. Грета открыла один глаз и сказала, что вот это уже звучит как последствия удара по голове. Ларс снаружи заявил, что всё слышит.

Она попыталась засмеяться и сразу поморщилась. Я полез проверять дыхание, получил раздражённый взгляд и приказ перестать каждые две минуты выяснять, жива ли она. Мы сторговались на пяти. — Ужасно торгуешься. — Обычно лучше. Она знала.

Слова быстро забирали у неё силы, поэтому дальше я не тянул. Ларс проверил нижний слой повязки, не снимая его полностью, кровь не усиливалась. Вениамин подал тёплую воду, я смочил Грете губы. Никаких чудесных зелий. В этот момент вода, чистая ткань и человек, который умеет не дёргать рану, стоили дороже всей туши Хозяина.

Когда снаружи окончательно стемнело, приготовили обычную еду: сухари, горячую воду, последнего Чеснокрыла и немного мяса молодого рогача из старого запаса. Остаток скального мёда размешал в кружках — к утру баночка опустела. Хозяина никто не просил. Даже Бьорн один раз посмотрел на свёртки и сам отвернулся. После пробного кусочка мы знали достаточно, чтобы понимать: мясо работает, но не знали достаточно, чтобы кормить им человека с большой кровопотерей. Эта разница была важнее аппетита.

До ужина пришлось решить ещё одну скучную вещь: как не превратить половину добычи в вонючую кашу к утру. Самую холодную щель под корнями расчистили от старой шерсти и костей, дно застелили чистой корой, свёртки уложили так, чтобы они не касались друг друга. Жир отдельно, обычные мышцы отдельно, серебристые пласты отдельно. Рик предложил складывать всё плотнее — места мало; Грета, не открывая глаз, сказала, что тогда тепло останется внутри и мясо начнёт портиться раньше. Рик без спора раздвинул свёртки. Полезно иметь мясника даже в горизонтальном положении.

Шкуру тоже нельзя было просто свернуть мокрой стороной внутрь. Бьорн хотел заняться ею сам, потому что «люди всё равно испортят», но после трёх движений лицо у него стало серым. В итоге мы растянули кусок мехом вниз на двух жердях, сняли лишний жир тупой стороной ножа и оставили у холодного воздуха, не возле огня. Соль тратить на полноценную выделку я запретил: её оставалось слишком мало, а до города ещё надо было дойти. Гном ворчал, но согласился, что хорошая шкура хуже живого человека только в цене.

Последним разобрали инструменты. Ножи вымыли горячей водой, вытерли насухо и убрали не в общую кучу, а туда, где ночью на них никто не наступит. Грязную ткань от туши сложили отдельно от повязок. Доски с кровью вынесли ближе к холодной щели, но не к питьевой воде. Работа заняла минут двадцать и не выглядела достойной песни. Зато к её концу вокруг нас впервые за весь день появился порядок: раненые в одном месте, еда — в другом, отходы — подальше, оружие — под рукой. После огромного зверя и героической битвы приятнее всего было знать, где лежит чистая тряпка.

Костёр сделали маленьким. Вениамин сидел рядом, но не поддерживал его магией. Рик сортировал вещи, которые утром пойдут в рюкзаки. Бьорн зашивал ремень на своей перевязи толстой ниткой и время от времени ругался на человеческую кожу, человеческие иглы и вообще человеческий подход к ремонту. Торвальд лежал, наконец признав право тела на горизонтальное положение. Ларс дежурил у выхода, и каждый раз, когда его тень проходила по стене, я машинально хватался за нож.

Сковорода лежала возле рюкзака. Трещина прошла почти через всё дно, на боку ещё читались мои неровные инициалы. Я взял её, повернул к огню и впервые не стал придумывать способ починить прямо сейчас. Бьорн увидел.

Бьорн вынес приговор сковороде: стянуть можно, нагревать нельзя. — Знаю. Тут же получил замечание — сегодня слишком часто произношу эту фразу. Чугунину убрал обратно, разбираться будем завтра. Не с Бьорном, если получится.

Гном довольно хмыкнул. Я завернул сковороду в ткань и убрал рядом с Книгой. Три серебрушки, мои кривые инициалы и несколько дней, за которые нормальная кухонная утварь успела поработать щитом, дубиной и аргументом в споре с фауной. Выбрасывать её не хотелось. Пока не выбрасывал. Память весила много, но завтра всё равно предстояло считать каждый килограмм.

Книгу я достал один раз. Страницы были холоднее обычного, края после Берсерк-супа всё ещё оставались тёмными. Я спросил, слышит ли она. Ничего. Только под пальцами бумага едва заметно шевельнулась — может быть, от моей руки, может быть, нет. Я решил считать это хорошим знаком и не требовать второго.

Перед сном Торвальд распределил дежурства и меня не поставил. Я возмутился по привычке. — Пять часов держал нож, — напомнил он. — Четыре с половиной. — Тем более. Торвальд закрыл глаза. Аргумент был настолько нелогичным, что спорить с ним хотелось особенно, но сил не осталось.

Я лёг у корня рядом с Гретой — не вплотную, чтобы не задеть левый бок, но достаточно близко, чтобы слышать дыхание без постоянного счёта. Через какое-то время она открыла глаза.

Позже Грета позвала меня и напомнила: завтра мясо.

— Ей — только если станет лучше, — сразу предупредил я. Грета раздражённо выдохнула: речь не о ней. Сначала разобраться, что мы сняли с Хозяина и как это готовить. Я пообещал.

Перед тем как снова уснуть, она отдельно запретила трогать сердце. Я даже не собирался. Вот и хорошо.

Она снова уснула. Я ещё долго смотрел на холодную нишу, где под Консервацией лежали серебристые отрубы. Сердце отзывалось Чутью даже через ткань и камень; хотелось проверить, понюхать, надрезать, сделать хоть что-нибудь, потому что неизвестность раздражала сильнее усталости.

Не сделал.

Из соседнего угла Грета, не открывая глаз, повторила: — Сердце не трогай. — Сплю, — сообщил я. — Врёшь. И действительно уснула.

Глава 13. «Маринад и шашлык выносливости»

Спина проснулась раньше меня. Сначала потянуло под лопатками, потом отозвались рёбра, а уже следом ладонь под повязкой напомнила, что вчера я несколько часов держал нож так, будто пальцы выдаются по запасной паре на человека. Лежал я недолго: рядом Грета попыталась перевернуться на здоровый бок и тихо выругалась, причём так профессионально, что стало ясно — сегодня ей лучше.

«Лучше» всё ещё означало довольно мало. Она могла сама приподняться, выпить несколько глотков и говорить без паузы после каждого второго слова. На этом список чудес заканчивался. Рик вставал только с опорой. Торвальд ходил, не сгибая до конца левое колено. Бьорн утверждал, что бок почти не болит, пока не пытался поднять что-нибудь тяжелее кружки. Вениамин после сна сумел зажечь на пальце крошечный огонёк и тут же погасил его, довольный так, будто Академия прислала диплом.

Я первым делом проверил холодную нишу. Консервация держала. Сердце лежало отдельно, лучшие отрубы — отдельно, а самые плотные серебристые пласты всё ещё отзывались Чутью неприятно сильно. Сердце я даже не разворачивал. Вчера пообещал Грете и, что хуже, самому себе.

Когда я принёс к костру серебристый пласт, Грета первым делом ткнула взглядом в кислицу.

— Кислота.

— Помню.

— Вчера ты тоже много чего помнил.

— Сегодня ещё не успел испортить репутацию.

— Утро молодое.

Бьорн услышал и одобрил такой подход к воспитанию. Я предложил ему сходить за кислицей вместе с Ларсом, раз уж столько свободной энергии. Гном немедленно перестал поддерживать Грету.

Кислица росла ниже по склону у воды. Торвальд отпустил Ларса и Бьорна только после того, как оба пообещали идти за травой, а не за следом, трофеем, красивым камнем или любым другим способом задержаться ещё на три часа. Вениамин остался у обычного костра. Рик замочил сушёный лук и начал растирать его тупой стороной ложки. Я тем временем снял с пласта две длинные полосы — одинаковые по толщине, насколько позволяли руки.

Одну оставил как есть. Вторую ждала кислица. Контроль и обработанная проба. Большой партии не будет, пока эти две не покажут хоть что-нибудь. Грета сравнила толщину полос кончиками пальцев, кивнула и вернулась к ремню.

Лук размок быстро. Запах ударил в нос, глаза защипало, и память зачем-то выдала не бабушкину мудрость, а меня лет в десять: стою на табуретке возле кухонного стола, тру глаза грязными руками и доказываю, что лук специально пытается меня убить. Бабушка режет мясо и не сочувствует.

Бабушка тогда велела не трогать лицо грязными руками — будет хуже. На мой вопрос, зачем столько лука, ответила: мясо жёсткое. Лук немного размягчит, кислота поможет лучше, но главное правило другое: плохое мясо маринадом хорошим не сделаешь.

Я тогда спросил, а если подольше держать. Бабушка посмотрела поверх очков так, как умеют смотреть только люди, которые уже знают, какую дурость ребёнок однажды попробует совершить взрослым.

— Плохое выбрасывают. Не лечат уксусом и специями.

На этом воспоминание закончилось. Без музыки, золотого света и вывода на полях. Просто я опять стоял у костра, Рик тёр лук, а Грета наблюдала, не решу ли я превратить пару детских фраз в новую религию.

Ларс с Бьорном вернулись с охапкой кислицы. Не огромной — вырвали только часть пятна, оставив корни и молодые листья. Я промыл зелень, растёр небольшую порцию в миске и долил воды ровно столько, чтобы сок не превратился в густую кашу. Потом добавил выжатый лук, щепоть соли и две знакомые травы Магды. Никакого мёда, вина и чудесной специи, которая обязательно должна найтись в рюкзаке героя в нужный момент.

Грета попробовала каплю кончиком ложки и поморщилась: жёстко и для языка, и для мяса. Значит, можно проверять.

Я залил одну полоску маринадом. Вторую положил рядом на чистую ткань. Каждый раз, когда переворачивал мясо, сравнивал запах, упругость и серебристую нить. Через час разница уже чувствовалась пальцами: обработанная полоска стала мягче по краям, поверхность посветлела, а серебро осталось целым. Контрольная почти не изменилась.

— Ещё час? — спросил Рик.

Грета сама нажала пальцем на оба куска и решила, что для тонкой полосы хватит. Толстым отрубам потребуется дольше. Я сделал небольшой надрез там, где не проходило серебро. Внутри кислота ещё не добралась до центра равномерно. Всё ожидаемо и потому приятно.

Рядом прошелестела бумага.

Сначала я подумал, что ветер добрался до рюкзака. Потом вспомнил: ветра под корнями почти нет. Шорох повторился. Один лист. Второй.

Нож замер в руке. Грета услышала тоже и сразу посмотрела на рюкзак. Бьорн подошёл ближе, но ничего не сказал. Вениамин так и остался стоять с веткой над костром. Рик перестал растирать лук.

Я достал Книгу. Обложка была тёмной, края страниц всё ещё серели после Берсерк-супа, зато под пальцами ощущалось слабое тепло — как у чашки, из которой недавно вылили чай. Открыл на пустом развороте. Бумага дрогнула.

Чернила выползали по одной букве, мучительно долго. Сперва одна кривая буква, потом вторая. Строка расползалась, собиралась заново и наконец превратилась в:

«Не… переборщи… с кислотой».

Я несколько секунд смотрел, а потом рассмеялся. Не красиво — скорее воздух вышел вместе со всем страхом последних дней.

Ну конечно: Книга возвращается ради маринада. Чернила дрогнули и вывели: «Кто-то… должен». Вениамин только выдохнул её имя.

Она ему не ответила. Голос появился только у меня в голове — тихий, с провалами между словами, но совершенно узнаваемый.

Первое, что она сказала мне в голове, — не смотреть так неприлично. Я признался, что думал, будто она умерла. Книга напомнила: книги так просто не умирают. На моё ворчание про последние дни — обрывки, паузы и молчание — последовал слабый, но вполне узнаваемый ответ: «И ты… пережил».

Вот здесь шутка закончилась. — Что случилось? «Не знаю». Старый лес, Берсерк-суп, напряжение способностей — Книга чувствовала всё это кусками, а потом связь с собственными страницами куда-то провалилась. — Ты нас слышала? «Иногда. Как через воду. Потом ничего. Потом ты орал». Это, по её словам, помогло найти дорогу обратно.

Я напомнил, что орал много. Книга назвала это очень полезным талантом.

На странице появилась кривая точка. Возможно, издевательство. Возможно, Книга просто устала писать. Грета спросила, вернулась ли она. Я сказал: да. Голос вышел хриплым, я полез поправлять дымящий костёр.

Я всё-таки сказал вслух: — Справился без тебя. Страница дрогнула. «Вижу». Я добавил, что почти не халтурил. После длинной паузы появилась строка: «Не идеально. Но сам».

Этого было достаточно. Я закрыл Книгу раньше, чем она снова начала вытягивать из себя слова.

Я велел ей отдыхать. Обложка шевельнулась, и Книга всё же потребовала проверить маринад. Уже проверил. Лишь тогда она согласилась отдыхать.

Я положил её рядом с Гретой и вернулся к мясу. Бьорн спросил, что сказала. Услышав про кислоту, гном сообщил, что даже после почти-смерти Книга сохранила главное — недоверие к повару. Очень поддерживающая команда.

Пробную полоску мы готовили не на шампуре, а в маленьком котелке с несколькими ложками маринада и каплей жира Хозяина. Сверху Бьорн положил прокалённый плоский камень. Жар держали слабым: не жарить, а посмотреть, что произойдёт с серебром при долгом мягком нагреве. Вениамин следил за огнём без магии и сам снял котелок, когда пар стал гуще.

Мясо потемнело, стало мягче, серебристая нить сохранила ровный блеск. Запах собрал вокруг котелка всех, кого ещё можно было собрать, но пробовать первым всё равно пришлось мне. Я дал куску остыть, разрезал поперёк, проверил середину. Кислота прошла почти равномерно. Ни металлической горечи, ни странного запаха.

Вкус был простым: мясо, лук, трава, кислая нота и тот самый тёплый медовый след в конце. Почти сразу усталость стала тише. Рёбра продолжили болеть, ладонь тоже. Я согнул пальцы и оставил всё как есть.

— Не лечит, — сказал я. — Просто даёт сил.

Грета получила следующий крошечный кусок. Жевала долго, прислушиваясь к себе внимательнее, чем к вкусу. Потом сказала, что стало теплее и чуть легче держать голову, но рана никуда не делась. Торвальд, Ларс, Рик, Вениамин и Бьорн получили по совсем маленькой пробе только после того, как прошло достаточно времени без неприятностей. Эффект повторялся честно: выносливость возвращалась, повреждения оставались.

Такой эффект не лечил, зато давал выжатому почти досуха человеку силы сделать ещё несколько нужных вещей. В походе иногда именно этого хватает, чтобы дойти до следующего костра.

Основные отрубы я залил свежим маринадом только после проверки. Толстые куски разрезал вдоль естественных швов, серебристую сеть не трогал. Рик помогал укладывать мясо, а Бьорн неожиданно следил, чтобы он не прижимал куски слишком плотно. Я спросил, откуда гном знает про маринад. Тот фыркнул: любой кузнец понимает — если хочешь, чтобы что-то прогрелось равномерно, не сваливай всё в кучу. Логика была настолько оскорбительно разумной, что я не нашёл достойного ответа.

Мариноваться мясу предстояло до утра. Бьорн назвал это издевательством и впервые за день получил поддержку Вениамина. Я напомнил, что оба могут съесть сухарь. Союз распался мгновенно.

К вечеру мы начали готовить шампуры. Настоящих металлических не было; Ларс и Бьорн вырезали прямые молодые ветки ниже по склону, сняли кору и прокалили концы. Потом Рик уложил их в воду, чтобы дерево не начало гореть раньше мяса. Грета из своей лежанки наблюдала за процессом и время от времени выдавала короткие приговоры: этот кривой, этот слишком тонкий, этот Бьорн обтесал так, будто собирается пробивать доспех.

Гном отвечал, что хороший шампур должен внушать мясу уважение. Я записывать технологию не стал.

Книга лежала рядом и иногда едва слышно шелестела. Перед тем как закрыть глаза, я проверил страницу. Там проступали три слова: «РЕЦЕПТ ФОРМИРУЕТСЯ». Ни названия, ни готового эффекта. Я закрыл обложку.

Утро пахло мясом ещё до того, как я открыл глаза. За ночь кислица, лук и травы перестали спорить между собой, медовая нота Хозяина стала теплее. Я просто лежал и слушал птицу над входом. Никто не кричал. Никто не рычал. Уже неплохое начало дня.

Грета спала на здоровом боку, Рик вытянул повреждённую ногу, Торвальд сидел у входа, Ларс возвращался с дежурства. Вениамин клевал носом возле углей. Я обновил Консервацию только на сердце и тех серебристых кусках, которые пока не собирался готовить. Остальное сегодня должно было либо стать едой, либо перестать требовать от нас внимания.

Кислицы после ночного маринада осталось немного. Я пересчитал листья и сразу убрал их отдельно. На следующую большую партию кислоты уже не хватало, и это нужно было учитывать, а не уговаривать остатки стать больше.

Шампуры вытащили из воды. Вениамин подготовил обычные угли, а я сгрёб их в длинную ровную дорожку: без открытого пламени, только спокойный жар. Мясо насадил свободно, чтобы между кусками проходил горячий воздух, сверху прошёлся тонким слоем собственного жира Хозяина. Первые минуты ничего эффектного не происходило. Потом поверхность начала подсыхать, жир сделался прозрачным и выступил маленькими бусинами. Одна сорвалась на угли — короткое шипение, белая вспышка дыма, запах лука, кислой травы и дикого мёда. Разговор возле костра сам собой стих. После всех этих змей, волков, топи и огромного зверя впервые хотелось не изобретать, а просто нормально пожарить мясо — и сделать это без единой уступки.

Корочка темнела медленно. Лук, прилипший к поверхности, становился янтарным и сладким, кислый маринад подсыхал, смешиваясь с жиром в тонкий блестящий слой. Я не крутил шампуры каждые десять секунд, как человек, который пытается ускорить готовность силой тревоги. Ждал, пока нижняя сторона действительно схватится, жир зашипит увереннее и запах станет глубже, и только тогда поворачивал. С каждого оборота дым приносил новую волну — жареное мясо, кислую зелень, лук, медовую ноту самого Хозяина. Грета заметила, что я не тороплюсь. Сам удивлён. Она посоветовала не портить исторический момент.

Первый кусок разрезал поперёк. Под тёмной корочкой мясо осталось розовато-коричневым и сочным, прозрачный сок выступил по срезу, серебристая нить стала перламутровой, а не серой. Я сначала попробовал край. Корочка дала дым и лёгкую горечь угля, следом пришёл лук, потом кислица, уже не резкая, а собранная мясным соком. Середина оказалась плотнее обычной оленины, но маринад успел размягчить волокна, жевать не приходилось из упрямства. И только после дыма и мяса на языке появился тёплый медовый след — знакомый запах Хозяина, впервые ставший вкусом. Металлической горечи не было вообще. Я отрезал второй кусок уже не для проверки.

Дальше — ожидание. Не красивое, а скучное. Я сидел у костра и прислушивался к животу. Бьорн смотрел на меня так, будто пытался ускорить обмен веществ силой взгляда. Прошла минута, вторая, пятая. Тепло разошлось по груди, ноги стали легче. Рёбра болели столько же. Ладонь — тоже.

Когда стало ясно, что эффект держится, я сказал: работает. Бьорн сразу протянул руку, но первым получил Торвальд: его голова вчера пострадала сильнее, чем терпение гнома сегодня.

— Сомнительное сравнение.

Торвальд съел маленький кусок без всякой церемонии. Подождал, осторожно согнул ногу, расправил плечи.

— Сил больше. Боль та же.

Вот это и было лучшей новостью. Блюдо не притворялось лекарством.

Следом попробовал Ларс. Его отчёт состоял из двух слов: «Дышать легче». Рик получил половину обычной порции; после неё смог встать на больную ногу чуть увереннее, но сразу взял костыль обратно. Вениамин проверил резерв — магии не прибавилось. Бьорн наконец получил свой кусок, прожевал с закрытыми глазами и минуту никого не оскорблял. Мы решили считать это сильным эффектом.

Книга зашелестела в рюкзаке. Я открыл. Чернила теперь шли увереннее:

«Наконец-то кто-то назвал эффект раньше меня».

Вениамин расплылся в улыбке, потому что он минутой раньше произнёс слово «выносливость». Ниже появилась новая строка.

«РЕЦЕПТ СФОРМИРОВАН: ШАШЛЫК ВЫНОСЛИВОСТИ».

Я прочитал дальше. Временное восстановление выносливости. Повышение устойчивости к истощению. Не лечит тяжёлые повреждения. Потом появилось то, чего я ждал:

Отдельной строкой стояло: «Ключевой этап: достаточная кислая обработка серебристых волокон». Я спросил, сколько именно считается достаточным. Книга ответила честно: точной границы не знает, в этой партии хватило.

Ответ мне понравился. Бьорн не понял, почему. Я объяснил: потому что она не придумала цифру только для красоты.

Торвальд посмотрел на остаток кислицы и сразу зафиксировал правило: следующую партию без новой кислоты не делаем. Я согласился.

На этом вопрос закрылся. Никакой дискуссии о том, как растянуть листья, чем заменить и можно ли рискнуть «чуть-чуть». Мы пока знали одно рабочее условие и не собирались проверять, насколько далеко от него можно отойти.

Основную партию жарили уже вместе. Вениамин следил за углями, Рик подавал мясо и отмечал, сколько лежит после снятия с огня, Бьорн резал сухари и мешал советами, Ларс менялся с Торвальдом у входа. Грета из лежанки дважды поправила меня по разделке и один раз назвала слепым, когда жир вспыхнул под краем шампура. Всё выглядело удивительно буднично — и, наверное, поэтому работало.

Первый полный кусок я отнёс Грете только после того, как сам и трое остальных прожили достаточно времени без сюрпризов. Она понюхала, разрезала, проверила центр и лишь затем съела половину. Я стоял рядом и ждал приговора так напряжённо, будто снова сдавал экзамен.

Грета оценила кусок как «очень хороший». Стало теплее, слабость уменьшилась, рана осталась на месте — последнее обрадовало больше всего. На вопрос о добавке она согласилась только на половину порции и заявила, что торговаться учится у лучших.

Я дал половину и на этом закончил. Она не спорила. Возможно, всё-таки была серьёзно ранена.

К вечеру порции получили все, но небольшие. Эффект повторялся честно: люди становились бодрее, а их травмы никуда не исчезали. Торвальд всё равно прихрамывал. Рик пользовался костылём. Грета смогла сама пересесть ближе к огню и потом минуту сидела с закрытыми глазами, пережидая боль. Вениамин не получил полного резерва. Бьорн не стал бессмертным, хотя по его лицу было видно разочарование.

Когда последняя проверочная порция ушла с шампура, я не стал сразу складывать миски. Мы разложили на камне всё, что участвовало в готовке, и впервые посмотрели на рецепт не как на список продуктов. Рик принёс кусок коры и уголь. На коре появились три отметки: толщина полосы, время в маринаде, время над углями. Мерки получались походные — палец, два пальца, «пока Бьорн не спросил в четвёртый раз, скоро ли», — но даже такая запись была лучше памяти, которая после удачного результата любит подправлять прошлое в пользу собственной гениальности.

Грета заставила меня разрезать ещё один готовый кусок поперёк. По краю цвет был ровным, ближе к серебристой нити мясо оставалось чуть плотнее, но металлической горечи не появилось. Она ткнула кончиком ножа в срез: тонкая полоса прошла хорошо, толстый кусок потребует больше времени. Не больше огня. Не больше соли. Время в кислоте. Я повторил это Рику, Рик записал, Бьорн заметил, что если мы продолжим так подробно записывать очевидное, до города доберётся один свиток, а не отряд.

Остаток кислицы пересчитали отдельно. Листьев хватало на слабый кислый напиток или на совсем маленькую пробу, но не на ещё одну нормальную партию серебристого мяса. Я завернул их в мокрую ткань и убрал в прохладу. Один лист Грета велела не трогать вообще — на случай, если понадобится сравнить свежую траву с тем, что найдём по дороге. Получилось смешно мало зелени на слишком много мяса. От этого рецепт выглядел не победой, а задачей с очень конкретным узким местом.

Вениамин тем временем вымыл шампуры, проверил каждый и один выбросил: дерево у кончика обуглилось глубже, чем казалось снаружи. На таком мясо могло соскользнуть в угли. Он заменил прут сам. Торвальд молча подвинул ему связку свежих.

Кухню убрали уже в самом конце. Маринад вылили подальше от лагеря, миску ошпарили, нож протёрли насухо, остатки готового мяса завернули отдельно от сырого. Сердце Хозяина осталось в нише под Консервацией. Я даже не разворачивал ткань. Сегодня у нас уже был один хороший рецепт. Второй подвиг никто не заказывал.

После еды Торвальд объявил час отдыха. Даже Бьорн не спорил. Люди растянулись возле корней, и на несколько минут лагерь стал похож не на экспедицию, а на двор после тяжёлой смены: кто-то спит, кто-то чинит ремень, кто-то смотрит в угли. Я ел свою порцию рядом с Гретой. Дым уходил наружу, лес отвечал обычными звуками. Запах дикого мёда теперь принадлежал не зверю между деревьями, а мясу на шампуре. Странное чувство.

— Думаешь о нём? — спросила Грета.

Я сказал Грете, что неделю назад хотел просто кусок мяса оборотня для рецепта, а получил целого Хозяина леса. Пожалуй, желания надо формулировать точнее. Она велела запомнить, жизненный урок получился очень полезным.

Она слегка толкнула меня здоровым плечом. Через минуту спросила, рад ли я, что рецепт получился. Я ответил честно: да. Просто слишком хорошо получилось. После первого успеха всегда хочется поверить, что теперь ты понял всё, а дальше можно готовить на автомате.

Грета поднесла почти пустую миску к свету.

— Дальше?

— Ничего. На вторую нормальную партию кислоты нет.

— А если не хватит совсем чуть-чуть?

— Не готовлю.

Она поставила миску на место.

— Запомнила.

Бьорн из своего угла спросил, сделаю ли добавку, если завтра найдём ещё кислицу. Я ответил: если найдём достаточно и безопасно — сделаю. Гном удовлетворённо улёгся обратно. Через минуту уже храпел.

Перед сном я открыл Книгу. Рецепт был записан без лишнего пафоса: мясо с серебристыми волокнами, кислая основа, лук, соль, травы, собственный жир. Ключевой этап — достаточная кислая обработка.

Внизу Книга добавила: «Запомни правило. Не название». — Помню. «Очень надеюсь».

Я закрыл её и убрал рядом с завернутой сковородой. В холодной нише лежало сердце Хозяина, которое мы всё ещё не трогали. В миске оставалось несколько листьев кислицы. Этого было мало для шашлыка и достаточно, чтобы завтра кто-нибудь начал уговаривать себя, что почти — это тоже достаточно.

Я затянул узел на свёртке с кислицей и поставил его подальше от того места где он был.

Глава 14. «Срыв»

Бьорн всё ещё спал, когда я проснулся. Сам по себе этот факт уже тянул на плохую примету: обычно гном каким-то образом чувствовал приближение завтрака раньше огня, запаха и человека, который этот завтрак собирался готовить. Теперь он лежал у корня, завернувшись в плащ, и даже не ругался во сне. Серый свет просачивался между корнями Чёрного Дерева, на камнях блестела вода, а лагерь напоминал склад после драки: семерых путников вчера долго били большой дубиной, а ночью аккуратно разложили по местам.

Я сел и сразу пожалел об этом. Рёбра напомнили о себе, ладонь под повязкой загудела, спина потребовала вернуть тело обратно на шкуру. Пришлось договориться со всеми частями организма по отдельности. Пока я натягивал сапоги, Грета открыла глаза. Она спала на здоровом боку и держала ладонь поверх повязки слева, будто даже во сне проверяла, не решил ли собственный бок уйти без неё. Цвет лица стал лучше, но слово «лучше» в последние дни вообще сильно подешевело.

Я пожелал ей доброго утра. Грета сообщила, что сама видит наступление утра, и на мою претензию о содержательности напомнила: первым эту блистательную беседу начал я. Потом попросила подать второй сапог и сразу предупредила: помогать надевать — только если сама не справится.

Ларс вернулся с обхода, стряхнул воду с капюшона: свежих следов возле логова нет. Торвальд уже сидел у входа и проверял ремни. Поднялся медленно, перенёс вес на здоровую ногу и переждал. Рик попробовал надеть свой рюкзак, сел обратно ещё быстрее. Вениамин молча взял кресало и высек искру со второй попытки.

— После еды собираемся, — сказал Торвальд. — Если дождь не начнётся, к вечеру должны уйти от Чёрного Дерева далеко.

Бьорн проснулся на слове «еда» и лишь тогда понял, что разговор был не о добавке.

Вчерашний шашлык закончился ещё до темноты. В запасе оставались сухари, обычные отрубы Хозяина без плотной серебристой сети, немного жира, соль, сухой лук, травы Магды и несколько листьев кислицы, завернутых в мокрую ткань. Я развернул их на ладони. Шесть хороших листьев и один мелкий, который Грета вчера велела оставить для сравнения. Для нормальной партии серебристого мяса этого было мало. Даже считать не требовалось.

Я показал остаток кислицы Торвальду.

— На шашлык не хватит.

Он посмотрел на листья, потом на меня.

— Значит, сегодня без шашлыка.

Я повторил решение вслух и убрал зелень обратно в ткань.

Вместо неё я достал обычный отруб. Серебристое мясо осталось в свёртке. На горячий камень пошли тонкие куски, соль в самом конце, немного жира, сухари лежали рядом. Бьорн съел две порции. — Вчера было лучше. — Вчера ты ел редкий магический шашлык из Хозяина леса. Сегодня получаешь завтрак из категории «не сдохнуть по дороге». Гном подумал и признал категорию перспективной.

Ели молча. Никакой торжественной тишины — просто все устали настолько, что жевание само по себе занимало достаточно внимания. Рик держал миску на коленях и время от времени разгибал больную ногу. Вениамин то брался за ложку, то откладывал её, когда пальцы начинали дрожать. Грета осилила несколько кусков и отдала остаток мне. Я хотел спорить, но она указала глазами на мою пустую миску. Пришлось съесть.

Разумный человек на моём месте собрал бы рюкзак и пошёл домой. Перед сборами я ещё раз пересчитал воду и еду на дорогу. Чистого мяса хватало. Сухарей — тоже. Соли мало, но не критично. Даже без магического шашлыка никто не оставался голодным. Это важно: я не выбирал между рискованной едой и голодом. Я выбирал между медленным возвращением и попыткой сделать возвращение удобнее.

Мы начали собираться, и вот тут вчерашний успех стал проблемой.

Торвальд затянул ремень, поднялся и через три шага остановился. Ничего не сказал — просто перенёс копьё в другую руку и переждал боль. Рик смог надеть рюкзак только после того, как Ларс снял с него почти весь груз. Вениамин поднял свёрток с посудой, прошёл до выхода и попросил минуту посидеть. Грета потянулась за сапогом, успела надеть один и побелела так быстро, что я машинально шагнул к ней. Она ещё не успела приказать мне не суетиться.

Я велел ей дышать. Грета сухо заметила, что этим и занимается, хотя цвет лица говорил об обратном. Переждав спазм, она опять потянулась ко второму сапогу. Я забрал его, выслушал требование вернуть, пообещал сделать это «сейчас» и уточнил, что моё «сейчас» наступит, когда она перестанет выглядеть человеком, которого победил собственный сапог. Грета назвала соперника нечестным: тот пользовался её раной.

Я помог надеть сапог и завязал шнуровку. Пока возился, краем глаза видел остальных. Торвальд снова присел после трёх шагов, Рик отдал Ларсу ещё один свёрток, Вениамин попросил минуту перед выходом. Грета дёрнула носком сапога: — Не туже. Я ослабил узел.

Я поднялся и посмотрел на прохладную нишу.

Мы могли уйти черепашьим шагом: каждый час останавливаться, ещё сильнее разгружать Рика и Грету, растянуть обратную дорогу. Неприятно, но нормально. Потом взгляд зацепился за свёрток с серебристым мясом. Я отвернулся и через минуту посмотрел снова.

Грета заметила раньше меня, к чему идёт дело.

— Не надо, — сказала Грета ещё до того, как я открыл рот.

— Я ничего не сказал.

— Поэтому и останавливаю заранее.

Я всё-таки достал кислицу. Она ткнула пальцем в свёрток: вчера я сам его убрал. На большую партию действительно не хватало.

— Шесть полос. Тоньше вчерашних. Больше площадь контакта, дольше выдержка.

Грета отложила ремень.

— Кислоты от этого станет больше?

— Нет.

— Тогда что изменится?

— Контакт.

Она не ответила. Подвинула ко мне миску с обычным готовым мясом. Вот тебе безопасная еда. Вот люди. Вот дорога. Выбирай без помощи.

Торвальд застёгивал ремень у входа. Услышал разговор, подошёл и присел возле миски. Листья пересчитывать не стал.

Торвальд спросил прямо, сомневаюсь ли я. Попытку спрятаться за «проверяю вариант» он даже не принял за ответ. — Да. Сомневаюсь. — Тогда не готовь.

Он поднялся и вернулся к рюкзаку. Ни приказа, ни угрозы, ни длинной речи о командирской ответственности. Четыре слова. Очень неудобные четыре слова.

На этих четырёх словах можно было закончить. Вместо этого я достал нож.

Устроил кухню на отдельном плоском камне, подальше от готовой еды. Доску обдал кипятком, нож вымыл и протёр. Выбрал шесть полос с серебристой сетью и нарезал тоньше вчерашних — почти в половину толщины. Одну отложил для первой пробы, остальные выровнял. Рик подошёл помочь, но я отправил его собирать сухари. Он обиделся.

— Почему? — спросил Рик. — Эксперимент мой, отвечать за него тоже мне. — Вчера я помогал. — Вчера мы знали, что кислоты достаточно. Рик посмотрел на миску с листьями и больше не спорил. Это должно было меня остановить тоже. Не остановило.

Грета лежала у корня и видела всё. Обычно она уже сто раз поправила бы хват ножа, толщину полосы или направление волокон. Сейчас не сказала ни слова. Только взяла свой нож и стала счищать с ремня засохшую грязь — тщательно, полоска за полоской. Я понял намёк. Разделку она могла контролировать. Решение о маринаде оставляла мне целиком.

Кислицу растёр в чистой миске. Сока получилось смешно мало. Добавил лук, соль, травы и воду. Перемешал. Маринад выглядел водянистым. Вчерашний цеплялся за мясо тонкой зелёной плёнкой, этот стекал с поверхности.

Я разделил его на две части. Одну собирался оставить как запас, если потребуется усилить пробный кусок. Посмотрел на уровень жидкости. Полосы даже не покрывались полностью.

Добавил половину запаса, перевернул мясо. Всё равно мало.

Оставшийся маринад стоял в маленькой кружке у локтя. Вот она — страховка. Можно было сохранить её. Можно было обработать только две полосы, а не шесть. Можно было вообще всё выбросить.

Я вылил остаток в миску. Грета перестала чистить ремень.

Грета напомнила, что в кружке был запас. Я ответил: теперь жидкости хватит, чтобы покрыть мясо. Кислоты от этого больше не стало — и она произнесла это без нажима, отчего фраза прозвучала хуже. Я упрямо возразил, что зато вся поверхность соприкасается с маринадом. «Ты маскируешь недостаток толщиной, водой и временем», — сказала Грета. Я назвал это подгонкой процесса под то, что есть.

Грета положила нож рядом и назвала меня по имени. Я продолжал переворачивать полосы и произнёс фразу, которую потом вспоминал слишком часто:

— Я знаю, что делаю.

После этих слов стало тише, чем хотелось. Бьорн, который возился с пряжкой у входа, поднял голову. Торвальд ничего не сказал. Вениамин осторожно подложил полено в обычный костёр и отвёл взгляд. Только Грета смотрела прямо на меня.

— Тогда делай, — сказала она.

Не «правильно». Не «я верю». Просто делай. И отвечай сам.

Я поставил миску в прохладную часть логова и занялся сборами. Каждые двадцать минут возвращался, переворачивал полосы, проверял запах и поверхность. Через час края размягчились. Серебро не погасло. Через полтора часа мясо стало податливее. Чутьё показывало знакомое тепло, но слабее вчерашнего. Я объяснил себе, что куски тоньше. Потом объяснил, что новая партия меньше. Потом — что точной шкалы у Чутья всё равно нет.

Очень удобно иметь способность, которая не умеет спорить словами.

Торвальд объявил, что даёт ещё полчаса, затем мы либо едим обычный запас и выходим, либо переносим выход до полудня. Я выбрал полчаса. До него оставалось достаточно времени, чтобы опять увидеть разницу между вчера и сегодня. Рик принёс кору с нашими записями: вчерашняя полоса была толще, но лежала в насыщенном соке дольше; сегодняшняя тоньше, зато маринад почти вдвое водянистее. Нормальной меры кислотности у нас не существовало. Только язык, запах, цвет мяса и память. Все четыре инструмента уже говорили одно и то же: это не та же партия.

Я достал одну сырую полоску, промокнул поверхность и надрезал край. Вчера после такой выдержки мясо пахло кислицей до самого среза, сегодня свежий мясной запах возвращался быстро. Серебристая нить оставалась яркой. Чутьё отзывалось знакомым теплом, но слабее. Можно было остановиться здесь. Я вместо этого решил, что тонкая нарезка компенсирует разницу. Потом перевернул полоски ещё раз и дал им лишние десять минут, словно время было ингредиентом, которым можно заменить всё остальное.

Вениамин приготовил угли без магии — ровные, серые, без открытого пламени. Я попросил его дальше не вмешиваться. Он уточнил, не из-за ли резерва. Нет: я хотел понимать каждый шаг сам. В этом хотя бы не врал.

Первую полоску снял отдельно. Дал ей полежать, разрезал поперёк. Край выглядел хорошо: светлый, сочный, серебристая нить перламутровая. В центре мясо было чуть темнее, чем вчера, но прожарено. Я попробовал маленький кусок с края. Кислота чувствовалась слабее. Мясо было мягким. Через пару минут по груди пошло знакомое тепло.

— Эффект появился. Грета даже не пошевелилась: её интересовал центр. На моё «я собирался» она просто велела проверить именно его.

Я отрезал крошечный кусок рядом с серебристой жилкой и положил на язык. Сначала дым, соль, мясо. Потом появилась горечь. Не сильная — тонкая металлическая нота, которую легко было бы списать на саму прожилку. Я перестал жевать.

Грета увидела.

Она спросила, что я почувствовал. Я признался: немного горчит. Вчерашняя партия не горчила вообще; я попытался возразить, что тогда не сравнивал центр отдельно и маринад был другой. Это прозвучало уже не как наблюдение, а как защита решения, которое я ещё не успел принять окончательно.

Грета смотрела молча, потом сказала одно слово: «Выброси». Я проглотил кусок.

— Десять минут. При первом неприятном признаке выброшу всё.

— А если признака не будет?

— Ещё пять.

Грета медленно положила нож рядом.

— А после пятнадцати ты решишь, что хватило.

Я перевернул полоску мяса. Ответ уже лежал у меня в голове.

Первые пять минут прошли нормально. Я сидел у огня, проверял пульс, живот, дыхание, Чутьё, хотя последнее вообще не предназначалось для диагностики людей. Через десять минут — ничего. Через пятнадцать — лёгкое тепло и всё. Металлический привкус давно исчез.

Ларс вернулся с короткого обхода: на влажной земле за корнем снова проявился старый отпечаток передней лапы Хозяина. Не свежий — вода просто размочила верхний слой почвы. Торвальд сходил посмотреть, я тоже поднялся по привычке. Сделал три шага, остановился и прислушался к животу. Нормально.

Вот этого мне и хватило — не доказательства безопасности, а отсутствия немедленного наказания. Я сказал: «Жарим». Грета отвернулась.

Остальные полосы легли на шампуры. Я держал жар ниже, чем вчера, поворачивал чаще и снимал каждую порцию отдельно. Снаружи мясо получалось безупречным: ровная корочка, прозрачный сок, никакого подгорания. Вениамин следил за углями, но не касался магии. Рик сидел рядом с сухарями и рассказывал Бьорну, что тот получает только один кусок до проверки. — Бывшему вымогателю не доверяю контроль пайка, — буркнул гном. — Именно поэтому мой опыт подходит идеально, — ответил Рик.

Я даже рассмеялся.

Потом Ларс позвал меня к отпечатку. Старый след ничего не менял, но всё-таки пошёл. Наверное, потому что возле костра Грета молчала. Проще было пять минут спорить о возрасте отпечатка, чем стоять рядом с человеком, который уже сказал всё одним «выброси».

След и правда был старым. Вода проявила край раздвоенной отметины, знакомой по предыдущим отпечаткам. Ларс провёл пальцем по размокшей земле.

Ларс определил след как вчерашний или старше, точно не новый. Мы вернулись к костру, где Бьорн уже доедал второй кусок.

Я напомнил Бьорну, что разрешил один кусок. Гном невозмутимо объяснил: второй тоже был «один», просто ещё раз. По его лицу было понятно, что он совершенно серьёзен.

Я хотел отобрать миску, но Рик вдруг перестал смеяться. Лицо изменилось не резко — сначала он нахмурился, потом положил кусок на доску и сглотнул.

Рик нахмурился.

— Странно. Горько.

Вениамин переспросил, я уточнил про рот. Рик покачал головой и прижал ладонь к животу:

— Ниже.

У меня внутри провалилось дно.

Его согнуло прежде, чем я успел подойти. Он успел отвернуться от костра, и его вырвало на камни. Бьорн вскочил, сделал шаг и замер, прижав руку к боку. Вениамин открыл рот что-то спросить, но вместо слов зубы стукнули друг о друга. Его начало трясти от плеч.

— Всем сесть! — крикнул я. — Кто ел — больше ничего не трогать. Рик, на бок. Веня, не вставай!

Торвальд сполз к стене, лицо блестело от пота.

— Причина?

Я смотрел на мясо.

— Кислоты было мало. Маринад вышел слабым. Я развёл его водой.

Бьорн медленно повернул голову.

— Ты же сказал…

— Знаю, что сказал.

Грета уронила кусок.

Я оказался рядом, когда Грета ещё сидела, прижав ладонь к горлу, и пыталась вдохнуть. Воздух входил коротко, со свистом.

Я позвал Грету. Она выдохнула только: «Не могу…» Я велел лечь и не говорить, помог опуститься на шкуру, расстегнул верх одежды, чтобы ничего не давило на грудь. Второй вдох получился ещё хуже. Потом тело выгнуло спазмом. Здоровая рука судорожно сжалась, плечо дёрнулось, больной бок напрягся так, что она застонала сквозь зубы.

Ларс уже был рядом с чистой тканью. Торвальд, белый как мука, командовал от стены:

— Рика повернуть. Вениамин — сидя у корня, не вставать. Бьорн, воду пока не пить залпом. Антон — Грета.

Я и без него знал, где должен быть.

Грета снова попыталась вдохнуть. Глаза не фокусировались. Я повернул её голову набок, проверил рот, убрал прядь волос с лица. Дыхание было. Плохое, поверхностное, но было.

— Смотри на меня.

Она попробовала. Пальцы нашли моё запястье и сжали так сильно, что ногти вошли в кожу. Отлично. Пусть больно. Пусть держит.

Ещё один спазм прошёл по телу, хватка исчезла, глаза закрылись. Я позвал её раз, второй — ответа не было. Грудь едва заметно поднялась. Потом ещё раз.

За спиной Рика опять вырвало. Вениамин шептал, что ему холодно. Бьорн тяжело дышал и матерился через паузы. Я сорвал рюкзак, вытащил Книгу и раскрыл прямо на земле.

Я потребовал у Книги сказать, что делать. Страница осталась пустой. Только после второго крика чернила рвано вывели: «Не знаю». Хотелось порвать эти два слова вместе со страницей. Я напомнил, что она видела рецепт. «Видела. Не знаю, что образуется при недостаточной обработке». — А вывести это из организма? Ответ был тот же. Я почти выкрикнул, что она Кодекс Голода. После паузы Книга написала: «А не бог».

Ни одной шутки. От этого стало страшнее.

«Следи за дыханием. Не дай ей захлебнуться. Остальным — ничего нового, пока не понимаешь, что делаешь».

Последняя фраза ударила точнее Бьорна.

Сам гном появился рядом через секунду. Я услышал только тяжёлый шаг, потом пальцы схватили меня за ворот и дёрнули вверх.

Бьорн спросил только: «Ты знал?» Уточнять, о чём, не требовалось. Я ответил: да.

Кулак прилетел слева. Мир мигнул белым, во рту сразу стало солоно. Я упал на колено, ладонью упёрся в камень и чуть не закричал от ожога. Бьорн потянулся снова, но Торвальд каким-то образом оказался между нами и перехватил его за предплечье.

— Хватит.

— Он знал! — рявкнул Бьорн. — Сам сказал, что кислоты мало. Она сказала выбросить. И он всё равно накормил нас!

— Знаю.

— Отпусти!

— Нет. Если сломаешь ему вторую руку, лечить вас станет некому.

Гном перестал рваться. Не успокоился — просто Торвальд выбрал аргумент, который понимал даже разъярённый Бьорн. Он смотрел на меня поверх плеча командира, и лучше бы ударил второй раз.

Бьорн велел мне с ним не разговаривать. Я вытер кровь с губы и пообещал, что не буду.

Вернулся к Грете. Пульс быстрый. Дыхание слабое, но не исчезало. Ларс подложил под её голову свернутую ткань. Я считал вдохи и слушал, как вокруг разваливается лагерь, который ещё утром собирался идти домой.

На камне возле костра лежали шесть тонких полос мяса и пустая миска из-под маринада. Искать виноватого было некого: я сам достал кислицу, сам разбавил, сам попробовал горький центр и сам решил, что пятнадцать минут тишины означают безопасность.

Книга шелестнула рядом и позвала меня по имени. Я ответил. На странице проступило: «Сначала спаси их».

Грета, Рик, Вениамин, Торвальд, Бьорн — все ещё были здесь. До раскаяния и объяснений сначала надо было дожить.

— Ларс, чистая вода. Котелок отдельно. Всё мясо второй партии — вон от еды. Рик на боку. Веню укрыть. Торвальд, если можешь говорить — помогай считать время симптомов.

Командир кивнул один раз.

Ларс уже бежал к ручью.

Глава 15. «Гнев и раскаяние»

Рика перестало рвать первым. Никакого облегчения это не принесло: он лежал на боку, подтянув колени, и живот снова и снова сводило так, что пальцы впивались в плащ. Вениамина трясло мелкой дрожью, он пытался спрятать руки под мышки и всё равно стучал зубами. Торвальд сидел у стены с закрытыми глазами, бледный и мокрый от пота. Бьорн молчал. Вот это пугало сильнее остального. Гном мог ругаться с болью, ядом, ремнём, погодой и устройством мироздания, но сейчас только дышал через нос и смотрел куда-то мимо меня.

Грета не приходила в сознание.

Я сидел рядом и считал её вдохи. В числе двадцать два не было никакой магии, счёт просто не давал голове возвращаться к миске с водянистым маринадом. Вдох. Пауза. Ещё вдох. Ларс проверял пульс с другой стороны и время от времени называл цифру. Мы записывали её углём на дощечке рядом со временем, которое определяли по солнцу в щели между корнями. Походная медицина уровня «примерно после третьего блика на камне», но память уже один раз доказала, как легко умеет становиться удобной.

На доске быстро появилась таблица, хотя слова «таблица» я вслух не произносил — Бьорн и так считал, что повара слишком любят всё усложнять. Рик: рвота прекратилась, спазмы остаются. Вениамин: дрожь, слабость, один приступ рвоты, сознание ясное. Торвальд: тошнота, боль в животе, холодный пот. Бьорн: съел больше всех, рвало один раз, спазмы сильные. Я: пробный кусок из центра, позже — лёгкая тошнота и тянущая боль. Грета: порция меньше, чем у Бьорна, реакция тяжелее всех. Её организм ещё до завтрака работал в долг после кровопотери и раны, яд нашёл место, где сил и без него почти не осталось.

Я сказал Ларсу, что доза явно важна, но не объясняет всё. Он молча кивнул на Грету: меньшая порция ударила по ней сильнее из-за того, в каком состоянии она вошла в этот завтрак. Объяснять дальше не требовалось.

Бьорн услышал и сипло отозвался:

— Рад наконец оказаться примером крепкого здоровья.

— Говорить без боли можешь?

— Могу говорить с болью. Есть принципиальная разница.

Хорошо. Значит, прежний Бьорн хотя бы где-то внутри сохранился.

Книга лежала раскрытой на чистой ткани. После трёх честных «не знаю» я перестал пытаться получить четвёртое чудо другим вопросом. Она знала одно: серебристое мясо после достаточной кислой обработки было безопасным и давало выносливость; недообработанное — нет. Что образовалось в центре полос, как это нейтрализовать уже внутри человека и почему у Греты реакция ударила по дыханию сильнее — ответов не было.

Торвальд спросил про остатки вчерашнего безопасного шашлыка. Я показал два завернутых куска и сразу убрал обратно: выносливость не лечит отравление, а желудкам и без нового мяса хватает работы. — Тогда что делать? — спросил он.

Вот это был неприятный вопрос. Раньше я бы полез искать рецепт. Какую-нибудь траву, эффект, сочетание, которое красиво вспыхнет золотом и решит проблему. После сегодняшнего хотелось сначала выяснить, чего точно не делать.

Я перечислил самое скучное: вода, тепло, никакой новой еды, пока их не перестанет рвать; потом сухой хлеб маленькими кусками; травы Магды — только знакомые и слабее обычного; всё отдельно, чтобы при ухудшении было понятно, после чего оно началось. Торвальд спросил, лечит ли это яд. Нет. Это лишь помогает не добить людей, пока организм сам разбирается с тем, что я туда положил. Он принял ответ без утешений. Ларс уже нёс чистую воду.

Утро спас порядок. Грязную ткань от рвоты — к дальнему корню. Ножи после мяса — отдельно от кружек. Для каждого больного своя чашка. Рик, как только смог сидеть, потребовал работу и получил нож и вырезал на ручках кружек четыре метки: Р, В, Т, Б. Мою кружку положили отдельно. Для Греты взяли чистую из запасов. Вениамин попытался нагреть воду ладонями, но пальцы задрожали ещё сильнее; Торвальд велел ему оставить магию в покое, и Веня впервые не начал доказывать, что справится. Просто подложил дрова под обычный огонь.

Время между проверками тоже разделили. Ларс следил за Гретой и выходом, я — за водой и симптомами, Рик ставил отметки, когда мог сидеть, Торвальд сверял, не перепутали ли мы очередность. Получилось смешно похоже на кухню во время большого заказа: если каждый начнёт хвататься за всё сразу, в итоге никто не вспомнит, кто солил суп и почему горит полотенце. Только здесь цена ошибки уже была известна.

Уголь лежал рядом с костром. Вениамин, уже завернувшись в плащ, вспомнил, что в Академии при некоторых отравлениях преподаватели говорили о древесном угле. Сам не давал, доз не знает, при каких ядах — тоже не знает. Я взял кусок, повертел в пальцах и положил обратно.

Я отказался от угля сразу. Веня торопливо уточнил, что лишь вспомнил лекцию, а не предлагает действие: это информация, причём неполная. Так и записали — «уголь упоминался, применение неизвестно».

Вениамин ещё раз посмотрел на уголь и спрятал руки под плащ. — Я правда не знаю дозу. — Знаю. — В Академии за такое обычно снижают балл. — Здесь за такое иногда остаются живы. Он кивнул и больше к углю не тянулся. Книга лежала раскрытой рядом и молчала.

Первую партию поддержки я вообще не назвал отваром. Тёплая вода и крошечная щепоть соли. Всё. Рик получил две ложки, потому что после рвоты просил пить и мог глотать. Мы подождали десять минут. Он не стал зеленее, живот не скрутило сильнее. Ещё две ложки. Вениамину — столько же. Торвальду — три маленьких глотка. Бьорн потребовал кружку целиком; я поставил её на землю в двух шагах от него и предложил доползти, если настолько уверен. Гном подумал и согласился на четыре глотка.

Грете воду в рот не лили. Я смачивал губы, следил за дыханием и ждал, пока она сама покажет, что может глотать. Руки всё время лезли вперёд: поднять, напоить, дать траву, попробовать кислицу. Я сжал пальцы в ткань штанов и так просидел, пока она сама не сглотнула первую каплю.

Через полчаса Рика снова не вырвало. Мы размочили кусок сухаря в тёплой воде и дали ему размером с ноготь. Он прожевал, подождал. Нормально. Следом получил Вениамин. Торвальд отказался от хлеба сам — тошнота ещё держалась. Я не уговаривал. Бьорн посмотрел на сухарь, на меня, потом заявил, что умереть от такого завтрака будет особенно обидно. Съел маленький кусок и остался жив, чем испортил собственную драматургию.

Вторую партию сделали через час. Вода, соль чуть увереннее, две знакомые травы Магды в настолько слабой дозе, что запах едва ощущался. Кислицу, мясо и магию к котелку я не подпустил. Я попробовал первым не из героизма — мой желудок уже получил тот же яд, пусть и меньше. Горько. Знакомо. Чутьё не отозвалось ничем особенным, и это впервые за день было хорошей новостью.

Рик выпил четверть кружки в несколько приёмов. Потом Вениамин. Потом Торвальд. Между каждым — ожидание, запись, проверка. Бьорн спросил, почему нельзя раздать сразу. Рик, не открывая глаз, ответил за меня: потому что тогда Антон опять не поймёт, после чего кому стало хуже. Гном хмыкнул: парень обучается подозрительно быстро.

Грета шевельнула пальцами ближе к полудню.

Сначала я решил, что это дрогнула ткань. Потом её ладонь сжала мою. Слабо, но сама. Ларс подошёл раньше, чем я позвал. Мы не поднимали её. Я попросил моргнуть, если слышит. Веки дрогнули, открылись на узкую щель, взгляд поплыл по потолку и наконец зацепился за меня.

Я поздоровался. Губы Греты шевельнулись без звука, поэтому говорить запретил и попросил ещё раз моргнуть. Она моргнула и даже попыталась нахмуриться. Если приказ уже раздражает — совсем неплохо.

Через минуту Грета всё-таки выдавила один вопрос: «Остальные?» Я перечислил коротко: живы; Рика больше не рвёт, Веня спит, Торвальд командует, Бьорн злой, поэтому почти в норме. Из-за корня немедленно донеслось, что нормой он никогда не был. Грета закрыла глаза, и я перестал дышать вместе с ней.

Не открывая глаз, Грета сказала, что слышит. Я велел лежать, она напомнила, что уже лежит. Я проглотил почти всё, что собирался сказать. Не получилось. Первое «я…» всё-таки вылезло.

Грета открыла глаза.

Она остановила меня двумя словами: «Не сейчас». Попытка возразить закончилась на «я должен…» — Грета сказала «потом» и сильнее сжала пальцы. Затем произнесла моё имя. Одного имени хватило лучше любого приказа. Я замолчал.

Грета несколько секунд собирала дыхание и сказала: «Спаси их. А потом… будем разбираться». Я кивнул. Никаких просьб простить, никаких клятв. Она закрыла глаза и уже почти провалилась обратно в сон, когда добавила едва слышно: «И себя… тоже спаси».

На этот раз дыхание во сне не сбилось. Я посидел ещё минуту, пока Ларс не спросил, услышал ли я. Услышал. — Тогда работай, — сказал он. От человека, который за весь поход произнёс меньше слов, чем Бьорн за один спор о соли, это звучало достаточно убедительно.

Бьорн не спал.

— Грета очнулась?

— Ненадолго.

Плечи гнома опустились, и лишь тогда вспомнил, что всё ещё зол на меня. Когда я начал произносить его имя, он оборвал: не сейчас. Сначала люди. Потом я могу рассказывать, какой я идиот, а он решит, достаточно ли одного удара. Я согласился. Бьорн тут же велел не соглашаться, а делать. Тут спорить было не с чем.

Книга сама перелистнула страницу к Шкале Совести. Пятьдесят два процента. Из Гурманграда я вышел с шестьюдесятью. Восемь пунктов исчезли без вспышки, предупреждения и отдельной лекции. Я не спросил «за что»: вокруг лежало достаточно объяснений. Книга тоже ничего не написала.

Кислицу предложил искать Ларс. Ни я, ни Торвальд сразу не обрадовались: он тоже ел мясо и выглядел так, словно ночь провёл под дождём. Но следопыт держался лучше остальных и точно помнил пятно ниже по склону. Один он не пошёл. Рик поднял руку и получил четыре одновременных «нет». Бьорн встал со второй попытки, опёрся на топор. — Иду с Ларсом.

— Ты съел два куска, — напомнил я Бьорну.

— Уже не блюю.

Медицинский критерий был потрясающий. Гном тут же добавил:

— Всё равно лучше твоих вчерашних пятнадцати минут.

Попал. Я даже не нашёлся сразу, что ответить.

Торвальд решил за нас: до пятна и обратно, никаких обходов, любой свежий след — возвращаются. Воду взять. Еду не трогать. Бьорн поинтересовался, не хочу ли я ещё подписать ему руки и ноги. Я предложил начать со лба. — Недостаточно сильно ударил, — отрезал он. Разговор почти напоминал прежние времена, только оба знали: прежними они пока не стали.

Пока их не было, мы продолжили то, что уже работало. Третья партия — вода, соль, слабый настой. Рик удержал сухарь и попросил ещё, получил половину прежнего кусочка. Вениамин проснулся без дрожи, но кружку держал двумя руками. Он сам попросил не давать кислицу, пока не вернутся Ларс и Бьорн: сначала увидеть свежие листья и не путать кислое с полезным. Я долил ему тёплой воды.

Торвальд к середине дня уже сидел без пота на лбу. Когда живот отпускал, он пытался проверять снаряжение сидя. Я отобрал у него ремни. Он ещё секунду держал пустые ладони в воздухе, словно ремни могли вернуться из одного уважения к командиру, затем медленно опустил руки на колени.

Торвальд посмотрел на ремни у меня в руках.

— Ты сегодня лечишь или командуешь?

— Совмещаю.

— Оба занятия пока получаются плохо.

— Зато последовательно.

Ремни он всё-таки оставил. Наверное, отравление всё-таки было серьёзным.

Ларс с Бьорном вернулись больше чем через час. Следопыт нёс ткань, набитую кислицей. Гном был мокрый от пота и шёл заметно медленнее, чем хотел показать. Я первым делом усадил его. Он заявил, что декоративный салат добыт и теперь повар может перестать смотреть на него как наседка. Я проверил пульс, заставил выпить воду и только потом полез к траве.

Ларс взял листья с одного большого пятна, не выдирая корни и не трогая молодую поросль. Остальное оставил. Бьорн спросил, нельзя ли взять ещё горсть на дорогу. Ларс показал на молодые листья. Гном проворчал, но ткань завязал как есть.

Получилась слабая кислая вода. Я не называл её противоядием даже про себя. Попробовал первым: скулы не свело, желудок не зажгло, спазм не усилился. Подождали двадцать минут. Стало чуть легче, но причин было слишком много — время, вода, соль, микроскопическая доза яда, сам раствор. Записали как есть: «хуже не стало».

Рик получил ложку. Через десять минут ещё одну. Вениамин — так же. Торвальд, который уже чувствовал себя лучше, отказался. Я не уговаривал. Он заметил это и спросил, не собираюсь ли доказать полезность раствора на каждом. Нет данных — нет причины. Командир кивнул и вернулся к воде. Бьорн заявил, что у него живот и без того достаточно кислый, впервые за день медицинский аргумент гнома полностью меня устроил.

Грете кислицу не дали. Ни первую, ни вторую попытку. Только тёплая вода по губам, потом несколько капель с ложки, когда она уверенно глотнула сама. Слишком слабая, слишком повреждённая, слишком мало данных. Руки снова чесались сделать больше. Я опять ничего не сделал.

К вечеру появилась четвёртая партия поддержки. Уже почти нормальная походная пища: вода, размоченный сухарь, соль чуть больше из-за потери жидкости, травы Магды в половинной дозе. Кислица — отдельно и только тем, кто уже переносил слабый раствор. Мясо, сердце и серебристые волокна остались в свёртках подальше от котелка. Рик съел четверть кружки кашицы, Вениамин столько же. Торвальд — меньше. Бьорн потребовал полную и получил половину, спорил слабо, значит, я был прав.

Через час мы повторили четвёртую схему почти без изменений — это была уже пятая запись на дощечке, и отсутствие новизны мне нравилось больше всего. Рику дали ещё размоченного хлеба, Вениамину — воду и слабый настой, Торвальду только воду с солью, потому что травы ему уже не требовались. Бьорн выбрал сухарь и долго жевал его с выражением человека, которого обманом заманили на пир бедняков. Никому не стало хуже. Значит, не улучшаем рецепт ради красоты.

Запасы тоже пришлось пересчитать заново. За день ушло больше чистой воды, чем я ожидал, Ларс набрал новую выше по течению и кипятил партиями. Соли оставалось достаточно на обратную дорогу, если не пытаться лечить ею всё подряд. Грязная ткань копилась быстрее чистой, поэтому старую рубаху Рика разорвали на полосы — он сам предложил и только попросил оставить рукав целым, потому что там ещё была нормальная пуговица. Вениамин сушил вымытые кружки возле огня и каждый раз отодвигал их, когда жар становился слишком сильным. Никто не произносил слова «команда». Оно и не требовалось.

К ночи у каждого больного появился свой простой режим. Рик пил часто и понемногу, ел размоченный хлеб. Вениамин больше спал, чем бодрствовал, но просыпался сам и уверенно глотал воду. Торвальд отказывался от всего, что не считал нужным, и впервые это меня радовало. Бьорн снова начал ворчать на размер порций — хороший симптом, хотя на дощечке я так и записал: «ругается». Грета оставалась единственной, за кем мы следили почти непрерывно.

Сам я всё это время ел только то, что пробовал для остальных, и к вечеру понял, что ноги дрожат уже не от яда. Книга открылась сама и велела поесть. Я отказался. Она уточнила, что вопросом это не было. На моё «не голоден» чернила вывели одно слово: «Врёшь». Я съел сухарь. Обычный, жёсткий, без эффектов и достижений.

Грета второй раз проснулась, когда снаружи уже темнело. На этот раз взгляд сразу нашёл меня. — Все стабильнее. Рик держит хлеб, Вениамин не дрожит, Торвальд снова пытается командовать вещами, Бьорн ругается почти в нормальном темпе. Из-за корня немедленно пришло подтверждение последнего пункта.

Она попросила воды. Я поддержал голову ровно настолько, чтобы сделать маленький глоток. Подождали. Второй. Всё нормально.

Грета спросила, как я. Ответ «живой» её не устроил. — Тоже стабильнее.

Грета смотрела на меня молча. Я понял: теперь можно сказать то, что весь день стояло между зубами. Только коротко.

Я сказал всё без украшений: почувствовал горечь, кислицы было мало, она велела выбросить, а я всё равно дал мясо. Грета ответила, что знает. Просить её сказать, будто всё нормально, я не собирался; она сухо заметила, что это было бы особенно глупо, потому что ничего нормального здесь нет.

Больше оправдываться было нечем. — Остальное придётся показывать работой. Грета закрыла глаза, потом опять открыла.

Грета смотрела в потолок. Я всё-таки спросил, можно ли хотя бы узнать, простит ли она меня. Ответа не было.

— Воды, — сказала она наконец.

Я подал кружку. На большее у неё сил не осталось.

Бьорн сидел возле котелка и грел ладони. Рядом было свободно. Я сел, не спрашивая. Некоторое время мы слушали, как вода шипит на краю углей.

Бьорн спросил, поговорили ли мы. Да. Простила? Я ответил: не знаю. Он пошевелил угли носком сапога и больше не уточнял.

Он ещё немного помолчал, потом поднял руку и посмотрел на костяшки, которыми утром разбил мне губу.

— Я ударил не из-за того, что мясо оказалось плохим. На охоте всякое бывает.

Я ждал.

— Тебе сказали остановиться. Ты решил, что умнее. Вот за это.

Я открыл рот. Бьорн поднялся, забрал кружку и отошёл к своему месту у корня.

Он сел ко мне спиной и больше в тот вечер не заговорил.

Перед сном я проверил холодную нишу. Серебристые отрубы лежали под Консервацией. Сердце Хозяина — отдельно, нетронутое. Я положил ладонь на холодную ткань и сразу убрал. Завтра, послезавтра, через неделю — неважно. Пока мы не понимали ингредиент, он останется просто сердцем в свёртке.

На дощечке у костра было четыре ряда отметок: вода, слабый настой, сухой хлеб, разведённая кислица для тех, кто её уже переносил. Людям становилось лучше понемногу, в разное время и не одинаково. Я переписал две смазавшиеся зарубки и поставил дощечку подальше от котелка.

Торвальд спросил, что будем делать утром. Я ответил: сначала проверим всех. Если никто не хуже — соберёмся без спешки. Еду сделаю обычную. Для восстановления попробую собрать отдельный отвар только из тех вещей, действие которых мы уже сегодня проверили. Не противоядие, не новый легендарный рецепт. Поддержку после того, как организм пережил мой эксперимент.

Торвальд отдельно уточнил про серебристое мясо и сердце. Мясо — только после нормальной кислоты и точно не завтра, сердце вообще не трогаем. План его устроил. Больше никто не обсуждал.

Я лёг рядом с Гретой, но не слишком близко, чтобы не задеть рану. Книга осталась под ладонью. В лагере пахло тёплой водой, дымом, мокрой тканью и сухим хлебом — странно бедный запах после вчерашнего шашлыка. Ночью Рик один раз застонал, Вениамин попросил пить, Бьорн выругался во сне, а Грета продолжала дышать ровно.

Глава 16. «Исправление»

Ночью Чёрное Дерево впервые за долгое время перестало быть центром мира. За корнями что-то шуршало, сверху дважды перекликнулась ночная птица, вода капала с камня в одну и ту же лужу с раздражающей точностью. Нормальные лесные звуки. Я сидел у костра, грел ладони о кружку и никак не мог решить, успокаивает меня эта нормальность или наоборот. Когда несколько дней подряд ждёшь от каждого шороха зубов, простая мышь под корнем звучит подозрительно профессионально.

Передо мной стояли три котелка. В одном кипела вода. Во втором остывала вода. Третий был пустым, потому что я наконец научился не заполнять свободную посуду только ради ощущения, что занят делом. Рядом лежали соль, сухари, травы Магды и маленькая дощечка, на которой Рик нацарапал четыре кривые полосы. Каждая означала отдельную пробу. Легендарные ингредиенты остались в рюкзаке, здесь работали вода, время и скучная аккуратность.

Грета проснулась, когда я в третий раз пересчитывал кружки. Не открыла глаза сразу — сначала пошевелила пальцами, потом осторожно вдохнула, проверяя бок. Я заметил движение и уже поднялся, но она сказала с закрытыми глазами:

— Если подойдёшь с вопросом «как ты», я тебя укушу.

— Очень хороший знак.

— Что?

— Угрожаешь нормально.

Она всё-таки открыла глаза. Цвет лица оставался плохим, но уже человеческим. Я дал ей воды — не отвар, не раствор, просто воды. Маленький глоток. Подождали. Ещё один. Грета проглотила и сама остановила кружку пальцами.

— Остальные?

— Рик держит воду и сухарь. Веня спит. Торвальд проснулся и уже пытался командовать ремнями. Бьорн ругается.

— Значит, Бьорн почти здоров.

— Я тоже так решил.

— Не решай за него. Он любит эту работу.

Из темноты донеслось:

— Всё слышу.

Грета прикрыла глаза. Я уже собирался вернуть кружку, но она задержала меня за запястье и попросила разнести посуду больных отдельно. На бойне она с детства видела, как одна грязная тряпка превращает небольшую проблему в большую; причины отравления для такой предосторожности знать не требовалось. Я молча переставил кружки. Рик, проснувшийся на половине разговора, отыскал кусок угля и поставил на каждой первую букву имени. Бьорн потребовал на своей нарисовать топор, потому что «буквы слишком легко перепутать». Рик нарисовал что-то похожее на дохлого паука. Гном посмотрел и решил, что всё-таки согласен на букву.

Торвальд сидел у корня, вытянув больную ногу. Вчера он ещё пытался скрывать хромоту, сегодня не тратил на это силы. Когда я потянулся к мешочку с травами, он спросил: — Что готовишь? — Вода, соль, размоченный сухарь, слабый настой. Без мяса, без кислицы в общей основе, без серебра. Торвальд кивнул и вернулся к ремню, который чинил на колене.

Первую пробу я сделал для себя. Вода, чуть соли, кусочек размоченного сухаря. Вкус — как у наказания за плохое поведение. Выпил половину кружки, поставил рядом дощечку и сел ждать. Бьорн открыл один глаз:

— Сколько?

— Полчаса.

— Почему полчаса?

— Потому что вчера пятнадцати мне хватило, чтобы сделать вывод, который чуть всех не убил.

Он закрыл глаз.

— Наконец-то полезная математика.

Через полчаса ничего не произошло. Живот не свело, горло не сжалось, мир не потемнел. Ничего — отличный результат, когда последние сутки слишком многое происходило. Рик поставил рядом с первой полосой ещё одну короткую зарубку. Я добавил в следующую чашку слабый настой знакомых трав, выпил снова и ждал уже не один: Вениамин проснулся, потребовал объяснить систему учёта и через минуту превратил её в что-то похожее на лабораторный журнал. Он хотел нумеровать партии, отмечать время, количество соли и температуру. Весов у нас не было, часов тоже, поэтому система быстро упростилась до «одна ложка», «две ложки», «между сменами караула» и «пока Бьорн не спросил в пятый раз, можно ли ему поесть».

— В Академии за такой протокол меня бы выгнали, — признал Веня.

— Здесь академическая комиссия состоит из гнома, мясника и человека с копьём. Выбирай, кто страшнее.

Вениамин посмотрел на Грету.

— Мясник.

— Умный мальчик, — сказала она, не открывая глаз.

С солью вышло хуже всего. Щепоть — не мера, когда пальцы каждый раз захватывают разное. Я насыпал на ладонь, разделил пополам, потом ещё раз, потом понял, что уже занимаюсь какой-то кухонной геометрией. Грета потребовала маленькую деревянную ложечку из набора Вениамина. Рик ножом сделал на ручке одну зарубку. Теперь «одна соль» хотя бы означала одно и то же количество.

— На Земле за такое придумали мерные ложки, — сказал я.

— И где они сейчас? — спросил Бьорн.

— В другом мире.

— Очень полезное изобретение.

— Спасибо за поддержку.

Третью пробу я собирал уже не для проверки ингредиента, а для людей. Вода, соль, немного хлебной взвеси, травы в половинной дозе. Рик первым согласился на ложку. Безусловное доверие закончилось вместе со второй партией шашлыка, зато состав он знал заранее и в любой момент мог отказаться. Я сказал это вслух. Он пожал плечами:

— Если от ложки станет хуже, дальше не пью.

— Да.

— И ты не будешь уговаривать?

— Не буду.

— Тогда давай.

Он проглотил, поморщился. — Вкус как у мокрой стены. Через десять минут попросил ещё. Вениамин получил две ложки и тоже остался прежним — бледным, уставшим, но без новых симптомов. Бьорн проснулся на запах и потребовал полноценную кружку.

— Половину.

— Почему?

— Потому что ты вчера съел два куска после моего «безопасно».

— Это был твой вывод.

— Поэтому половину.

Он хотел спорить, но Торвальд даже не повернул головы:

— Половину.

Гном пробормотал что-то про диктатуру людей с котелками и выпил.

Следующую кружку я протянул Бьорну сам. Он посмотрел сначала на неё, потом на мою руку и кивнул Рику. — Дай. Рик взял кружку у меня и передал ему с расстояния в полшага. Глупость, конечно: вода та же, кружка та же, я стою рядом. Но спорить не стал. Через час пустая кружка уже лежала возле котелка. Бьорн принёс её сам и ушёл раньше, чем я успел что-нибудь сказать.

Ларс вернулся с дежурства и попробовал последним. Сделал глоток, подумал и сказал: — Трав много. Я попробовал следом. Горечь действительно лезла вперёд. — Согласен. Остаток вылил. Следующая партия — те же вода, соль, хлеб, но трав вдвое меньше.

Постепенно вокруг котелка возникла работа. Рик следил, кто и сколько выпил. Вениамин держал обычный огонь — не магический, а самый скучный на свете: подвинуть уголь, добавить тонкую щепку, убрать слишком сильное пламя. Один раз он начал объяснять плотность потока и остановился сам:

— Ладонь проще.

Я протянул руку над котелком.

— Если кожу не хочется убрать — нормально.

— Академия плачет.

— Пусть сначала пришлёт нам термометр.

Грета получила третью пробу позже всех. Одну ложку. Подождали. Она сама отсчитала несколько вдохов, потом попросила вторую. Я отказал.

— Почему?

— Потому что одна пока осталась внутри.

— Сильный аргумент.

— Наконец-то.

Через несколько минут она сама сказала:

— Ещё одну.

После второй от третьей отказалась. Мы записали: «желудок принял, слабость осталась». Не «стало лучше». Не «рецепт работает». Просто то, что знали.

К рассвету у каждой кружки лежала своя палочка с зарубками. Бьорн обозвал это «лесной бухгалтерией», но сам перестал хватать первую попавшуюся чашку. Рик однажды перепутал палочки, заметил раньше меня и переставил. Вениамин предложил вырезать имена полностью, потом посмотрел на объём работы и согласился, что буквы вполне прекрасная технология.

Труднее всего было не придумать следующую пробу. Просто остановиться. После двух удачных партий руки чесались добавить чуть кислицы, кусок мяса, попробовать ускорить восстановление. Всё это можно было обосновать. Кислица знакомая. Обычное мясо Хозяина мы ели раньше. Чутьё не показывало серебра. И вот поэтому я мясо не тронул. Вчера у меня тоже были причины.

Книга лежала раскрытой рядом. Долгое время ничего не писала. На пустом краю страницы появилась строка:

«Скучно».

— Наконец-то.

«Что — наконец-то?»

— Скучно.

Чернила замерли, затем дописали:

«Не привыкай».

К середине утра Рик смог сидеть без того, чтобы через минуту сгибаться от спазма. Вениамин дошёл до воды и обратно, после чего лёг на плащ и заявил, что просто решил изучить потолок логова. Бьорн снова спорил о размере порций с прежней энергией. Торвальд перестал потеть от одного движения. Ларс выглядел лучше всех и поэтому автоматически получил новую смену караула, на что отреагировал коротким вздохом человека, наказанного за хорошее здоровье.

Грета проснулась надолго ближе к полудню. Я дал ей четверть кружки уже повторённого варианта. Она выпила маленькими глотками, подождала и сказала:

— Соли мало.

— Рик сказал: «Нормально».

— Рик сейчас будет рад и тёплой воде.

С трёх метров донеслось:

— Я слышу.

— И?

Рик задумался.

— Соли мало.

— Предатель.

— Я учусь говорить правду повару.

— Ещё один.

Я добавил в следующую кружку несколько крупинок, попробовал сам. Лучше. Грета тоже кивнула.

— Теперь нормально.

Я хотел сказать что-нибудь про лекарство и вкус, но вовремя прикусил язык. Плохая еда не становится хорошей только потому, что у неё серьёзная задача. Бабушка за такое объяснение дала бы мне ложкой по лбу.

Пятая партия получилась точно такой же, как четвёртая. Те же продукты, та же мерка соли, тот же слабый жар, та же последовательность. Никакого «а давайте ещё». Рик заметил это первым:

— Ты ничего не поменял.

— Страшно, да?

— Непривычно.

Когда пятая партия тоже осталась внутри у всех, Книга сама перелистнула несколько страниц. Я даже не сразу понял, что произошло: между старым рецептом против перечного яда и страницей с заметками появилась новая запись.

«Восстановительный отвар после истощения».

Название выглядело скучно. Прекрасно скучно.

Ниже Книга вывела эффект: поддерживает восстановление жидкости и сил после рвоты, жара, истощения и лёгких пищевых отравлений. Не является противоядием. Не нейтрализует неизвестные яды. Не заменяет лечение.

— Последнюю строку крупнее нельзя? — спросил я.

«Могу выжечь у тебя на лбу».

— Оставим так.

Бьорн услышал название и предложил «Бульон побитого повара». Вениамин — «Отвар осторожности». Ларс сказал, что нормальное название уже есть. Торвальд попросил вторую кружку. На этом конкурс закончился.

Рецепт сформировался буднично. Пять партий, почти одинаковых. Я перечитал состав, поставил Торвальду ещё половину кружки и записал мерку соли на дощечке, пока не забыл.

После полудня разговор неизбежно дошёл до выхода. Пока никто не был готов идти, просто Чёрное Дерево уже давило самим фактом своего присутствия. Мы победили Хозяина, но логово не превратилось от этого в гостиницу. Рана Греты требовала нормального лечения, Рик нуждался в покое для ноги, Торвальд хромал, у Вениамина почти не было резерва. Даже Бьорн, если не смотреть на его лицо, двигался медленнее обычного.

— Завтра, — сказал Торвальд.

Я уже приготовился спорить из-за Греты, но она спросила раньше:

— На носилках?

— Да.

— И Рик?

— Если нога не держит — тоже.

Рик тут же сообщил, что нога держит. Торвальд посмотрел на него:

— Сегодня тоже держала?

Рик честно подумал.

— Не очень.

— Вот завтра проверим.

Носилки собрали из того, что пережило поход. Две жерди, ремни и кусок палатки Бьорна — той самой, в которой Вениамин в первый день прожёг дыру. Гном посмотрел на ткань, потом на Вениамина:

— Видишь? Наконец-то пригодилось.

— Я не специально.

— Поэтому достижение особенно ценное.

Грета руководила сборкой лёжа. Запретила резать свежую шкуру Хозяина на ремни: сырая полоса растянется и через час снимет кожу с плеч. Потребовала положить под основные ремни сложенную ткань. Один узел заставила переделать дважды. Бьорн ворчал, но переделывал. Я сначала хотел подложить под спину Греты столько мягкого, сколько нашлось, пока она не открыла глаза:

— Если ещё что-нибудь добавишь, я провалюсь туда и останусь жить.

— Удобно же.

— Нести будешь ты.

— Убираю.

Сердце Хозяина упаковали отдельно. Серебристые отрубы — отдельно. Грета настояла, чтобы ни то ни другое не клали на носилки: уроним раненого — потеряем человека; уроним всё сразу — потеряем человека и добычу. Бьорн признал логику настолько очевидной, что даже не стал спорить.

Потом началась самая неприятная часть — выбирать, что оставить. Под корнями лежало мясо, за которое в городе наверняка дали бы состояние. Шкура. Кости. Жир. Ещё несколько серебристых участков. Я стоял перед всем этим и чувствовал, как внутри просыпается очень знакомый человек: тот самый, который никогда не выбрасывает продукт, даже если потом сам не знает, что с ним делать.

Бьорн заметил, куда я смотрю.

— Не унесём.

— Знаю.

— Хорошо.

— Не начинай.

— Я и не начал.

Он поднял один тяжёлый кусок кости, прикинул вес и положил обратно.

— Вернёмся с людьми.

— Если останется.

— Если не останется — значит, не наше.

Фраза от гнома, который два дня назад готов был спорить за лишнюю ложку отвара, прозвучала неожиданно трезво. Я выбрал сердце, два лучших серебристых отруба, немного жира, часть шкуры и обычного мяса на дорогу. Остальное оставили в прохладной нише. Ларс сделал метки так, чтобы найти место снова, но не чтобы первый прохожий понял: здесь спрятано что-то дорогое.

Консервацию я обновил только на трёх свёртках. Сердце, два отруба. После третьего холод полез от пальцев к запястью, знакомо вытягивая силы. Раньше я бы подумал: раз уж начал, можно ещё один. Теперь убрал руку.

Книга тихо шелестнула.

— Даже не говори.

«Я ничего».

— Вот и молодец.

«Просто отмечаю исторический момент».

К вечеру лагерь стал похож не на место после катастрофы, а на очень плохой перевалочный пункт. Рик сидел у стены и проверял ремни. Вениамин сушил кружки. Ларс собрал воду и прошёл круг. Бьорн резал сухари на куски одинакового размера, потому что, по его словам, «если повар начал бухгалтерию, пусть хотя бы прилично выглядит». Торвальд проверял маршрут.

Я снова сварил восстановительный отвар. Не улучшенный. Не «версию шесть». Тот же самый. Вениамин это заметил:

— Ты даже травы не поменял.

— Представляешь.

— А если можно лучше?

— Можно. Потом.

Он покрутил ложку.

— Непривычно.

— Мне тоже.

Грета получила свою порцию последней. Выпила половину и вернула кружку.

— Хватит.

— Уверена?

Она подняла бровь.

— Хорошо. Хватит.

Я убрал кружку.

Грета посмотрела вслед кружке, потом на меня. — Остальное оставь Рику. Я передал кружку дальше и полез проверять сухари.

Рик получил остаток и тут же спросил, почему ему достаётся всё недопитое. Грета ответила: потому что он единственный сейчас не спорит с человеком, который разливает. Рик посмотрел на Бьорна. Бьорн сделал вид, что разговор его не касается. Получилось неубедительно.

Перед закатом Торвальд разложил карту на плоском камне. Старый путь через овраг сразу вычеркнули: носилки через поваленное дерево и верёвки — хорошая идея только для людей, которые очень хотят проверить, насколько прочны собственные кости. Ларс предложил южный обход. Дольше на два-три часа, зато склон положе.

— День до ручья, — сказал он. — Потом ещё день до края леса. С носилками может быть больше.

— Волки? — спросил я.

— Старые следы есть.

— Вожак?

Ларс пожал плечами:

— Не знаю.

Торвальд свернул карту.

— Не ищем. Увидим свежий след — обходим.

Бьорн недоверчиво посмотрел на него:

— Даже не проверим?

— Нет.

— Ты заболел.

— Может быть.

Я улыбнулся.

— Не трогай, редкое состояние.

Грета лежала рядом и слушала. Когда Торвальд закончил, она потребовала добавить ещё одну остановку между логовом и ручьём — для носильщиков. Двадцать минут каждые два часа, короткие смены чаще. Торвальд поправил маршрут. Бьорн попробовал возразить про потерю времени, но Грета попросила его сначала пронести себя самого два часа без остановки. Возражение закончилось.

Перед тем как окончательно гасить лишний огонь, мы ещё раз прошли по лагерю. Рик собрал грязную посуду больных отдельно, Вениамин прокипятил две кружки и ложки, которыми пользовались ночью, а я проверил запасы: соли хватало на дорогу, сухарей — впритык, чистой ткани становилось меньше. Старую рубаху Рика разрезали на полосы. Он попросил оставить один рукав целым, потому что там была хорошая пуговица. Бьорн заявил, что человек, переживший отравление и думающий о пуговице, точно пойдёт на поправку.

Ларс принёс ещё воды и поставил фляги у выхода в том порядке, в котором их будут брать утром. Торвальд заставил каждого назвать свой груз вслух. Не ради дисциплины — чтобы никто на рассвете не обнаружил лишний свёрток и не решил, что «ничего, донесу». Я назвал сердце, два отруба, Книгу и сковороду. Бьорн сразу уточнил:

— Сковорода считается грузом?

— Считается личной трагедией.

— Значит, грузом.

Треснувший чугун я всё равно оставил в рюкзаке. Готовить на нём нельзя, драться желательно тоже, а выбросить рука не поднималась. Иногда разумная логистика заканчивается там, где начинается собственность.

Ночью впервые удалось лечь не с мыслью «доживёт ли кто-нибудь до утра», а с перечнем обычных проблем: кому нести, сколько воды взять, где обходить овраг, хватит ли ремней, не испортится ли сердце. После последних суток обычные проблемы выглядели почти роскошью.

Я устроился возле костра. Грета не спала.

— Руку, — сказала она.

Я протянул.

Она проверила повязку на ожоге, чуть нахмурилась.

— Завтра этой рукой носилки не держишь.

— У меня вторая есть.

— Второй держишь.

— Очень щедро.

— И меняешься чаще.

— Торвальд уже поставил пятнадцать минут.

— Десять.

— Это заговор.

— Это математика.

Я хотел сказать, что не собираюсь геройствовать. Но вспомнил, сколько раз люди произносили такие фразы перед тем, как начать это, и решил не портить вечер.

— Хорошо.

— Слишком легко согласился.

— Я обучаемый.

— Медленно.

Она отпустила руку, но пальцы задержались чуть дольше. Я сел рядом. Некоторое время мы слушали костёр. В какой-то момент Грета спросила:

— Боишься дороги?

— Да.

— Хорошо.

— Что в этом хорошего?

— Значит, не полезешь напролом.

— Ты всё ещё злишься?

Грета вздохнула.

— Антон.

— Всё, молчу.

— Вот сейчас действительно обучаемый.

Из темноты донёсся храп Бьорна. Рик во сне что-то пробормотал. Вениамин один раз чихнул, и я мгновенно повернулся в его сторону. Никакой искры. Просто чих.

— Рефлекс, — сказала Грета.

— Профессиональная травма.

Она закрыла глаза.

Книга лежала рядом. Я открыл её проверить рецепт. «Восстановительный отвар после истощения» уже занимал свою страницу. Состав и ограничения остались теми же.

Я закрыл её и лёг. Завтра предстояло вынести из леса всю нашу семёрку, три ценных свёртка, одну треснувшую сковороду и очень много чужого упрямства.