Книга 2. Год наизусть

Глава 1. Улица под улицей

За ночь снег забил наш водосток, и Бричен пришёл ругаться ещё до завтрака.

Снизу грохнуло, за стеной протащили что-то тяжёлое, после чего хозяин объявил всему дому, что порядочные люди в такую пору спят. Мира высунулась из-за занавески, с волосами, примятыми на одну сторону, и спросила, кто же тогда сейчас кричит. Ответа мы не дождались: Бричен уже колотил в дверь ногой, поскольку обеими руками держал мокрый моток пеньки.

— Вот, — сказал он, вывалив моток на порог. — Потрогай.

Я сидел у стола в одном сапоге и придерживал ногой второй, чтобы он не падал. На столе лежала недостроганная рукоять; вчерашняя стружка прилипла к локтю, и я заметил её только сейчас. Бричен переступил через порог, стряхнул с рукава капли прямо на пол и протянул мне конец верёвки.

— Я вижу, что мокрая.

— Ты потрогай, я тебе говорю. Вода тёплая.

Он оказался прав. Пенька была неприятно тёплой, пахла прелым деревом и чем-то кислым, подвальным. Снаружи вода должна была обжигать холодом: на подоконнике ещё держались снежные крупинки, залетевшие в щель между рамами. Я влез во второй сапог и пошёл вниз за хозяином, застёгивая куртку на ходу.

Мира сбежала следом босиком, успела ступить в лужу на нижней площадке и немедленно обвинила Бричена в том, что он завёл в доме реку.

— Назад, — сказал я. — Обуйся.

— Я только посмотреть.

— Смотреть можно в сапогах.

Она взлетела обратно, сердито шлёпая мокрыми пятками по ступеням. Хозяин проводил её взглядом и подвинул ногой ведро под струйку, текущую с потолочной балки. У него в лавке пахло смолой; вдоль стены висели готовые бухты, а на длинной скамье лежала недоплетённая упряжь с двумя деревянными распорками. Бричен успел поднять на скамью всё, что боялось воды, и теперь с беспокойством поглядывал на нижний ряд тюков.

По стене стекала тёплая вода. С потолка падали холодные капли. Я присел у пола и приложил пальцы к шершавой штукатурке. Тонкий хозяйственный контур, которым когда-то подсушивали кладку, дрожал под ладонью. Его отвели от нижней уличной линии задолго до Бричена; зимой он обычно едва чувствовался. Сейчас через стык у порога поступало слишком много маны. Серебро нагревалось, а от него грелись мокрые кирпичи.

— С утра так? — спросил я.

— Ещё вчера вечером начало. Думал, вы наверху разлили. Потом потрогал стену: снизу горячее, чем под потолком.

Из наших комнат донёсся стук упавшего сапога, затем второй. Мира спускалась, громко ставя ноги на каждую ступень, чтобы никто не сомневался: обулась.

Бричен тянулся к медной скобе у косяка. На скобу были навешены два мотка и его рабочий передник; под ней серебрился стык.

— Не трогай пока.

— Так мне снять надо.

— Сейчас снимешь. Мира, подай сухую тряпку. С лавки, где нож лежит.

Она просунула тряпку между моим плечом и стеной. Её любопытный нос оказался рядом с моей щекой, и пришлось отодвинуться, чтобы видеть край контура. В прежние дни я бы погасил весь отвод, потратил на это половину резерва и оставил Бричена сушить стену печью. Теперь у порога виднелось место, где две серебряные жилки почти соприкасались. Между ними собиралась маленькая дуга, выбрасывая тепло при каждом рывке.

Сначала я дал слишком много. Дуга побелела, под пальцами щёлкнуло, и Бричен шарахнулся назад, зацепив ведро. Вода выплеснулась ему на сапог.

— Тихо ты! — крикнула Мира хозяину. — Он же делает.

— Вижу, что делает. Дымится у него.

Край тряпки и правда потемнел. Я убрал руку, вытер её о куртку и попробовал снова, пропуская через стык такой тонкий поток, что приходилось удерживать пальцы совершенно неподвижно. Излишек норовил соскочить на скобу. Стоило чуть повернуть запястье, дуга снова начинала распухать.

Под колено подтекала вода. Мира принесла со скамьи кусок сухой мешковины; я подложил его под колено и устроился удобнее. Серебряная жилка перестала дрожать. Ещё немного — и между краями обозначился ровный промежуток; серебро начало остывать. Кладка под ладонью ещё оставалась тёплой и мокрой. Собственного расхода я почти не почувствовал. Зато кисть затекла так, что разжать пальцы удалось лишь после того, как я прижал их к бедру.

— Теперь снимай, — сказал я Бричену.

Он осторожно коснулся скобы одним пальцем и только потом взялся всей рукой.

— Починил?

— Отсоединил. Вода останется, пока водосток не прочистишь. И сушить придётся печью.

— Так ты же сказал…

— Я сказал, теперь снимай.

Мира прыснула и присела рядом, придерживая край мешковины у моего колена. Бричен недовольно посмотрел на нас обоих, но мотки снял и отнёс в сухой угол.

Я ещё раз коснулся стены. По уличной линии шёл слабый толчок, возвращавшийся через одинаковые промежутки. Для нашего маленького отвода он был слишком тяжёлым. В одном из подключённых к линии контуров мана шла обратно. Наш сушильный контур принимал эти толчки на себя и перегревал мокрую стену; искать причину надо было дальше по улице.

Наверху мы всё-таки позавтракали. Каша успела пристать ко дну, и Мира старательно делила её так, чтобы подгоревшая часть досталась мне. Я смотрел на её руки, на привычно подвёрнутый рукав, и ловил себя на том, что жду знакомого продолжения утра. Потом вспомнил: этого утра я ещё не проживал. До первого снега я добрался только сейчас, в третьем круге. Дважды умирал в тёплое время, и о том, как именно Бричен ругается на зимний водосток, прежде ничего не знал.

— Ты ешь, пока она ещё от ложки отлипает, — посоветовала Мира.

На краю стола лежало новое шильце, пока больше похожее на деревянный брусок с начатой рукоятью. Синяя бусина внизу уже держалась, но бронзовая оковка оставалась отдельно. Я завернул всё в чистый лоскут и убрал на полку: брать такую вещь на работу было рано. В скатке по-прежнему пустовало место отцовского инструмента, отданного Держащему. Рядом с пустым ложем я нащупал тупую запасную иглу и оставил её тоже. У Тойна можно было взять нормальную.

— Надолго? — спросила Мира, увидев скатку.

— Сперва к Тойну. Потом посмотрим, откуда идёт толчок.

— А я?

Она спросила без жалобы, но ложку положила. Со вчерашнего снега нам досталось всего несколько часов вместе, и мне уже хотелось распорядиться сегодняшним днём целиком, не выясняя, что собиралась делать она.

— До мастерской пойдём вместе. Там решим.

— Это у тебя значит «там оставлю»?

— Это значит, что я пока не знаю, куда придётся лезть.

Мира обдумала ответ и доела кашу. Потом полезла за своей шапкой, нашла под ней деревянную свистульку и попыталась сунуть её в карман. Клюв зацепился за нитку; сестра потянула сильнее, ругнулась словом, которое явно принесла со двора, и укоризненно посмотрела на меня, хотя нитку я не подставлял.

На улице снег уже превратился в бурую кашу возле порогов. Бричен громыхал лестницей у стены, сгоняя нас с дороги, а напротив рыбник расчищал место под лоток и отбрасывал грязь прямо к соседской двери. Оттуда немедленно высунулась женщина с пустой корзиной. Пока они выясняли, куда положено бросать чужой снег, мы успели пройти до поворота.

Ситный угол встретил нас запахом свежей выпечки. У Марги ещё темнели влажные швы новой печи; дверь была открыта, чтобы выпускать пар. Каменщик в белой от извести шапке сидел на ступеньке и ел горячую лепёшку, перекидывая её с ладони на ладонь. Марга увидела Миру, подозвала и всучила ей обломок горячей лепёшки.

— Скажи, сыровато внутри или уже можно людям давать.

Сестра сразу приняла важный вид. Откусила, задумалась и потребовала ещё кусочек для проверки другого края.

Печь оплатил Ворон. Вчера эта мысль мешала мне смотреть на новые кирпичи; сегодня я стоял рядом, пока Мира дула на горячий мякиш, и видел, что Марга наконец работает. Наше перемирие оставляло ему возможность разбирать замок под Кривым колодцем. Мне оно оставляло эту улицу, знакомых людей и время, которым я собирался воспользоваться. За сроком до весны никто не обещал ничего.

— У вас стены возле контура не нагреваются? — спросил я Маргу.

— Мне бы с печью разобраться. А со стенами что опять?

Я показал на старую серебряную полоску возле порога. Марга отодвинула мешок муки и дала посмотреть. Здесь толчок ощущался слабее, но приходил с той же стороны, от нижнего прохода к реке.

— У соляного подвала сегодня с утра ругаются, — сообщил каменщик. — Воду гонит. Телегу разгрузить не могут.

— Который у стены?

Он кивнул, обжёгся лепёшкой и сердито подул на пальцы.

До Тойна оставалось два поворота. На узкой лестнице к мастерской мы столкнулись с мальчишкой, который нёс вниз клетку с двумя курицами. Одна курица высунулась между прутьями и попыталась клюнуть Мирину шапку. Мира прикрыла добытый хлеб, а я прижался к перилам, пропуская клетку. Из открытой двери сверху Тойн кричал, чтобы птицу больше не ставили на его верстак.

— Она у меня яйца несла, — объяснил он, когда мы вошли. — Прямо в стружку. Заказчик доволен, птица довольна, я один второй день вычищаю.

На верстаке стояла разобранная грелка для птичника. Тойн отодвинул её локтем, освобождая место для моей скатки. Мира показала хлеб, старик отломил край прежде, чем она успела уточнить условия, и слушал меня уже с набитым ртом.

— От стены идёт? — переспросил он. — На углу слабее?

Я начертил пальцем на пыли поворот улицы и место нашего дома. Тойн отставил грелку подальше, освободил место возле рисунка и попросил показать, как я размыкал стык.

Тойн положил передо мной два обрезка серебряной жилки, почти сведя концы. Я пустил между ними слабый ток и попробовал его разомкнуть. Без уличных толчков всё вышло сразу. В тепле пальцы слушались лучше, запас сил почти не изменился. Я успел обрадоваться, но Тойн неожиданно толкнул мой локоть, и ток снова перескочил между концами.

— Вот это с тобой на улице и будет. Встанешь неудобно, кто-нибудь толкнёт. Ещё раз, с опорой.

Локоть я поставил на скатку. Тойн снова толкнул меня; на этот раз я удержал разрыв. Он посмотрел на меня поверх линз, подождал, пока я отпущу, и вынул из ящика рабочую иглу с почерневшей костяной ручкой.

— Пока работай моей иглой, а своё шильце доделаешь без спешки.

Я убрал иглу в скатку и передал слова каменщика о затопленном соляном подвале.

— У речной стены? — уточнил Тойн. — У них каждый год мешки с солью подмокают. Но если вода там тоже тёплая, надо посмотреть, что с отводом.

— Там старый отвод?

— Там весь низ старый. Посмотрим.

Он уже собирал суму, хотя я хотел только спросить. На верхней полке в промасленной тряпке лежала «Течь»; старик проследил мой взгляд и покачал головой.

— Сегодня без неё. Мы водосброс идём чинить. Обычного инструмента хватит.

Мира сунула остаток лепёшки за щёку и взялась за ручку второй сумы. Тойн придержал её пальцем.

— Тяжело будет. Возьми лучше фонарь с крючка.

— Алекс сказал, что вы решите.

— Мы решили: фонарь.

Она показала мне язык за спиной у старика. Я помог ей просунуть ремень через плечо и убавил фитиль: до подвала свет был не нужен, масло пригодится внизу. Тойн запер мастерскую, дважды дёрнул дверь, потом вернулся проверить, не оставил ли на верстаке очки. Очки были у него на носу; говорить об этом никто не стал.

К соляному подвалу спускались мимо красилен, где первый мороз прихватил края сточных канав. Посередине ещё бежала синеватая вода. Работники перекинули над ней доску и таскали корзины с мокрой шерстью, вынуждая нас ждать у стены. Мира вытащила свистульку, но Тойн даже не повернулся, только попросил пожалеть куриные уши, и она убрала птицу обратно.

Подвал врезался в склон возле речной стены. Со двора были видны две верхние створки грузового люка; ниже, под навесом, открывалась дверь для людей. Здесь стояла телега с солью, а рядом грузчик пытался натянуть над мешками кусок рогожи, чтобы на соль не капало с навеса. Хозяин подвала ждал на крыльце с железным совком в руке.

С Тойном он начал спорить о цене прежде, чем рассказал, что случилось. Старик дослушал до конца, взял у Миры фонарь и направился к двери. Хозяин бросил совок и поспешил следом, перечисляя убытки.

Внизу вода доходила до щиколотки. Мешки уже лежали на высоких деревянных настилах; под одним настилом плавала дохлая мышь, и хозяин пнул её от нас с таким раздражением, словно она пришла солить ему товар. У дальней стены другой грузчик стоял на ящике и подпирал плечом наклонённую стойку. Я сперва решил, что она держит потолок, но приглядевшись увидел рельс подъёмного воротка: стойку вымыло из неглубокой ямки в полу, и теперь весь вороток нависал над мешками.

— Люк наверху закрыли? — спросил Тойн.

— Закрыли.

— Мешки с крышки убрали?

Хозяин замолчал. Грузчик задрал голову к закрытым створкам.

— Уберите мешки с люка, — повторил Тойн. — И позовите ещё двоих. Подпирать руками хватит.

Хозяин крикнул работнику во дворе убрать мешки с люка. Миру я попросил остаться с ним на лестнице, оставил там суму и полез к стоку. Вода шла из-под железной решётки толчками, выдавливая наверх хлопья старой пакли. По краю светились два остатка удерживающего контура; между ними ходила мутная полоса маны, распирая шов.

Тойн присел рядом и опустил пальцы в воду.

— Холодная, — сказал он. — Здесь кладку не греет.

Пока он ощупывал рамку, я проследил полосу маны ниже, за решётку. Обычный сток должен был уходить к реке. Этот сперва опускался, затем упирался во что-то, стоявшее поперёк течения. При каждом ударе воды нижний контур вспыхивал и отдавал избыток в уличную линию. По серебру к дому Бричена приходили те самые толчки, которые я почувствовал утром.

— Заслонка закрылась, — сказал я.

— Чем держит?

— Не вижу отсюда. Нижнюю часть закрывает железо.

Он достал скребок и протянул мне. Крепёж решётки заплыл зелёной солью; пришлось снимать её слой за слоем, стоя коленями в холодной воде. От работы фонарь покачивался на гвозде, и тени настилов то сходились, то разъезжались по стене. Сверху слышалось, как Мира объясняет кому-то, что тяжёлый мешок нельзя класть на крышку люка, даже если очень ненадолго.

Двое работников спустились с толстой доской. Тойн помог им завести её под перекладину воротка, велел подбить клин и только тогда отпустил грузчика. Тот слез с ящика, держась рукой за плечо, и сел на нижнюю ступеньку. До меня дошло, что он стоял так с самого утра.

Когда последний крепёж поддался, мы подняли решётку на край. Под ней нашлась тесная шахта со скобами в стене. Вода поднималась по желобу вдоль дальней стенки и выплёскивалась в подвал при каждом толчке. Сбоку от желоба виднелась площадка; её заливало брызгами, но до неё можно было добраться, не ныряя. Пахло затхлым воздухом, но пламя фонаря горело спокойно. Старик опустил его на шнурке, подождал и потянул обратно.

— Плечами пройдёшь, — сказал он. — Верёвку доставай.

Страховочную верёвку привязали к целой стойке возле лестницы. Тойн сам проверил узел, потом коротко объяснил работникам, как выбирать слабину. Мира протиснулась мимо сидящего грузчика и протянула мне фонарь.

— Я здесь буду. На лестнице.

— С хозяином.

— Да вижу я хозяина. У него совок уплыл.

Она попыталась улыбнуться, но у неё намокли рукава, и подбородок дрожал от холода. Я снял с шеи сухой шарф и намотал ей поверх воротника. Снизу шарф сразу потемнел, впитывая воду с куртки.

На площадке пришлось пригнуться. Здесь помещались мои колени, фонарь и край сумки, которую Тойн спустил следом. Заслонка находилась справа: толстая плита в пазах, с узким просветом под нижним краем. За плитой напирала вода, а по контуру ходил удерживающий ток. Когда-то он поднимал затвор при переполнении. Теперь край рисунка осыпался, и ток возвращался в собственный вход, всё крепче прижимая плиту.

Сверху показалось лицо Тойна.

— Что там?

Я объяснил, стараясь перекричать плеск. Старик попросил найти внешний крепёж. Иглой Тойна я счистил известь с головок винтов, затем достал из сумки отвёртку. Первые два винта чуть поддались, но остались в гнёздах; у третьего при повороте отвалилась головка. Вода под плитой сразу пошла сильнее.

— Не выкручивай больше! — донеслось сверху.

Я убрал отвёртку и прижал ладонь к стене, пытаясь понять, куда уходит нагрузка. Внутри затвора что-то сдвинулось, тяжело царапнув камень. За спиной натянулась верёвка. Работник наверху принял моё движение за сигнал, и верёвка на поясе потащила меня вверх, вжимая плечо в нависающий край шахты.

— Отдай! Отдай немного!

Меня отпустили; подошва соскользнула, и я ударился коленом о скобу. От боли выругался так громко, что сверху стало тихо. Ладонь сама хлопнула по мокрому камню в поисках опоры, фонарь едва не опрокинулся. Пришлось зажать его локтем, стоя на одном колене, пока Тойн перехватывал верёвку.

— Я держу, — сказал он. — Сиди. Никто не тянет.

Потерянный винт выпустил верхний край рамки. Если убрать удержание сразу, плита могла уйти боком, и весь напор пришёлся бы в шахту. На уровне моего лица была обломанная скоба. До следующей, целой, я дотянулся бы только обеими руками, отпустив стену.

Я представил, как просыпаюсь в знакомом летнем утре, с сухими ногами и целым коленом. От этой мысли стало злее: Мира ждала наверху сегодня, в мокрой куртке, и ей никто не объяснит, куда делся брат. Даже если я вернусь, этот день она уже не вспомнит.

— Нужен клин, — сказал я. — Под левый край. И доска, узкая, чтобы достала до паза.

Тойн переспросил размер. Пока наверху пилили вторую доску на клинья, я смотрел на поток маны. Работать можно было лишь с коротким участком перед возвратом. Если удержать его ровно и дать воде чуть приподнять плиту, под край войдёт клин. Потом ещё один. Держать всю плиту своей силой я бы не смог: резерв закончился бы раньше, чем подоспела помощь.

Первый клин прислали на верёвке, привязав за просверленный край. Я подвёл его доской к пазу, упёр плечо в стену и попробовал тонко развести поток перед повреждённым рисунком. Плита дрогнула; клин скользнул в сторону, и я немедленно отпустил. Затвор сел обратно, обдав лицо водой.

Сверху что-то спросили. Я не разобрал и мотнул головой, забыв, что меня почти не видно. Подбородок стучал о ворот; рука, державшая доску, уже плохо чувствовала пальцы.

Тогда я положил доску на площадку и поправил посадку. Колено болело, но на нём можно было стоять, если подложить свёрнутую ветошь. Левый локоть лёг в углубление стены. Утром на Тойновом верстаке я удержал рисунок, только когда нашёл нормальную опору. Здесь на поиски ушло дольше, зато дрожь в пальцах стала меньше.

Во второй раз ток разошёлся без вспышки. Плита поднялась на толщину ногтя и остановилась. Клин вошёл; я подал его доской ещё чуть дальше и отпустил магию. Дерево хрустнуло, но удержалось.

— Есть, — сказал я. — Второй давайте.

Теперь наверху слышали без труда: вода перестала бить в стенки шахты и ровно зашумела под затвором. Со вторым клином оказалось легче. Подпертая с обеих сторон плита перестала перекашиваться. Я ослабил удерживающий ток ещё немного, и напор воды приподнял затвор. Я держал пальцы на повреждённой жилке до тех пор, пока Тойн не спустил железную распорку. Только после этого удалось отнять руку.

Уровень опускался быстро. На стене осталась мокрая полоса у самого моего плеча; ещё недавно вода за плитой стояла выше головы. Я вылез на верхнюю скобу и вдруг рассмеялся. Смех получился хриплый, мешал дышать, и я никак не мог объяснить Тойну, что всё в порядке.

— Ногу давай сюда, — буркнул он, ухватив меня за куртку. — Потом веселиться будешь.

На лестнице Мира сунула мне в руки свой край шарфа. Выжимать его пришлось вместе с курткой. Хозяин уже бегал между настилами и щупал нижние мешки, а работники вернули совок и собирали в него грязь. Подпорка под воротком держалась; грузчик вышел во двор разминать плечо.

— Ты так сказал там, — начала Мира, — что даже он…

Она кивнула на Тойна и осеклась, потому что старик стоял рядом.

— Больно было, — признался я.

— Так я же не ругаю. Я запомнила.

Тойн фыркнул и отвернулся, пряча улыбку. Мне выдали сухой мешок под ноги и кружку горячей воды; чай у хозяина, по его словам, закончился вчера. Мира разделила со мной остаток лепёшки, завёрнутый в платок. Хлеб оказался примят к деревянной свистульке и пах маслом, которым Кетиль натирал свои поделки.

Пока я ел, вода ушла из подвала совсем. Возле открытого стока осталась лужица, и в ней медленно кружилось колечко пакли. Меня беспокоило, что шум снизу всё ещё шёл с двух сторон. Вода уже стекла к реке, а слева продолжало тянуть холодным воздухом, поднимая пламя фонаря, который стоял у шахты.

— Там ещё ход, — сказал я Тойну.

— Отдыхай пока.

— Я отдохнул.

Он посмотрел на недоеденный хлеб, потом на моё колено. Я дожевал, встал и осторожно перенёс вес на больную ногу. Боль была тупая, терпимая; сапог внутри холодный до пальцев.

— Светом глянем, — сказал старик. — Дальше площадки сегодня не полезешь.

Хозяин спросил, не придётся ли снова мочить подвал. Узнав, что воду возвращать мы не собираемся, потерял интерес и занялся мешками. Мира уселась на сухую ступеньку возле верёвки, завернув ноги в край пустого мешка. Тойн проверил распорку из верхнего люка, затем пропустил меня вниз на той же страховке.

На осушенной площадке я смог переставить ноги в углубление у стены и почти выпрямиться. Отвод к реке открылся справа: узкий каменный желоб, гладко вытертый водой. Слева за выступом обнаружилась щель, которую раньше закрывала мутная струя. Я посветил в неё и увидел край ступени.

Ступень была шире всего водосброса. Под слоем грязи проступала светлая вставка у края, вытертая посредине. Её стачивали ногами; ниже шла следующая, ещё одна, затем свет терялся у поворота.

Я провёл рукой вдоль выступа и нашёл обломанную облицовку. Водяной желоб прорубили поперёк старой лестничной площадки. Справа, у перил, поставили затвор; слева сохранился спуск, наполовину закрытый поздней кладкой. Одно перило сохранилось до самого изгиба: каменное, с мелкой зарубкой на высоте моего пояса. Я ткнул в зарубку остриём, вытащил комок грязи и увидел отверстие от крепления фонаря.

— Тойн, тут лестница.

— Вижу верх.

— Широкая. Здесь ходили.

Старик помолчал, потом велел поставить свет на край и поднять голову. Его лицо в люке заслонило половину тусклого прямоугольника. Он смотрел вниз, поджав губы, и я ждал, что сейчас последует запрет. Вместо этого Тойн спросил, нет ли на ступенях следов.

В нижней части лестницы лежала ровная серая полоса. Ближе ко мне её размыло водой; дальше она оставалась сухой. На ней отчётливо виднелся след подошвы, узкий, с выщербленным краем каблука. Дальше темнели ещё несколько отпечатков, уходивших к повороту.

— Кто-то спускался, — ответил я.

— Давно?

— Не знаю. Здесь сухо, вода до следов не дошла.

Тойн достал из сумы небольшой осколок разломного стекла, обёрнутый проволокой, и спустил его ко мне на шнуре. Я закрепил осколок на дужке фонаря. Простейший светоч требовал немного, если не пытаться осветить им всё подземелье. В первое лето я держал такой свет неверно: толстая неровная петля нагревала пальцы, а середина едва тлела. Сейчас я вывел её на проволоке, свёл края и поправил короткий загиб возле самого стекла.

Свет вытянулся вдоль лестницы. Дальний поворот выступил из темноты, за ним блеснула поверхность воды — низко, у пола. Выше воды стояла дверь. У двери было окно, забранное каменной решёткой, а рядом ещё одно, узкое, с отбитым нижним углом.

Я наклонился дальше, упершись плечом в перило. Тойн натянул страховку, заставив меня остановиться. Я привязал к дужке фонаря шнур, на котором Тойн спускал стекло, и опустил свет ниже, вдоль перила. Он качнулся у изгиба, и свет прошёл по стене вдоль целого ряда окон.

За лестницей лежала улица.

У самого её края тянулся водосток; в нём и блестела вода, которую я увидел первой. Посередине под грязью угадывались выпуклые камни мостовой. Дверь находилась под низким навесом, дальше из стены торчал обломок вывесочного крюка. По противоположной стороне шли ступеньки к другому входу. Я видел столько, сколько позволял маленький светоч, но улица продолжалась в обе стороны, уходя за пределы освещённого.

Сверху доносились шаги людей по настилам. Хозяин велел нести соль к телеге, кто-то потребовал открыть ворота пошире. Между мной и этими голосами помещался подвал, каменная перекладина и целый ряд чужих окон, о которых наверху никто не говорил.

Я смотрел на дорогу и пытался совместить её с привычной улицей. Наш спуск пришёлся к основанию речной стены. Канал уходил вправо к воде; старые дома стояли вдоль другого направления, прямо под толщей насыпи. Видимый ряд окон тянулся дальше места, где наверху кончался городской выступ. Если я правильно держал в голове поворот лестницы, дорога проходила под стеной насквозь.

— Свет гаси, — сказал Тойн.

— Ещё немного. Тут…

— Я вижу, что тут. Плечо убери с перила, камень треснул.

Трещину я заметил только после его слов. Она тянулась от моей ладони к основанию, узкая и свежая, с белой пылью по краю. Я отстранился от перила и подтянул фонарь обратно на площадку. Светоч погас, и окна исчезли сразу, оставив в глазах зелёные пятна.

Сначала я передал Тойну фонарь и иглу, затем выбрался сам, цепляясь за скобы и его руку. Мира ждала у люка, но теперь молчала, внимательно разглядывая моё лицо. У меня дрожали руки; хотелось немедленно достать бумагу, нарисовать всё, пока не перепутались направления, и снова полезть вниз с большим фонарём. Остатка сил хватило бы ещё на один взгляд. Но сил ещё раз выбраться по мокрым скобам могло уже не хватить.

Тойн велел работникам накрыть шахту решёткой. Когда я открыл рот, он вернул мне иглу.

— Завтра будет там же.

— А если тот, кто здесь ходит, уйдёт до завтра?

— Мы сейчас потеряем тебя со ступеньки. Сначала колено покажешь.

Хозяин подвала наконец обратил внимание, что речь идёт о чём-то помимо воды. При слове «улица» он недоверчиво засмеялся, потом присел у решётки и попросил объяснить. Тойн выяснил, кто держал подвал до него, и получил длинный рассказ про покойного дядю, спорную долю и городского писца. Выслушав, старик попросил оставить ключ до утра. Хозяин согласился лишь после того, как Тойн предложил включить проверку нижнего хода в ту же плату.

Во дворе солнце стояло уже над крышами красилен. На стене сушились рогожи; снег под телегой почернел и вытекал тонким ручьём к реке. Грузчик, которого мы сняли с ящика, сидел у колеса и держал на плече нагретый кирпич, завёрнутый в мешковину. Он спросил, починили ли мы его стойку насовсем.

— Подпорку не снимай, — сказал Тойн. — Завтра плотника позовёшь.

Я достал из сумки огрызок воска и на чистой стороне доски начертил поворот лестницы. Тойн присел рядом, поправил направление к реке. Мы спорили о расстоянии до стены, пока Мира держала доску, уперев её себе в живот. После поправки ряд домов всё равно уходил за внешнюю кладку.

У старика на переносице остался след от линз; он снял их, протёр сухим местом рукава и ещё раз посмотрел на рисунок.

— Одному там делать нечего, — сказал он. — В старых ходах всё масло сожжёшь, пока выход ищешь. Начнёшь светить своей силой — потом по лестнице не выберешься.

— Ты там бывал?

— В таком — нет. В подвалах бывал. Хватило.

Он поднялся, опираясь ладонью о край телеги, и поморщился: колени после воды сгибались плохо. До мастерской нам предстояло добираться медленно, с передышками на подъёме. Я подхватил тяжёлую суму и отдал Мире фонарь, который она тут же прикрыла полой куртки от ветра.

— Там правда дома? — спросила она, когда хозяин скрылся в подвале.

— Двери и окна. Я видел кусок улицы.

— И люди?

— След человека видел. Самого пока нет.

Мира поглядела на свои мокрые сапоги, потом на доску, где рядом с поворотом я успел нарисовать окно с отбитым углом.

— Когда посмотришь, где можно ходить, меня возьмёшь?

Я задержал ответ, и она сразу подняла глаза.

— Только не говори «потом». Скажи, что надо.

— Найти человека, который знает дорогу. Проверить лестницу. И тебе нужны сухие сапоги.

— Сапоги я высушу.

Она сказала это так уверенно, что я улыбнулся, хотя колено всё ещё ныло и от мокрой одежды начинало знобить. Тойн посмотрел на нас, перехватил доску под мышку и напомнил, что в мастерской есть печь. Мира тут же зашагала впереди, выбирая места, где снег ещё не успели растоптать.

У поворота я остановился и оглянулся на речную стену. От соляного подвала до угловой кладки было совсем близко. Наверху за ней оставались серый берег и зимняя вода, а внизу продолжалась улица с окнами.

Я догнал сестру, взял у неё фонарь и спросил Тойна, кто в нижнем городе водит людей по старым ходам.

Глава 2. Тот, кто знает дорогу

Сава попросил показать, как я спускаюсь по лестнице.

Мы стояли во дворе нижней бани, куда Тойн привёл меня следующим утром. Из приоткрытой двери валил пар; банщик выталкивал наружу бочку, мешавшую занести дрова, и требовал, чтобы мы договаривались где-нибудь ещё. Сава сидел на перевёрнутом корыте и пришивал к рукаву кожаную накладку. Услышав про улицу под соляным подвалом, он спрятал иголку в ворот и первым делом посмотрел на моё колено.

— Тут три ступени, — сказал он. — Пройди вниз. Потом обратно.

— Ты лекарь?

— Тебя наверх тащить мне.

Он был примерно моего возраста, с короткими светлыми волосами, неровно подрезанными над ушами. Под подбородком белел старый след от ожога, и ворот куртки с этой стороны был обшит мягкой тканью. Штаны на коленях лоснились от въевшейся глины. Одну подошву он выставил к жару из дверей, пока другая нога удерживала корыто от качания.

Я спустился. На последней ступеньке боль кольнула под чашечкой, пришлось придержаться за косяк. Вчера Тойн долго щупал ногу, не обращая внимания на мои объяснения, потом велел держать её в тепле. За ночь припухлость спала, но быстро сгибать колено всё ещё не хотелось.

Обратно я поднялся медленнее. Сава следил без улыбки; когда я остановился рядом, он убрал ногу от дверей и принялся сматывать нитку.

— До поперечной галереи дойдёшь. Дальше сегодня не поведу.

— А сколько там идти?

— Если всё на месте, меньше часа. За той галереей подъём к бане. Выйдем здесь, по широкой лестнице, обратно через вашу шахту лезть не придётся.

Тойн кивнул на бочку, которую банщик уже переваливал через порог. Мы с Савой подхватили её с двух сторон и откатили под навес. Внутри что-то плеснуло; на сапог мне попала тёплая мыльная вода. Банщик немедленно велел поставить бочку на два кирпича, иначе днище опять сгниёт, а Сава сообщил, что за кирпичами пойдёт сам хозяин. Сказал он это настолько привычно, что спорить с ним не стали.

— Откуда ты его знаешь? — спросил я Тойна, пока Сава возвращал корыто на место.

— Искал обвод под красильней. Он провёл. Потом вывел, хотя я ему весь путь объяснял, что мы идём не туда.

— Вы и сейчас так делаете, — отозвался Сава.

— Сейчас я старше.

Сава наконец улыбнулся, выдернул из ворота иголку и убрал её в жестяную коробочку. На дне вместе с нитками лежали две пуговицы разного размера. Он потряс коробочку возле уха, проверяя, закрыл ли крышку, и только после этого протянул руку.

— Сава.

— Алекс.

— Знаю. Вы вчера у воротка работали? Там мой дядька до полудня торчал с плечом под стойкой. Вечером еле ложку поднял.

Грузчик с нагретым кирпичом вспомнился сразу. Я спросил про плечо, и Сава ответил, что сегодня дядька уже собирался идти разгружать барку. Жена спрятала его сапоги; теперь он сидел дома и ругался из окна.

За провод Сава запросил четыре медяка: половину сейчас, половину после выхода. Копать завалы, вытаскивать находки и лезть в затопленные комнаты за эти деньги он не собирался. Если прикажет остановиться, я останавливаюсь. Если скажет уходить, спорим уже наверху.

— А если я увижу, что у тебя под ногой работает контур?

Он посмотрел на мою скатку, потом на Тойна.

— Тогда тоже останавливаемся. Только не хватай меня за ворот без предупреждения.

Медяки у меня были из вчерашней платы за водосброс. Я отсчитал два, а Сава ещё раз взглянул на колено и вернул один.

— Этот после галереи. Если придётся повернуть раньше, возьму только за спуск.

Тойн купил у банщика кувшин горячей воды, перелил её в обёрнутую войлоком флягу и сунул мне в суму. До полудня он собирался работать в соляном подвале: временную распорку надо было заменить, а крепление воротка отдать плотнику. Миру мы оставили ждать в соляном подвале, где уже работали плотники. До нашего спуска Тойн должен был вернуться к ней. С собой Мира взяла вчерашнюю доску с рисунком лестницы. Утром она напомнила мне про проводника прежде, чем я успел обуться.

Сава сходил в баню за своим снаряжением. Вернулся с узким фонарём в железной клетке и коротким шестом; за плечом висел свёрток верёвки, примотанный к плоской сумке. Шест был отполирован ладонями посередине, а у нижнего конца имел железный крюк.

На мой фонарь он потратил больше времени, чем на иглу и отвёртку. Проверил защёлку, открыл нижнюю заслонку и спросил, сколько масла внутри. Потом велел зажечь его ещё во дворе.

— Под землёй доставать огниво неудобно. Особенно когда второй фонарь уже погас.

— У меня есть светоч.

— А масло всё равно налей.

Я достал жестянку. Тойн отвернулся к банщику, но по тому, как он втянул щёки, было понятно: слышал.

До соляного подвала шли мимо ещё закрытых красилен. Над канавами лежала тонкая корка льда, прогнувшаяся там, где под ней убыла вода. Сава обходил эти места по краю, не прерывая разговора с Тойном. Он спрашивал о вчерашнем затворе: насколько подняли плиту, куда ушла вода, оставалось ли что-нибудь в пазах. Узнав про железную распорку, попросил показать её до нашего спуска.

Во дворе подвала уже пилили брус. Хозяин встретил нас с чашкой в руке и объявил, что ничего не высохло, хотя деньги взяты полностью. Тойн взял у него чашку, поставил на подоконник и предложил сперва достать мокрые мешки из-под навеса. Пока хозяин придумывал ответ, мы прошли внутрь.

Мира сидела на верхней ступеньке и придерживала доску обеими коленями. Рядом лежал уголь, которым она обвела мои восковые линии. Сава присел перед рисунком; сестра тут же подняла доску повыше, чтобы ему не пришлось крутить головой.

— Это окно, — объяснила она. — У него угол отбит. А тут Алекс не знает, сколько шагов.

— До окна знаю.

— Ты сказал «наверное».

Сава провёл пальцем над рисунком, не касаясь угля.

— У окна решётка в три просвета?

Я кивнул. Он перевёл взгляд на шахту и потёр ладонью подбородок.

— Значит, вы к сушильному ряду вышли. Я там с другой стороны бывал. До вашей лестницы доходил, выше вода стояла.

Мира сразу посмотрела на его сапоги, словно могла разглядеть подошву сквозь кожу. Вчера я рассказал ей про след с выщербленным каблуком, но сейчас спрашивать об этом она не стала.

— Меня сегодня возьмёте?

— Сегодня я сам дорогу проверю, — ответил я. — Потом покажу тебе, где можно ходить.

Она прижала уголь к доске так, что он раскрошился, и стряхнула крошки на ступеньку.

— Я сапоги высушила.

— Вижу.

Сава потянулся к рисунку, но остановил руку, ожидая разрешения. Мира помолчала и развернула доску к нему. Он показал, где должна пройти поперечная галерея, и попросил пока не рисовать её до самого выхода: в этой части он не был с осенней воды.

— Если вернётесь через баню, кто мне скажет? — спросила сестра.

Мы с Тойном переглянулись. Об этом я ещё не подумал.

— Придём сюда, — сказал я. — Вместе. До полудня.

— Если к полудню вас нет, я иду к бане, — добавил Тойн. — Там жду у нижней лестницы. Дальше сами не лезете.

Сава согласился и попросил кусочек угля. Мира отломила ему половину, а вторую оставила себе.

У шахты пришлось подождать, пока плотник уберёт инструмент с края. Тойн спустился первым, проверил распорку и выбрался обратно. Сава опустил фонарь и осмотрел скобы. Тойн подал вчерашнюю страховочную верёвку; Сава привязал её к стойке и пошёл вниз, оставив собственную бухту за плечом. Я дождался, пока он отступит на площадку, и полез следом. Колено мешало на последней скобе, но Сава подставил шест, чтобы я мог опереться ладонью, и не стал тянуть меня за куртку.

Внизу вода тихо шелестела справа, в открытом желобе. На старой лестнице темнели вчерашние брызги. Трещину в периле Сава заметил сам и велел держаться за стену. Первые ступени он проверял концом шеста, прежде чем перенести на них ногу; на третьей под камнем что-то сухо перекатилось.

— По правому краю, — сказал он. — Здесь опора целая.

Я шёл за ним, стараясь ставить сапог в то же место. Сверху Тойн спросил, дошли ли мы до поворота. Ответили вдвоём, и Мира немедленно крикнула, что разобрать ничего нельзя. Сава поднял фонарь над головой, чтобы свет был виден из шахты, и повторил один.

Страховку мы отвязали только внизу, когда за спиной остались скользкие ступени. Тойн вытянул верёвку в подвал; на обратный подъём через шахту мы не рассчитывали. Сава начертил на стене маленькую стрелку в сторону лестницы, потом потрогал на полу серую пыль.

— Мой след, скорее всего. Каблук тогда отколол у красилен.

Он приподнял ногу. На краю каблука белела свежая деревянная вставка, притянутая двумя гвоздями. Я посветил на отпечатки, но Сава уже смотрел дальше, туда, где улица уходила под низкие своды.

Вчера отсюда были видны только окна. Теперь свет лёг на пороги, на каменные бортики у дверей, на канавку, по которой редкие капли стекали к нашему водосбросу. Над одним входом сохранилось углубление от доски с названием лавки. У соседнего к порогу приросла круглая железная чаша; Сава обошёл её, и я увидел в середине отверстие для слива.

— Сапоги мыли?

— Может быть. Я сначала думал, котёл. Дна нет.

Он присел, проверил тряпичную метку в щели между камнями и пошёл дальше. Через несколько шагов мне захотелось оглянуться. Свет из шахты уже не был виден, но сверху всё ещё доносился стук плотницкого молотка. Здесь когда-то открывали двери прямо на мостовую. Сейчас над теми же порогами стояли соль и чужие сапоги.

Дверь с каменной решёткой оказалась приоткрыта на ширину ладони. За ней лежала куча обвалившейся штукатурки, и на белом склоне виднелись тонкие чёрные корни. Я поднял фонарь, пытаясь понять, откуда они пришли. Сава коснулся моего рукава шестом.

— Снаружи смотри. Свод над дверью просел.

На косяке лежала металлическая скоба, согнувшаяся под камнем. Соблазн вытащить её был сильный: внутри ещё теплилась мана. Я даже достал иглу, но, представив тяжесть кладки сверху, убрал её обратно. Сава ничего не сказал; дождался, пока я застегну скатку, и показал вдоль улицы.

В конце ряда стояли две высокие створки, широко разведённые к стенам. За ними свет нашего фонаря достигал противоположной двери и обрывался. Сава остановился ещё до порога, опустил шест и поводил крюком по пазу в полу. Из щели вышла мокрая пыль.

— Здесь раньше текло, — сказал он. — По щиколотку. Приходилось по бортику идти.

Сейчас пол был сухим, только у левой стены блестела полоска воды. Под створкой виднелся старый обломок кирпича, застрявший в направляющей. Сава надавил на него шестом, проверяя, держит ли он дверь, и кирпич не сдвинулся.

Я попросил поднести свет к правому косяку. От пола вверх шла серебряная жилка, местами обнажённая, местами скрытая под каменной облицовкой. Её верхняя часть не отзывалась. Внизу, возле мокрого паза, чувствовалось слабое движение, но проследить его за стену я не мог.

— Работает? — спросил Сава.

— Внизу что-то осталось. Сейчас створки не тянет.

— Мы тут быстро пройдём. Поперёк зала и вправо, там подъём к бане.

За воротами открылся небольшой зал с двумя квадратными столбами. На дальней стороне были такие же створки, но почти сомкнутые; между ними оставался проход для одного человека. Справа вдоль стены тянулся узкий каменный уступ, слева чернел боковой ход. Сава показал на железную цепь возле дальних ворот.

— Если прижмёт створку, эта открывает. Я с той стороны её двигал.

Я посмотрел на широкие плиты пола. Между ними поблёскивала вода, уходившая под стену. Когда Сава ступил за порог, по нижней жилке пробежал короткий толчок. Я задержал его за рукав, прежде чем он сделал следующий шаг.

— Постой.

Сава остановился, не поворачиваясь. Фонарь в его руке качнулся; тень столба легла на боковой ход и медленно поползла обратно.

В мокром пазу тихо щёлкнуло. Кирпич под створкой раскололся, и я успел шагнуть вперёд, пока тяжёлый край проходил у меня за спиной. Воздух толкнул в затылок, железо ударило о железо. Дальняя щель тоже закрылась; за створками с дребезгом пробежала цепь.

— Назад нельзя, — сказал Сава, хотя я уже упёрся ладонью в сомкнутый стык. — К столбу. Правому.

Из бокового хода слева выкатилось низкое железное основание. Над ним поднялась рама с поперечной перекладиной, а на перекладине медленно разошлись два захвата. Механизм был мне по грудь. Внутри основания горел тусклый зелёный огонь; колёса перемалывали песок с таким звуком, что я сперва принял их за цепь, волочащуюся по полу.

Сава оттолкнул меня к столбу, и один захват ударил туда, где только что был мой живот. Я согнулся раньше, чем успел подумать. Железо чиркнуло по куртке, дёрнуло за полу и с треском вырвало край. Второй захват прошёл выше, соскребая с колонны известь.

Мы оказались по разные стороны столба. Сава держал шест поперёк груди, концом вниз; фонарь он поставил в углубление у стены ещё на первом шаге. Я свой продолжал сжимать в руке и никак не мог сообразить, куда его деть.

— Поставь! — крикнул Сава. — Масло разольёшь!

Фонарь стукнул о пол за столбом. Механизм подался вперёд, и между захватами показалась короткая пластина с круглым отверстием. По краю отверстия шёл ток, тонкий по сравнению с тем, что питал колёса. Я потянулся к нему зрением и едва успел убрать голову: рама повернулась, ударила о камень и выбила щепку из Савиного шеста.

— Он всегда тут?

— В нише стоял! Я думал, сломан!

Сава перехватил шест ближе к железному концу. Механизм попятился на ширину колеса, развёл захваты и снова пошёл к столбу. Теперь я видел на полу две утопленные полосы. Колёса держались за них, а в месте пересечения рама могла поворачиваться. От этого поворота нас пока закрывал камень.

— К цепи можешь? — спросил я.

— По правой стене. Он туда успеет.

До цепи оставалось шесть или семь шагов по открытому месту. Каменный уступ вдоль стены был слишком узким, чтобы разминуться на нём с железной рукой. Сава поднял шест, будто хотел ткнуть механизм в основание, но тот сразу развернул перекладину к нему.

В моём кармане лежала игла Тойна. Я достал её, упёр локоть в столб и попробовал достать до токов за круглой пластиной. Получилось только коснуться внешнего края. Основной поток там был слишком плотным: при первом усилии кисть свело, и рама даже не замедлилась.

Сава ударил шестом по одному захвату, отводя его от моей руки. Дерево прогнулось. Я отдёрнул иглу, чувствуя, сколько успел потратить за одну бесполезную попытку.

— Не держи его! — выдохнул Сава. — Отойди!

Мы обогнули столб одновременно. Механизм двинулся за нами и остановился перед поперечным швом в полу. Один захват достал до камня с нашей стороны, другой упёрся в собственную раму. Колёса заскрежетали, выбирая поворот.

Этой задержки хватило, чтобы разглядеть круглое отверстие ещё раз. Внутри поворачивались тонкие пластинки; перед каждым движением рамы они посылали слабый веер маны к нашим лицам и рукам. Веер возвращался, перекладина дёргалась, затем следовал удар. Всё тяжёлое происходило уже после короткой вспышки.

— Я попробую помешать ему смотреть, — сказал я. — Когда скажу, иди к цепи.

— Сколько у меня будет?

— Пока не знаю.

Сава выругался, прижал шест коленом и свободной рукой стянул с плеча верёвку.

— Тогда сперва здесь попробуй. Я в середине не останусь.

Он закрепил конец верёвки вокруг столба, отмерил длину шеста и следующей петлёй прихватил железный крюк. Оставшуюся бухту заткнул под ремень сумки: в проходе под ногами она бы мешала. Теперь захваченный шест должен был удержать механизм возле столба, пока верёвка выдерживает натяжение.

Механизм снова повернул к нам отверстие. Я не стал лезть внутрь, к приводу; дождался слабого веера и провёл поперёк него узкую полосу собственной маны, почти касаясь иглой края пластины. Пластинки внутри разошлись. Захват пошёл мимо моего плеча и ударил в столб ниже прежнего следа.

Но основание продолжало ехать. Сава едва успел шагнуть в сторону, выставив шест. Железные пальцы сомкнулись на дереве, рама потянула его к себе. Верёвка натянулась вокруг столба, и переднее колесо приподнялось над направляющей.

От удара по камню у меня заложило ухо. Игла соскользнула, и тонкий веер снова прошёл по залу. Механизм развернулся прямо к Саве. Тот выпустил шест, оттолкнул меня за столб и пригнулся; захват вынесся над нашими головами, круша край кладки.

Я сидел на корточках, придерживая больное колено. На зубах скрипел песок. Сава привалился плечом к столбу рядом со мной. Обломок штукатурки рассёк ему щёку, и по царапине медленно сочилась кровь.

— Ты же сказал, что ослепишь его.

— Я ослепил. Только он уже замахнулся и всё равно ударил.

— Попробуй до того, как замахнётся. А мне крикни, когда можно бежать.

— Попробую.

Сава посмотрел на цепь у дальних ворот. За столбом скрипела натянутая верёвка: механизм пятился к середине зала, сжимая в захвате наш шест. Дерево трещало возле железного крюка.

Через зал шёл слабый ток, питавший круглую пластину. Он выходил из стены справа, спускался по обнажённому участку жилки и уходил в напольную направляющую. Когда механизм поворачивал раму, по этой жилке пробегала та же короткая вспышка. Под камнем на стене был скол, как раз на высоте моей руки.

— Оттуда попробую, — сказал я, показывая Саве скол. — Дольше удержу.

— До стены дойти надо.

— Пока он тянет шест.

Сава выглянул, сразу убрал голову и дёрнул меня за рукав. Мы перебрались к правой стороне столба; у основания лежал мой фонарь. Я подхватил его, поставил на уступ, затем просунул руку к сколу. До жилки не хватало длины иглы. Пришлось выйти из-за камня ещё на полшага и встать боком, почти вжавшись в стену.

Здесь было слышно, как металл трёт натянутую верёвку. Одна прядь лопнула с сухим щелчком. Сава уже подобрал свой фонарь и стоял рядом со мной, согнувшись для рывка.

Я нашёл ток круглой пластины. Сначала подцепил его слишком широко; по пальцам пошла отдача, а возле паза в полу вспыхнуло зелёное. В тот же миг колёса перестали тянуть шест и начали разворачивать основание к нам.

Пришлось отпустить и заново искать нужную жилку среди соседних. Сава ждал возле стены, держа нож наготове. Свободные витки под ремнём его сумки зацепились друг за друга; он расправил их, чтобы верёвка разматывалась при беге.

Второй раз я коснулся только короткого ответвления. Локоть опирался на уступ, игла лежала вдоль указательного пальца. Я отводил приходящий импульс в пустой обломок серебра над сколом, понемногу уменьшая ширину полосы, пока соседний поток не перестал дрожать. Круглая пластина замерла, повернувшись к пустому месту возле столба.

— Теперь.

Сава побежал вдоль стены. Механизм дёрнулся на звук шагов или на движение — я не понял, — но перекладина ударила туда, где мы стояли раньше. Верёвка удержала раму на полпути. Отдалённо, за шумом колёс, звякнула цепь.

Пальцы начали неметь. Ток пытался вернуться в прежнее русло при каждом толчке, и мне приходилось подхватывать его снова, сохраняя узкий зазор. Удержать всю линию я бы не смог и на несколько вдохов; здесь сила уходила только на маленькую развилку, однако рука дрожала всё заметнее.

— Пошла! — крикнул Сава.

Между дальними створками появилась щель. Он тянул цепь обеими руками; фонарь у его ног освещал только сапоги и нижний край двери. Цепь шла вдоль косяка сквозь отверстие в кладке: до неё можно было дотянуться с обеих сторон ворот. Над цепью торчал железный зуб. Я успел увидеть, как Сава накидывает на него звено, потом коротко дёргает, проверяя, держит ли.

Шест сломался.

Обломок с крюком остался в захвате, верёвку протащило между пальцами и рамою. Механизм подался к нам ещё на полколеса. Я поднял голову, потерял на миг развилку и почувствовал, как иглу прижало к серебру.

— Беги! — Сава уже был в открывшейся щели.

Я отпустил ток и рванул к нему, прихватив фонарь с уступа. Колено подвело на втором шаге. Нога согнулась раньше, чем я перенёс вес, и ладонь ударилась о стену. Сзади скрипнуло железо: механизм снова повернул пластину ко мне. Верёвка у столба лопнула, перетёртая об угол; освобождённая рама рванулась следом.

Сава толкнул свой фонарь за порог и выскочил из щели. Схватив меня за ремень сумы, он потащил меня последние два шага. У его плеча мелькнул широкий захват. Я попытался прикрыть нас малым щитом, но он распался под ударом; хватило лишь отвести железный край к косяку. По стене прошла длинная свежая борозда.

Мы втиснулись в проход боком. Сава вытолкнул меня за порог, а сам повернулся к цепи. Верёвка всё ещё связывала обломок шеста в захвате с остатком бухты под Савиным ремнём. Последний виток натянулся и дёрнул его обратно в зал. Сава полоснул ножом по натянутой верёвке возле своего колена и через проём сбросил цепь с зуба.

Створки начали сходиться. Железная рука сунулась между ними и заскребла по камню у наших ног. Створки зажали перекладину; колёса с той стороны взвыли, и механизм отъехал назад, выдёргивая захват. Часть верёвки осталась с механизмом; отрезанный конец стегнул меня по сапогу и исчез в сужавшейся щели.

Сава навалился плечом на одну створку, помогая ей закрыться. Я поднял с пола его фонарь, который он успел протолкнуть раньше нас, и отступил к стене. Последний удар пришёлся уже с другой стороны. Со шва посыпалась пыль, но створки остались на месте.

Некоторое время мы стояли, глядя на этот шов. За дверью скребли колёса, потом звук начал удаляться. Сава держал нож, опустив руку вдоль ноги; на лезвии висел длинный пеньковый волосок. Мне хотелось сесть немедленно, и я прислонился к стене, сползая по ней до пола.

— Здесь можно? — спросил я уже сидя.

Сава посмотрел на меня, на стену над моей головой, затем убрал нож.

— Можно. Ты хоть спросил.

У меня вырвался смешок, от которого заболел бок. Сава тоже засмеялся, но почти сразу зашипел и приложил рукав к щеке. Мы сидели возле двух фонарей, слушая, как за створками что-то мелко потрескивает. На правом рукаве моей куртки висел лоскут ткани, а игла Тойна всё ещё была зажата в пальцах. Я разжал руку и долго смотрел на отпечаток костяной рукояти.

Сава первым встал и сходил к повороту. Там он подержал фонарь у пола, затем поднял выше головы. Вернувшись, сказал, что подъём свободен: сквозняк идёт от банной лестницы, на верхних ступенях слышно, как передвигают дрова. До выхода оставалось недалеко. Он мог принести помощь, если я не встану.

— Встану. Дай отдышаться.

— Я и даю.

Он сел напротив и принялся разбирать остаток верёвки. Я достал флягу Тойна. Вода ещё была тёплой, и от первого глотка рот перестал казаться набитым пылью. Сава принял флягу обеими руками, отпил, потом намочил угол платка и осторожно провёл по щеке.

Царапина оказалась неглубокой, хотя крови натекло много. Под рваным рукавом у меня наливался синяк, кожа оставалась целой. Колено саднило так же, как на лестнице утром; я согнул его несколько раз, пока Сава пересчитывал уцелевшие витки верёвки.

— Твой шест, — сказал я. — Сколько он стоил?

— Дерево найду. Крюк жалко.

Он положил обрезок на пол и потянул за разные пряди, проверяя, где пеньку перетёрло. Длинного конца хватало только на несколько шагов. Страховаться такой верёвкой было уже нечем.

— Я здесь ходил, — сказал Сава, не поднимая глаз. — Те створки всегда стояли открытые. В нише лежало железо, мокрое до середины. Я его шестом трогал.

— Воду вчера спустили.

— И оно от этого ожило? — Сава поднял голову, перестав разбирать верёвку.

— Может быть. У входа нижняя жилка работала. Я решил, что до створок не доходит.

— Надо было обратно уходить, когда ты за рукав взял.

Я покачал головой. Дверь тогда уже сдвинулась, но спорить о доле секунды не хотелось. Мы оба посмотрели на створки. Они стояли тихо, и узкая полоска пыли под ними больше не шевелилась.

— Сегодня этим путём не возвращаемся, — сказал Сава. — Через баню выйдем. Потом я покажу Тойну, где закрыть спуск, чтоб никто по твоей лестнице сюда не полез.

Я попросил у Савы уголь, который утром дала ему Мира. Он достал обломок из кармана и передал мне. На стене рядом со створками я нарисовал раму с двумя захватами, ниже — перечёркнутую стрелку. Сава добавил ещё одну метку, знакомую ему и тем, кто ходил под красильнями.

Рядом в стене виднелся широкий тёмный прямоугольник. До сих пор я принимал его за заложенную дверь. Сава, складывая верёвку, всё время поглядывал туда и наконец подвинул фонарь ближе.

— Вот ради этого я сюда возвращался.

Внутри каменной рамы не было кладочных швов. Поверхность казалась тусклой, чуть выпуклой, и свет на ней держался странно: пламя отражалось у самого края, хотя фонарь стоял посередине. Сава провёл пальцем вдоль нижней перекладины. Там лежали старые обломки мела, тонкая палочка и полоска ткани с узелком.

— Твои?

— Мои. Руками пробовал, железом пробовал. Нагревал. От нагрева только копоть остаётся.

Я наклонился ближе, сохраняя расстояние до поверхности. Сава сразу отодвинул фонарь, чтобы не мешать смотреть, и замер с ним в руке. На его лице было такое ожидание, что захотелось заранее сказать: я ничего не обещал.

В раме двигались потоки. Они уходили в глубину там, где должна была лежать сплошная плита, и возвращались сбоку, не соприкасаясь друг с другом. Я видел часть рисунка, но не мог собрать её с соседней. Когда переводил взгляд на другой край, прежнее соединение терялось. Сил на пробу у меня почти не осталось; я убрал иглу в скатку, чтобы не потянуться ею по привычке.

— Здесь есть ход, — сказал я. — Только я не понимаю, как он устроен.

Сава поставил фонарь так резко, что пламя метнулось к стеклу.

— Ты тоже видишь?

— Потоки. Самого хода не вижу.

Он провёл ладонью по коротким волосам, потом сел возле своей верёвки и некоторое время молчал. За поворотом слабо стукнуло: наверху действительно таскали дрова. Через щель у пола тянуло тёплым воздухом с запахом золы.

— Осенью здесь свет был, — заговорил Сава. — С той стороны. Я шёл из бани, фонарь даже не успел поднять, а тут на полу лежит полоса. Белая. В ней пыль кружится. Подошёл — уже ничего.

Он показал место у носка моего сапога. На полу не было заметно ни ожога, ни царапины, и я не стал спрашивать, уверен ли он. Сава сам посмотрел на пол, потёр пальцем одну из светлых плит.

— Подумал, кто-то другой фонарь принёс. Обошёл всё вокруг, простучал стену. Там толщина такая, что комнату за ней не упрячешь. Потом ещё раз видел, короче. Я тогда стоял ближе. Изнутри ветер пошёл, и пахло…

Он поморщился, подыскивая слово.

— Не баней. Мокрыми листьями, что ли. Здесь таких нет.

— Ты кому-нибудь показывал?

— Людей водил. Один два часа по стене колотил, потом сказал, я его обманул. Другой велел оставить его одного. Вернулся наверх и рассказал банщику, что всё исследовал. Я после него три дня масло с пола оттирал.

Сава привязал полоску ткани к палочке и поднёс к раме, держа фонарь в стороне. Ткань висела неподвижно. Он подождал ещё немного, затем положил палочку обратно на камень.

— Я хочу туда пройти, — сказал он. — Дорогу до этой двери знаю на ощупь. Могу без света привести, если на лестнице за рукав держать. А дальше никак.

Он посмотрел на меня, и я снова почувствовал эту неловкую тяжесть ожидания. У ворот мне удалось испортить одно короткое действие знакомым приёмом. Здесь я пока не понимал даже, какой край рисунка считать началом.

— Сегодня я тебе её не открою.

— Сегодня я тебя и просить не стану. Ты флягу двумя руками держишь.

Флягу я действительно держал обеими. Опустил её на пол, и Сава тут же накрыл крышкой, чтобы вода не остывала.

— А потом? Посмотришь ещё?

Я посмотрел на раму. За стеной могла быть другая часть старого города, щель между слоями или что-то, для чего у меня ещё не было названия. Сава ждал ответа, сидя на обрезке своей испорченной верёвки. На щеке у него подсохла кровь.

— Посмотрю. Только вместе с Тойном. И сначала надо разобраться с воротами.

— Через баню к двери безопаснее. Там обыкновенная лестница. В зал можно вообще не заходить.

— Тогда покажешь этот путь.

Он кивнул и начал собираться. Я достал оставшиеся медяки, положил на камень возле его сумки. Сава пересчитал их большим пальцем, отделил один и подвинул обратно.

— За такой провод полной платы не беру.

— Зато вывел.

— За верёвку отдельно не возьму.

— Я про верёвку не говорил.

Он посмотрел на меня с подозрением, потом спрятал деньги. Когда я попытался встать, сразу подал руку. Ладонь у него была в верёвочных рубцах и ещё влажная от фляги. Первые шаги я сделал, опираясь на его плечо; к повороту колено разошлось, и дальше мы шли рядом.

Лестница к бане начиналась за низкой аркой. На стенах здесь чернела сажа, а под потолком проходила труба, обёрнутая истлевшей тканью. Сава показал боковую дверцу, через которую банщик чистил дымовой ход, и велел держаться левее: возле трубы капало, ступени скользили.

Наверху он постучал рукояткой ножа в деревянную крышку. Нам ответили стуком, затем крышка поднялась, и в глаза ударил дневной свет из окна дровяного сарая. На краю сидел банщик с охапкой поленьев на коленях.

— Рано вы, — сказал он, потом увидел рукав и Савину щёку. — Опять?

— Дверь закрылась.

— Каждый раз у тебя дверь виновата. Вставай на чистое, всю стружку втопчешь.

Сава вылез, помог мне и только после этого забрал фонари. Банщик посмотрел на обрезок верёвки, перестал ворчать и подвинул ногой скамью. Я сел возле окна, пока Сава объяснял, почему теперь нельзя пускать людей через поперечный зал. Говорил он коротко, перечисляя повороты; банщик несколько раз переспросил и наконец сходил за дощечкой, чтобы повесить предупреждение у лестницы.

Из открытой двери было видно корыто, на котором утром сидел Сава. На его дне уже лежал снег, осыпавшийся с навеса. Я смотрел на него и всё никак не мог привыкнуть к тому, что мы снова во дворе, где люди спорят из-за дров и не знают о захватах за каменной стеной.

— В соляной дойдёшь? — спросил Сава.

Я поднялся со скамьи. Саве пришлось нести мою суму: стоило повесить её на плечо, колено начинало подламываться. Мы вышли через двор, и Сава придержал калитку, пока мимо проходила женщина с двумя пустыми вёдрами. Она велела ему вечером забрать из бани свою рубаху, иначе отдаст тряпичнику. Он пообещал и тут же спросил, не осталось ли у неё крепкого полотна на рукав.

До подвала добрались раньше полудня. Мира увидела нас из дверей, сбежала на две ступеньки и остановилась, разглядывая рваную куртку. Тойн поднял голову от новой распорки, посмотрел на Саву, потом на меня.

— Садись, — сказал он. — На этот раз рассказывать будешь сидя.

Сава поставил обе сумы возле скамьи. Мира принесла доску и уголь, но рисовать не дала, пока я не показал ей руку. Синяк её не убедил; она отогнула ткань выше, проверила сама и только тогда села рядом.

Мы нанесли на доску зал, оба столба и цепь у дальней створки. Тойн заставил меня нарисовать, где я стоял и до какой жилки мог дотянуться. На вопрос, почему не ушёл после первого толчка, я ответил так же, как Саве: не понял, что створка уже движется. Старик потёр переносицу и велел в следующий раз считать живой любую часть ворот, пока не проверены остальные.

Мира слушала молча. Когда Сава показал обход от бани к тёмной двери, она взяла уголь и обвела лестницу.

— Здесь мне можно будет?

— Эту часть сначала пройдём с Тойном, — сказал я. — Там сухо. Если всё цело, пойдём вместе.

Она посмотрела на старика, дожидаясь его кивка, и подвинулась, освобождая Саве место на скамье. Он сел осторожно, придерживая царапину на щеке. В суме Миры нашлась лепёшка, завёрнутая в платок; сестра разломила её на три части, причём Саве досталась середина.

Пока мы ели, Тойн перебирал обрезанную верёвку. На повреждённом участке он развёл пряди, показал мне перетёртые волокна и отложил короткий конец отдельно. Сава придвинулся посмотреть. Они заговорили о крюке, который можно было сделать разъёмным, чтобы в следующий раз бросить одно железо и сохранить верёвку.

Я достал иглу, вытер рукоять чистым краем платка и положил возле Тойновой руки. Старик проверил остриё ногтем, вернул инструмент мне и попросил подержать конец верёвки. Сава держал другой. Мира перегнулась через наши руки и дописала возле обходной лестницы своё имя, оставив рядом место для даты.