Книга 1. О людях и демонах

ПРЕДИСЛОВИЕ

С детства меня учили, что мы живем в мире хищников и добычи. Сильные поедают слабых, а когда умирают сами, их плоть и кровь становится пищей для низших организмов. Таким образом все в мире взаимосвязано и циклично.

Но люди ломают систему. Мы всегда были «добычей» — слабыми, всего лишь пищей для хищников. И поэтому природа дала нам шанс стать с ними наравне. Люди были умнее и сообразительнее, хищники же полагались на инстинкты и грубую силу. Несмотря на звериную мощь, люди все равно их превосходили.

Так мне рассказывала мама. Что сила — это не всегда преимущество. Что слабость— это вовсе не плохо. Что можно выиграть войну, проиграв бой. Она учила меня не сдаваться. Поэтому ли я решила посвятить свою жизнь борьбе с «хищниками»? Не знаю...

Когда я впервые переступила порог Университета, я просто хотела очистить этот прогнивший мир от скверны и творить благое дело.

Потому что наши враги — это зло. И с ним нужно кому-то бороться.

Однако в тот момент, когда чудовище распахнуло свои громадные пасти, а перед моими глазами пронеслась вся жизнь, внутри меня внезапно что-то перевернулось. Не от страха смерти. От того всплеска разумного сознания, отразившегося в горящих глазах дьявола. По ту сторону мира...

Нет. Ни с одной стороны червоточины не было Бога.

ПЕРВЫЙ КУРС. ГЛАВА 1. Тёмный город

Этот город был темным и серым, со множеством узких, переплетающихся улочек и острыми шпилями на башнях. По брусчатой мостовой, мокрой от тумана, гремели колеса автомобилей и копыта лошадей. Редкий лучик солнца пробивался вниз сквозь тучи и густые леса проводов, чтобы тут же оказаться поглощенным сонмом теней.

Все дома были высокими, готическими; даже одинаковые прямоугольные многоэтажки, ютящиеся между церквями и корпусами Университета, внушали если не трепет, то бесконечное уныние. И страх.

Из-за постоянных дождей небо над городом всегда было зеленым, а по тротуарам вился грязно-серый туман. Сквозь влажную пелену благоговейным золотом мерцали шестилучевые кресты многочисленных церквей. Святой свет — признак того, что Бог от нас не отвернулся.

Серый воздух, серые крыши, серые горгульи на кровлях. Бесконечно серый город.

Картакс пронесся мимо, обдав меня вонючим облаком газа. Это был один из тех древних автомобилей, которые больше походили на скругленную жестяную банку с четырьмя крохотными колесами, спрятанными под блестящим зеленым корпусом, и двумя небольшими фарами под лобовым стеклом. На двери машины красовался номер «473».

—Чтоб ты врезался в... — я не договорила, но мысленно пожелала водителю самой «мягкой» дороги. Ненавижу картаксы! От них сплошная вонь и рокот. Почему бы им всем просто не исчезнуть?..

Я покинула смердящую улицу и побрела узкими проходами между домами. Любой иностранец вмиг бы тут заблудился, но я знала этот лабиринт как свои пять пальцев. Кое-где, правда, приходилось протискиваться боком, но зато я не слышала больше раздражающего гула машин.

Пробравшись по мосткам к заднему двору Собора Трижды Единого, я очутилась как раз в десяти шагах от Университета, что подобно пауку раскинул свои сети по всему городу. Это было задумано специально — расположить их друг напротив друга, чтобы студенты, выглянув в окно, могли лицезреть лучезарное сияние шести крестов и, теоретически, возвышаться духом, смирять свою плоть и всецело посвящать неразумные головы учебе.

Два гиганта: Собор — мрачный, островерхий, с кричаще-золотыми крестами на куполах и высокими витражными окнами, с каждого из которых на меня взирал святой, и Университет, расписанный символами от первого до шестого этажей, с коричнево-красной черепичной крышей, множеством башенок и стрельчатыми загородками на окнах, — смотрели на меня со своей высоты.

Как же ничтожны были смертные перед этими двумя незыблемыми силами! Иногда мне казалось, что даже демоны имели больше власти в этом мире, а мы, люди, были просто жалкими букашками... да не покарает меня Господь за такие мысли! Впрочем, ко своему стыду, в Трижды Единого я верила поскольку-постольку, хотя вера являлась одной из незыблемых основ ремесла охотника, коим я и собиралась стать.

Между «собираться» и «стать» — разница колоссальная. Я догадывалась, что поступить на желанный факультет не так-то просто, конкурс на места был огромным, если не сказать космическим. Оно и правильно, сразу отсеивались лишние люди, при этом критерии отбора вот уже несколько столетий оставались загадкой. Мне всегда казалось странным, что поступившие держат зубы на замке, уж я-то всяко донесу до общественности эту важную деталь. Если поступлю, конечно.

Невзирая на погоду, всю площадь перед Университетом заполонили толпы абитуриентов; у входа на каждый факультет уже образовалась своя длиннющая очередь из талантливых чад и их мамаш. Некоторые особо предприимчивые занимали места сразу в нескольких очередях, и из-за этого казалось, что желающих поступить в самый древний и престижный Университет города было в два раза больше.

Я с трудом пробралась через это кишащее море к главной лестнице. Здесь было немного поспокойнее, основная масса подавала документы на более классические факультеты. Дежурящие у столиков преподавали были солидного возраста, никаких тебе практикантов, не тот уровень! Как будто уже сейчас проводили экзамен на профпригодность. Возможно, прочих абитуриентов и ожидал какой-то вступительный тест, но меня больше волновал мой собственный. Я даже вызубрила на всякий случай свод правил охотника.

Я всегда гадала, кто же открывает эти двери в три человеческих роста, и в этот самый момент, стоя перед ними, меня охватил благоговейный ужас. Темные, такие старые, что их древесина превратилась в камень, с надменно сияющим золотым крестом — внезапно они показались едва ли не вратами в Ад.

В паре метров перед ними тянулся к небу шестикрылый серафим с трезубцем в правой руке. Ангел якобы читал псалом, но, как по мне, скорее вопил в агонии — в таком ужасе был раззявлен мраморный рот, а пустые глаза расширены и безумны. Что эта статуя должна была внушать студентам, было совершенно непонятно. В меня она вселяла только тревогу.

Я шагнула к двери и чуть не подпрыгнула, когда из-за мраморного крыла вынырнула фигура в черном. Господи всеблагий! Это оказался всего лишь священник, охраняющий вход на факультет, но выглядел он мрачнее дьявола.

Мужчина покосился на меня с явным пренебрежением. Я собрала всю свою строптивость в кулак и натянула учтивую улыбочку.

—Извините, Вы не подскажете, как пройти к кабинету декана факультета охоты?

Священник пожевал губами, не спеша отвечать. Он выглядел каким-то отстраненным, словно заблудившимся в собственных мыслях. Прямо поверх черной рясы был затянут широкий кожаный пояс с двумя кобурами, а с шеи на живот свисал крест на длинной цепи. Я ожидала, что услышу что-то вроде «Кто ищет, тот найдет», ведь это наверняка было частью экзамена, но охранник безучастно сообщил:

—Направо, затем по главной лестнице, дальше налево по коридору, вторая дверь.

—Спасибо... — проблеяла я и поспешила забежать внутрь.

Это был не просто университет, а Университет, и это становилось ясно сразу же, стоило лишь перешагнуть порог и ступить под высокие, мрачные своды факультета охоты. Здесь все дышало соприкосновением с потусторонним, а каждая картина изображала либо лики святых, либо убийства дьяволов, причем выполненные с пугающей детализацией, будто художник лично принимал в этом участие. Подобные картинки часто встречались в охотничьих книжках, и меня всегда поражала их жестокость. Очертания дьяволов терялись за обилием крестов, трезубцев и орудий пыток.

Старинная мраморная лестница, широкая, как целый зал, вела на второй этаж. Факультет охоты имел всего пять наземных этажей и был совсем не похож на прочие, современно-обустроенные факультеты — вместо обоев и побелки стены покрывала старая дубовая обшивка темных тонов, а высокие окна занавешивали тяжелые бархатные портьеры. Для полного колорита не хватало лишь свечей да привидений, гремящих цепями.

Я дошла до конца коридора и внезапно уткнулась в тупик. Слегка растерявшись, я принялась крутить головой по сторонам, и только тогда заметила круто ведущую наверх деревянную лесенку, возле которой была прибита скромная табличка: «Приемная. Кабинет декана».

Лестница вела в пристройку наподобие флигеля, где уже кучковалась нервная молодежь. Так уж «повезло», что жила я далековато от центра, поэтому родители не пришли меня поддержать, однако в приемной не было ни единого взрослого, да и самих абитуриентов оказалось меньше, чем я ожидала.

Все выглядели зашуганными, никто ни с кем не разговаривал, и лишь когда я вошла в приемную, присутствующие одарили меня косыми взглядами. Я кивнула из вежливости, но никто не ответил. От волнения у меня пересохло в горле; здесь отовсюду веяло охотой — почерневшие от времени гравюры со средневековыми чудищами, кованая люстра невообразимых размеров, в которой вместо лампочек горели накрытые стеклянными колпаками свечи. На стенах — печати, едва заметно мерцающие, стоило кому-то пройти мимо. Эта атмосфера порождала в груди странное волнение. Не страх — нечто большее.

Все стулья оказались уже заняты, поэтому я последовала примеру некоторых ребят и уселась на пол, благо ковры были пушистыми и мягкими. Кто-то поспешно готовился и перечитывал распечатки, но в основном все просто ждали начала экзамена, сжимая в ладонях пачку документов. Я вытащила из сумки свою, но несколько листиков выскользнули из потных пальцев и разлетелись по ковру, обнажив шпаргалку с отрывками из святого писания. Я быстро накрыла ее ладонью — для охотника писание являлось основой основ, а у меня с ним всегда были проблемы. Хотя вряд ли мне удастся ею воспользоваться...

—Держи, — милая девчонка с копной коротких светлых волос присела на корточки и, улыбаясь, протянула мне улетевший листок. На груди у нее покачивался крохотный крестик.

—Спасибо, — я тоже криво улыбнулась. С каждой секундой ожидания решимости у меня становилось все меньше. Чего же они так тянут? Или это тоже было частью испытания? Терпение уж точно не являлось моей добродетелью.

—Волнуешься? — девчонка так и лучилась позитивом.

—Не-а, просто боюсь, — я тоскливо вздохнула.

—Не бойся! — незнакомка вскочила, отчего ее легкое кремовое платьице взметнулось до колен — она-то была спокойна, как удав! — Архонтов там точно не будет!

Уж архонтов я сейчас боялась меньше всего. Их, конечно, принято было считать средоточием скверны в мире, но я их и живьем-то никогда не видела! Какое мне было до них дело, когда вот-вот должна была решиться моя судьба?

Как раз в этот момент внутренняя дверь наконец отворилась, и в проходе появилась высокая суровая девушка в алом мини, настолько коротком, что было непонятно, как она вообще ходит. Блондинка, стройная и красивая, невзирая на уродливое месиво вместо правой части лица. Ни глаза, ни второй половинки плотно сжатых губ. Жуткое зрелище. Все присутствующие стыдливо опустили взгляды.

—Заходим согласно очереди. Я буду зачитывать фамилии, услышали свою — идете за мной, — невыразительно произнесла девушка, — есть вопросы? Тогда будьте готовы. Второго шанса вам не дадут.

Вопросы имелись у всех, но никто не решился их задать. Не заглядывая в список, секретарь стрельнула черным глазом в мою сторону, и я покрылась мурашками.

—Гольников Илья, — сухо произнесла она.

Парень — сутулый, с круглым некрасивым лицом и уже появившейся залысиной на лбу — несмело выступил вперед. По пунцовым щекам в три ручья тек пот. Паренек обернулся на нас, во всеуслышание сглотнул и неохотно подошел к девушке.

—Проходите, — она указала на кабинет декана.

Илья исчез внутри, и дверь за ним тут же затворилась. В приемной воцарилась тишина. Из кабинета не доносилось ни звука, так что невозможно было угадать, что же там происходит.

—Ну... — раздался чей-то робкий голос, — кто-то хоть догадывается, что из себя представляет экзамен?

Тишина в ответ да одинокий нервный смешок. Как же, расскажут тут что-то полезное! Все, что было доподлинно известно о поступлении — это что каждый раз придумывали нечто новое. Плюс, каждому давали свое уникальное испытание; это могло быть задание, ребус, вопрос о погоде или просьба отжаться двадцать раз. Комиссия определяла профпригодность по каким-то собственным критериям.

—Что ж, удачки! — блондиночка махнула мне рукой и отошла к другим ребятам.

Если она и волновалась, это было совсем незаметно. С какой целью сюда пришла эта куколка?

Я глубоко вдохнула, успокаиваясь, прислонилась спиной к стене и прикрыла глаза, пытаясь расслабиться. Вот спросят они: зачем пришла поступать именно на факультет охоты? Какая у тебя была причина? А я честно отвечу — я без ума от вашей униформы, она такая элегантная и в то же время удобная, легкая, неброская... Я с детства о ней мечтала. Скажи я такое — меня точно не примут. Правду люди не любят. И никогда не любили.

Ладно, скажу что-то вроде: «Ради мира во всем мире и вселенской справедливости. Дабы нести свет...». Были времена, когда я об этом и мечтала — искоренить зло и изничтожить всех дьяволов. Правда, мне тогда было лет семь и я все еще верила в сказки. А вот прошло двенадцать лет, я подросла, но из сказок так и не выросла...

Время тянулось, как резина. Я часто поглядывала на часы, но стрелка на них так и не доползла до половины, хотя, как по мне, прошло уже как минимум два часа. Дурманяще пахло старой древесиной и стеарином. Все молча ожидали своей очереди. Приемную окутывала дождливая сонность.

Внезапно дверь заскрипела, и из нее вывалился Илья — мучнисто-бледный, глаза бегают, кадык дергается вниз-вверх. Девушка в красном спокойно закрыла за ним дверь.

—Следующая Анна Бережко, — голосом робота объявила она.

Какая-то абитуриентка ойкнула и судорожно зашептала молитву. Когда она скрылась в кабинете, все тут же обступили первопроходца. Я тоже оторвала себя от пола и пристроилась послушать в задний ряд, но даже отсюда было прекрасно видно, как вытянулось и словно высохло лицо Ильи.

—Ну что, что там? Спрашивали много? А вопросы по теме были? А практика? Что вообще с тобой делали, ты сам на себя не похож? — засыпали парнишку вопросами, но тот лишь тяжело, прерывисто дышал да переводил взгляд с одного на другого. Потом устало отмахнулся и побрел прочь из приемной.

В помещении становилось душно, хотя на улице стояла стылая морось. Все-таки придется решать все самой. Это тебе не на филфак поступать, где достаточно заучить стишок и высказать свое мнение по поводу повести!

Абитуриенты все входили и выходили — потерянные, измученные, будто высосанные до кожицы. Спустя какое-то время зашла и блондиночка в летнем платье, а минут через десять уже выскочила — слегка взъерошенная, со складочкой над переносицей, однако, в целом, на удивление бодрячком. Кто-то громко шепнул, дескать, она — дочь священника, такую точно примут. Это у нее в крови. Что ж, это все объясняло. Мне стало немного завидно.

—Александра Князь.

Я вздрогнула, не сразу поняв, что речь идет обо мне. Имя упорно не желало соотноситься с моим сознанием. Девушка в красном нахмурилась и жестко повторила:

—Князь! Нету Князь?

—Есть... — в горле пересохло, и я смогла выдавить лишь это.

К двери кабинета я шла, как по эшафоту, а оставшиеся немногие провожали меня сочувствующими взглядами. Волнение притупилось, уступив место дурноте. Дверь приближалась, а ноги заплетались. Мне стало дико страшно. Ну, а вдруг там и правда настоящий архонт?! Нет уж, лучше я стишки почитаю!..

—Князь, — с издевкой произнесла секретарь, — что случилось? Срочно нужно сменить штанишки?

—Нет, — проблеяла я, краснея, хотя притворяться бесстрашной становилось все сложнее, — я... передумала.

Последнее слово я прошептала едва слышно. Девушка фыркнула, тем самым разрушив свой невозмутимый образ.

—Не выдумывай. Марш внутрь, живо!

Она неожиданно сильно подпихнула меня в спину, и я буквально влетела в кабинет. Дверь за спиной тут же захлопнулась. Заскрежетал замок. Я замерла на месте. Секретарь демонстративно обошла меня и зацокала каблучками к сидящему за столом черноволосому мужчине.

—Князь прибыли, — ехидно доложила она, покосившись на меня.

Подобная дерзость придала мне смелости, кроме того, за столом, устало опершись на кулаки, сидели вовсе не демоны, а обычные люди. Или не совсем обычные, что, в общем-то, сути дела не меняло.

—Спасибо, Антонина, — один из мужчин кивнул и обратился ко мне, — что ж, Князь, прошу.

Он указал на стул перед столом. Я присела и неуютно поежилась. Сидевшая напротив троица пристально меня изучала, будто я была анатомическим образцом. Черноволосый мужчина с неживыми глазами и застывшей маской вместо лица пронзал меня пустым, холодным взглядом, от которого пробирала дрожь. Прямо ледяная глыба! Он вообще не походил на живого человека.

Рядом с ним сидел улыбающийся мужчина лет тридцати, рыже-солнечный, с наглой кошачьей физиономией и серыми глазами. Все его лицо покрывал рой веснушек, но вот улыбка отчего-то настораживала, словно за ней скрывалось нечто зловещее. Я хотела улыбнуться в ответ, однако губы не подчинились и предательски задрожали.

А третьего человека я узнала сразу — это был нынешний Глава Церкви, пожилой, но полный сил и здоровья мужчина, на удивление крепкий для своих лет, с колкими крысиными глазками и острым носом. Смотрел он с недоверием, злобно. Крест на его груди столь ярко сверкал в полузатемненном помещении, что глазам становилось больно.

В их присутствии я ощущала себя этакой недостойной букашкой пред богами. Словно на Великом Суде. Я сидела, ждала, молча облизывала пересохшие губы, теребя пальцами края шорт. Напряжение все нарастало. Прошло уже минут пять, а они так и не проронили ни слова и все неотрывно на меня глядели, словно изучая мою душу. Черноволосый мужчина задумчиво подпер подбородок кулаком, отчего его профиль стал совсем уж карикатурно орлиным.

Я кашлянула, привлекая внимание, и неуверенно произнесла:

—Я... пришла поступать на факультет охоты...

Разве можно было ляпнуть что-то более очевидное?!

Рыжий усмехнулся, а Глава еще суровее сдвинул густые седые брови. По его морщинистому лбу пошли жирные складки, а глаза-буравчики так и впились в меня.

—Хорошо, — голос черноволосого прошелестел, как сухой песок.

—Вы... разве не будете задавать вопросы? — робко подсказала я.

Все шло явно неправильно. Или это я делала что-то не так? Дышать стало тяжело; все окна в кабинете были наглухо закрыты. Кроме стола с комиссией, моего стульчика да сдвинутых шкафов здесь ничего и не было, а куда исчезла Антонина, я не заметила.

—Если будет нужно, — ответил брюнет.

Через двадцать минут я вышла. Мир казался разрозненным, склеенным из разноцветных кусочков, абсолютно нереальным. Перед глазами плыло. Оставшиеся абитуриенты уже безо всякого энтузиазма обступили меня и вяло поинтересовались, что со мной делали. Прикрыв глаза и шатаясь, как пьяная, я растолкала людей и выбралась в коридор, будто вырвалась из плотного кокона, где упала на коленки и принялась долго, быстро дышать. С меня градом катился пот. Под потолком, невозможно высоким, на ржавых люстрах кружились паутинки.

Полчаса я провела в абсолютной тишине. В пустоте. На дне мироздания. Под разъедающими душу взглядами троих мужчин. За все это время не было произнесено ни единого звука, я даже думать лишний раз боялась. Если бы можно было умереть на месте, я бы так и поступила. Я понятия не имела, нормально ли происходящее или меня все-таки должны были опрашивать, ну, хоть какой-то вопросик задать?

Мне было уже все равно.

Этот Ад закончился, и я была уверена, что провалилась. Я ужасно вымоталась, ждать результатов не хотелось, но электричка уходила лишь вечером, идти мне было некуда, поэтому я решила просто насладиться покоем.

Около часа я побродила по парку, усыпанному клейкими, серовато-рыжими листьями кленов. Стояла поразительная для города тишина, а мне сейчас как никогда требовались звуки, любые звуки, поэтому я искала людные места и слушала чужие разговоры, не вникая в их смысл — просто поглощая, как губка, живое звучание.

Покормив остатками бутерброда уток, я еще долго стояла на мосту, погруженная в странную меланхолию. Серая водная гладь слегка рябила от ветерка, и по ней русалочьими прядями плыли длинные, волнистые листья камыша. Даль терялась в тумане. За парком не существовало ровным счетом ничего, лишь белая всепоглощающая вата.

Когда я вернулась, абитуриенты уже собрались в приемной возле Антонины — их число значительно поредело. Это заметила и девушка в красном, она неодобрительно изогнула точеную бровь и холодно произнесла:

—Те, кто не явился или опоздал, даже если их имя значится в списках, не будут приняты.

—Нам-то что? — буркнул какой-то щупленький паренек в круглых очочках. — Их проблемы...

—Это проблемы всех, — сердито ответила девушка, буравя нас взглядом черного глаза, — охотники существуют, как единый организм. Если вы сейчас этого не понимаете, то можете смело уходить.

Все побледнели. Знала бы заранее, что здесь так жестко, выбрала бы другой факультет! И я определенно была не единственной, кого посещали подобные мысли. Но мы все равно зачем-то вернулись услышать результаты.

—Названные абитуриенты отныне считаются зачисленными на факультет охоты нашего Университета, поздравляю, — до невозможности скучным тоном провозгласила девушка, — завтра они должны будут подойти к этому кабинету для получения дальнейших инструкций. Провалившим советую не огорчаться и сразу забыть об этой профессии, как о чем-то несбыточном. Пока есть возможность, подайте документы на другое отделение. Пересдачи не будет. Ни в этом, ни в следующем году. Думаю, тенденция понятна? Итак, повторять дважды не собираюсь, раскройте ушки. Вишман Анастасия, Ковалев Дмитрий...

Я слушала, затаив дыхание, позабыв даже о том, что несколькими часами ранее решила вообще забить на охоту. Фамилии зачитывались не в алфавитном порядке, так что интрига сохранялась. Кто-то тихо всхлипывал от радости, некоторые разочарованно вздыхали и уходили. Всего двадцать фамилий, и список неуклонно приближался к концу...

—...Бартик Роман, Каринина Зоанна. Жду вас всех завтра в восемь утра на этом же месте. Не забудьте взять документы, блокнот и ручку.

Я стояла, не дыша. Поступившие и провалившиеся в голос загудели, принялись переговариваться, поздравлять, утирать слезы, утешать. Кто-то сразу же выскочил за дверь. Девчонка-одуванчик радостно подпрыгивала, сверкая белоснежными коленками.

Я сжала кулаки. Захотелось разрыдаться, сетуя на несправедливость бытия, но я сдержалась. Вот и все, меня не приняли. Столько лет надежд, зубрежка священной писанины, уговоры родителей — все оказалось впустую. Провожая меня на электричку, мама сказала, что я обязательно поступлю, ведь я такая настойчивая и всегда добиваюсь цели! А теперь мне придется позорно вернуться домой и, заглянув ей в глаза, признаться — нет, не быть Сашке охотником. Никогда.

—Александра Князь.

Я вздрогнула и исподлобья посмотрела на Антонину, стараясь загнать обратно рвущиеся наружу слезы — лишь бы она их не заметила, а то так стыдно! Девушка покачала головой, будто раздосадованная моим унынием, и поманила наманикюренным пальчиком к себе. Ногти у нее были ярко-алыми, в тон юбке, точно измазанными в крови. Я так и представляла, как она вонзает их в чью-то шею... лишь бы не в мою.

—Можете расходиться и не шумите тут! — пригрозила всем секретарь, а затем снова обратилась ко мне: — А Вы, девушка, останьтесь-ка на минутку.

—Зачем? — от удивления слезы-таки выступили и двумя быстрыми ручейками потекли по щекам.

Она поморщилась.

—Потому что так пожелал Коран. Насчет Вас у комиссии сомнения.

В какую сторону сомнения, я уточнять не стала, но от самого факта новой встречи с тремя мужчинами меня окатывало жаром. Новоиспеченные студенты, бросая на меня недоверчивые взгляды, по одному покидали приемную.

—Прошу за мной. Надеюсь, на этот раз мне не нужно тащить Вас силой? — цинично поинтересовалась Антонина.

—Это мы сейчас узнаем, — язык слушался плохо, и я уже ничего не понимала.

Девушка хмыкнула, пропуская меня в кабинет. Переступать порог этого священного места во второй раз оказалось уже не так страшно, ведь больше не осталось неизвестности: все тот же столик с тремя хмурыми Главами, все тот же одинокий стул, как в допросной. Приглушенные тона обшивки.

Трое о чем-то вполголоса совещались, но услышав мои шаги, прервались и разом обернулись.

—Александра... — задумчиво проговорил черноволосый, — садитесь.

—Как Вы уже поняли, Сашенька, относительно Вашей персоны у нас с коллегами возникла дискуссия, — впервые подал голос рыжий мужчина и хищно улыбнулся — у него были мелкие, по-звериному острые зубы, — дабы не губить возможный талант на корню, мы решили все-таки дать Вам еще один шанс. Хотим кое в чем убедиться, так сказать.

—Убедиться? — глупо переспросила я.

—Да-да, Вы, главное, ничего не бойтесь! — преувеличенно бодро сообщил рыжий. — просто воспринимайте это, как последний в жизни шанс! Вы ничего не хотите спросить напоследок?

Мне от его слов стало только хуже. Он что, специально издевался?! Меня даже страх немного отпустил, его попросту пересилила злоба. Смеяться над собой я им уж точно не позволю, Главы они там или кто! Я огляделась и с вызовом посмотрела на рыжего, нагло ухмыляющегося мужчину.

—Антонина тоже охотник? — вырвалось у меня.

Рыжий аж хрюкнул от удовольствия, но Глава Церкви неодобрительно скривился.

—Была, — опередив рыжего, внезапно подал голос черноволосый, — еще вопросы?

—А разве... ну, можно перестать быть охотником?

—А ты как думаешь? — вопросом на вопрос ответил он.

Вроде не рассердился, но у меня прямо мороз по коже прокатился — его лицо не выражало вообще никаких эмоций. Он что, робот? Или... нет, даже думать об этом не хотелось.

—Я... ну... — замялась я.

—Не тратьте понапрасну наше время, — Глава Церкви неприязненно скривил пухлые губы; голос у него был потрескивающим, таким же противным, как и он сам, — пожалуйста, подойдите сюда и возьмите это.

Он указал на нечто черное, хромированное, лежащее на бархатной подстилке посредине стола. Без задней мысли, даже с интересом я подошла и обомлела, а рука сама отдернулась, едва коснувшись металла. Я еще никогда не видела живьем, в такой близи настоящий охотничий револьвер; он оказался даже больше, чем представлялось по картинкам. Отточенной искусной формы, никаких резких линий и лишних деталей — будто цельнолитой. И лишь на черной рукояти мерцал крохотный символ в виде печати. Я одновременно и любовалась, и опасалась к нему прикоснуться.

—Возьмите его, — с нажимом повторил Глава, — и выстрелите.

—Куда? — мои глаза округлились.

Я осторожно, отчего-то волнуясь взяла его правой рукой — пистолет оказался совсем легким, удобным и лег в ладонь, как влитой. Холодный металл обжег кожу, а палец сам опустился на спусковой крючок, хотя я никогда прежде не стреляла.

—Куда угодно, — устало выдохнул черноволосый, — хоть в ту стену.

На указанной стене не было ничего, кроме двух скрещенных клинков на стилизованном тканом щите. Я вскинула руку, как в кино, и прицелилась. Стрелять я, конечно, не умела, но в целом имела общее представление, как это делается, поэтому старательно изображала из себя профи. Став вполоборота, я вытянула руку и зачем-то прищурилась. Кисть мелко подрагивала. Нужно ведь просто попасть в стенку? Проще пареной репы, это и я сумею!

В голове на мгновение будто защекотало, но я не придала этому значения. Однако когда я попыталась сосредоточиться, меня стала одолевать странная дурнота. Стена поплыла перед глазами, а по лбу потек пот, мешая целиться. Меня сковало диким, первобытным страхом. Наверное, нужно было превозмочь его, но у меня не хватало сил. Револьвер затрясся в кулаке, как припадочный. Боже, как же страшно! Захотелось взвыть, зарыдать в голос...

Револьвер обжег ладонь; охнув, я выронила его и в ужасе отскочила. Меня всю трясло. Я не могла даже обернуться к комиссии. Задворком сознания я понимала, что все пропало, все!

—Князь, — сквозь ватную пелену в ушах я различила спокойный голос черноволосого, — подойдите сюда. Не нужно поднимать револьвер. Все хорошо.

Шатаясь, я медленно доковыляла до стола и бухнулась на свой стул. Мне было уже все равно. Держать голову прямо стоило огромных усилий. Лица всей троицы были выглядели напряженными, однако взгляд черноволосого чуть потеплел.

—Я не знаю... что... — заплетающимся языком промямлила я, — как будто что-то накатило...

—Да, — кивнул он, — это хорошо.

—Х-хорошо?

—Да. Вы поступили, Князь. Поздравляю.

—Что? — отупело вопросила я. Сказанное не укладывалось у меня в голове. Как это? Я же все провалила. Даже выстрелить не смогла! Он тоже издевается надо мной?!

—Коран, — скрипуче произнес Глава Церкви, — она «чиста».

—Да, — согласился тот, — и это не так уж страшно.

—Завтра в восемь утра будьте здесь, — повернувшись ко мне, коротко сообщил Коран, — коллега. Хорошенько отдохните.

Меня хватило лишь на то, чтобы кивнуть. Голова гудела. Этой ночью я уж точно не смогу заснуть!

ГЛАВА 2. Факультет смертников

Учебный год начинался только со следующего месяца, но у охотников-первокурсников был расписан каждый день. С самого начала нас готовили к тому, что будет дальше. Принятых в этом году вышло двадцать один — очень неудобное количество с точки зрения деления на группы. На «пятерки» нас разбили сразу же, не дожидаясь первых занятий. Ничего, пообещали преподаватели, до третьего курса отсеется половина. К выпуску выживет всего треть.

Меня предстоящее пока еще не особо пугало. Я не задумывалась о будущем, предпочитая беззаботность настоящего, наполненную эйфорией. Нужно было радоваться жизни, пока была такая возможность.

Нашей пятерке дали кодовое имя «Диез», выдали расписание предподготовки, запретив ее пропускать под страхом смерти, и дружненько заселили в общежитие. Это также было особой частью подготовки охотников. Даже если студенты жили недалеко, им нужно было все время находиться в пределах своей пятерки и кураторов, ведь сорвать на внеплановое патрулирование могли и посреди ночи. У каждого — минимум вещей, лишь то, что было при себе на момент поступления; за остальным позволили съездить на выходных.

Общежитие располагалось позади Университета, издалека напоминая одинокую, забытую всеми башню, в которой томится принцесса. Оно было таким же старым и обветшалым, разве что плюща не хватало, однако его с успехом заменял вьющийся по цокольным окошкам дикий виноград, сухой и рыжий. Кирпич осыпался, грозя обвалиться кому-нибудь на голову. Здание явно нуждалось в ремонте, однако по непонятным причинам вот уже почти век оставалось нетронутым.

Всю нашу группу распределили по самому верхнему, девятому этажу. Это место казалось еще более мрачным, нежели корпус охотников — коридоры-соты тянулись в обе стороны и как будто исчезали в темной дымке. Повсюду, на стенах и потолке слабо мерцали начертанные печати. Одним словом — жутковатое местечко.

Тесные пыльные комнатки, рассчитанные на одного человека, оставляли странное ощущение. Лифты здесь не работали, судя по всему, с момента постройки. Ходить же по лестницам было занятием рискованным — ступеньки рассыпались прямо под ногами, а поручни оставляли на ладонях ржавую крошку, похожую на засохшую кровь. Со стен с шелестом осыпалась штукатурка.

Обои в коридорах полностью исчезали под многочисленными надписями и печатями, слой на слое, так что их первоначальный узор определить было просто невозможно. Дверь в ванную была расписана церковными догмами. Этаж принадлежал исключительно охотникам, да и кто бы пожелал обитать по соседству с такими, как мы? Охотников уважали, их побаивались, о них всегда говорили шепотом и слагали легенды. Но с ними никогда не заводили тесных знакомств и старались держаться в стороне. Лично мне охотники виделись в романтическом ореоле героев нашего времени.

На самом этаже окон не было. Мне досталась комната с балконом, однако и с него вид был не ахти: серость, весь город заволокло туманной пеленой, а далеко внизу виднелись шпили крыш да золотые кресты. И провода. Много проводов, полностью закрывающих небо, если смотреть с улицы. Заунывно кричали вороны. Где-то внизу одиноко прозвенел трамвай.

Перила были ржавыми и шаткими, сплошь усеянными голубиным пометом. От малейшего прикосновения все начинало труситься, так что я решила не рисковать и вернулась в комнату. Стало зябко. Батареи топили без энтузиазма. Чую, придется запастись тепленьким пледом.

В самой комнате тоже господствовал аскетизм. Уж не знаю, за что так в общаге невзлюбили охотников, но здесь не было ровным счетом ничего, кроме дряхлой кровати на пружинках, обшарпанного стола, единственного стула да шкафа. На стуле стоял горшок с засохшим цветком. Прямо естественный отбор какой-то. С самых первых дней приучают, так сказать, к суровому быту профессии.

Особенно меня порадовали следы от пуль в стене и живописное темное пятно на потолке. Но даже вся эта «красота» не могла задавить воодушевления по поводу того, что я все-таки поступила. Мама, я стану охотником! Совсем как герои из моих детских книжек. Буду мочить архонтов и очищать мир от зла. Разве это не здорово? Уже не терпится приступить к обучению!

В то время, как у прочих факультетов полным ходом шла уборка территории, нас заставляли заниматься физкультурой, а затем — чистить оружейную. В мою «боевую пятерку» вошли Соя — девчонка-одуванчик, та самая дочь священника со вступительного; смазливый шатен Рэм, шибко умный очкарик Эндрик да Юна, робкая и тихая девчушка ростом мне по плечо. Завидев меня, Соя обрадовалась и помахала рукой.

Я с настороженностью относилась к новым людям, но с этими мне предстояло пройти бок о бок все обучение, а там, гляди, и стать настоящим боевым отрядом. Так что нужно было со всеми подружиться. Я немного разочаровалась, увидев, кого назначили в мою пятерку: ботаника, коротышку и красавчика, хотя, чего душой кривить... я тоже не качок с крестом на пузе. Ну вот, еще не начала толком учиться, а уже боюсь, что нас всех разом и отчислят!

После первого трудового дня наша пятерка собралась в общежитии познакомиться поближе. Загрузились все к Сое, в комнате у которой обнаружился неработающий телевизор. За неимением лишней мебели и дабы никого не обидеть, расселись прямо на полу. Чистка оружия меня очень вымотала. Я давила вымученную улыбку, стараясь не отключиться.

—Что ж... нам теперь выживать вместе пять лет, — сразу взяла инициативу Соя, — признавайтесь, кто почему решил стать охотником?

Я покраснела и уткнулась носом в стаканчик. Важно поправив очки, первым подал голос Эндрик:

—Мне интересна природа архонтов. Я прочел много научных трудов, но хочу сам докопаться до истины. И напишу об этом свой трактат!

Для очкарика-ботаника он выглядел достаточно неплохо — за толстыми линзами скрывались красивые, по-кошачьи раскосые зеленые глаза, а темные волосы блестели, точно смоль. В остальном же это был щуплый и угловатый мальчишка ниже меня ростом.

—Хочу стать героем, — лениво произнес Рэм, — ну... и это очень прибыльная должность. Уважительная, так сказать.

—Хочу искоренять з... зло, — пискнула, смущаясь, Юна.

—Эм... — когда очередь дошла до меня, я замялась и брякнула первое, что взбрело на ум, — мне нравится униформа охотников...

Ребята засмеялись, восприняв это, как шутку. Мне было жутко неловко, так как сказанное отчасти было правдой. А произносить пафосные речи об очищении мира от скверны... да это и так вроде само собой разумеется, разве нет?

—Мне тоже, — потянув меня за рукав, шепнула Соя.

Странное дело, но девушка мне одновременно и нравилась, и раздражала. Соя была миловидной блондинкой с точеной фигуркой, длинными ногами и большими, точно у испуганной лани, зелеными глазами. Волосы она стригла коротко, едва до подбородка, и они у нее слегка вились, поэтому издалека ее голова напоминала одуванчик.

Ей только исполнилось восемнадцать, хотя выглядела она значительно моложе своих лет. Хорошенькая и добрая, она привлекала внимание всех парней, при этом старшекурсники только диву давались: что такой человек, как Соя, забыл на отделении охоты?! Из-за открытости с ней было легко общаться, и сразу становилось ясно, что у нее нет дурных мотивов. Хотя чего еще ожидать от дочери священника? Соя была Соей, и этим все сказано. Бесплотный ангелочек, спустившийся с небес.

— Эй, а кто-то видел архонта? Настоящего? — внезапно спросил Рэм, жуя шоколадную соломку. Выглядел он флегматично. На левой скуле у парня я заметила крохотную татуировку в виде звездочки.

— Еще успеется! — строго сказал Эндрик. — Сидел бы тут кто, если бы видели.

Все притихли. На душе стало неоправданно тревожно. В окно скребся сухой лист, неведомо как сюда залетевший. Я вздрогнула. Чего это на ночь глядя зашла речь о дьяволах?

— Чур на них... все равно им сюда путь заказан, все этажи расписаны печатями, — проворчала я. По крайней мере, я на это надеялась.

— А эти печати... интересно, как они работают? — задумчиво произнесла Юна.

— Как-как, — заворчал Эндрик, — силой сознания!

— И как это? — скептически поинтересовался Рэм.

— Благодаря полнейшей сосредоточенности! Этому учатся годами. Очищают разум и мысленно составляют печать, а затем БАМ! — он сложил пальцы в виде пистолета и громко крикнул, так что мы все вскочили. — И нету архонтика, развеялся аки дым.

— Хочу поскорее попробовать пострелять печатями! — мечтательно вздохнула я.

Эндрик театрально округлил глаза.

— С ума сошла?! Помереть решила?! — возопил он, ничуть не стесняясь.

— Чего это? — я опешила и непонимающе поглядела на сокурсников, но те лишь пожали плечами.

— А вот чего: хоть на миллиметр неправильно визуализируешь печать — и твое сознание разорвет на клочки! Ты превратишься в овощ, в живой труп. Короче, будешь навеки потеряна для общества... — со зловещим выражением поведал парень.

Мне стало неуютно. Впервые слышала, чтобы печать могла поранить самого охотника. Ты ведь сам ее создаешь, это же просто невозможно!

— А откуда ты об этом знаешь, Эндрик? — меня распирало от любопытства.

— Мой отец был охотником, — он важно задрал нос.

Почему был мы уточнять не стали. И так все понятно. Охотники никогда не умирают от старости.

— Так что, друзья по отряду, даже если видите охотничий револьвер, ни в коем случае его не берите! Их легко узнать по символу печати на рукояти, ну, вы знаете.

На меня волной накатила дурнота. В голове сразу всплыла сцена вступительного экзамена... и прохлада гладкого металла в дрожащей руке. Тот необъяснимый страх, что сковал тогда все мои мысли и чувства. Получается, в тот день я была на волосок от смерти? Преподаватели... убить меня хотели?

Ребята заметили мое замешательство и заинтересованно переглянулись. Соя подсела ко мне и заискивающе посмотрела в лицо.

— Колись, что у тебя там за история с револьверами? — зеленые глаза девушки в предвкушении загорелись.

— В смысле?

Все подвинулись еще ближе и дружно закивали. Что ж... нам быть вместе целых пять лет. Если повезет, в будущем мы станем единым отрядом, где каждый отвечает за жизнь другого. Это только пока мы чужие. Придется привыкать, что от них у меня теперь нет никаких тайн.

— Ну? — нетерпеливо поторопил Эндрик, машинально поправляя круглые очки.

— Да так... — я закусила губу, подыскивая нужные слова, — просто на экзамене... ребят, что у вас было на экзамене?

— Не съезжай с темы, — заявил Эндрик, — ничего интересного там не было: спрашивали всякую ерунду по принципам охоты и терминологию... Легкотня, короче.

— Меня гоняли по священному писанию, — призадумавшись, ответила Соя, — какие молитвы против каких демонов и тыды. Ну, мне это проще пареной репы, они и дослушивать не стали.

— Аналогично, — кивнул немногословный красавчик-Рэм, — только начал показывать приемы ближнего боя при атаке низшего архонта, как меня остановили. Даже разойтись не дали. Я уж думал, все — пиши пропало...

— Ну, так что там у тебя за чудеса с экзаменом? — терпение явно не было коньком Эндрика. — Зачем комиссия вызывала тебя дважды?

— Заметили, значит, — мне стало неловко, — сама вот не понимаю. Сначала мы просто сидели в тишине минут тридцать, а на втором заходе эти негодяи велели мне взять револьвер с печаткой и выстрелить...

Все как-то резко замолчали, даже Рэм оторвался от своей соломки и приподнял бровь. Его второй глаз закрывала косая челка, так что парню пришлось склонить голову набок, чтобы меня увидеть. Из губ как сигарка торчала шоколадная палочка.

— Тебе сказали выстрелить... из заряженного печатью револьвера? — медленно произнес Эндрик.

Я сглотнула. От их реакции мне стало еще страшнее. Неужели последствия действительно были настолько ужасающими?

— Может, он и не заряжен был вовсе? — тихо предположила я.

— Печатка светилась?

— Немножечко... наверное, - покопавшись в памяти, признала я.

— Бяда, — с невеселой иронией заключил парень.

Рэм хрустнул соломкой и целиком затянул ее в рот. От столь беззаботного звука все сразу немного оживились, но вот меня теперь била дрожь.

— Так они что... и правда меня убить хотели? — еле выдавила я.

— Не хотели. Могли. Чуешь разницу? — очкарик покачал головой. — Она огромная. Думаю, они не позволили бы тебе зайти так далеко. Ты же понимаешь, что у каждого своя проверка. Они тебе что-то особое говорили?

— Да нет... — начала я, и тут меня осенило: — Точно! Этот... Глава Церкви сказал, что я вроде как «чиста» или нечто похожее. Что бы это значило?

Эндрик с Соей со значением переглянулись. Вот же ж ботаны, умненьких из себя корчат! Не люблю ботанов. Повернувшись ко мне, девушка осторожно предположила:

— Я слышала об этом термине от отца, но как-то вскользь. Сама понимаешь, о таком простым смертным вроде нас не рассказывают, — она усмехнулась, отчего в ее ясных глазах заплясали чертики, — это какой-то особый склад сознания, в котором энергия надолго не задерживается. Если тебе в голову, к примеру, залезет дьявол, ты не умрешь. Если все это правда, конечно.

Ну вот, хоть какой-то плюс. Я скептически фыркнула. Никогда мне еще не заявляли, что я какая-то особенная. Получается, чистое сознание — это даже хорошо, пригодится.

— Не обольщайся, — Эндрик важно поднял стаканчик с соком и, оттопырив мизинчик, осушил его до дна, — ничего это не значит. А то понапридумываешь себе всякое, а потом не сможешь сознание подготовить нормально.

Я надулась. Считать себя особенной было приятно. Завидует он, что ли?

— Комиссия вообще была странной. Неужели и мы такими станем? — вздохнула Соя.

— Точно, что странные. Не от мира сего, — поспешно согласилась я, — особенно черноволосый. У него лицо, как маска, бр-р-р.

— Это Коран был, Глава охотников. Он в совершенстве овладел управлением разума, — подал голос Рэм, не глядя на нас.

— А рыжий тогда кто?

Эндрик посмотрел на меня, как на полную дурочку.

— Воршан. Спецврач охотников. Если ты не подходишь, больна или еще чего — он сразу отсеивает. Психолог. Всех насквозь видит.

— Ребят, интересно, почему именно нас приняли? — тихо спросила Юна.

Мы переглянулись. По правде говоря, никто из нас не походил на матерого убийцу архонтов. Так, детишки: очкарик, коротышка, неудачница, дочь священника и красавчик, обожающий вкусняшки. М-да.

— Ну... все с чего-то начинали. Главное — все-таки стать охотниками. Дожить до пятого курса, ха-ха, — невесело рассмеялся Рэм.

Никто не засмеялся в ответ.

— Что ж, давайте пообещаем друг другу, что станем первой группой, которая не распадется, — задорно предложила Соя, поднимая пластиковый стаканчик, — за нас, группа Диез!

Мы шумно чокнулись стаканами с соком. Никакого алкоголя в процессе учебы — лишь чистота разума и все такое. На какое-то время придется забыть о многих радостях жизни простого смертного.

— Добро пожаловать на факультет смертников, коллеги! — бодро провозгласил Эндрик и поправил очки.

***

Вступительная церемония прошла без торжеств, причем отдельно от общей массы студентов, оккупировавших актовый зал. Двадцать одного юного охотника собрали в лекционном зале на последнем этаже, где из торжественного были лишь цветы на окнах, и те подвявшие. За кафедрой Глава всея охотников и декан в одном лице, сам Коран, сухо прокашлялся и тремя рублеными фразами поздравил нас с этим знаменательным днем.

Декан был человеком жилистым и невысоким, но вовсе не старым, как могло показаться по его тихому хрипловатому голосу. Ему было что-то около пятидесяти, и седина лишь слегка осеребрила на висках его смольно-черные волосы. Лицо декана оставалось молодым и даже отчасти привлекательным; под густыми бровями серьезно глядели темные глаза, а в уголках рта томились неглубокие морщинки. И в жару, и в холод он носил неизменный бархатный балахон, под которым скрывались униформа и две новенькие «Монашки Марии», заряженные мощнейшими печатями. Как и предполагалось, сознание Главы было чистым, как стеклышко, что становилось понятно, стоило только заглянуть в его лишенное всяческих эмоций лицо.

Я его прекрасно помнила еще со дня поступления, и с тех пор он ничуть не изменился. Вот вообще, а так не бывает. Лица других людей рано или поздно стирались из памяти, а его, точно картинка, было пришпилено на краю сознания. Меня вновь пробрал мороз от его бесчувственного, ничего не выражающего взгляда живого мертвеца. Ни на кого конкретно не глядя, он в то же время вселял в каждого подсознательный ужас. Я даже не запомнила, что он говорил, и испытала огромное облегчение, стоило ему покинуть кафедру.

Его место тут же занял пухленький лектор и затараторил что-то о посвящении и клятве — я слушала вполуха, с большим интересом изучая своих сокурсников. Я ожидала, что прочие отряды будут пестреть бравыми молодцами-атлетами, однако там были такие же бывшие школьники с замученными взглядами. Никто не переговаривался; сказывалось напряжение первого месяца после поступления.

Когда меня толкнули в бок, я чуть не вскрикнула от неожиданности и сердито обернулась. Соя указала взглядом в сторону кафедры.

— На посвящение топаем, проснись! Клятву-то выучила? — зашептала она.

— Ну... — я неопределенно качнула плечами.

— Хоть не спи тогда, соня, — девушка быстро показала кончик языка и отвернулась.

Я хихикнула, но тут же поймала на себе строгий взгляд лектора. Он с укоризной кашлянул и заливисто продолжил:

— Первое полугодие вы будете заниматься в общем корпусе наравне с прочими специальностями...

По аудитории прокатился недовольный гул, однако хватило лишь одного пронзительного взгляда декана, как наступила гробовая тишина.

— Вы пока ничем от них не отличаетесь, детишки, — лектор поцокал языком, отчего его щеки надулись, как у поющей лягушки, — и предметы у вас будут общие: математика, языки, физика. Со второго полугодия будем постепенно вводить вас в мир, так сказать, охоты. На первом курсе будут изучаться только основы, силы и изъявления. И, конечно, слово божье.

Я поморщилась.

— Сегодня первый день, поэтому ограничимся вводной лекцией об архонтах. Но сперва пройдемте-ка, дорогие мои, к алтарю, дабы произнести клятву.

Очевидно, поблажек нам ждать не приходилось. Я вздохнула. Я уже чувствовала себя уставшей — заранее. Только у Эндрика воодушевленно горели глаза за стеклами очков.

— Пожалуйста, разбейтесь по пятеркам и следуйте за мной, — бодренько заявил лектор, — я жажду увидеть четыре группы по пять человек. Не детский сад же! Почему двадцать один?.. Ах, да... отлично. Идемте.

Мы потопали извилистыми коридорами куда-то вниз, на самые нижние уровни, сокрытые под землей. Я ожидала увидеть обширный подвал, но нам предстали целые катакомбы — безграничные лабиринты коридоров на многие этажи вниз. Сколько всего было этажей, я определить не смогла, так как последние терялись во мраке. Лампы горели, но были совсем древними, керосиновыми, они жутко коптили и воняли картаксами.

— У нашего университета длинная история, — с гордостью распинался кругленький лектор, мячиком прыгая по ступенькам, — а наш с вами факультет — самый старый. Вокруг него и построили прочие корпуса. Смотрите под ноги! Здесь все осталось в первозданном виде, ничего не трогали. Кстати, здесь же находятся музей и хранилище. И изолят... кхм, впрочем, неважно. Не отставайте, искать вас тут никто не будет! Даже я не до конца знаю, куда ведут все эти тоннели!

— Бертольд, а Вы тоже охотник? — нагло поинтересовался кто-то из студентов — в темноте и не различишь.

Лектор споткнулся и косо поглядел назад.

— Не все, окончившие факультет, становятся боевыми охотниками, к вашему сведению, — с ноткой раздражения ответил он, — учителя и архивариусы тоже нужны. Да и всякие причины бывают.

Мне вспомнилась девушка Антонина с изувеченным лицом. И, скорее всего, судьбой. Такие причины он имел в виду? Я ощутила легкий озноб, возможно, впервые осознав, что же меня ждет. Смертники, говорите? Вполне подходящее название. Еще и придурки, раз решились сюда поступить.

— Пришли, — лектор остановился посреди круглой площадки, ярко освещенной целым сводом ламп, — сейчас, когда мы сюда войдем, попрошу прикусить свои язычки. Это место священно. Вы встанете на колени и обратитесь к алтарю с клятвой. И если Бог примет вас, вы станете настоящими охотниками.

Мы цепочкой, по одному стали заходить в утопающую в темноте комнатушку. Я шла почти в самом конце, поэтому алтарь не видела до последнего. Единственным источником света в этой пещерке являлось само святилище, выдолбленное из какого-то фосфоресцирующего синеватого камня высотой метра под три и с полыхающим золотым крестом в центре, лучи которого лезвиями света расходились в стороны. Больше ничего в помещении не было — лишь мрак да сталактиты. В тишине глухо срывались с потолка капли. Мне с трудом верилось, что все это могло располагаться под нашим Университетом!

В ложбинке около подножия алтаря бил родник, и скапливающаяся в чаше вода была прозрачной и пронзительно, неестественно бирюзовой. Когда мы все уселись на колени и притихли, Бертольд макнул в воду изящный клинок с золотой рукоятью и окропил нас. Капли сверкнули в черноте россыпью бриллиантов.

— Сегодня я присягаю на верность Господу и его делу, — заупокойным голосом начал мужчина, — и клянусь, во имя Трижды Единого, свято чтить законы его и никогда не отступать от выбранного пути.

Мы хором повторили, молитвенно воздев руки.

— Клянусь искоренять зло со света божьего его перстом, воплощенным в святой печати. Не сходить с пути сего праведного и верить в истину его. Жить ради искоренения зла, суть есть архонты, из мира земного. Вершить борьбу ради защиты и справедливости, как это делал Трижды Единый. Амено!

— Амено! — повторили студенты.

Стоял собачий холод, леденели даже кончики пальцев в теплых кроссовках, а изо рта вырывались облачка белого пара. Темнота немного развиднелась, стала прозрачной, так что потолок словно уходил ввысь и таял. Мы стояли посреди пустоты. Страха я больше не чувствовала, лишь нарастающее волнение и уверенность, что поступаю правильно. Благие намерения разгорались в груди. Внезапно я ощутила прилив счастья и облегчение — наконец-то я займу свою нишу в мире, я стану охотником!

— Встаньте, дети мои, — торжественно произнес Бертольд, и его голос эхом разнесся по пещерке, — подойдите к святому источнику и окропите лица свои водой. И помните, что сказанного перед Богом не воротишь, отныне вы должны жить по законам охотников. Этому ремеслу мало просто научиться — важно проникнуться им всей душой. Помните об этом.

Когда пришла моя очередь плеснуть в лицо воды, став на колени, я ненароком заглянула вглубь чаши — та оказалась неожиданно глубокой, уходящей вниз черной воронкой. Вода на дне казалась смолью. Мне стало жутко. Я быстро коснулась пальцами поверхности и сбрызнула лицо. На миг мне показалось, что из глубины на меня кто-то взирает, но я поскорее отогнала эту мысль. Вода ведь отражает суть... суть сознания. И тех демонов, что притаились в его глубине.

Но о таком начинающему охотнику лучше не думать.

Остаток посвящения прошел, точно во сне. У меня было странное приподнятое настроение, будоражащее и учащающее пульс. Все это было взаправду! Я уже предвкушала, как буду убивать налево и направо архонтов, хотя до этого еще были годы и годы учебы. И великое множество испытаний. Да и далеко не факт, что я таки добьюсь желаемого результата. Просто уж всяко не будет, но я справлюсь. Моей силе духа можно позавидовать! Трепещите, порождения тьмы!

— Что вы вообще знаете о дьяволах? — вкрадчиво вопросил лектор, поглядывая на нас поверх очков, когда мы вернулись в лекционный зал. Не дождавшись ответа, небрежно усмехнулся: — Вы, молодо-зелено, полагаете, что это глупые чудовища, которых делать нефиг застрелить, да? Хо-хо.

Мы расселись пятерками и, как всегда бывает в первый день учебы, внимательно слушали. Мне не терпелось начать поглощать новые знания. В аудитории было душно, надвигающаяся гроза царапала небо белыми трещинами молний, создавая в помещении ощущение некоей законсервированности. Укутанный туманом город гудел трамваями и клаксонами машин.

Я оторвала взгляд от лектора и устремила его в окно. Бледно-зеленое небо, запятнанное тучами, перечеркнули первые косые капли. Терпко запахло влажной травой. Даже не верилось, что там, где-то за этим небом, отделенный от нас лишь тонкой червоточиной, находился мир, в котором обитали архонты. Грань, пересечь которую людям не под силу. А вот дьяволам...

— Итак, архонты. Кхм, — откашлялся Бертольд, — ваши представления о них — всего лишь сказочки, полная туфта, сразу выкиньте их из головы. Теперь все будет по-другому. Вы должны иметь представление о том, куда пришли. Сбежать еще есть возможность.

Он обвел нас взглядом с прищуром, но глаза моих сокурсников пылали решимостью. Прямо хоть сейчас на бой во имя справедливости! Я тоже гордо выпятила грудь и подняла голову, не убирая с лица спесивой улыбки.

— Такие самоуверенные, да? — лектор скривил брови в насмешке, и внезапно его взгляд посуровел, стал жестким и пустым, почти как у декана; настроение у студентов резко упало. — Пообламают вам здесь крылышки... после вашей первой стычки с дьяволом вы подрастеряете-то свою жизнерадостность. Если переживете эту встречу. Впрочем, не будем о плохом! — Закончил он преувеличенно бодрым голосом.

Мужчина выудил из саквояжа рулон и, кряхтя, развесил на доске двухметровый старый плакат. Судя по стилю, создали его еще в начале столетия. На бумаге красовался нарисованный выцветшей тушью звероподобный монстр, не похожий ни на одно живое существо — то ли медведь, то ли дракон, в общем, уродливая химера с раздвоенным хвостом и громадными иклами. Он скорее не пугал, а вызывал отвращение. Подобных картинок было полно в энциклопедиях, в жизни же такие встречались редко.

Бертольд ткнул длинной указкой в самую грудину архонта, отчего нарисованный чудищ жалобно сморщился.

— Зло в первозданном виде, — пояснил лектор, будто это было невиданное откровение, — конечно, внешностью все обладают разной, это всего лишь третьеуровневый архонт, который крайне редко пересекает червоточину; его нематериальная плоть не выдерживает давления нашего мира. Видите, Бог даже личину им дал такую, что сразу видна вся их греховность.

— Умеет же мир создавать таких уродцев, — тихо фыркнула мне в ухо Соя. От влажности ее волосы еще сильнее вились, отчего светлая копна-шапка превратилась прямо в овечье руно. Девушка почти не красилась, не носила украшений, помимо крестика, но все равно выглядела симпатичнее большинства сокурсниц. Больше всего она походила на херувима из церковных гравюр; милая, добрая, позитивная, общительная — такие меня раздражали превыше всего. На их фоне я всегда казалась невыразительной, хотя это у меня были, заметьте, рыжие волосы!

Слева крошка Юна что-то усердно строчила в блокноте. Я облизнула кончик карандаша и вывела пафосным шрифтом с завитушками вверху листа: Архонты. Подумав, подрисовала ниже рогатую тварь с крыльями. Это был кто угодно, только не архонт.

— Во все времена люди сталкивались с дьяволами, — заунывным голосом произнес лектор, — они имели множество имен: бесы, демоны, асуры, лоа, ракшасы... Сейчас же мы называем их «архонтами». Испокон веков люди боролись с ними; еще сто с лишним лет назад уничтожением архонтов занимались исключительно священники, служители божьи. Считалось, что лишь они способны услышать Глас Божий и уничтожить скверну. Однако, вот уже с 1861-го года появилась особенная каста, занимающаяся охотой на дьяволов, а точнее, препятствующая их проникновению в наш мир. Так кто мне скажет, кто же являлся первым охотником на демонов?

— Александр Токорев, — Эндрик ответил прежде, чем его рука взметнулась вверх, — также известный нам, как Сандр Черный. Годы жизни: 13 февраля 1832 года — 16 марта 1901 года.

— Верно, — лектор нахмурился и взглянул на аудиторию поверх круглых очков, — Сандр Черный был основателем Святого Ордена, затем превратившегося в ковен охотников. Конечно, сейчас община уже во многом утратила свою религиозную подоплеку, но «слово Божье» все еще является ядром любой печати. Однако, об этом позже... Важно другое: 5-го января 1900-го года общиной охотников на базе Церкви Трижды Единого был построен наш Университет и открыт факультет охотников. Как мы видим, за сто лет учебная база была многократно усовершенствована, и на данный момент мы официально являемся лучшим Университетом в мире, специализирующимся на охоте и архонтах.

Бертольд не без гордости обвел нас взглядом.

— Так что все вы, выбравшие наш факультет, сделали правильный выбор. По окончании пяти лет учебы из вас получатся первоклассные охотники...

То, что осталось невысказанным, звоном повисло в ушах каждого первокурсника. Если вы доживете до выпускного... А даже если выпуститесь... охотники долго не живут. Даже самые лучшие.

А пока что нас ждали годы изнурительной учебы. Годы ломания себя и своего сознания, привычного взгляда на вещи и образа мысли, а потом — «вылепливания» нового себя, способного занять единую нишу разума с демонами. Но это был наш выбор. У каждого имелись свои причины, чтобы прийти именно на этот факультет многопрофильного Университета. И пути назад... уже не было.

Первый курс факультета охоты Университета, носящего гордое имя Святого Сандра. Группа «Диез». Александра Князь.

«Сана».

ГЛАВА 3. Откуда берутся демоны ч.1

Первый год учебы встретил нас горой литературы, научных трудов и бесчисленными лекциями. Предметов было немало, но основными, занимающими две трети всего учебного времени, стали три: «История охоты», «Демонология» и «Святословие». Лекции об архонтах, червоточинах и охотниках были напичканы огромным количеством информации, в основном, поверхностной. Однако даже с учетом этого никаких поблажек юным охотникам не делали, и нам приходилось отсиживать математику, физику, черчение и прочие бесполезные предметы. Основы, силы и изъявления ожидали нас только во втором семестре.

На первом году обучения охотники мало чем отличались от остальной массы студентов: разнокалиберной, взволнованной и бесконечно усталой от непомерного количества лекций. Знаний, ежедневно вдалбливаемых в наши головы, было слишком много. Все-таки, здесь преподавали лучшие преподаватели и ученые со всего мира, священники и даже охотники... Взять хотя бы того же декана, небезызвестного Главу Охоты Корана. Он вел лекции по вступлению в демонологию, едва ли не единственный предмет, который проводился на нашем факультете.

Аудитория была сродни самому Корану — тесная, затемненная, высокие окна занавешены тяжелыми алыми шторами («Чтобы крови не было видно» — предположил Рэм). На полках стояло множество старинных книг в обветшалых переплетах. Пол жутко скрипел, хотя и был покрыт истершимся ковром.

Коран приходил за минуту до звонка, молча становился за кафедру и раскрывал книжечку, которую всегда носил с собой. Стоило паре начаться, как он коротко кивал аудитории.

— Итак, — декан говорил сухо и строго по делу, — как вам всем известно, архонты, именуемые также демонами, имеют классификацию по своим типам. Каждый тип соответствует определенному уровню архонта. Сколько нам известно уровней?

Его голос был сиплым и таким же безучастным, как лицо. Вместо длинных предложений, которые так любили прочие лекторы, — короткие рубленые фразы. У Корана не менялось выражение лица, а кожа была такой гладкой, что никто никогда не видел даже мимических морщинок. Меня каждый раз бросало в дрожь, когда на паре он обращал на меня свой пустой взгляд. Глаза Главы были черными и бездонными, но при этом почему-то безумно холодными и засасывающими, как черные дыры. Он молча замолкал и пристально смотрел, а затем продолжал начитывать материал. Меня прошибал ледяной пот, но отвернуться я не могла.

На демонологии всегда стояла гробовая тишина; никто не смел не то, что шушукаться — даже лишний раз шевельнуться. При этом Коран ни разу ни на кого не повысил голос, не отругал и не укорил. Прочитав лекцию, мужчина молча убирал книжечку в темно-красной тряпичной обложке под мантию, кивал нам и тихо выходил. Только тогда студенты облегченно выдыхали, и в посеревшую за два часа аудиторию вплывала привычная жизнь.

Декан молча ждал, пока кто-нибудь ответит. Не рискнул выпендриться даже Леж, наш хронический всезнайка. Парень покусывал губы, не решаясь вступить в диалог с самим Кораном. Я его прекрасно понимала. После каждого разговора с деканом я до конца дня не могла отойти. Он словно замораживал сознание.

— Три, — не дождавшись ответа, мужчина как ни в чем не бывало продолжил, — это те, о которых нам известно. Архонты третьего уровня самые слабые, суть звери. Они редко покидают черты разлома. Их материальные тела слишком слабы, дабы преодолеть червоточину между мирами. Архонты второго уровня немного сильнее, однако им подвластны лишь неполные метаморфозы. Мы называем их «химеры». Они могут принимать одно-единственное обличье и проходить через червоточину, но не открывать ее. Обладают интеллектом пятилетнего ребенка. Первый уровень.

Декан сделал внушительную паузу, не ради театрального эффекта, но аудитория погрузилась в гнетущую тишину. У меня по спине поползли мурашки. Краем уха я услышала, как сглотнула Юна.

Несколько минут Коран пристально изучал нас, заглядывая каждому в самые потаенные уголки души, проверяя «на прочность». Наконец, его бледные губы разомкнулись, и мое сердце забилось с новой силой, словно избежав неминуемой гибели.

— Самые сильные. Могут иметь сто личин и ни одной настоящей. Человек, зверь или монстр — не имеет значения. Им подвластны любые метаморфозы, так как плоть их не материальна и всецело принадлежит разлому. По ту сторону червоточины им доступно лишь одно обличье — лик дьявола. Они умеют проникать во сны и облекать мысли в слова. Им подвластно многое такое, о чем мы даже не догадываемся. Рожденные из сильнейших пороков, они чрезвычайно опасны. Вряд ли вы выживете, если встретитесь с первоуровневым архонтом.

Все сидели белые, как мел, только Эндрик раскраснелся и сжимал пальцы в кулаки, скрывая дрожь. Коран никогда не приносил учебных пособий, но я обладала отличным воображением и не без труда представила себе высшего дьявола — чудовище настолько ужасное, что охотники разбегались от него прочь, как тараканы от яркого света. Оно могло обратиться в человека и притвориться одним из нас, а затем напасть и сожрать...

— Знаю, о чем вы подумали, — продолжил Коран, — что любой из ваших друзей может оказаться архонтом. Нет. Это невозможно. Даже в людском обличье они все равно остаются архонтами. Кроме того, вы всегда под нашим пристальным наблюдением.

Взгляд его мертвых глаз почему-то вновь остановился на мне. Мне стало душно. Вспомнились слова про «чистую»... что это значило? Он меня явно запомнил, но я никак не могла понять, что он обо мне думает. Почему-то показалось, что фраза про наблюдение адресовалась, в первую очередь, мне.

— Не думаю, что стоит напоминать, однако, — Коран глухо кашлянул, — архонты — опасность вторичного плана. Первичная же опасность — разломы, червоточины. Надеюсь, все понимают, почему?

Все были в курсе. Уж этому нас учили с детсада: не подходить к разломам, потому что оттуда лезут архонты. Бывает часто, бывает редко. И абсолютно неизвестно, где и когда.

— Велик шанс угодить в лапы к демонам, — скромненько ответил кто-то на галерке.

— Хм, — преподаватель выдал подобие смешка, и все выдохнули, — угодить к ним в лапы можно, где угодно, в том числе, в километрах от опасной зоны. Воздух в пределах сотни метров от разлома загажен испарениями с той стороны. Вы умрете на месте. Такие места требуют очистки молитвами.

— А нас может затянуть на ту сторону? — робко спросила Юна.

— Нет, — ответил он, — это невозможно. Вы все еще считаете разлом параллельным миром? Это не так. Это вообще не мир. Не материальная реальность. Измерение, существующее лишь на энергетическом уровне. Словно изнанка нашего мира, отражение сознания, только сознания извращенного, загаженного.

— Что-то вроде эфира, но для бесов? — смело поинтересовалась высокая черноволосая девчонка, Дия.

— Верно, — Коран уважительно кивнул, — до сих пор достоверно неизвестно, кто они и откуда появились. Однако архонты любят проникать на нашу прослойку — как я упоминал, первый уровень свободно рассекает оболочки между нашими реальностями. Разломы, эти врата открываются спонтанно. Их нельзя предсказать. Почему-то дьяволы особенно любят сумерки.

— Но почему им так нравится нас убивать? Разве им больше нечем питаться? — не выдержала я. Меня распирало от вопросов. Я ощущала некую несостыковку, но не могла ее нащупать. Что-то... не так. Но вот что?

Коран подарил мне долгий, изучающий взгляд, от которого меня пробрал озноб, но я не отвернулась. Глаза у мужчины были черными воронками, поглощающими душу.

— Они не питаются, Сана, — я вздрогнула, когда он назвал меня по имени — он его запомнил? — Я же сказал, они не являются порождением мира. Они не такие, как мы. В них заложено причинять нам зло, как ангелам предписано нам помогать.

— Но ведь ангелов не существует, это скорее метафора...

Преподавателю явно не понравилась моя реплика, хотя я прошептала ее под нос; он чуть опустил густые черные брови и тихо вздохнул.

— Вы ведь поняли, о чем я, не так ли, Сана? — ледяным тоном поинтересовался мужчина. — Не искажайте смысл, пожалуйста. Грубя говоря, по меркам нашего «мира» их и не существует.

— Тогда где они рождаются? — я понимала, что нужно бы уже остановиться, но меня понесло. — Что они вообще такое?

Коран не ответил. Соя пихнула меня под партой острым локтем в бок и шикнула одними губами: «Помолчи!». Я уже пожалела, что полезла унимать свое неуемное любопытство, но истина, казалось, лежала на самой поверхности.

— Не рождаются, — декан все же не потерял легендарного хладнокровия, словно мои вопросы не пресекли запретную грань, хотя в воздухе повисло ощутимое напряжение — его чувствовала вся группа, каждой клеточкой тела, — они воплощаются из злого помысла. Они не звери и не люди, и уж всяко не «демоны». Они не имеют плоти и крови...

— Но ведь они нас убивают! По-настоящему! И мы их!..

— Пресекая, — строго оборвал Глава, — они начинают подчиняться правилам нашей прослойки, где невозможно существование чистого помысла, греха в первозданном виде, коими они и являются. Архонт — явление, что на самом деле не имеет ни формы, ни материи. Архонт — это не легендарный «дьявол», это сгусток негативных помыслов. Он насыщается нашим негативом, потому и боится святого духа. Зачем они нас убивают? Помнится, кто-то хотел спросить об этом у самого дьявола. Да вот без головы остался...

Юмор у Корана тоже был специфическим и по-охотничьи не смешным. Никто даже не улыбнулся. А мне стало тревожно, как будто этой шуткой он меня о чем-то предупреждал.

— Конечно, даже слабейший архонт третьего уровня опасен для охотника. Тем паче, для вас. Ваше счастье, что они практически не покидают пределов своего мира.

Просто сумасшедшее везение! Я подавила кислую улыбку, уже лезущую на губы, невзирая на благоговейный страх перед Главой. Покидают-то червоточину только вторые и первые уровни...

— Коран! — поднял руку неуемный Эндрик. — А можно научиться блокировать разломы?

— Вы совсем не понимаете? — голос охотника стал тихим и сиплым.

Все сразу вжали головы в плечи, а я к тому же ощутила себя полным ничтожеством. Считать нас тупыми было со стороны Корана не совсем честно, ведь на то мы и ученики, чтобы ничего не знать...

— Разлом — это не сказочный портал, — невозмутимо продолжил декан, и я поразилась его терпению, — разлом существует не на том же уровне, что и мы. Сшить его можно, но вот блокировать... для этого нужна девятая или десятая степень управления сознанием, то есть, равная уровню сознания архонтов. Нужно стать помыслом, толчком сознания, иначе говоря, распрощаться с материальным миром.

— Умереть? — ахнул кто-то.

— Есть более приятные способы расстаться с жизнью. Поверьте. Вашей воли все равно не хватит, вы даже никогда ею толком не пользовались. А они живут в сознании и являются чистым помыслом.

Я непонимающе уставилась на декана. Сказанное им было сложно осознать, ведь в нашем мире архонты всегда были облечены в плоть. Зачем? Как? Вопросов оказалось неожиданно больше, чем ответов. Разве лекции не должны насыщать нас знаниями, а не наоборот?

— Быть охотником — не значит убивать их плоть, которую они могут нарастить вновь при большом старании, — словно прочитав мои мысли, произнес Коран, — быть охотником значит быть сильным духом и духом этим изничтожать их дух.

— А можно... — неожиданно вырвалось у меня, но он моментально меня перебил.

— Нельзя, — мужчина пригвоздил меня тяжелым взглядом к месту, — всему свое время. Игры с сознанием крайне опасны, когда не знаешь всех его механизмов. Прежде, чем перекраивать его, вы должны научиться пользоваться основами. А это ждет вас еще не скоро. Потерпите. Умереть еще успеете.

Толерантностью он явно не отличался. Зато был явным оптимистом.

— Я не хочу, чтобы вы убили себя сами, прежде чем это сделают они, — просто закончил Глава, — лучше учите пока математику и физику.

У-у-у, ну вот зачем они нам? Это же туфта, слишком простые материи.

— На этом все, — мужчина с тихим шелестом захлопнул книжечку, — сейчас у вас слово божье, не опоздайте.

Ну вот, еще один бесполезный предмет. Слабо верилось, что дьяволы реально боялись молитв. Лекторы-священники доказывали, что в святом слове важны не столько сами молитвы, сколько несомый ими заряд, вера. У Сои с этим проблем не было. Она-то верила чисто и искренне, как привыкла с детства. Я же являлась по натуре скептиком. У меня в сознании постоянно что-то соскальзывало, я не могла запомнить молитв и, главное, внести в них хоть капельку веры. И поэтому они не срабатывали: не исцеляли, не придавали сил. И архонту они тоже будут побоку.

Священнослужитель из отряда боевых, молодой и русоволосый, по-звериному красивый, втолковывал нам эту правду и вдалбливал молитвы. Он был холоден и резок на язык, особенно ко мне. Может, потому что я справлялась с предметом хуже прочих? В отличие от Корана, он был крайне импульсивным и не скрывал своих эмоций, поэтому я побаивалась вступать с ним в ссоры.

Соя же ловила каждое слово преподавателя и восторженно кивала. Кстати, многие девчонки вели себя ангелочками на его парах. Кроме священников, молодых преподавателей у нас не было, разве что иногда захаживали бывшие выпускники-охотники, но те скорее травили байки об охоте. Эти ребята выглядели бодро и постоянно шутили, но взгляд у них был какой-то... жесткий? С оттенком пустоты, хотя до Корана им было, конечно, далеко.

По моим наблюдениям, охотники делились на два типа: первые ходили вечно опустошенные, погасшие, точно биороботы — резкие движения, отсутствующее выражение лица. Вторые скрывали все за напускной веселостью, этакие бравые ребята, одним своим видом агитирующие ступить на нелегкий путь охотника. Нормальных охотников я не встречала.

— Важнее всего не сознание, — по-девчачьи визгливым голосом провозглашал святослов Георгий, — а вера. Ибо лишь Богу под силу изничтожить грехи, а диаволы есть суть воплощенные грехи.

Как по мне, архонты с одинаковой периодичностью убивали и священников, и преступников. Их поступки вообще не имели логики. Это были просто кровожадные монстры без тени морали и зачатков разума. По сути, они даже не существовали, как не может существовать воплощенный греховный помысел. Вот задумал убийца убить кого-то — и родился в пограничье еще один монстр. Естественно, чем сильнее и ужаснее был помысел, тем могущественнее получался архонт. Выходит, что мы сами порождали своих демонов. Однако церковь не одобряла такой подход, аргументируя это тем, что грех он и есть грех. А дьяволы — это дьяволы.

— Нужно беречь свое сознание, ибо в слабый, незащищенный разум легче проникнуть. Диаволы любят этим позабавиться. Они хитрые твари...

— Но как они могут быть хитрыми, если лишены самосознания, если они лишь сгустки злой воли?

— Сана, да? — по-змеиному шелестящим голосом неодобрительно произнес молодой священник. — Понимаю. Наслышан. Лучше не задавайте много вопросов.

Да я уже знаменита, оказывается... несколько одногруппников захихикали, но тут же схлопотали сжигающий взгляд брата Георгия.

— Если вы рассчитываете закончить этот Университет и получить звание охотника, — зловеще обратился он ко всем, — то лучше больше слушать и меньше болтать. Вы еще ничего не понимаете.

Я и правда не понимала, но по иной причине. Я честно пыталась слепо поверить, но все мое естество этому сопротивлялось. А еще я страстно, неожиданно для самой себя заинтересовалась природой архонтов. Мне хотелось их изучить. Если они существуют вне материи — зачем же тогда воплощаются и нападают? Зло это не аргумент, а всего лишь отправная точка. Должна же иметься и настоящая причина... но почему ее от нас утаивают? Или наши умные преподаватели и сами не в курсе?

Мы обсуждали эту тему вечером. Собравшись всей пятеркой в гостиной на нашем этаже, мы делали домашнее задание и делились мыслями по поводу услышанного. Здесь все было таким же старым и разваливалось на глазах; на креслах приходилось сидеть крайне осторожно и лишний раз не ерзать, чтобы случайно не провалиться. На круглом дубовом столике предшественниками были нацарапаны заметки по печатям и, внезапно, якобы полосы от когтей дьявола, залитые красными чернилами. Шутнички.

Соя с увлечением рассказывала о том, что знала от отца, про дьяволов библейских и настоящих. У священников все было просто: архонт — это зло, а зло нужно истреблять. Особо суеверные боялись даже всуе произнести слово «архонт», дабы не навлечь на себя беду. Дескать, демоны, даже не находясь телесно в нашем мире, могут посылать свой ментальный образ и нашептывать людям на ушко всякие гадости. Хорошо, что в противовес им существовали ангелы, которые прогоняли эти слабые дуновения с той стороны.

—Эй, Сойка, а почему ангелы имеют лики, а дьяволы нет? — с подковыркой поинтересовался Эндрик.

— Ничего подобного! — фыркнула та и гордо воззрилась на парня. — Люди сами наделяют ангелов личинами. Кстати, дьяволов тоже. Только ангелы не воплощаются в земном мире.

— И почему же? — лениво спросила я.

Девушка обиженно поджала губы и сердито сдвинула брови.

— А тебе оно больше всех надо, да?

— Ага, — весело отозвалась я, -—должна же я знать, по какой причине буду их убивать?

— Ты еще поди доживи до сего славного момента, — язвительно заявил Эндрик, — лучше бы училась. А то ты только в физкультуре и хороша. Убегать будешь, да? А печати строить за тебя мы, что ли, будем?

— Я и печати на раз-два построю, — обиделась уже я, — что там сложного?

— Ты ж физику не учишь, — вздохнула Соя, — а там все связи нужно прослеживать. Элементик за элементиком...

Я скорчила кислую мину. Все действительно оказалось не столь радужно, как некогда представлялось. Романтика охоты поугасла уже после первой четверти, да и какая там охота? Сплошные математика и науки... А мне хотелось охоты, бессонных ночей, погонь, патрулей, перестрелок... адреналина в крови и торжества победы. Охотник — герой нашего времени, и я все еще намеревалась им стать, упорно, шаг за шагом.

Но вместо этого нам преподавали школьные уроки! Уверена, печать и безо всей этой подготовки преспокойно создавалась.

Вздохнув, Соя с беспомощной укоризной поглядела на меня.

— Давай помогу с домашкой по математике, — охотно предложила она.

Пришлось согласиться. Все равно играться с сознанием было пока что запрещено. Поймают — отчислят. Так что оставалась простым смертным только математика.

Мы уселись нашей девичьей компанией в тесный кружок и обложились тетрадями, а Эндрик устроился в дальнем кресле с книжкой — мы его достали. Рэм быстренько собрался и улетел на свидание, послав нам на прощание воздушный поцелуйчик. Я уже сбилась со счету, какая это была девушка за пару месяцев... Рэма любили. Что поделать, таков удел красавчиков.

Правда, дальше первой задачки дело у нас так и не продвинулось — импровизированный девичник не располагала к учебе. Да и тема архонтов все еще будоражила юные умы.

Соя шепотом поведала нам, мило краснея, что архонты умеют превращаться в инкубов, сексуальных мужчин, и соблазнять девиц во сне. Якобы именно поэтому старшие иногда принимают специальные лекарства, дабы не видеть снов. Но это секрет!

—Так они же нематериальные? — удивленно пискнула Юна, хлопая длинными ресницами. — Как они могут...

Замявшись, она покраснела и опустила взгляд. Соя так и прыснула.

— Совокупляться? — отсмеявшись, закончила она и с задумчивой улыбкой потерла подбородок: — Не знаю... видимо, воплощаются. Или делают это с твоим сознанием!

— Так вот откуда пошло выражение «насиловать мозг»! — захохотала и я.

— Ну, в особенности они обожают девственниц, — победным взглядом обвела нас Соя, — так что вам, девчонки, нужно быть особенно настороже.

— Что?.. — я разинула рот, но слишком смутилась, чтобы спорить. Девушка заливисто засмеялась, смущенная до корней волос Юна накрылась тетрадью, а мне оставалось только нахмуриться. Ну, что за противная девчонка! И что в ней все находят?

ГЛАВА 3. Откуда берутся демоны ч.2

Завтра после завтрака нам предстоял межгрупповой тест на определение связей в каждой пятерке. По результатам теста выставляли промежуточные баллы за физкультуру, так что все были ожидаемо взволнованы. Готовиться не имело смысла, тут все зависело не от вызубренного материала или спортивной подготовки, а от неких внутренних механизмов, ведомых лишь старшим охотникам. Было совершенно невозможно предугадать, кому достанется какая роль, прямо как со вступительным экзаменом.

С утра моросило, и небо свинцовым куполом лежало на поникших деревьях. С севера наползали черные тучи, предвещавшие скорую грозу. Из-за пасмурного сумрака все казалось еще более тусклым; даже золотые кресты на куполах напоминали небрежные мазки краской.

Стояла промозглая сырость. Покуда мы ждали преподавателя на спортивной площадке, я успела продрогнуть. Несмотря на непогоду, среди студентов царило воодушевление, все активно переговаривались и разминались. Чтобы не замерзнуть окончательно, я принялась приседать, и при каждом рывке изо рта вырывались клубы пара.

Вскоре появилась преподаватель, невысокая женщина со светлым ежиком и фирменно-хмурым лицом. За ней неспешно топал круглолицый плотный парень с рыжевато-русыми кудрями, судя по деловитой важности — старшекурсник. Под мышкой он тащил какой-то сверток.

— Все на месте? — голос у Алии был хриплым, прокуренным, хотя я точно знала, что она не держала во рту сигареты. — Проверять не буду. Кто не пришел — провалил тест, пускай скажут бай-бай Университету. Пятиминутка теории: вас четыре боевых отряда. Рассредоточьтесь по своим пятеркам!

Все дружно сбились в группки, впрочем, в последнее время мы и без того держались вместе, это выходило неосознанно, как-то само по себе. Мне было комфортнее с Диезом, чем с остальными сокурсниками.

— Отлично! Не ломайте строй, — женщина обвела нас строгим, но беззлобным взглядом усталых водянистых глаз: — На пятерки разбивают не просто для удобства. Роль каждого помогает группе быть сбалансированной и максимально плодотворной. В пятерке установлена важная иерархия, особая система, но чаще всего мы условно разбиваем группы на боевые пары и тройки: один атакует — он ведущий, второй кидает защитные печати — он напарник. Такое взаимодействие крайне важно при работе в команде. Типы построения по тройкам и четверкам несут иные функции, потом мы их также отработаем. Помните, что самое важное сейчас — это научиться доверять друг другу; уметь полагаться на напарника, понимать его с полуслова, с мысленного импульса. Все понятно? Вопросы есть?

Одна из девчонок другой группы подняла руку.

— Что, Ирма?

— А по какому принципу нас объединили в пятерки? — поинтересовалась девушка.

— Разбили по ментальной сопредельности, — как нечто само собой разумеющееся, ответила преподаватель и почему-то оценивающе поглядела именно на нашу пятерку, — чем ближе биоритмы сознаний, тем легче будет взаимодействовать. Плюс — имели место критерии интеллекта, физподготовки и прочих личных качеств.

— Я же говорил! — горделиво шепнул Эндрик и расплылся в самодовольной улыбке.

Я хотела скорчить ему рожицу, но ощутив спиной чей-то взгляд, обернулась. На краю площадки, прислонившись к турнику, стоял высокий мужчина в черной куртке и шляпе-трилби. Судя по массивному кресту на шее — священник. Я бы даже не обратила на него внимание, однако у меня возникло ощущение, что наблюдает он именно за мной.

Мне стало неуютно, и я отвернулась, но все равно чувствовала спиной его неприятный, пристальный взгляд.

— Начнем с разминки. По пятеркам и на пробежку! Первая Омега, вперед! — громко захрипела физрук, махнув в сторону беговых дорожек. — Следом Диез!

Мы бежали по шершавому зеленому покрытию, выдыхая облака пара и коленями разрывая туманные волокна. Дорожка чавкала под кроссовками, и тишина дождливого утра разразилась этими причмокивающими, зловещими звуками. Хотя бежали мы не так быстро, мое горло уже начинало противно саднить, поэтому я дышала носом. Силуэты бегущей впереди пятерки были едва различимы в белесой дымке.

Я сглатывала оседающую на губы морось и старалась лишний раз не смотреть по сторонам, боясь встретиться с цепким взором священнослужителя.

Затем нас повели на задний двор, где располагался зеленый лабиринт, что-то вроде сада с елками и кипарисами, разлинованного спутанными песчаными тропками. Стены из живой вечнозеленой поросли достигали в высоту двух с половиной метров, так что перелезть через них не имелось возможности. В обычное время найти выход отсюда было делом пары часов, но в утренних сумерках, притрушенных дождиком, да еще и в экстремальных условиях это уже не казалось столь легкой задачей. Кроме того, лабиринт отличался поразительной идентичностью поворотов, деревьев и присыпанных красным гравием дорожек. А выход был всего один.

— Любите тут побегать? Сегодня набегаетесь, — подзадорила нас преподаватель, заняв позицию у пышной кипарисовой арки, почти черной из-за влаги и тумана, — смоделируем-ка мы с вами такую ситуацию: на вас якобы напал архонт. Архонт, покажись людям!

Вперед вышел тот самый плотненький старшекурсник с хитрющей улыбкой и натянул на голову волчью маску с длинной, плащом свисающей косматой серой шкурой. В разинутой пасти показалось улыбающееся лицо, и паренек задорно нам подмигнул. Девчонки захихикали. В меру упитанный, он оказался очень обаятельным и просто заражал своим позитивом.

— Кусаться не буду, девчули, не боись! — раздался из недр шкуры его смешливый голос.

— А не девчуль кусать будешь? — кисло поинтересовался Рэм, которого сегодняшняя погода вгоняла в депрессию.

Тот неопределенно пожал плечами и закатил глаза, за что тут же схлопотал подзатыльник от преподавателя.

— Мань, не кривляйся! — грозно выкрикнула Алия, старательно сохраняя серьезное выражение. — Марш на свою позицию!

— Есть, мэм! — он козырнул женщине и в ту же секунду нырнул в лабиринт, пока его не настиг новый подзатыльник.

Преподаватель лишь покачала головой. Что не говори, а этот парень сумел разрядить напряженную обстановку. Я ощутила душевный подъем — мне уже не терпелось как можно скорее начать испытание.

— Придет серенький волчок! — захихикал за моей спиной Пэтэк, вихрастый блондин с пробивающейся редкой щетиной и россыпью прыщей. А затем схватил Ранни за талию, заставив девушку с визгом подпрыгнуть. Алия послала ему суровый взгляд, так что шутник сразу притих и спрятался за спинами товарищей. Пощипанная студентка с ворчанием потирала бока.

— Будете заходить пятерками, — начала инструктаж физрук, — каждой группе отведено по тридцать минут. За это время вы должны: первое — выжить, второе — по возможности, убить архонта, третье — защитить товарищей. Сигнал выстрела означает конец теста. И запомните, это не игра. Именно этот тест определит ваше место в пятерке на всю оставшуюся жизнь!

Последнее прозвучало, как угроза. Мне вновь стало неуютно, и я пожалела, что веселый старшекурсник уже скрылся в недрах лабиринта. Он-то умудрился дожить до третьего курса, и выглядел при этом очень даже бодрячком.

Нам выдали учебные револьверы, заряженные «патронами» с сухой краской. Я приняла свой с опаской, памятуя о неприятном инциденте на поступлении. Встроенная в «патроны» учебная печать относилась к простейшим защиткам, не требующим напряжения воли. В боевых условиях такие бесполезны.

Печать еле заметно горела, а я не могла оторвать от нее взгляда. В горле пересохло. Смогу ли я заставить себя выстрелить? Хоть это и не настоящее оружие...

— Итак, все готовы? — Алия обвела всех взглядом.

Кое-кто из студентов неуверенно заерзал, переглядываясь с товарищами. Ирма с сомнением спросила:

— Так что нам делать?

— Да что хотите, — скучным тоном произнесла женщина, жестом подзывая первую пятерку, — посмотрим на ваши действия в условиях, приближенных к боевым. В реальной ситуации вам никто не подскажет. Делайте все, что посчитаете необходимым для защиты населения и собственного выживания. Картонки с красными отметками будут вашими гражданскими, которых нужно защитить от архонта.

Что-то я совсем не поняла, какова наша главная цель. Убить архонта? Да нет же, это не было первостепенной задачей. Провести отведенное время максимально продуктивно, так? Найти выход и, вероятно, архонта, а еще не дать ему сожрать гражданских. Подкрасться сзади? Как вариант. И не позволить себя сцапать. С такого ракурса все выглядело даже слишком просто.

— Первая пятерка, загружаемся! — рявкнула преподаватель, нажимая на таймер.

Нас рассредоточили по разным квадратам лабиринта, на приличном расстоянии друг от друга. На поверку лабиринт оказался намного больше, чем выглядел снаружи: дорожки тянулись в никуда, исчезая в белом, как молоко, тумане. Верхушек стен я не видела; влага смазывала звуки, отчего создавалось впечатление, будто уши забиты ватой.

Я услышала приглушенный туманом звук — далеко-далеко; это был шелестящий раскат выстрела. Что ж, время пошло. Меня поглотили тишина и белая пустота. Казалось, весь мир исчез, остался снаружи, и я была единственным живым существом на многие километры вокруг. Время остановилось, залипло в белом киселе. Шаги давались с трудом, хотя трава здесь была аккуратно и коротко подстрижена, а дорожки — утоптанными и присыпанными хрустящим гравием. Кое-где встречались низенькие деревца с круглыми рыжими кронами — единственные маячки, по которым я определяла свое местонахождение.

Страха я не ощущала, ведь это был не фильм ужасов, а всего лишь тест; но и расслабиться не получалось. Из-за этого я никак не могла сосредоточиться на цели, поэтому тупо брела вперед, прислушиваясь к малейшему шороху.

Было все еще прохладно, а солнце привычно скрывалось за тучами. Натянув капюшон, я с револьвером наготове исследовала поворот за поворотом, но пока что никого и ничего интересного мне не встретилось.

Я делала осторожные перебежки от елки к елке, по-шпионски прячась за кровоточащими прозрачной смолой стволами. Деревья были моим единственным укрытием; на голых участках меня преследовало стойкое ощущение, что за мной следят. Тишина стояла разительная, до гула в ушах — ни единого шороха, только мое тяжелое дыхание да стук крови в висках. Я полагалась лишь на гравий, не позволявший никому подкрасться незаметно.

Внезапно тишину разорвал тонкий вскрик, а за ним — выстрел. Хотя все происходило понарошку, у меня внутри похолодело. Сейчас мне как никогда требовался холодный разум, а я начинала все сильнее нервничать. Как бы я действовала в подобной ситуации в реальной жизни? Найти место разлома... нет, архонта, то есть, переодетого старшекурсника, и попытаться его нейтрализовать... а еще лучше — прежде отыскать хоть кого-то из своих, чтобы скооперироваться. Интересно, кого из наших все-таки убили?

Я ускорила шаг, перейдя на рысцу. Одинаковые зеленые стены, бесконечно тянущиеся вперед, сводили меня с ума. Мне казалось, что я выбрала дорогу к центру, так как повороты стали уводить спиралью вправо. Сырость пропитала спортивный костюм и облепила тело влажной пленкой, отчего бежать стало еще тяжелее. Дыхание сбилось, с меня градом валил пот. Снаружи пророкотал выстрел, знаменуя, что прошла уже четверть часа. А я еще ни одного пункта не выполнила!

Я помчалась вперед уже без разбора, начисто позабыв об осторожности. Меня захлестывала паника. Вот они, подводные камни теста! Бездумно проболтаться полчаса по лабиринту и остаться «живым» не принесет баллов и не укажет на роль в команде!

Погода портилась все сильнее; вязкий туман поднялся уже до пояса, так что дорогу было не разобрать. Стены вырывались из марева огромными надгробными плитами, в которые я на лету врезалась, но бег не замедляла. Где же прячется этот архонт?! Нарисованные на картонках граждане взирали на меня с немым укором, и я едва сдерживалась, чтобы их не расстрелять.

Споткнувшись, я налетела плечом на стену и зашипела от боли. Листва под пальцами была скользкой и жесткой, как наждачка. Я все бежала и бежала; развилка и поворот вправо, снова поворот, но я пронеслась мимо, решив не рисковать понапрасну, как вдруг заметила метнувшуюся ко мне зловещую тень. Остановиться я не успевала. Мы столкнулись, как два встречных поезда, вернее, существо налетело на меня и вцепилось в плечо когтями, а я без раздумий выстрелила ему в живот.

Каким-то чудом избежав пули, тень сдавленно охнула и, по инерции отлетев на пару метров, упала на спину и выставила перед собой пульсирующую жвачно-розовым печатку.

Соя! Я чертыхнулась и осела на колени.

— Чего стреляешь без предупреждения? — хмуро вопросила девушка, с трудом усаживаясь и потирая спину. Она сердилась и выглядела напуганной, но при этом успела выставить защиту — просто поразительно! Отменная реакция для девочки-одуванчика!

Видок у Сои был донельзя жалкий: коленки испачканы, мокрые пряди прилипли колечками к раскрасневшимся щекам, хотя розовый спортивный костюм ей очень шел, впрочем, как и вся остальная одежда.

— Я думала, ты архонт! — сказала я в свое оправдание. — Я испугалась! Глупо, конечно, но...

— А еще больно, вообще-то, — ворчливо произнесла девушка, но затем все же улыбнулась, — хотя я тоже испугалась.

— Ну, я же не попала...

— Я упала! — она с мученическим выражением потерла мягкое место. — Но ты молодец, реакция что надо!

— Взаимно, — я со вздохом подала ей руку, помогая подняться на ноги, — знаешь, я рада, что это оказалась именно ты, а не архонт. Ну, что... пошли вместе?

— Конечно, — Соя удивилась моему вопросу, — ты будешь стрелять, а я печатку защитную кидать, идет? Вдвоем и веселее будет.

В глубине души я боялась, что подруга откажется, поэтому ощутила заметное облегчение. Поданная ей идея была очень дельной: так и правда будет удобнее для нас обеих; мне не придется беспокоиться о защите, знай только пали в любого, кто покажется, а друг это или враг — разберемся потом.

Девушка отряхнулась и галантно взмахнула рукой:

— Дамы вперед.

— Хитро, — признала я, гримасничая. Атакующие должны идти первыми.

Теперь дело пошло куда бодрее: мы не болтали, шли молча и сосредоточенно, не отвлекаясь на всякую ерунду. Похоже, Соя сделала на деревьях какие-то тайные пометки, так что мы уверенно приближались к выходу.

— Кажется, здесь налево... помню вон тот кипарис с желтой верхушкой, — покусывая губу, девушка задумчиво оглядела одинаковый пейзаж.

— Ну, у тебя и память! — восхитилась я.

Та горделиво хмыкнула.

— А то! Смотри, вон за тем поворотом должен быть...

Из-за указанного Соей поворота выскочил парень в волчьей шкуре и как заорал:

— Ар-р-р-р!..

Стоит отдать нам должное — мы не завизжали, а застыли в ступоре с раскрытыми ртами. Когда спустя пару секунд мы наконец сообразили, что эта за чудо такое, девушка моментально выставила печать, а я пальнула в недоархонта несколькими плевками краски, и все вокруг заволокло малиновым облаком.

Снаружи уже собрались Юна, Эндрик и Рэм. Мы с Соей явились последними, вернее, нас привел, точно овечек на выпасе, победно улыбающийся Мань.

У входа в лабиринт о чем-то вполголоса беседовали Алия и священник в шляпе. Завидев нас, он сразу же распрощался с женщиной и пошел прочь. Охотница не изменилась в лице и, привычно сведя густые брови, подозвала нас к себе.

— Последние съеденцы, — она что-то черкнула в своем блокноте, — вот и все. На этом ваш тест окончен.

Естественно, Мань с легкостью избежал моих красочных пуль и поочередно стукнул нас с Соей по плечу — мол, пойманы. А я только диву давалась, как такое упитанное тело способно столь ловко двигаться?

— Вы съедены! — жизнерадостно заявил он тогда, лучась улыбкой. — Ну, подтерли сопельки, не нужно киснуть! На первом тесте съедают всех. Иначе какой же из меня архонт?!

Нам оставалось гордиться только тем, что парень поймал нас самыми последними, но это было исключительно везением.

— Отлично! — похвалила нас физрук. — Вот и наша первая боевая пара.

Мы с Соей недоверчиво покосились друг на дружку, причем на лице девушки было нарисовано такое же страдальческое выражение. Партнеры? Боевую пару не выбирают, но Соя... это будет чертовски «весело»...

По итогам теста убили абсолютно всех. В моей пятерке первым пал, к моему удивлению, Эндрик, причем до обидного глупо: он уронил очки, полез их искать, а рядом тут как тут оказался Мань и шлепнул парня по отставленной попе. Второй попалась Юнона, которая только и делала, что пряталась, и умудрилась где-то посеять револьвер. Разжалобившись, Мань даже не стал ее пугать, а просто вывел из лабиринта.

Рэм обнаружил коварного неприятеля первым. Подкравшись сзади, он попытался выстрелить, но «архонт» ринулся в бой и за пару минут уделал нашего красавчика. К парням он явно не испытывал симпатии.

Поэтому баллы так и распределили: нам с Соей по пять, Рэму — четыре, а Юне и Эндрику по два. Итого восемнадцать на пятерку, что поставило нас на второе место в группе. И всего две боевые пары, среди которых оказались и мы с подругой: я — ведущая, атакующая, а Соя — защита. Помимо меня в Диезе атакующим оказался лишь Рэм, а Юне вообще назначили задачу «быть на подхвате».

Алия велела нам хорошенько запомнить свои роли. Отныне действовать нам нужно сообща, сообразно своей функции. И никаких тебе пересдач или «мне не нравится». Придется нам с Соей побольше времени проводить вместе, чтобы научиться понимать друг друга с одного взгляда. Все-таки, если задуматься, молитвенник был лучшей парой для человека-действие.

ГЛАВА 4. Игры с сознанием ч.1

С этого момента на физкультуре мы тренировались только пятерками, и тут уж без разницы, нравилась тебе группа или нет — вместе нам предстояло куковать до самой пенсии. Или до смерти, что более вероятно.

Это только поначалу казалось прикольным, однако проблема заключалась в том, что никто из нас не привык работать в команде. Даже если задание было индивидуальным, мне приходилось заниматься в паре с Соей. Она была прекрасным человеком, но слишком уж идеальным, и это выводило меня из себя: Соя — умница, Соя — красавица, Соя — дочь священника... на ее фоне я чувствовала себя совсем жалкой.

Были в этом и свои плюсы — учиться в команде оказалось намного продуктивнее. Доклады, исследования — мы все занимались одной темой. Я бессовестно халтурила, пользуясь трудами товарищей. Я же охотник, зачем мне математика, физика и химия?! Вот начнется что-то интересное, тогда и возьмусь за ум. На контрольных я не всегда получала отлично, но не огорчалась, будучи уверенной, что математика при отлове архонтов мне уж точно не пригодится.

Зато на физкультуре мне пели дифирамбы. Как сказала Алия, мое тело идеально подходило для бега и охоты. Я была не такой фигуристой, как Лана, и не такой худенькой, как Юна. Я могла похвастаться длинными крепкими ногами, отсутствием лишнего жира и сильными бицепсами. Помнится, меня и в школе всегда отправляли на соревнования от лица класса.

И хотя тренировки в Университете разительно отличались от всего, чем я ранее занималась, мне удавалось с легкостью выполнять все задания Алии. Конечно, для охоты были важны дух и сознание, но отменная реакция могла спасти жизнь в критический момент.

Из всех нынешних предметов физкультура казалась мне наиболее приближенной к будущей профессии, поэтому я уделяла ей максимум внимания. Что ж, пускай я не обладала фигурой топ-модели, зато у меня были проклевывающиеся кубики пресса и железная хватка. И мне это действительно нравилось!

Теперь каждое утро начиналось с пробежки по зеленому лабиринту, где туи и кипарисы, пропитавшиеся влагой, истончали одуряющий аромат, а под кроссовками хрустел и чавкал мокрый гравий. Здесь сам воздух казался чище, и очень скоро мы привыкли к холодному туману и выучили все повороты-развилки, так что смогли бы найти дорогу даже вслепую.

«Охота на волка» тоже приобрела совсем иное значение. Старшекурсников больше не привлекали, вместо них лабиринт заполнили картонными гражданскими, которые с пасторальными лицами мокли под дождем. Этим плоским товарищам я доверяла меньше всего и не раз, вынырнув из-за угла, награждала их пулями в лоб. А что? На укор Алии я резонно замечала, что настоящие люди не стали бы часами мокнуть под дождем, еще и по колено в грязи. Я подозревала в них замаскированных архонтов!

Увы, преподаватель не прониклась моими подозрениями, хотя за неординарность мысли похвалила. А вот стрелять в людей, пускай и картонных, запретила. Да и какая это была стрельба... пукалки, заряженные краской, едва ли прибавляли опыта. По сути, это были даже не револьверы, а муляжи, получившие от нас прозвище «рогатки»: нажал на спусковой крючок — выстрелил — засунул новый шарик и все по кругу...

— Будут вам еще стрелялки! — глядя на нас, с укоризной говорила Алия: — Настреляетесь еще до могилы! Сейчас вы тренируете не умение стрелять, а скорость реакции, выносливость, меткость; то есть, свое тело, а не оружие. Создавать на бегу печати при очищенном разуме — это уже совсем другой уровень!

Застреленные «архонты» у меня тоже имелись. Я часто мазала, попадая порой то по уху демона, а то и вообще в соседний куст. Если бы не постоянные дожди, зелень лабиринта давно бы запестрела всеми цветами радуги. Несколько раз я попадала в своих, а свои — в меня... правда, всегда получая ответку. За подобное баловство нас ругали, поэтому если такое все-таки случалось, мы старательно оттирали друг с друга краску.

Я поистине гордилась своими успехами и меткостью, поэтому не могла дождаться, когда уже смогу воспользоваться настоящим оружием с печатями. До реального проецирования было еще так далеко...

Лично мне физкультура никогда не приедалась, в отличие от моих друзей, ноющих из-за натертых пальцев и гудящих ног. Мои руки тоже покрывали мозоли, а тело ломило, но это было куда веселее, чем зубрить формулы. Да и сон после дня полноценной тренировки был сладким и мертвым, хоть стреляй из пушки.

Я уже воздвигала себе воображаемый пьедестал, в красках представляя прекрасное будущее охотника. Бертольд только головой качал — он явно не понимал, чем я так горжусь. Поди завидовал; с его-то габаритами за архонтом не погоняешься!

Правда, вся эта рутина казалась простой и беззаботной только до первого зачета. Несколько месяцев пролетели, как один день. Я уделяла внимание лишь физкультуре и лекциям по демонологии, и то, по большему счету из-за того, что побаивалась декана.

Коран был строг, суров и немногословен. Он безмолвно взирал на нас со своей высоты, никогда не меняя загадочного выражения лица. Его боялись все, даже старшекурсники, и точно также уважали. Было в нем что-то такое... что заставляло прикусить язык и прислушаться. Словно Коран был вожаком, которого все боялись, но продолжали идти следом. У меня от одного только его взгляда по коже бежали мурашки.

Стоило ли удивляться, что демонологию я знала назубок, даже помнила имена почти всех высших демонов — князей, существование которых до сих пор оспаривалось, поскольку они не упоминались ни в едином священном писании. Только для чего мне могло понадобиться данное знание, я не понимала. Мне хватало и обычных архонтов. Вернее, их у нас как раз-таки не было.

Среди моих товарищей никто не мог похвастаться встречей с настоящим демоном. Мне тоже повезло — я жила пускай и в отдаленном от центра, но все же культурном районе, где все стены были расписаны защитными печатями. Поэтому я и не боялась — глупо бояться того, чего даже не видел. Это как бояться попасть в дтп и не ездить на картаксах.

Чем больше проходило времени, тем сильнее я жаждала увидеть настоящего дьявола. В Университете мы занимались чем угодно, только не охотой, при этом нас заваливали святословием. Да разве ж можно убить молитвами?! Они ведь скорее вспомогательный элемент! По этому поводу Соя со мной активно спорила, но я придерживалась мнения, что главенствующее на охоте все-таки оружие.

Меня поддерживали немногие, из-за чего я относилась к церкви еще более скептически. По вечерам нас агитировали посещать факультатив по молениям, но я на него принципиально не ходила. Я не собиралась становиться священником, даже боевым!

Мое «вольномыслие» стало причиной постоянных споров с преподавателями святословия, в частности, это касалось брата Георгия. В отличие от большинства священников, он в своих выражениях не сдерживался и частенько поливал меня ловко завуалированным ядом, таким искусно сплетенным, что вроде как и понимаешь, что тебя смешивают с грязью, а доказать ничего не можешь!

Поэтому я искренне не понимала, что девчонки находили в нем такого привлекательного. Подумаешь, молодой да смазливый! Все мои сокурсницы поголовно пищали от его хладнокровия и фраз-кинжалов. Черная ряса, подпоясанная перевязью с кобурами, лишь подчеркивала его не охотничью худощавость. Он был похож на змею — тонкий, с резкими чертами лица, раскосыми глазами цвета пыльной хвои и прямыми русыми волосами, стянутыми в хвост.

Георг часто хмурился, что придавало его взгляду жесткость. Однако лично для меня у него всегда имелась в запасе презрительная ухмылочка.

— Георг! А когда нас уже допустят к патрулированию? — заискивающе похлопала ресницами Лана, первая красавица потока.

Девчонки одобрительно захихикали, однако брату Георгию было наплевать на их заигрывания. Он умел поддерживать на лекциях железную дисциплину. Стоило ему окинуть аудиторию гневным взором эльфийских глаз, как воцарилась гробовая тишина. Девчонки сидели бледные, но счастливые.

— Когда надо, тогда и допустят, — отрезал он стальным голосом, — рано еще! Вас прикончит первый же архонт. Вы даже не запомнили все молитвы!

Женская половина группы рьяно заверила, что обязательно все запомнит. Кстати, во имя великой и чистой любви молитвы они и правда учили, только любовь их была обращена не к Богу, а к кое-кому более приземленному. А так как меня великая и чистая не затронула, с молитвами у меня было туго.

В этот раз молодой священник попросил вспомнить молитвы, помогающие при ране от мелкого беса или лярвы. Пока я пыталась хоть что-то припомнить, Соя уже тянула руку. Если бы у Георга были любимцы, она бы попала в их число.

— Ранни, — выбрал преподаватель.

Девушка вскочила, но на первом же куплете запнулась и стала мямлить какую-то ерунду, при этом густо краснея. Мужчина раздраженно оборвал ее и приказал садиться:

— Не тратьте мое время! Это мне нужно или Вам?! Я за свою жизнь и так смогу постоять!

Ранни села едва живая, но подружка завистливо толкнула ее в бок локтем. У этого принца-ледышки была такая фишка: ни с того ни с сего вдруг спрашивать какую-нибудь молитву, которую все равно никто не мог вспомнить. Из-за этого тренинга нам приходилось заучивать по нескольку молитв в неделю, и в голове у меня царила настоящая каша.

Я старательно делала вид, что не рвусь отвечать. Губы мужчины искривила ледяная улыбка. Он встретился со мной взглядом, и я ощутила, как по спине побежали муравьи.

— Сана, — пропел он злорадно.

Я тоже выдавила улыбку, не выдавая своего мандража. Меня он спрашивал так часто, что этому уже никто не удивлялся. И если со священными текстами у меня проблем не возникало, то с молитвами...

— Да? — недоуменно моргая, вопросила я.

— Молитву, — требовательно выплюнул Георг, гася ухмылку.

Я вздохнула и встала. Что он вообще спрашивал? Соя принялась подсказывать неразборчивыми шепотом, но священник хлопнул по парте ладонью прямо перед ее носом, так что девушка аж подпрыгнула, а у меня чуть сердце в пятки не упало.

— Я спрашивал Сану, а не Вас, Соя! — мужчина резко повернулся ко мне: — Я так понимаю, для молитв в Вашей головушке по-прежнему не хватает места? И что же там хранится такое важное?

— Я их учу, — обиженно пробормотала я, — наверное, я просто не создана для молитв. Не все же охотники их используют.

— Когда припекает — все, — отрезал он, — Вы можете их не использовать, но знать обязаны! Почему это я должен беспокоиться о Вашей жизни, а не Вы сами? Что ж, вперед на архонта с голыми руками, а я на это погляжу!

— Почему же с голыми руками... — я вроде как понимала, что не права, но признаться в этом на глазах у всех было стыдно, — с револьвером и печатью...

— Сана, — вдруг усмехнулся брат Георгий, — Вы архонта-то видели вообще?

— Живого? — машинально ляпнула я.

— Архонты — не сущности, сколько можно повторять! — рявкнул священник. — Они не мертвые и не живые! Не видели, стало быть. Ожидаемо. Теперь мне вдвойне хочется посмотреть на вашу первую... и последнюю встречу.

Вот это уже было явным перебором! Георг превышал свои полномочия, но, как и все священники, был уверен, что ему закон не писан. Я еле сдержалась, чтобы не ответить в той же манере, и вежливо уточнила:

— Ну, почему же сразу последнюю... я бы и не прочь архонта увидеть, жаль только, их в плен не берут!

— В плен? — изумленно переспросил преподаватель.

— Ага... для опытов там всяких, — я понимала, что несу полную ахинею, но остановиться уже не могла, — чтобы изучать...

— Бред. Архонту не выжить у нас столь долго, — презрительно отмахнулся мужчина, — а трупы — это разносчики скверны, их сразу же сжигают. Что за еретический настрой?

— Да я не о том... у меня была такая мысль... ведь мы могли бы найти способ от них избавиться! Изучить их слабые места...

— Ваши мысли к добру не приводят, Сана. Вам вообще не рекомендуется много думать, — от его слов я ощутила себя униженной, — считаете себя самой умной? Если бы это было в принципе возможно, до Вас бы до такого никто не додумался, что ли? Зло нужно просто уничтожать!

— Как скажете! — окрысилась я. Чем ему не угодило мое стремление постичь истину?!

— Если бы Вы только прислушивались к моим советам! — Георг закатил глаза. — Ох уж, эта Ваша нездоровая тяга к архонтам! Помяните мое слово: закончите Вы плачевно.

—Как можно обвинять меня в желании помочь, даже если я чего-то не понимаю? — не выдержала я. — Если бы мы наверняка знали, что они такое, то смогли бы избежать новых жертв! В чем я не права?!

— А разве Вам не рассказывали на демонологии, что они такое? — он нехорошо так оскалился. — Что ж, передам Корану, что из него плохой преподаватель...

— О, они снова за свое! — шепотом застонал кто-то сзади.

Георг прожег аудиторию таким ядовитым взглядом, что все сразу притихли.

— Споры только вредят. Они зарождают в вас зерно ненужного сомнения, а Вам нужно верить лишь Господу и в то, что мы, старшие, вам говорим!

Я сидела надутая, как жабка, категорически не приемля ни его методы, ни его самого! Брат Георгий как будто специально провоцировал меня на спор! Не видать мне «отлично» по его предмету...

Вишенкой всей этой ситуации оказалось то, что Корану он таки пожаловался. Мы с Соей как раз направлялись в общежитие. Я сетовала на Георга, на что девушка резонно замечала, что я сама виновата и слишком много богохульствую.

— Но это не так!

— Это так! Да, мы не видели архонтов, но ведь очевидно, что они — не твари из Ада, а помыслы. Помыслы! К тому же, дурные. Которые воплощаются, — разглагольствовала она, как по учебнику.

— Почему же тогда ангелы, суть добрые помыслы, не воплощаются? — с иронией поинтересовалась я. — Первозданное добро в противовес злу?

— Вот опять ты за старое! Не богохульствуй, Сана! — возмутилась подруга. — Я же все-таки дочь священника! Для меня это важно, не забывай, пожалуйста. А ангелы — это лишь образ, метафора...

— Но почему злые помыслы воплощаются, а добрые — нет? Почему?!

— Господи, Сана!

Тут-то лисица Лана и появилась. Высокая смуглая красавица с пухлыми губами и роскошными смоляными волосами до бедер выскочила прямо перед нами из-за колонны и с ехидством сообщила:

— Кое-кого тут хочет видеть психолог. Догадываетесь, кого?

— Кого? За что?! — я обомлела. Речь шла явно не о Сое.

Такой враждебности я не удивлялась: на нашем потоке царствовал дух соперничества, где каждая пятерка была подобна стае волков в борьбе за территорию. Никому не хотелось попасть в тот процент, что отсеется.

— За длинный язык, — Лана показала свой собственный язычок, украшенный шариком-пирсингом: — Откуда мне знать? Что, нервишки пошаливают, охотница?

— Мы еще посмотрим, кто первым освоит воплощение, — пробурчала я под нос.

Чего мне было бояться? Я ведь ничего плохого не сделала! В общем, я была готова к обороне. Попрощавшись с Соей, я направилась к кабинету психолога. Его местонахождение знали все, но побывать там считалось дурным знаком.

Я узнала кабинет по золотой табличке на двери и, подбадривая себя, смело постучала и вошла. Из-за обилия зелени здесь было светлее, чем на улице, где вовсю накрапывал дождик. За столом, развалившись, сидел Воршан собственной персоной — пламенно-рыжий и с хитрыми кошачьими глазами. Увидев меня, он кивнул и с улыбкой предложил садиться, но позы так и не поменял.

— Какие-то проблемы, дорогуша? — пропел он сладким голосом, от которого у меня аж мурашки побежали.

— Никаких! — отрапортовала я, как солдат.

— А мне вот жалобы на тебя поступают, — с улыбкой возразил он.

— От Георга? — выплюнула я с отвращением.

Однако его ответ меня как громом поразил:

— Нет, от Бертольда.

— В-вот как... — с меня сразу сбило всю спесь, и заготовленные заранее реплики оказались уже не к месту. — Ну... плохо у меня с математикой! Вот на кой она охотникам, а?!

Мужчина неспешно встал и прошелся вдоль стола, заложив за спину руки и вглядываясь куда-то в дождливую серость. С его губ не сходила лукавая улыбка. И хотя атмосфера в кабинете была расслабляющей, я ерзала в глубоком кресле, нервничая и злясь. Удар пришелся оттуда, откуда я его никак не ожидала.

— Дело не в математике, котенок. А на кой она, как ты выражаешься, еще узнаешь, — сказал он, повернувшись ко мне, — у тебя сложности с восприятием. Туго тебе придется на охоте. Особенно, с печатями.

— Но почему?!

— Хотя бы потому, что ты задаешь много вопросов, — ответил Воршан, — в то, что дважды два — четыре, ты тоже не поверишь, пока сама не убедишься?

— Это совсем другое, — я поникла, — я ведь хочу знать все.

— Тебе нужно знать лишь то, что рассказывают преподаватели, — врач вперился в меня пронзительным взглядом, совсем как тигр на охоте, — а если они что-то умалчивают — то либо говорить не о чем, либо эта информация не для ваших нежных ушек.

— И что, меня могут исключить за любознательность? — я уже не скрывала своего разочарования. Заметив мою кислую физиономию, мужчина понял все без слов.

— Есть вещи и похуже исключения, поверь, — он явно что-то не договаривал, — тебя могут упечь в изолят, например, а это самое ужасное место на свете. Маленькие птенчики в нем не выживают. Ты еще юна и наивна; походи на тренинги в церковь, прочисть чакрочки. Даже если тебе не нравится — терпи, притворяйся. Что такое симуляция знаешь? Тебе это еще очень пригодится в жизни.

Я мало что поняла из его монолога, кроме разве что того, что церковники не такие уж и хорошие дядечки, раз подталкивают «юных и наивных» к обману.

— Они все равно будут наблюдать, — словно прочитав мои мысли, вздохнул Воршан, — без церкви тебе не стать охотником. Будь умничкой.

Умничкой я быть не хотела, но его наставление приняла к сведению. И даже старалась не поддаваться на провокации Георга, сжимая губы, как партизан. А за окном стремительно проносились месяцы, и вместе с ними дожди сменяли туманы, а туманы — дожди. Молитвы не без стенаний заучивались, хотя до Сои мне было все еще далеко. Я жила только мечтами об охоте.

Я не могла дождаться окончания первого семестра, следом за которым нас ожидали уже более «охотничьи» дисциплины. Всего через две недели нам предстояли переходные тесты по математике, с которой мне активно помогала Соя, зачеты по демонологии и физкультуре.

Порой сконцентрироваться на учебе было особенно сложно; мне хотелось «чудес», и для отвлечения я использовала огам. На гадание огамом я подсела еще в школе, классе в восьмом — меня познакомила с ним подружка-либералка, отрицающая веру и систему. Увы, за это ее однажды и упекли...

С тех пор я частенько гадала на огаме, и это помогало привести мысли в порядок — независимо от того, нуждалась ли я в пинке, подсказке или же стояла перед выбором. Гадания церковь не поощряла, считая их порочащими Господа и атавизмом язычества. Поэтому я старалась гадать незаметно, чаще всего поздно вечером, когда в гостиной уже никого не было, — я разбрасывала по столику деревянные палочки и искала в них смысл.

Как обычно, покой был нарушен моей «второй половинкой»: Соя подлетела ко мне с возмущенным воплем, при этом неистово крестясь, и вырвала из рук деревяшки. Я чуть не поседела от неожиданности. Бормоча молитву, девушка осенила меня крестным знамением.

— Ты чего? С катушек слетела?! — ошалело спросила я.

— Это ты слетела! — ее аж трусило от возмущения. — Это же ЕРЕСЬ!

Она так выделила интонацией последнее слово, что мне на мгновение стало стыдно, но затем я разозлилась. Будет еще меня поучать святошкина дочка! Чего это она препода из себя корчит?!

— Никакая это не ересь! — зашипела я оскорбленно. — Сама знаешь, что про это Бертольд говорил: «В гадании нет никакой магии и бесовщины»!

Каюсь, я немножко приврала, выхватив только кусок из его тирады:: «Гадание и прочие попытки использовать «волшебство» есть ересь, однако за гадание не судят, как и за любые детские шалости. Но Вы уже не ребенок, Сана...».

— Но ты же на охотника учишься, а маешься всякой дурью! — Соя уже отчаялась мне что-либо доказать.

— На охотника, а не на святошу! — брякнула я в чувствах и сразу же об этом пожалела. Прозвучало слишком резко, и во взгляде девушки засквозила обида. Мне стало совестно, но извиниться не позволило упрямство — так бы вышло, что я виновата, а она — права...

— Злая ты! — всхлипнув, горестно выдавила подруга и ушла, оставив меня в таких же расстроенных чувствах. Будучи полными противоположностями, мы с Соей частенько цапались, однако так серьезно поссорились впервые. Но ведь это она начала! Я не собиралась идти мириться первой. Без назойливой Сои стало даже как-то спокойнее: никто не зудел над ухом, читая морали, а на лекциях девушка весь день отсиживались вместе с Юной...

Если учесть, что кроме своей пятерки я почти ни с кем не общалась, моим уделом стало гордое одиночество на галерке. Компанию мне составил дрыхнущий Рэм, который всегда здесь прятался, чтобы его не будили.

Однако надолго подруги не хватило. Когда у меня у самой терпение уже висело на волосинке, а совесть вгрызалась в горло бульдожьей хваткой, ко мне подошла Соя. Нам обеим было неловко. Пары закончились, почти все уже разошлись, и только Рэм по-прежнему сопел на парте, одним глазом наблюдая за нами.

— Надо бы подучить князей-архонтов... вроде это будет на зачете, — проворчала девушка, отводя взгляд, — почему бы нам не собраться всей пятеркой в библиотеке? Все равно завтра выходной.

Намек был таким жирным, что понять его неправильно было невозможно. Я кивнула и ответила с деланным равнодушием:

— Спрошу у Эндрика и Юны.

— Ага-ага, и у меня как бы тоже, — лениво помахал нам Рэм, напоминая о своем присутствии: заниматься в выходной он определенно не горел желанием, но выпадать из компании — еще больше.

— Я сама скажу Юне, пока она не убежала, — смущенная Соя зацокала вниз по ступенькам.

Я прямо-таки ощутила прилив облегчения, а губы сами собой растянулись в широченной улыбке. Парень присвистнул.

— Или мне не надо было соглашаться? Типа интим, все дела... вы б намекнули, что ли...

Он уткнулся указательными пальцами друг в дружку и хитро мне подмигнул. Я шлепнула его по плечу:

— Во дурак!

Рэм сверкнул ослепительной улыбкой и вдруг подорвался, перескочил парту, как гимнастического козла, и бодрой походкой направился вниз, что-то насвистывая. В этом был весь он!

ГЛАВА 4. Игры с сознанием ч.2

***

Мы встретились у входа в библиотеку, так как заходить поодиночке было боязно. Соя старалась вести себя непринужденно, но было заметно, что ей все еще неловко, как и мне. Остальные не понимали, в чем дело. Когда Юна попыталась что-то разузнать, я с самым серьезным видом заверила ее, что все чики-пуки.

В пятницу, после окончания пар в библиотеке было яблоку некуда упасть. На входе нас встретил смотритель, этакий шкаф в облачении священника, который с подозрением просканировал нас внимательным взглядом. Мне захотелось закрыться руками, прячась в домик, как я делала в детстве.

— Студенческий, — его голос был низким и глухим, точно доносился из трубы.

Проверили нас так тщательно, будто мы входили на территорию военной базы. По слухам, где-то в недрах библиотеки хранились воистину редкие издания, в том числе рукописи первосвященников и сам Несэптон! Спиной я постоянно ощущала колкий взгляд охранника. Ему каким-то магическим образом удавалось следить сразу за всеми, так что в библиотеке стояла мертвая тишина.

Священники — они были... как бы сказать, совсем иными. Если охотники убивали оружием и печатями, то священники — силой своей веры, молитвами и различными атрибутами. И в отличие от охотников, которые все-таки сохраняли некое подобие адекватного человека, священники словно затаили в себе невыносимую ненависть ко всему живому.

Соя взяла громадный том по демонологии, и мы принялись конспектировать описания демонов. По сути, ничто не мешало заниматься этим и дома, да и тишина в библиотеке скорее нервировала, чем расслабляла. Атмосфера здесь была просто ужасающей...

— Шалом, желтопузики!

На мое плечо обрушилась чья-то ладонь, и мы подскочили, как ошпаренные. Юна тоненько вскрикнула, но охранник бросил на нас такой тяжелый взгляд, что мы поспешили распластаться по столу.

Мань выглядел донельзя довольным. В его серых глазах кувыркались чертики. Не спрашивая разрешения, он придвинул к нашему столу еще один стул, причем спинкой вперед, и уселся на него, положив щекастую голову на скрещенные руки.

— Чего, готовитесь? — осведомился он весело и на пару децибел громче, чем положено. — О, демоны... Коран? Пф, это все фигня! Кому нужны эти Вельзевулы и Маммоны? Хотите, дельную штуку покажу?

— Вообще-то, нам нужно готовиться к заче... — высокомерно начал Эндрик, но Мань, фыркнув, его перебил:

— Короче, есть такая игруля — эволюция. Слыхали? Отлично помогает освоить основы и связи! И уж точно в сто раз интереснее ентих демонов!

— Игра... — его предложение не вызвало у нас восторга. — Не до игр сейчас!

Видимо, сомнения отразились на наших лицах, так что парень размашисто всплеснул руками и решительно заявил:

— Уж поверьте, это полезная игруля! Старший товарищ вам плохого не посоветует! Она поможет вам взбодриться и заодно прокачает ваш левел в основах. Зырьте, мелкота!

Он не собирался выслушивать наши возражения и сходу, запустив пятерню во внутренний карман куртки, вытащил на свет небольшую деревянную коробочку без опознавательных знаков. Бесцеремонно отодвинув тетради и книги, поставил шкатулку в центр стола и откинул крышку.

Внутри на отрезке карминного цвета атласа лежала колода странных карт — узких и вытянутых, из плотного, но отжившего свое картона, порыжевшего на краях. На рубашках красовался незатейливый орнамент из ромбиков.

— Все предельно просто, — пояснил Мань, выкладывая карты рубашками вниз, — у вас есть несколько первоначальных элементов — вот основа импульса, например, а вот света или энергии.

На лицевых частях карт я увидела невзрачные закорлючки, для наглядности подписанные. В них с огромным усилием и не без воображения узнавались элементы печатей.

— А есть карточки со связями, — на столе появились карты с другими изображениями, — ну, как взаимосвязаны основы и связи, думаю, вы и так понимаете. Берем соединяем вот эту основку света с основой импульса через связку... БУМС! У нас получилась вспышка!

И правда, теперь две основы складывались именно в эту простейшую печать — я ее знала. Все мы против воли увлеклись, даже Эндрик, пытливо рассматривая карты. Мань ликовал — внимание публики ему льстило.

— И так далее, и так далее, — завершил он свое объяснение, — складываем и составляем.

— И в чем суть? — скептически уточнил Эндрик.

— Суть? — старшекурсник скривился. — Чем больше соединений, тем круче!

— Но мы же еще не учили основы...

— Фи-и, скучно с вами! — понурился парень. — Впрочем, игрулю я вам оставлю — потом вернете!

И шутливо погрозив нам пальцем, вскочил и засеменил к выходу, на ходу поправляя куртку. Проходя мимо охранника, залихватски ему подмигнул, изобразив пальцами пистолетики; махнул нам на прощание и был таков.

— Ну... сыграем? — робко предложила я.

— Мне еще заниматься нужно! — разобиженный на Маня, Эндрик демонстративно встал, собрал вещи и покинул нашу компанию. — Адьес, неудачники!

Оставшись вчетвером, мы честно попытались сыграть, но основы попадались в основном неизвестные, и мы все время сбивались. Сделать больше двух связей ни у кого не получалось. Тогда Соя предложила:

— Давайте, что ли, справочник по основам возьмем?..

Идея была неплохой, но она полностью убивала суть игры. Однако демонология к тому моменту уже успела набить нам оскомину, и мы все-таки решили потренироваться со справочником. Где располагался отдел по основам и силам мы знали лишь примерно, а подойти к смотрителю не рискнули. Библиотека уходила вглубь Университета длинными, кутающимися в зеленый полумрак рядами стеллажей. Хотя каждый отсек был помечен множеством ярлычком, книг здесь было такое количество, что можно было заблудиться через два шага!

Пружиня ковром, мы отправились в увлекательное путешествие по недрам библиотеки. Направление выбрали наугад, предположив, что где демоны, там и печати, а значит, рядом и основы. Возле лестницы на второй этаж мы затормозили, чтобы определиться, куда идти дальше, как вдруг Юна пискнула, и мы разом обернулись.

За плечо ее удерживал охранник, казавшийся на фоне миниатюрной девушки гигантским гризли. Юна была мучнисто бледной и с мольбой пожирала нам взглядом.

— Вам туда нельзя, — пробасил он бесстрастно, — только по удостоверению.

— По к-какому удостоверению? — с дуру переспросил Рэм, как будто в карманах у него лежало с десяток корочек.

Смотритель так на него зыркнул, что с лица парня сползла придурковатая улыбка, и он сделал шаг назад, прячась за нас с Соей.

— Высшего ранга, — сообщил священник с явным злорадством, — шли бы вы отсюда, детишки.

Его совет мы восприняли на полном серьезе, и нас как ветром сдуло из библиотеки, только пятки засверкали. Впереди всех мчалась Юна, наверняка оставив в кулаке мужчины кусок свитера. Да что там говорить, стресс сказался на всех. Я зареклась еще когда-либо сунуться в это жуткое место.

Заканчивались пары у второй смены, и коридоры полнились студентами. Мы благополучно пропустили обеденный перерыв, а теперь уже впору было топать домой, но организм требовал свое. Желудок настойчиво бурлил, а нервишки пошаливали.

Заесть стресс в столовой решили все, кроме Юны. Бледная и дерганая, девушка заявила, что срочно хочет отдохнуть, и смылась. Мы не стали настаивать, зная, что для нее будет лучше пересидеть в одиночестве в своей комнате, в скромной компании моли Галины и паука Григория Ивановича.

Остаток вечера мы провели в столовой, в окружении галдящих и таких привычно ненормальных студентов. Я засасывала по одной спагеттины, Рэм вовсю флиртовал с девчонками, которые слетались к нему, аки мухи на варенье, а Соя с лицом великой мученицы поглощала овощной салат, стараясь не смотреть на котлеты на наших тарелках — мертвые животные в качестве еды ее нервировали.

И нам было как-то особенно легко и весело втроем: когда к нашему столику подлетала очередная девица на выданье, с макияжем вышедшей на охоту тигрицы, мы с подругой хихикали, напрочь позабыв былые обиды, и шепотом подшучивали: дескать, перед чарами Рэма не устоят и архонты!

Это были поистине чудесные моменты, которых в повседневной жизни студента-охотника насчитывалось так мало. А ночью все вернулось в свое русло — я с тоской вспоминала, как мы веселились, изредка поглядывая на коробочку с картами, а вокруг склепом сгущался мрак и в ушах застревала пробковая тишина. На стене лежал свет фонаря, вырывая из черноты кусок начертанной прямо на обоях печати — наследие предшественника, того, кого, возможно, уже и не было в живых.

Глубокой ночью, когда я словно провалилась в омут, меня вдруг разбудил странный хлопок. Звук был относительно тихим, но я подорвалась на кровати, сонно озираясь. Почему меня насторожил этот звук? Он показался таким... неестественным. Словно сработало взрывное устройство, но самого взрыва не произошло.

Растревоженная, я уже не могла снова лечь. Звук не походил на шум отдаленного боя с архонтом. Услышав в коридоре голоса, я и сама высунулась наружу: из соседней комнаты выглядывала заспанная Соя с плюшевым щенком под мышкой. Мы переглянулись, еще с трудом соображая, и девушка спросила первой:

— Что-то случилось?

Я пожала плечами. Из большинства комнат уже высовывались сонные физиономии первокурсников, но ажиотажа как такового не было — никто не носился по коридору с воплями, и тишина казалась еще более гробовой, чем обычно. Показалось? Всем сразу?

— Спать идите! — зашипел кто-то крайне строго.

По коридору быстрым шагом семенил третьекурсник, парень с дредами, шлепая по всем приоткрытым дверям, чтобы те захлопнулись. Направлялся он куда-то в дальний конец этажа. Мы поспешно нырнули в комнаты, и только спустя полминуты я осторожно приоткрыла щелочку и увидела, как следом за парнем прошли еще двое — парень и девушка. Они все исчезли в конце коридора, и здание вновь погрузилось в тишину и пустоту.

Вдруг совсем близко отчетливо забили колокола, созывая на первую утреннюю. Сбоку я услышала затаенный шепот:

— Давай просто помолимся. Это всегда помогает.

Соя сложила руки лодочкой и умиротворенно выдохнула. Затем повернулась ко мне и дернула подбородком:

— Правда помогает.

— Ага, — согласилась я, засовываясь обратно в комнату.

Больше ничего не происходило, так что я заперла дверь и вернулась в кровать, но заснуть так и не смогла. В окне брезжили первые отголоски бледного рассвета, расцвечивая пол пастельно-голубыми мазками. Вскрикнула потревоженная чем-то сорока.

Я подошла на цыпочках к балкону и, отодвинув занавеску, выглянула наружу. Внизу лежал залитый молоком город, похожий на мрачную, гротескную гравюру в старинном фолианте. Видны были лишь острые шпили башенок, антенны и кресты. Небо казалось бархатным и таким низким, будто накрывало куполом улицы: ни звездочки, ни луны, ни облаков.

Тишина и пустота. Пугающее ничего.

А прямо с утра весь курс согнали в лекционном зале. Мы жались друг к дружке, как перепуганные цыплята. Погода была пасмурной, но дождь все никак не срывался, словно природа застыла в напряженном ожидании.

— Позвольте представиться: меня зовут Моцца, — сложив руки за спиной, подобно надзирателю в тюрьме, сказала женщина, — полагаю, вы теряетесь в догадках, зачем же вас собрали здесь в ваш выходной. Мейстер Коран пригласил меня, дабы я провела вам краткую вводную по сознанию.

Она и выглядела, как солдат со стажем — у женщины был короткий ежик на голове, отчего она казалась лысой, и грубое мужское лицо с некогда сломанным носом и оттопыренными ушами, на одном из которых был стесан хрящ.

Подтянутая широкоплечая Моцца стояла с поразительно ровной осанкой. В прекрасной синей форме охотника, на которую я пускала слюни, она походила скорее на борца, чем на женщину.

— Пэтэка нету, — на ухо мне выдохнула Соя, — и никто не в курсе, где он...

Я оглядела зал и правда не досчиталась одного человека. Судя по потерянно сбившейся в кучку группе Квази, их тоже тревожило отсутствие своего товарища.

— Вы, конечно, будете подробно изучать все возможности сознания уже на втором семестре, но, видимо, не все еще понимают ту ответственность, что на вас лежит, — металлическим тоном произнесла Моцца, — вам кажется, что мы занимаемся чудесами — воплощаем печати и подчиняем себе силы бытия. Но это не так! Сознание — это не только великая сила, оно таит в себе и великую опасность! Сознание умеет убивать!

Окончание фразы она выкрикнула так громко, что меня пробрала дрожь. Весь сон тут же согнало.

— Почему же нельзя рисовать печати и пытаться их воплотить, пока вы не научились работать с сознанием? Малейшая ошибка, пускай и по незнанию, и под угрозой окажется не только ваша жизнь, но и жизнь ваших товарищей! Охотники как никто должны придерживаться правил, и главное среди них — защищать свое сознание! Это и есть наше самое уязвимое место: не тело, не душа, а наш разум! — закончила она, прислонив палец к виску.

— Так что же произошло ночью?! — у кого-то сзади все же сдали нервы.

По аудитории прокатился рокот. Моцца стукнула кулачищем по кафедре, так что та аж подпрыгнула, и громогласно рявкнула:

— Тише! Ваш товарищ нарушил главное правило факультета — не рисовать печати до второго курса! И уж всяко дуростью было пытаться их визуализировать! Вот вам и результат — ваш товарищ исключен. Навсегда!

Бедняга Пэтэк... я не верила своим ушам! Еще не закончился первый семестр, а у нас уже появился исключенный. И за что — за тягу к учебе?! Я плохо знала Пэтэка, мы пересекались лишь пару раз, но он казался мне приятным, рассудительным парнем. Как же просто, оказывается, отсюда вылететь...

Никто не мог поверить, что Пэтэка исключили за такую ерунду. Аудитория гудела, и даже суровое предупреждение Моццы не смогло никого усмирить. Тогда женщина вновь треснула кулаком по кафедре, и в этот раз мы тоже подпрыгнули. Моментально воцарилась кладбищенская тишина, а мне стало необъяснимо жутко.

«Вы играете со смертью» — сказал как-то один из старшекурсников. Желание встретиться с архонтом резко угасло. Я знала, что это гнетущее чувство пройдет, но сейчас я словно присутствовала на казни своего побратима-заговорщика.

Уж не знаю, какую там печать пытался тайком воплотить Пэтэк и что это за собой повлекло, но его комнату опечатали и никого к ней подпускали, якобы для безопасности наших же сознаний. А потом я увидела, как туда прошествовала тройка священников с тяжелыми сумками. Когда спустя несколько часов они ушли, мы все же заглянули внутрь, но комната была девственно пуста и чиста, без каких-либо следов взрыва или пожара... все действительно говорило о том, что Пэтэк собрал свои вещи и съехал.

Правда, он ни с кем из нас не попрощался и больше не выходил на связь.

Я постаралась об этом забыть, но обмануть разум оказалось не так-то просто. Вроде все вернулось к норме, учеба шла своим чередом, но с тех пор меня частенько мучили кошмары. И не то чтобы особо жуткие — никаких там монстров или кровожадных архонтов, раздирающих меня в клочья; мне снилось, что я иду по темному коридору общежития, в конце которого горит единственная лампочка. Я все ускоряла шаг, по спине катился пот, а сердце сводило от страха. Кожей я ощущала чей-то взгляд, и обернувшись, видела стоящего в паре метров от меня Пэтэка — почему-то в белом саване, с пустым взглядом и склоненной набок головой, будто его шея сломалась.

Меня окатывало волной паники, и я тут же бросалась изо всех сил к лестнице, но затем случалось то, что всегда происходит во сне — ноги становились неподвижными, будто пол превратился в болото; я тянула их изо всех сил, а сердце все колотилось!..

Так я и просыпалась — с колотящимся сердцем и мокрая, как после пробежки. Ноги, слава богу, двигались. Но вот ощущение жуткого взгляда Пэтэка я все никак не могла забыть. Я никому об этом не распространялась — неспособные успокоить сознание здесь надолго не задерживались...

Мои товарищи тоже ходили понурые и явно не выспавшиеся. Тогда по общежитию и стали распространяться эти слухи... слухи про некие таблетки, которые помогают не видеть сны. Ментин. Старшие ненавязчиво намекали, что во снах мы особенно беззащитны, а значит, подвержены влиянию дьявола. Я ужасалась — не последнему факту, о котором и так знала, а столь откровенному подзуживанию к наркотикам!

По этой же причине старшекурсников я старалась избегать. Теперь я стала задумываться, насколько надуманы все те слухи, что о них ходили: что им начисто стирают эмоции, что их ломают и они перестают быть людьми... Мы вовсю обсуждали старшекурсников за их спинами, а встретившись в общежитии или на факультете, неловко отводили взгляды.

К счастью, они мелькали в общежитии настолько редко, что я знала в лица едва ли пятерых. После того самого Рубикона, когда рубеж сознания оказывался сломлен, студентам-охотникам разрешали переселяться в отдельные квартиры.

Я знала, что у всех это происходит по-разному — даже на пятом курсе были те, кому еще не разрешали охотиться. Мы каждый семестр проверялись у психолога и приносили справку от врачей. На каждого в секретариате была заведена анкета-досье, заглянуть в которую могли лишь главные преподаватели.

В общем, в обучении на охотника имелся целый воз различных условностей. После инцидента с Пэтэком к нам было обращено особо пристальное внимание, и лекцией Моццы оно, увы, не ограничилось.

ГЛАВА 5. Звон колоколов ч.1

Дабы мы не спешили сразу по переходу на второй семестр хвататься за печати, еще загодя Бертольд повел нас на экскурсию в хранилище. В отличие от прочих «охотничьих» тайников, оно располагалось прямо в Университете, на цокольном этаже, и представляло собой необъятное пространство, поделенное на два зала: первую половину занимало, собственно, хранилище, а вторую — оружейная.

В хранилище в прямом смысле можно было потеряться. Пока мы протискивались по узкому проходу между многочисленными шкафами с открытыми полками, Бертольд давал краткую вводную про печати.

— У многих, тэк сказать, ошибочное представление про печати! Что эта такая магическая пентаграмма, которая сама по себе способна на великие чудеса! — он выдал нарочитый смешок. — О, нет! Печать — это просто рисунок, не более того! Сложный, составной рисунок, находящийся одновременно в двух пластах реальности: нашей материальной и энергетической, ментальной. Воплощая печать, мы словно заимствуем силу эгрегора, понимаете?

Мы поддакивали, мол, все понимаем, и мужчине этого было достаточно — довольный, как сытый хомячок, он удивительно ловко лавировал по проходу, заложив за спину ручки.

— Само изображение печати на бумаге — есть ее проекция из сил бытия, невидимых глазу, — продолжал он, увлеченный собственным рассказом, — поэтому особенно важно ее правильно зарисовать! А для этого мы должны знать, что и как значит каждая линия и какую связь использовать для двух основ. Стоит изменить связь — и результат становится непредсказуемым! Вот возьмем мы, скажем, основы воздуха и атаки — и что получим? Порыв ветра!

Я больше глазела по сторонам, чем внимала его речам. Обилие собранных здесь печатей поражало. От пола до потолка тянулись сплошные ячейки, помеченные ярлычками. А ведь зал уходил на сотни метров вглубь этажа!

— Здесь у нас хранятся печати боевые, атакующие... здесь — защита, — Бетольд указывал поочередно на ряды ячеек, — а вот, кажется, исцеляющие.. или нет? Уже и не помню. Ах, мейстер Больм, вот Вы-то нам и нужны! Без Вас нам не разобраться!

В проходе возник сухонький старик в темно-зеленой рясе, и мы затормозили, создав пробку. Под мышкой мейстер держал плотную папку с бумагами. Так как он не спешил нас привечать, Бертольд сам к нему подошел и, приобняв, представил:

— Это архивариус Больм, хранитель сего места. Без него здесь, пожалуй, любой заплутает! Сейчас он покажет нам все закоулки хранилища.

Вместо ответа Больм подарил преподавателю такой взгляд, что мы и без слов поняли, насколько он горит желанием помогать. Не прилагая видимых усилий, старик выскользнул из захвата мужчины и засеменил по проходу, то останавливаясь у стеллажей, то выдвигая ящички и что-то в них выискивая. Бертольд пожал плечами и велел нам идти следом.

Мы вновь двинулись гуськом по проходу, слушая разглагольствования наставника:

— Обычно студентов сюда не допускают — только по пропуску. Это пространство исключительно рабочее. Здесь охотникам выдают нужные печати.

— Как так — нужные? — не понял Джи. — Мы же их сами должны составлять!

На парня посмотрели, как на идиота.

— Составляли бы все сами — и охотников бы стало вполовину меньше! — усмехнулся мужчина. — По заготовкам ведь удобнее, вам так не кажется? Затем нам и нужно хранилище. Оно постоянно пополняется новыми печатями, которые составляют графисты. Возможны всего три варианта проецирования печати: первый — мгновенно составить нужную печать в воображении и воплотить, второй — наиболее часто используемый — воплотить выученную наизусть печать, и третий — использовать заготовки. Это быстро, удобно, практично! Принцип вы уже знаете, видели на защитных печатях по городу или на револьверах: на патроны наносится рисунок печати, и вам достаточно ее лишь визуализировать.

Он так разрекламировал эти заготовки, что мне прямо сейчас захотелось попробовать. Хитрый Бертольд это смекнул и коварно сощурился:

— Попробовать поди хотите?

Мы неопределенно замычали — отрицать было глупо, а соглашаться... кто же разрешит использовать печати, когда мы еще и с сознанием не совладали?

— Пройдемте за мной, — охотник поманил нас пальчиком, — сейчас мы с вами кое-что попробуем. Мейстер Больм, Вы позволите нам воспользоваться залом для испытаний и ТЕМИ заготовками?

— Нельзя, — простуженным голосом буркнул старик.

— Право слово, дорогой мейстер, Вы ведь понимаете, о каких печатях речь! — мужчине снова удалось каким-то образом схватить под локоть неуловимого архивариуса. — Это же так — детская забава! Безобиднее укуса комарика. Печати наименьшего воздействия. В быту они все равно, хи-хи, бесполезны.

Старик забурчал нечто нечленораздельное. Закатив глаза, над которыми шторками нависали седые брови, он прошел немного вперед, не глядя вытащил из ящичка, ничем не отличающегося от прочих, стопку листов и впихнул их Бертольду.

— Премного благодарствую, дражайший! — просиял преподаватель. — Дальше мы уж сами справимся. Ну-с, кто хочет попробовать первым?

— Попробовать что? — робко поинтересовалась Дия.

— Как что? — удивленно протрубил мужчина. — Визуализацию!

Нас отвели в комнату, специально оборудованную для проверки печатей. Бертольд произвольно раздал каждому по заготовке — я посмотрела на свою и впала в легкое замешательство: на маленьком стикере была зарисована какая-то загогулина, мало напоминающая привычную печать. Благо, основа оказалась подписана: «ветер. мин.возд. ур.0».

— Перед вами простейшие основы с минимальным воздействием, — пояснил преподаватель, заметив, как долго мы изучаем свои бумажки, — даже если что-то пойдет не так, разум не понесет ущерб. Это будет словно легкий удар тока... живы вы уж всяко останетесь, ха-ха!

Он был в удивительно приподнятом настроении — возможность над нами поиздеваться доставляла ему удовольствие.

На входе в отсек для визуализации нам велели натянуть защитные комбинезоны и запустили всех сразу, так что в комнате стало не продохнуть. На головы нам надели шлемы, а в рот засунули седативные жвачки.

— Напомню вкратце теорию, — вкрадчиво изрек Бертольд, — закрываем глазки, максимально успокаиваемся и представляем основу. И... толчок воли! Это пока все, что от вас требуется.

Как же, успокоишься тут! Меня мандражило. Я сжимала стикер, как гранату. В комбинезоне было жарко и он сковывал движения, хотя все мы стояли столбиками, как армия маленьких оранжевых космонавтиков.

Закрыв глаза, я постаралась представить заданную силу — ветер. Представить по всех подробностях; как он развевает волосы и шумит в деревьях... потом спохватилась и представила в виде основы. Связать эти два образа оказалось сложно.

— Мало просто представить основу! — видя наши бесплотные потуги, напутствовал Бертольд. — Призовите силу, потяните за ниточку...

Я напряглась еще больше, выталкивая своей волей из основы реальную силу. Внезапно я словно на мгновение увидела векторы, всего лишь боковым зрением, и попыталась за них ухватиться, но не успела, так что по рукам хлестануло воздушной плетью, и от неожиданности я выронила листок.

С меня словно сходило наваждение. Я оглянулась по сторонам и увидела почти театральную картину: кто-то из моих товарищей стоял весь мокрый, у иных руки или лицо были заляпаны грязью, а кто-то отплевывался от пыли и выдергивал из волос листья. Перед подпрыгивающим и дующим на ладони Миртом лежала горстка пепла. Однако половина так и топталась на месте, разочарованно сжимая заготовки.

— Баловство! — засмеялся Бертольд, хлопая в ладоши. — Хватит-хватит, эксперимент завершен! Можете снимать экипировку и возвращаться в хранилище.

— Крутяк! — восхищенно воскликнул Дори. — Оно реально сработало! Я вызвал воду!

С его челки обильно капало. Преподаватель рассмеялся пуще прежнего.

— Ну-ну, не хочу вас разочаровывать, дорогие, но ничего вы не вызвали. Это были так — пустышки! Разве дал бы я вам настоящую печать? Вы бы уже калеками стали... умственными. А в этих заготовках уже запечатан толчок воли, они созданы исключительно для тренировки. Так что вы их не воплотили, а только «завели механизм», тэк сказать. Мы проверяли ваш уровень сознания. Ну-с, у кого ничего не вышло?

Не поднялось ни единой руки, хотя я знала, что таковые имелись. Впрочем, я была уверена, что Бертольд и сам все прекрасно видел.

— У меня для вас плохие новости, — сообщил он огорченно, — тяжко вам придется в дальнейшем... с таким-то слабеньким сознанием.

Всюду обман! Я с досадой пнула ботинком свой листок и покинула зал. Так быстро с вершины Олимпа меня еще не скидывали. А я ведь правда поверила, что у меня получилось!

— К чему такие унылые физии? — мужчина изобразил крайнюю печаль. — Это не значит, что все потеряно. Учитесь! Чтобы в будущем убивать архонтов.

— Только ради этого и стараемся... вот был бы способ покончить с архонтами без крови! — вздохнула я риторически.

— Зачем? — не понял преподаватель. — Их нужно просто убивать. Какие тут могут быть вопросы? Ну-с, дорогие, на этой ноте мы завершаем наш курс!

Мне было немного грустно, что полгода пролетели так быстро и незаметно. С другой стороны, второй семестр обещал новые интересные дисциплины. И как бы не запугивали нас старшие, остаток недели я провела в волнительном нетерпении. На завершающую лекцию я пришла нарядная, с подобранными волосами. На входе в зал я столкнулась с Соей и Юной.

Лекционный зал был забит под завязку. Помимо первокурсников, на лекцию явились и старшие курсы. Это была редкая возможность увидеть всех студентов-охотников вместе!

— Ой, извините! — я врезалась в кого-то плечом и, подняв взгляд, невольно вздрогнула — парень был рослым и таким эксцентричным, что я весьма невежливо разинула рот. Но старшекурсник, не обратив на меня внимания, точно зомби прошел мимо. Он был весь украшен пирсингом, а прямо посреди лысой макушки красовался изумрудный ирокез!

— Сюда идите, сюда! — позвал нас знакомый голос.

Обернувшись, я обнаружила в середине третьего ряда Маня рядом с улыбчивой девушкой. Парень усиленно махал нам рукой. Ощущая ужасную неловкость, мы протиснулись к нему и заняли свободные места.

Мань приветливо похлопал меня по коленке.

— Ну что, совсем уже взрослые, а? Теперь все, начнется сладкая жизнь...

— Мань! — миловидная спутница пихнула его в бок.

— Нуачё? — прогудел парень. — Первые полгода им ведь удалось пережить, да еще и без потерь!

— Почти, — прошептала Соя.

Похоже, неуютно стало не одной мне. Мы притихли. Гул звонка уведомил о том, что начались занятия, и лекционный зал моментально погрузился в тишину. Я была в полной уверенности, что напутствовать нас явится сам декан, но на сцену поднялся совсем иной персонаж, в котором я не сразу признала охотника и только потом заметила, что сидящий на нем впритык темно-синий костюмчик есть ни что иное, как охотничий камзол.

— Приветствую вас, юные друзья! — мультяшным голосом провозгласил он. — Позвольте представиться: Румий. Прошу так меня и звать, никаких Арнольдов Серафимовичей и прочей школьной ерунды. Как вы уже могли догадаться, на следующем семестре, да и в дальнейшие годы, если нам всем повезет вновь встретиться, я буду вести у вас все предметы, связанные с сознанием. Сейчас это будет курс по основам, силам и изъявлениям, ну а потом мы плавно перейдем к печатям.

Румий в моем представлении никак не вязался с преподавателем охоты. Вот ни капельки. Он был слегка полноватым крепышом с круглым веселым лицом и носом-картошкой. Охотничья форма была ему определенно мала, так что казалось, будто пуговка с камзола вот-вот выстрелит в зал. Из растрепанных волнистых волос торчали красные уши. Низенький, смешной и напоминающий клоуна под прикрытием, он казался таким располагающе-живым, что я невольно прониклась к нему симпатией.

— У нас с вами столько дел впереди! — захватывающе рассказывал мужчина, обильно жестикулируя. — С печатями, вижу, вас уже вкратце ознакомили. Ну, не стану вас сегодня грузить большим количеством информации, расскажу только, что вас ждет. После сдачи всех зачетов, конечно. Мы с вами, дорогие, будем учиться управлять нашим сознанием — это азы, основа основ всей охоты! Пока вы все находитесь на нулевом уровне управления сознанием и освоения печатями — так называемых, сус и соп. Не каждому дано добиться высочайшего уровня, но я вам обещаю, что к концу обучения ваши уровни поднимутся как минимум до четвертого! Вы ведь уже знаете, у кого какие предрасположенности?

Передохнув, он вытер со лба платочком пот и аккуратно, никуда не торопясь, свернул его и убрал обратно в кармашек. Когда Румий улыбался, родинка под его левым глазом будто подмигивала.

— Начиная со второго семестра вы можете уже задумываться о том, в каком направлении охоты будете специализироваться. Станете ли вы охотником или боевым священником, а может, хех, останетесь вообще в запасе нашей славной армии. Кто знает, может, кому-то удастся получить сан или чин, еще будучи зеленым студентиком! — мужчина развел руками. — Да, и такое бывало! Ведь какое главное умение охотника? Нет, это не стрельба и даже не скорость реакции; это умение управлять сознанием! А именно, быстро и правильно воплотить печать. На первых порах — совсем простую, состоящую из одной только основы. А потом уже и сложные переплетения изъявлений. Вы сами поразитесь, насколько это легко!

— Ну-ну, — заметил кто-то скептически — наверное, из старших.

Румий тоже услышал, но не разозлился, а лишь еще шире улыбнулся, демонстрируя свои ровные крупные зубы.

— А кто сказал, что будет просто? Это обучение, мои дорогие, а дорогу осилит лишь идущий, — заявил он с иронией, — да, не скрою: вас ждет множество испытаний, постоянные тренировки духа и тела, куда без этого! Шуток не будет, все серьезно! Но — весело, — закончил он, очаровательно улыбаясь, аки девушка на выданье, — вон, ваши старшие товарищи все подтвердят!

Я нутром чуяла подвох — ох, не будет нам веселья! Иные жаловались шепотом:

— Куда еще больше... и так нагрузка такая, что спать некогда!

— То ли еще будет! — бесцеремонно вставил Мань. — На втором и третьем курсах вообще лютый звиздец начнется! Дай бог не сдохнуть... да в моих мешках под глазами можно картошку сажать, во!

— Но этого не стоит бояться! Мы боимся, потому что наше сознание придумывает страх, как ответную реакцию на определенного рода влияние извне. Стоит осознать это, и мы сможем отключать данную функцию нашего разума. Вся разгадка в нашем собственном воображении. Запомните: страха не существует, — Румий прокашлялся и сипло закончил, — конечно, пока вы еще не умеете «отключать» боль, страх и прочие ненужные эмоции, но все это у вас впереди. Потому что охотник, полностью управляющий своим сознанием, это живой охотник!

Зал активно зааплодировал, поддавшись тем самым «не отключенным» эмоциям. Прожить целую жизнь человеком, а теперь за раз избавиться от всего «человеческого» — это вам не теорию вызубрить. Эта часть считалась самой важной и самой сложной в обучении на охотника.

«Только в чистом сознании может поселиться Бог и подарить тебе свой глас» — было начертано над входом на факультет. Чистое сознание — первый шаг на пути к возвышению над всем бренным. А охотники, стало быть, стояли уже выше простых смертных. Они уступали свое духовное первенство разве что священникам.

***

И вот, наконец, наступил понедельник. Все вокруг казалось другим. Я словно вступала в новую жизнь, о которой раньше смела лишь мечтать. Проходные тесты знаменовали для меня начало второго семестра и не вызывали страха. Меня переполняли самые позитивные чаяния, и даже Эндрик не казался больше таким нудным зазнайкой, хотя временами все равно заставлял меня закипать.

Наша пятерка сплотилась, мы уже привыкли все делать вместе. Иногда я представляла, как мы вместе охотимся, гонимся за архонтом; Соя создает печати, а я — стреляю... конечно, именно моя пуля достигала демона первой.

Против ожиданий, понедельник начался для нас не ранним утром, а почти в полдень. Стояла непривычно сухая погода, а из-за рваных туч проглядывало какое-никакое, а солнце. Можно сказать, было даже тепло, так что куртку я оставила дома. Грязь подсохла, а туи и кипарисы матово блестели, источая одуряющие ароматы.

Однако удивила нас не только погода, но и Алия! Переполненные энтузиазмом, мы топтались впятером у лабиринта, но пришедшая преподаватель сходу огорошила нас, заявив, что оцениваться будет не вся группа в целом, а каждый поодиночке.

— Что ж, ни пуха всем! — став кружком, мы стукнулись кулаками.

Соя нагнулась еще ниже и заговорщическим шепотом добавила:

— Давайте поклянемся, что какие бы испытания нас не поджидали, мы станем первым отрядом, который не распадется!

— И жили они долго и счастливо и умерли в один день! — насмешливо пропел Эндрик, но заметив наши укоряющие взгляды, надулся: — Что? В себе-то я уверен!

ГЛАВА 5. Звон колоколов ч.2

После утренней пробежки лица у всех были румяными, а глаза горели. Я в нетерпении переступала с ноги на ногу.

Алия с помощниками занесли в лабиринт несколько клеток с перепелками. Открыв дверцы, женщина громко хлопнула в ладоши. Пятнадцать птиц бросились врассыпную с неистовым квохтанием и почти моментально исчезли, оставив после себя лишь потревоженную траву и перья на гравии.

— Ваше здравие! — торжественно объявила Алия, указывая на вход в лабиринт. — Этих милых курочек ждут не дождутся повара для сегодняшнего ужина. Вашего ужина, кстати. Так что уж постарайтесь их всех поймать. Всех — значить от первой до пятнадцатой, без исключений! Состояние одушевления курицы при этом меня мало волнует. В чем особенность сегодняшнего теста?

Она обвела нас вопрошающим взглядом и, поманив к себе одного из помощников, забрала у того целый ворох разноцветных лоскутьев.

— Как я и сказала, оцениваться будет каждый отдельно, но работать — все в команде, — она обошла каждую пятерку, вручая лидеру — атакующему — по пять одинаковых лент, — запомните свой цвет. Ваши «рогатки» заряжены снарядами такого же цвета. Впрочем, вы можете ловить куриц как молитвами, так и голыми руками! Для меня главное — достижение цели. Соответственно, баллы между группами и студентами будут распределяться по количеству убиенных курочек.

— Красный, — протянула я с иронией, потрясая ленточками, — цвет победы, м-м.

С повязанными лентами мы смотрелись крайне комично. Пока преподаватель раздавала всем ленты и давала инструкции, я разминалась у входа в лабиринт.

— У вас час на все про все! — объявила Алия и выстрелила холостым в небо.

Мы рванули с места, как бегуны со старта. Я не оглядывалась на своих товарищей, сходу высматривая следы перепелок, подмечая примятую траву или отпечатки лапок в подсыхающей грязи.

Казалось бы, что может быть проще: бегай себе, стреляй по птичкам. Я была уверена в своей команде, и ребята ни на шаг не отставали. Кажется, Эндрика возмутило, что я взяла на себя роль лидера, но мне нравилось вести за собой остальных — я ощущала себя вожаком стаи, этаким гордым шерстяным волчарой, выслеживающим добычу.

Становилось парко, и с непривычки я быстро взопрела. По лбу скатывались капли пота. Я утирала лицо рукавом, не желая тратить время на отдых. Юна с Эндриком уже едва ползли, издавая жалостливые стенания, но я перла вперед, как танк.

Это было даже по-своему весело, но крайне утомительно. Поймать хоть парочку перепелок в огромном лабиринте, пускай и избеганном вдоль и поперек, оказалось непосильной задачей. Шустрые птицы при виде нас тут же бросались наутек, горланя и рассыпая перья. На уговоры они тоже не поддавались, и на мнимое угощение не покупались. Мне становилось все труднее хотя бы обнаружить одну из них, не говоря уже о том, чтобы поймать!

Первые полчаса мы только и делали, что носились туда-сюда и стреляли в кусты. Мы натерли стопы, вспотели и вымотались. Я несколько раз пыталась прыгнуть сверху на перепелку, но в итоге лишь проезжала пузом по гравию и траве, ссаживая ладони и колени. Один раз мне удалось схватить птицу за хвост, но та, лягаясь как каратист, вырвалась и дала деру, оставив мне на память пук рябых перьев.

Досталось не только нам, а по воле случая и группе Гамма, с которой мы неожиданно столкнулись: лишь чудо спасло нас от серьезных травм, когда мы все начали без разбора палить друг в друга. Увы, за «убитых» соперников баллы не начислялись.

Когда до конца часа оставалось минут пятнадцать, я уже начала слегка паниковать. На нашем чету по-прежнему не было ни единой курицы! Тогда мы вынуждены были прерваться для экстренного совещания. Ребята выглядели, как герои заурядного боевичка — все с ног до головы перемазанные серой грязью, кое-где уже схватившейся белесыми пятнами, всклокоченные и красные, но при этом с такими суровыми рожами, словно их ждал последний бой.

Все понимали — ситуация пан или пропал... нам нужен был хоть какой захудалый план! Время давало нам карт-бланш на любые меры, в том числе, самые крайние. Свое единственное спасение мы нашли отнюдь не в охотничьих уловках: теперь мы выслеживали перепелку по цепочке следов, затем Эндрик обходил ее сзади и пугал; глупая птица неслась вперед, подгоняемая Юной, где и попадалась Сое с Рэмом, притаившимся за поворотом. Завершала операцию я — контрольным выстрелом из «рогатки».

И наша стратегия наконец-то возымела успех! Таким вот странным образом за последние минуты мы настреляли аж пять перепелок, две из которых, увы, скончались от разрыва сердца, а остальные томно свалились в обморок. Мы тащили их, как военные трофеи, каждый по одной, и меня просто распирало от гордости.

Когда прогремел выстрел Алии, все группы уже собрались у выхода из лабиринта. Успехи у всех были разные, зато выглядели все приблизительно одинаково, перемазанные грязью всех оттенков серого, а хорошенькое лицо Дии украшали алые царапины.

Черканув что-то в блокнотике, Алия расспросила всех, как мы ловили перепелок. Свою стратегию придумали только мы с Гаммой, правда, те оказались хитрее, соорудив сеть и ловушки. Все прочие студенты действовали поодиночке, и хотя кое-кому удалось поймать по перепелке, женщина скептически поцокала языком:

— М-да...

И больше ничего не добавила. Как бы там ни было, тест засчитали всем, а вот кто получил сколько баллов, история утаила.

Зачет по демонологии прошел куда легче. Напрягало только то, что принимал его декан. Что там сложного — всего-то зазубрить учебник. Запустили нас всех вместе, а затем предложили вытянуть из коробки карточку с заданиями: первое касалось архонта — нужно было вспомнить по названию его классификацию и характеристику; второе же включало в себя вопрос по теории.

Мне достался Асмодей, и я вполне подробно про него рассказала. Со вторым вопросом мне пришлось повозиться. Лярвам отводился всего один параграф в учебнике, поэтому я начала с отвлеченного распределения оных по видам — мелкие, средние и сильные — и уже исходя из этого дополнила, что слабые появляются из слабых помыслов, а сильные, соответственно, из сильных.

— ...в общем, негативные помыслы — это словно личинки, которые притягиваются к ослабленным, открытым для негатива разумам. И все повторяется по цепочке... как-то так, — закончила я с умным видом, — негативный помысел — лярва — одержимость — снова негативный помысел...

Коран меня не прерывал и не подсказывал, просто сидел, уткнувшись подбородком в скрещенные пальцы, и словно парил мыслями где-то далеко отсюда. Не знаю, слышал ли он меня вообще. Когда ресницы мужчины дрогнули, я и сама встрепенулась.

— Так... — начал он глухо, и я внезапно поняла, что его туманный взгляд обращен на меня, — и почему же лярвы чаще всего принимают такое обличье?

— Что?

Опешив, я лихорадочно пыталась понять, что он имеет в виду. Путем долгих мыслительных потуг я вспомнила картинку из учебника, на которой изображалась лярва — что-то вроде трилобита с длинным хоботком.

— Ну, негативные помыслы — они ведь лишены личностной окраски... значит, наверное, все они по сути одинаковые. Вот и порождают одинаковых лярв, — неуверенно предположила я.

Идея была так себе, и я нетерпеливо ерзала пальцами по коленкам, ожидая реакции Корана. Мужчина какое-то время молчал и наконец выдал своим невозмутимым тоном:

— Вот как, значит?

Я так и не решилась ответить «да».

***

Первые две недели второго семестра пролетели на голом энтузиазме. Во мне все еще горело воодушевление, хотя лекции были пока исключительно общими — никаких тебе экспериментов с основами или сознанием. Даже на «Знакомстве с холодным и огнестрельным оружием» меня ждал облом — стрельба оказалась под запретом. Мы по нескольку часов сидели в оружейной, разбирая и собирая револьверы, изучая характеристики гранат и патронов и стараясь запомнить все их виды.

У каждого уже имелся свой «любимчик», которого он мечтал подержать в руках, но нам доставались либо старые разболтанные «Софии», либо вообще учебные револьверы, которыми и таракана раздавить не получится. С виду все они были похожи, разве что незначительно различались длина ствола и форма рукояти, поэтому научиться их сходу узнавать не получалось ни у кого. Нам даже пришлось придумать вспомогательные элементы — так, у «Марии» была м-образная выемка на щечке, а «Артур» отличался укороченным барабаном с каплевидной резьбой.

На столах грудами лежали развернутые схемы и подсказки, в какой последовательности собирать тот или иной револьвер и какими патронами его заряжать. С печатями или без, все патроны тоже были на одно лицо...

Я не представляла, как охотникам удается запомнить характеристики каждого вида оружия!

Ощущения от револьвера в руке были совсем не такими, как от «рогатки». Приятная тяжесть оружия словно наполняла тело мощью. Стоит лишь вскинуть руку — и нет архонта! Это вам не краской по курицам пулять!

— Даже не вздумайте стрелять! — сразу предупредила Алия, видя наш азарт. — Ваше сознание разорвет!

В памяти всплыл вступительный экзамен, и на меня снова волной дурноты накатило осознание того, как близко я была к смерти... или чему-то похуже смерти. Но оторопь вскоре прошла, а рискованная тяга пострелять «по-взрослому» никуда не делась. Кровь бурлила от возбуждения. Охота, охота кипела у меня в венах!

Однако на физкультуре мы по-прежнему пользовались привычными «рогатками». Мы каждый день тренировали выносливость, скорость и ловкость либо бегая по лабиринту, либо (особенно любила Алия дождливые дни) участвуя в марафонах на спортивной площадке.

Площадка представляла собой поле тридцать на тридцать метров, заставленное разнообразными турниками, барьерами и бревнышками. Иногда я ощущала себя прямо-таки собакой на дрессировке: было зябко, стелился туман, накрапывал дождик, оседая каплями на ресницах, а мы носились по дорожкам, огибая препятствия; падали в грязь, расшибали коленки и лбы и попадали в медпункт...

Это было настоящее испытание, и хотя каждый помнил наизусть, в какой момент вылетит «архонт» или какое из бревнышек перевернется, все равно до финиша не доходил никто. Нас запускали по одному, и мы мчались, уклоняясь от вращающихся снарядов-маятников, а затем должны были вовремя выхватить «рогатку» и выстрелить в архонта. Ох, сколько раз меня макали в грязь лицом и бросали на влажный песок! Как бы отчаянно я не старалась, а потерять равновесие, когда тебя сбивают с тесных бревнышек — проще простого!

Все только усложнилось, когда пришла пора тренироваться боевыми парами. Дождевые капли стекали по спортивным курткам и волосам, но Алию такая погода лишь раззадоривала! Мы бегали и в дождь, и в туман, и когда бледное солнышко выглядывало из-за клокастых туч, а от лабиринта исходили манящие ароматы самшита и кипариса.

С раннего утра — физкультура, а после завтрака и почти до заката прочие пары. Горы книг, бесконечные лекции и вечерами штудирование энциклопедий в библиотеке. После обеда мы собирались в оружейной, где насиловали револьверы. Так мы и жили.

Как-то раз, разбирая и собирая на скорость «Монашку Софию», я случайно подглядела в соседнюю дверь, за которой располагался тир. Там старшие ребята в специальных защитных очках и наушниках стреляли по мишеням — продвинутый уровень! Мишени были в виде различных архонтов и выезжали произвольно, так что старшекурсникам нужно было быстро выбрать печать и выстрелить. Вот это реакция!

***

— Лярвы, личинки архонтов, проникают в разум, пока человек спит. Это комок еще не сформированных эмоций. Они отравляют сознание, делая человека агрессивным, нервным, раздраженным. Такие люди быстро устают, потому что лярвы высасывают их жизненную энергию. Они паразитируют на своем носителе. Когда лярва мутирует во взрослого архонта, человек становится преступником. Такого архонта уже не изъять. Он вгрызся намертво, сросся с носителем. Вырвешь — и рискуешь лишить носителя рассудка. Откуда они берутся? Почему при открытие червоточины попадают в нашу прослойку?

Лекции по архонтам всегда вызывали бурную реакцию и кучу споров, которым Коран не препятствовал. Он был не против обсуждений, но в итоге все равно припечатывал всех своей окончательной истиной.

На демонологии мы теперь углубленно копались в демонах, так сказать, изнутри. В прямом смысле этого слова. Если в первом семестре мы изучали их виды и воздействие, то во втором перешли к их физиологии и поведению. О да! Не имеющие «жизни» создания вели себя как живые! И это было самой сложной гранью — отличить одно от другого.

Их организмы были настолько абсурдны, что не подчинялись законам биологии и подстраивались под нужды самого архонта. Обычно сознание зарождается в теле, но в их случае все было наоборот: дух обрастал плотью. Поэтому разнообразие их форм не подавалось исчислению, и поэтому их было так сложно убить. Пуля могла уничтожить тело, но так как демон был по большему счету нематериальным духом, у него имелся шанс спастись. А вот уничтожить сам помысел... для этого и существовали печати.

Измочаленная на демонологии, я плелась к Румию на «Силы, основы и изъявления», где от материи приходилось резко перестраиваться на духовное.

— Хозяин — не тело, хозяин — дух! — звонким голосом громыхал на всю аудиторию преподаватель, театрально размахивая руками, точно пытающаяся взлететь курица. — Перестаньте быть рабами своего тела! Нет, сейчас вы не свободны, тело вас приручило и заставляет слушаться; даже если вам самим того не хочется — заставит, как миленьких! Разве я не прав? Вы — рабы. Тело заставляет вас подчиняться. Каким образом? При помощи боли! Это его самый действенный рычаг. Достаточно вам ощутить боль в желудке, и вы бежите кушать. И так далее. Нет-нет, мои милые, таким макаром вы не научитесь контролировать свое сознание...

У меня шарики за ролики заходили. Каждый день нас загружали таким количеством материалов, да еще и разноплановых, что я не успевала переключаться!

Не удивительно, что вечером я заваливалась в комнату в состоянии нестояния. Я не могла даже присесть на краешек кровати, пока не выполню все задания, иначе пиши пропало! Кровать засасывала, как болото, которому ты не мог противиться. Я мечтала о ней с того самого момента, как просыпалась утром. Шею и плечи ломило, а в глазах кусался песок.

Вечерами, до самой глубокой ночи я зубрила основы и связи, составляя из них цепочки. Это занятие совсем не походило на романтический образ охотника, устоявшийся в моем воображении. Надев наушники, я погружалась в тишину — лишь бы не слушать завывания ветра и безмолвие за окном, от которого сводило зубы. Во мраке на потолке бледно тлела охранная печать, а мне все казалось, что из нее, как из пентаграммы, сейчас полезут демоны...

Ночь становилась нашим единственным спасением. Если это была «хорошая» ночь, конечно, хотя зачастую мы так уставали, что ничего не слышали и не просыпались.

Ночью город вымирал, но полностью не замолкал. Изредка пустынные улицы наполняли короткие, пугающие своей неопределенностью звуки, будоража кровь тех, кому не удалось заснуть. Хлопало развешанное на балконах белье, белыми призраками колыхаясь меж плотно сросшимися домами. В подворотнях беспрестанно капала вода, капля за каплей, ударяясь о камни. Иногда раздавалось приглушенное шуршание, и из мусорного бака вылезала облезлая бурая кошка, пугливо озиралась и, прижимаясь брюхом к брусчатке, удирала.

Ни в едином окошке не горел свет, а на улицах не было ни души, хотя всем известно, что излюбленное время для изъявления дьяволов — это сумерки, самый дурной час суток, когда тусклую зеленую мглу освещали лишь высокие фонари из плотного желтого стекла, роняющие пятно света на метр вокруг себя, да печати на стенах, изредка мерцающие золотом.

Вдоль обочин грудились покинутые картаксы, а в депо мирно спали трамваи — ночь была лишена движения. Комендантский час не являлся таким уж строгим запретом, однако смельчаков и дураков, желающих окунуться во тьму, не находилось. С наступлением ночи время в городе будто останавливалось, и в этом остекленелом напряжение было нечто правильное.

Единственное, что могло нарушить ночной покой — это далекий, но легко узнаваемый звук воплощения архонта. Чаще это случалось где-то на окраине, далеко от нас, но ты просыпался в тишине и темноте, а по спине ползли липкие муравьи страха. И ты рвался побежать вниз, в холл, чтобы позвонить родителям — просто убедиться, что все в порядке, но так и не мог заставить себя пошевелиться.

«Малыши в первый год такие беспокойные!» — посмеиваясь, говорили старшекурсники.

А мы не могли заснуть, напряженно вслушиваясь в ночь...

ГЛАВА 6. Умение правильно расчленять тушу

С утра на факультете царил ажиотаж, и мы смогли понять его причину, стоило войти в лекционный зал. Нас даже пропускали исключительно по охотничьим отметкам, на зависть всем прочим студентам, которым оставалось лишь наблюдать в приоткрытые двери. Еще ни о чем не догадываясь, мы, наивные первокурсники, с важностью занимали места. У проходивших мимо старших происходящее вызывало только усталые вздохи, и я насторожилась, но без задней мысли последовала за Соей.

В лекционный зал, единственный зал со сценой на нашем факультете, приглашали так редко, что едва ли кто-то помнил, как он вообще выглядит. Все важные университетские мероприятия в основном проводились в главном корпусе, где имелся огромный, на несколько сотен человек зал с новейшим ремонтом и шикарной акустикой, здесь же пару раз в год проводили важные собрания и лекции с приглашенными профессорами.

Или же использовался в тех случаях, когда лекция попросту не вписывалась в принятый формат по определенными причинам, которые нам не потрудились объяснить. Когда мы шли на пару по основам, то совсем не ожидали, что нас пошлют в другую аудиторию, еще и именно в эту. Гадая, что же произошло, я с предвкушением ждала начала занятий. Мои мысли развивались примерно в таком направлении: раз мы в зале, значит, у нас не будет ни контрольной, ни проверки домашнего задания; кроме того, велик шанс, что нам покажут что-то интересное. В общем, даже мрачный полумрак зала не смог испортить моего настроения.

Невзирая на то, что зал считался самым тесным во всем Университете, по сравнению с аудиториями он был просто огромен. Визуально этому способствовала и расстановка мебели, действительно неординарная для подобного помещения: в самом центре в углублении располагалась небольшая сцена, а вокруг нее кругами шли ряды деревянных кресел с выдвижными столиками, так что с любой точки зала сцена была как на ладони. Сиденья были удобными, мягкими, обтянутыми потертым темно-красным вельветом.

На какое-то время я застыла на пороге, привыкая к внезапно нахлынувшей темноте. Насколько я помнила, в зале были высокие, под потолок окна, но сейчас их закрывали тяжелые портьеры, не пропускавшие внутрь ни лучика дневного света. Чтобы никто ненароком не свернул шею, по всему периметру стен зажгли бра, однако все, что располагалось на сцене, я видела так же четко, как на экране.

Заняв места поближе, мы с Соей во все глаза изучали представшую внизу картину, и у меня зарождалось странное волнение... какое-то зловещее. Знать бы еще, почему. Кажется, подруга разделяла мои чувства, потому как ее яркая улыбка мгновенно погасла.

Посреди сцены громоздилась бесформенная куча, накрытая черной тканью, края которой были прибиты к полу крестами. В придачу, ткань усеивали слабо мерцающие сдерживающие печати, но мне показалось, словно она периодически вздымалась, как грудь при дыхании.

— Садитесь скорее, — суетливо велел Румий, быстрым шагом спускаясь по лестнице, — и прогоните всех, кто здесь лишний! Ребята, давайте шустрее, ау!

Обычно жизнерадостный, сегодня преподаватель выглядел чрезвычайно серьезным. Следом за ним спокойно и с невозмутимым выражением шагал сам декан.

Присутствие Главы подействовало моментально — все тут же притихли и за несколько минут заняли свои места. Мы с Соей сидели на втором ряду, максимально близко к сцене, но спускавшиеся за Кораном третьекурсники неодобрительно покачали головой.

— Сели бы вы подальше... — посоветовал один из них, проходя мимо.

К их странному совету я не прислушалась и пересаживаться не стала. Да и в коридоре уже раздался протяжный гудок звонка, и дверь зала резко, как по волшебству, захлопнулась. Те, кто остался снаружи, разочарованно взвыли. Среди желающих присоединиться явно имелись и студенты других специальностей.

Студенты-третьекурсники, которые следовали за деканом как стайка гусят за мамой-гусыней, заняли места вокруг сцены и стали по стойке, положив одну руку на кобуру. Они были при оружии, да еще и в камзолах, как настоящие охотники. Из группы-пятерки я узнала лишь двоих — кажется, это были Ольш и Дюк, но оба сохраняли предельную чопорность.

— Смотри, — Соя пихнула меня в бок локотком и мотнула подбородком в сторону, — это ж второкурсники!

Я последовала взглядом за ее жестом и аж присвистнула от удивления — оказалось, под шумок в зал набилось столько желающих, что свободных мест не осталось. Те, кому повезло меньше всех, подпирали стенку или сидели на лестницах. Второкурсники, третьекурсники, даже ребята-святословы!

— Старше третьего — никого, — сообщила я, изучив присутствующих, — экий ажиотаж на пустом месте!

— На пустом?! — справа от меня возник возмущенный Эндрик. — Так если для вас архонты — это не интересно, то уступите место другим, желающие найдутся!

— О чем это ты? — я испытующе поглядела на парня. — Если что-то знаешь, не дразни!

Эндрик важно усмехнулся, польщенный вниманием. Его глаза за стеклами очков заблестели в полумраке, как серебристые рыбки.

— И чем вы, бабы, только слушаете? — ленивым тоном произнес он. — Весь универ с утра только об этом и гудит: Аника поймала живого архонта! А вам лишь бы о косметике да шурах-мурах лясы поточить...

— В смысле, живой... — с недоверием протянула я, — они же сгорают от печатей... да и наш мир — неблагоприятная среда для их организмов...

— «Организмов»! — фыркнув, пискляво передразнил парень. — Значит, не сгорают. Много ли ты понимаешь!

— А ты прямо понимаешь? — рассердилась я. — Ну, давай, умник, расскажи нам, по какой-такой причине архонт может не сгореть?

Эндрик хмыкнул и пожал плечами. Я подозревала, что он и сам не знает ответа, но ни за что нам в этом не признается.

— Не мое это дело — невежд просвещать! — важно заявил он, отворачиваясь.

Соя незаметно пихнула меня в бок — мол, ты же его знаешь, прекращайте. Но я не собиралась оставлять последнее слово за этим ботаником. Нахмурившись, я открыла было рот, чтобы поставить его на место, как вдруг назревающую стычку остановил Румий. Он хлопнул ладонью по столу столь внезапно, что я тут же села по струнке — также, как и Соя с Эндриком.

Это было совсем не похоже на тучного преподавателя — вести себя так грозно. Зал мгновенно погрузился в мертвую тишину. Все в упор смотрели на Румия, а тот обвел присутствующих серьезным взглядом, утер пот со лба и глухим, но зычным голосом произнес, так что услышали абсолютно все, даже самые задние ряды:

— Вообще-то, архонты действительно не всегда сгорают от печати. Если быть точным, их материя и правда не выдерживает духовности нашего мира. Но вы, детки, не учитываете одной маленькой детали.

Заложив руки за спину, он неспешно пошел вдоль рядов, поглядывая на студентов. Я молча ловила каждое его слово. Румий заметно нервничал и то и дело косился на занавешенную груду. В полумраке его лицо казалось особенно багровым, а склеры — неестественно желтыми. В контексте слухов об архонте такая игра света выглядела это весьма жутковато.

— Давайте-ка вспомним: что есть архонт? — мужчина поднял палец, и каждый в аудитории уставился на него, как на перст указующий. — Биологический вид? Нет. Это сгусток помыслов, негативной энергетики. Почему мы уничтожаем их печатями? Потому что только так нам под силу изничтожить не только материю, «тело», но и «дух». А если печать соскользнет или сам архонт увернется? Или ему просто повезло родиться любимчиком фортуны? Материя сгорит, а дух восстановится, и не приведи Господь ему успеть зацепиться за чей-то незащищенный разум!

Румий тревожно перекрестился, и многие последовали его примеру, в том числе и Соя. Я с нарастающим волнением поглядела на предмет под тканью и на всякий случай поставила мысленный блок на сознание.

— Так что в том, чтобы поймать «живого», как вы выражаетесь, архонта, нет ничего невозможного, — преподаватель со знанием усмехнулся, — хотя, признаю, это на грани волшебства. Двойная печать! Вы только представьте себе: не одна, а целых две печати, наложенные друг на дружку! Одна — недостаточно сильная, чтобы полностью убить, вторая же слишком мощная, чтобы дать духу вырваться. Красота, а не печать, мастерство высшего уровня!

Он и сам остался под впечатлением от сказанного — что уж говорить про нас! Мне это и подавно казалось чем-то из разряда фантастики: я пока не убила... даже не видела ни единого архонта! Мне было сложно представить, какие усилия нужно приложить, чтобы при максимально сосредоточенном сознании суметь создать печать, а затем, не расслабляя разум, еще одну!

Все в зале затрепетали от восторга, у меня же тревожно засосало под ложечкой. Взгляд нет-нет да и падал на занавешенный объект, и на душе безотчетно холодело. Тревога не проходила невзирая на то, что в зале находилось много других людей, включая нескольких вооруженных охотников. Право слово, откуда там взяться настоящему... живому архонту? Никто в здравом уме не стал бы тащить эту тварь в Университет, подвергая риску студентов...

Ткань всколыхнулась, и я аж подалась назад, сжав ногтями лямку сумки. Позерство не мешало мне сидеть на низком старте. Сглотнув сухой ком, я насильно отвела взгляд от сцены и только заметила, какие же у всех напряженные лица, даже у Эндрика, который еще минуту назад умничал.

Румий затягивал театральную паузу, и с каждой секундой узел в моем животе скручивался все сильнее. Слегка занервничали и Ольш с Дюком. Возможно, я сама себя накручивала и под покровом нас не ожидало ничего сверхординарного, но преподаватель словно специально испытывал наше терпение. Признаться, я была уже на пределе, хотя от начала лекции прошло всего пару минут. Преподаватели были искусными манипуляторами и умели управлять нашими сознаниями лучше, чем мы сами.

В нынешней ситуации невозмутимым оставался, пожалуй, только Коран. Он сидел за кафедрой нога за ногу и скучающе барабанил пальцами по колену. Тем не менее, в поле его видимости находилась как раз та часть сцены, на которой возвышалась занавешенная груда. А еще, пускай это не было заметно с первого взгляда, из-под мантии проглядывал синий воротник охотничьей формы, а на поясе ткань шла бугром...

Коран никогда не носил оружие на лекции.

— Дорогие мои, сейчас вы узрите то, о чем мы на первом курсе и мечтать не смели, — Румий протер пот со лба и стал вполоборота к ткани, протягивая к ней руку, — как многие уже догадались... что ж, не стану вас томить: сегодня мы продемонстрируем вам настоящего архонта.

По залу прокатился возглас, и я поймала себя на том, что тоже ненароком выдохнула, так и не закрыв рта. Это же шутка, правда?.. Я не поверила словам Эндрика, но даже подтвержденные Румием, они не укладывались в голове. Нет-нет-нет, такого в принципе не могло быть! Как давно я об этом мечтала — как увижу собственными глазами жив... истинного архонта, но оказалась к этому морально не готова. И я не хотела, чтобы преподаватель сдергивал занавес. Я не хотела этого видеть.

В душе все содрогалось от предвкушения, а сама я продолжала беззвучно повторять: «Не открывай, ну, пожалуйста, не надо...».

— Очуметь, — пробормотал ошеломленно Рэм.

— Аг-га, — запнувшись, пролепетала я.

Самые набожные читали вполголоса молитвы, а некоторые девчонки сжимали крестики. Я уже совсем иным взглядом посмотрела на груду под тряпкой, силясь разглядеть в ее очертаниях нечто монстрическое, однако архонт ничем себя не выдавал, и это было вдвойне страшнее. Было бы легче поверить, если бы тварь вела себя так, как и положено чудовищу — рычала и вырывалась, разрывая ткань, но...

— Прежде, чем вы это увидите... — Румий покосился на Корана, словно ища его одобрения, — вспомните вашу самую надежную молитву. Вам ничего не угрожает, однако ни в коем случае нельзя встречаться с архонтом, будучи неподготовленными.

— Он сможет завладеть нашим разумом? — донесся с задних рядов перепуганный девичий голосок.

Румий поцокал языком и преувеличенно бодро заверил:

— Он слишком ослаблен. Не переживайте, в таком состоянии он и себя-то не защитит. Аня хорошо над ним поколдовала. Жаль, что она не смогла самолично присутствовать на нашем небольшом представлении, она весьма выдающаяся студентка! Пример для всех вас.

По залу прокатился еще более изумленный гул — как так студентка?! Да быть того не может! И только лишь старшекурсники не без гордости ухмыльнулись. Румий был доволен произведенным эффектом, словно восхищение относилось к нему, а не к его ученице.

— Разделяю ваш восторг, — махнул ручкой преподаватель, — тише-тише. Тут и правда есть чему поучиться! Анечка поймала архонта особенной печатью — двойной! В это трудно поверить, но такое возможно. В экстремальных условиях, конечно, это сложно провернуть, тут нужен особый талант. Для мелких бесов, случайно свалившихся в червоточину, губителен сам воздух нашей прослойки. Поэтому времени в такой ситуации крайне мало.

Отчасти мне даже стало жалко этого невезучего архонта, ведь он не собирался сюда лезть, наверняка был растерян и напуган. Ну, если демоны могут испытывать подобные эмоции — тут бы священники со мной поспорили. Терминология «чувствовал» и «думал» была неприменима к тем, кто не являлся живым существом.

Но поразмышлять о собственной неправоте мне не дали — кивнув старшекурсникам, Румий без предупреждения сдернул с груды занавес, и зал дружно охнул — скорее от неожиданности, потому что в первые мгновения взгляд не нашел, на чем сосредоточиться. Чтобы получше разглядеть желанного архонта, мы все подскочили со своих мест и чуть ли не перевесились через соседей, усиленно напрягая зрение.

Сперва мне показалось, что это декорация для фильма ужасов, вроде тех, где глупый герой самолично забредает в логово к маньяку. Поэтому я не успела толком испугаться — трудно бояться того, в реальность чего мозг не верит.

Затем я приняла увиденное за экспонат из музея скотобойни — мозг все еще пытался найти рациональное объяснение. Но принять правду — что это действительно архонт и он прямо передо мной, в каких-то жалких десяти метрах — у меня не получалось. Это такая шутка? Манекен? Наглядное пособие? Что за нелепость...

Однако никто не смеялся. Все остекленевшими взглядами взирали на распятую на серебряных цепях тушу неведомой твари, такой материальной, а значит, реальной...

...смутное воспоминание, затерявшееся в недрах памяти: я и Гриша — ее образ был самым неясным, едва различимым — сбежали из дома, чтобы посмотреть на настоящую охоту. Да, кажется, тогда проходил церковный праздник и родителей не было дома. Гриша была на год младше меня, и идея принадлежала именно ей.

Мы беззаботно направились в парк, чтобы хоть одним глазком глянуть на мифического дьявола, которым пугали малышей на ночь. А потом... честно признаться, до сего момента я не помнила ни про Гришу, ни про нашу вылазку. Детская память весьма избирательна. А ведь действительно, когда-то у меня была кузина. Сейчас я не могла вспомнить даже ее лица.

Что именно случилось в тот вечер — я не помнила ни в какую. Знала только, что у меня нет кузины, а родители не любят разговаривать про родственников. Вот оно, значит, как...

Того архонта, что напал на нас, я тоже не помнила, поэтому сегодняшний демон был для меня первым. И... наверное, я испытала не те эмоции, которые должна была: меня захлестнули не панический страх, а отвращение и жалость. Слишком уж он был... живым. И мучился так, что было тяжело смотреть.

Лапы твари пробили крючьями таким образом, чтобы малейшая попытка вырваться причиняла ей неимоверную боль, а цепи натянули так туго, что кожа на суставах полопалась, обнажив сочащееся серое мясо. Глаза демона закатились, а черный язык свисал из пасти подобно дохлой пиявке.

Румий сказал правду — архонт был уже на последнем издыхании; его грудь не вздымалась, а из пасти вместе со слюной падали желеобразные зеленоватые сгустки, оставляющие на полу прожоги. От изуродованной плоти исходила едва заметная глазу мутная дымка, тающая от соприкосновения с предусмотрительно возведенной защитной печатью.

Исходя из гравюр в учебниках, это была некая мелкая разновидность класса «левиафан»: голова демона походила на собачью, снабженную крупными иклами, тельце же было тщедушным и слабеньким, с короткими, не предназначенными для ходьбы лапами и толстым чешуйчатым хвостом. Третий уровень... слабейший помысел.

И этот жалкий уродец убивал людей?! Это просто не укладывалось у меня в голове. Архонт выглядел слишком... карикатурно, слишком фантастически. И совсем не страшным.

Когда на демона упал свет от ламп, он вяло задергался, а на блеклой коже стали набухать волдыри. Но все его слабые попытки вырваться были тщетны — цепи держали на славу, а печать фиксировала на месте, и тогда он отчаянно, из последних сил завопил — нет, не завыл, как неразумное животное, а именно завопил — как агонизирующий человек.

У меня волосы стали дыбом. Не выдержав, я зажала уши, потому что от этого заунывного звука сердце завязывалось в узел, и мне хотелось с рыданиями вгрызться в спинку кресла. Я быстро зашептала молитву, и черное облако негатива стало рассеиваться. Но даже когда мне полегчало, я не могла больше поднять взгляда на сцену.

— Архонты, — скривился Румий, прохаживаясь вокруг твари, — не живые существа. Они могут создавать любую материальную форму — с десяток сердец, пять желудков, ни единого мозга... ибо все их органы не более, чем фикция. Их плоть вторична, поэтому их так сложно убить. Чтобы полностью избавиться от архонта, нужно изничтожить его дух — суть его естества, а на это способна только воля сознания, подкрепленная печатью. Дух убивается духом. Можно сказать, мы с ними похожи, как две половинки целого: свет и тьма. Еретики поговаривают, что на каждого человека в мире приходится по одному архонту, но так ли это? Архонты возникают и исчезают, они непостоянны и всецело зависят от нас, от наших решений и силы нашего духа. Как сказал Миртон Иоганна: «Мы сами создаем собственную тьму. Мы — вот причина того, что в мире существуют дьяволы».

Ольш и Дюк стояли с опущенными в пол револьверами и не сводили взгляда с архонта. Пока зал содрогался от тихих стонов и возгласов, на сцене ничего не происходило. Румий словно давал нам время «насладиться» зрелищем, а Коран его не торопил — во многом именно благодаря его присутствию я ощущала хоть какую-то уверенность в том, что мне ничего не угрожает.

— Вот такие они, архонты, — поучительно закончил преподаватель свою пламенную речь, — считаете его несчастным? Вам его жалко? Не стоит обманываться внешностью! В иной ситуации... вам бы пришлось срочно менять памперсы. Ольш!

Старшекурсник нырнул за сцену и почти сразу же вернулся с набором респираторов и крохотными бутылочками святой воды. Догадываясь, что за этим последует, я содрогнулась. Как же мерзко... но я не могла ни покинуть зал, ни стереть с лица благоговейный восторг, хотя внутри все переворачивалось от отвращения к происходящему.

Настоящий архонт, серьезно? И сейчас его будут убивать?! Это все на самом деле?..

Я не имела права даже отвернуться, во все глаза взирая на разворачивающееся на сцене действо. Второй ряд, как же! Стоило прислушаться к старшим. Румий с помощниками натянули респираторы и обступили распятое чудище, которое к тому моменту уже настолько ослабло, что могло лишь бессильно стонать человеческим голосом.

— На ограждение Пертограда токмо взирах, и нетворих. Розге не цвести и класу непрозябати. Винограду неродити, и зверям неплождатися. Рыбам морским неплавати и птицам небесным летати возбраних, — по-церковному гнусаво затянул Румий, молитвенно воздев длани, — тако, Ты показал силу Свою при пророце Илие. Молю тя, Господи Боже мой; вся чародейства, и вся лукавыя бесы ко греху человека клонях и на нем грех творях, Ты, силою Своею, запрети!

На этом стихе он раскрыл ладони, и я увидела растянутую меж ними паутиной семигранную истребляющую печать, точно сотканную из солнечных лучей. Широко распахнув руки, Румий зычно выдохнул: «Амено!» и обрушил растянутую до огромных размеров печать на съежившегося архонта.

Тот взвыл так дико, что я вновь схватилась за уши. От его воплей содрогались стекла и шел трещинами лак на дереве. Демон корчился в цепях, вырываясь с таким болезненным отчаянием, что кожа под крючьями окончательно лопнула, а сухожилия и мышцы расползались, будто облитые кислотой. Покрытое щетиной тело с шипением распадалось на ошметки плоти; печать разъедала его сантиметр за сантиметром — сперва кожу, затем кости, после обнажила сизые потроха...

Странно, но моей единственной мыслью в тот момент было: «Почему нет крови?». А уж сколько у него было сердец, я и подавно не рассмотрела. Печать работала столь стремительно, пожирая исходящую воплем тварь, что уже буквально спустя минуту под крестом лежала лишь горстка горелых ошметков, все еще тлеющих, как догорающие угли.

В зале воцарилась звенящая тишина. Парящие бабочки пепла, кружась, оседали на наши лица, а по полу растекалась пенистая лужа неопределенного цвета гнили.

А потом кого-то стошнило, и по рядам покатилась цепная реакция дурноты. У кого желудки оказались покрепче, стоически зажимали рты ладонями. У меня в горле стоял горький ком, но я усиленно сжимала зубы и сглатывала подступающую слюну. Удержать в себе рвоту стоило нечеловеческих усилий. Я досчитала до десяти и только тогда села прямо, судорожно вдыхая.

Первым рядам воистину повезло меньше прочих — кого не забрызгало слизью, обжигающей кожу, знатно присыпало зловонным пеплом. Мой желудок ходил ходуном. Я сидела не шевелясь, глядя сквозь Румия и крест, лишь бы больше не видеть архонта... вернее того, что от него осталось. Был бы у меня с собой крестик, я бы последовала примеру Сои и поднесла его к губам.

— Ну, и где же неописуемое счастье на физиономиях? Где ликование и фанфары? — иронизировал лектор, театрально воздев руки к потолку. — Мы же только что изничтожили скверну! Неужели никто не хочет завершить процесс? Где наши отличники?

— Румий, — тихо одернул его декан.

Во всей этой суматохе я совсем забыла про Корана и вздрогнула от неожиданности. Румий с досадой вздохнул и, небрежно стерев пальчиком каплю с щеки, обвел нас смеющимся взглядом. Никто не тянул руку, все отводили глаза.

— Никто? — разочарованно уточнил он. — И как вы только охотиться собираетесь? А ведь это был всего-навсего низший уровень... через час он бы и сам скопытился. Вы же так ныли, что хотите настоящего архонта — так вот он, получите-распишитесь! Эх, молодежь... Дюк, Ольш, помогите мне.

Дальнейшее я смотрела, как некое представление, полностью утратив нить реальности. Мои друзья выглядели слегка заторможенными, в отличие от старшекурсников, которые склонились над кучкой останков с каменными минами, держа наготове флакончики с водой. Румий трижды осенил горстку крестным знамением и вполголоса принялся читать молитву полного очищения.

Прах больше не горел, и теперь от него со свистом исходил зеленоватый дымок. Вскоре на месте ошметков не осталось ровным счетом ничего, кроме разводов подсыхающей слизи. Был архонт на самом деле или его не было — я уже не понимала.

— Главный закон бытия гласит, — закончив с молитвой, Румий повернулся к нам и торжественно пояснил, — ничто не исчезает в никуда и не берется из ниоткуда, верно? Так куда же делся наш дорогой гость? Вернее, вопрос не в том, куда, а в том, как? Сана.

Я чуть не подпрыгнула, совсем не ожидая вопроса, и панически вжалась в стул. Моим сокурсникам впору было рассмеяться, но все молча и внимательно ожидали моего ответа. Кажется, до меня слишком долго доходило, что нужно бы что-то сказать. Запинаясь, я выдала первое, что с перепугу пришло мне в голову:

— Ну, он ведь не являлся частью нашего мира... мира материи... вот и... потерял свои физические аспекты?

— Ты это у меня спрашиваешь? — весело поинтересовался мужчина, и я с облегчением поняла, что хотя бы не ляпнула полную чушь. — Ваша терминология меня просто убивает. Мир, аспекты... где Вы такого набрались? В целом, все верно: демоны визуализируют материю точно так же, как мы визуализируем печати. Когда дух архонта оказался подавлен божьей волей, его визуализация рассеялась. Низшим уровням сложнее поддерживать этот процесс, поэтому их быстрее разъедает наш «святой» воздух. Демонам место в аду, а людским душам — в раю.

— То есть, они вернулись туда же, откуда и явились? — без задней мысли спросила я.

Румий неодобрительно изогнул брови и вздохнул.

— Поэтически воспетая обитель дьяволов — ад земной... — пугающим тоном произнес он, — стоит уметь отличать реальность от поэзии. Энергия, лишенная скрепы и своего негативного помысла, своего ядра, возвращается в бесконечный поток духа, что растворен во всем вокруг нас. Наше дело — очищать мир от скверны. Мы — не убийцы, не забывайте об этом! Мы — отбеливатель для мира.

Лектор похлопал в ладоши, привлекая всеобщее внимание. Откуда-то из-за сцены Ольш с Дюком уже тащили металлический контейнер для сжигания отходов, куда лектор небрежно сбросил респиратор и использованные флаконы.

— Что ж, представление окончено, ребята, можете расходиться. Надеюсь, все было поучительно, — напутствовал Румий, покидая сцену, — не забудьте сдать мне отчеты о сегодняшней лекции. Да, если кому-то все еще дурно, советую посетить Воршана. Не задерживайтесь, помещение нужно продезинфицировать.

Сам мужчина был бодр и румян и как всегда позитивным мячиком поскакал по ступенькам. За ним хмурыми тенями следовали старшекурсники с баком для утилизации. И только мы, молодежь, выглядели зелеными и пошатывались.

Меня все еще слегка мутило, а руки дрожали, но самой отвратительной была грызущая душу жалость, которой там было совсем не место. Мерзко или нет... содеянное было правильным. Или это со мной что-то не так?

— Пойдем-те на воздушек, а? — предложила бледная как мел Соя.

Это был тот редкий случай, когда я была с ней безоговорочно согласна. Мы вышли из зала и остановились в проходе, просто дыша и не произнося ни звука. Пара еще не закончилась, и в коридоре стояла непривычная убаюкивающая тишина. Такая нормальная, естественная обстановка...

— Сана, Соя, — раздался сзади глубокий голос.

Мы с подругой подпрыгнули. От неожиданности сердце вновь зашлось ходуном, а к горлу подкатил тошнотворный комок. Сведя руки за спиной, к нам подошел Коран и вопросительно приподнял вороную бровь. Он был сама невозмутимость.

— Как ваше самочувствие? — спросил он участливо.

Мы с девушкой переглянулись, ошарашенные таким вниманием, и я неловко ответила:

— Да так, терпимо...

Я была уверена, что это всего лишь дань вежливости и сейчас декан, кивнув, уйдет, но мужчина укоризненно покачал головой:

— Негоже игнорировать недуг — только хуже станет. И стыдиться дурноты не стоит. Я бы посоветовал вам заглянуть к Воршану.

И выразительно посмотрев на меня своими бездонными черными глазами, отвернулся, заставив недоумевать, несет ли это какой-то потаенный смысл.

— У нас еще пары, — слабо возразила Соя.

— Ничего. Я вас отпускаю — всю пятерку, — Коран неспешно прошел мимо нас, как смотритель по музею, — сходите в больницу. И пообщайтесь с Аникой.

Теперь стало совершенно очевидно, что это не акт сопереживания, а вполне конкретный приказ. Спорить с деканом не имело смысла.

— Кто такая Аника? Подружка Воршана? — проворчала я.

— Аника — та, кто поймал этого архонта, — объяснил мужчина, никоим образом не отреагировав на мою колкость, — и одна из тех немногих, кто умеет воплощать двойные печати. Она сама расскажет вам все, что нужно. Это будет полезным уроком.

Мне совсем не понравилось, как это прозвучало, но удаляющаяся спина Корана без слов говорила о том, что разговор окончен.

ГЛАВА 7. Благие намерения ч.1

Талант не пропьешь. А бывает ли талант к убийству архонтов? Впрочем, почему бы и нет. Убивать ведь тоже можно красиво. И тоже нужно уметь — правильно, быстро, действенно... Казалось бы, что проще: лишить архонта нежизни. А вот оно как выходит: нужно соблюсти столько правил, столько условностей! И не ради галочки, а просто потому, что иначе архонт убьет тебя.

А по факту: нет ничего сложнее, нежели убить дьявола.

Я пока что плохо представляла, как это возможно: одновременно удерживать сознание в девственной чистоте и сосредоточиться на цели. А еще вдобавок метко стрелять, следить за обстановкой и быть готовым увернуться. Для этого нужно было, как минимум, пять умелых Сан-охотниц. Очистить сознание казалось мне чем-то вообще на грани фантастики. В голове все время крутились какие-то мысли, и чем сильнее я старалась ни о чем не думать, тем настойчивее они лезли на ум.

Однако Аника была совершенно другой. Хотя она училась всего на третьем курсе, при упоминании о ней уголки губ декана дрогнули в подобие улыбки. Именно по его рекомендации, которую мы просто не могли проигнорировать, группа Диез в полном составе вынуждена была отправиться в больницу, чтобы проведать Анику.

Идти в больницу категорически не хотелось — еще с детства это место вызывало у меня дрожь. Мне было лет семь, когда мы вместе с мамой отправились в педиатрическое отделение и, чтобы сократить дорогу, нам пришлось пройти через несколько других корпусов, одним из которых был корпус святой реанимации... то самое отделение, врачи которого занимались лечением травм после встречи с архонтами — как телесных, так и душевных. То, что я там увидела, поразило меня до глубины моей юной души, и много ночей после этого меня мучили кошмары.

В те далекие времена отделение «скорой церковной» разительно отличалось от обыкновенной реанимации, где лежали люди, подключенные к странным аппаратам с мониторчиками. Вместо врачей в белых халатах там расхаживали священники-экзорцисты в черных рясах и респираторах, а двери палат были наглухо заперты и расписаны печатями.

В коридоре стояла гробовая тишина, из-за чего создавалось впечатление, будто ты попал на тот свет и предстал перед Божьим судом. Увиденного в мутное окошечко на проходной мне хватило на всю жизнь. Когда я спросила у мамы, почему там так страшно и тихо, она ответила, что после встречи с демонами люди заражаются скверной. Даже если пострадавший отделался царапинами, его никогда не отвозили в травматологию. И все, кого там лечили, в итоге...

Ну, мне тогда представлялось, что это билет в один конец. Хотя, конечно же, все было не так.

За десять с лишним лет здесь мало что изменилось, хотя детские воспоминания сохранились обрывками. Возможно, некоторые вещи в нашем мире просто оставались неизменными, как само бытие — эти длинные, бесконечные белые коридоры, похожие на жерла хромированных труб; резкий лекарственный запах, к которому ненавязчиво примешивались нотки остывшей крови. А еще — прохлада, льющаяся откуда-то сверху и заставлявшая плотнее кутаться в куртку.

Перед нами возникли двери из матового стеклопластика, над которыми горела надпись: «Отделение для охотников». Коротко и понятно. Тяжело сглотнув, я неуверенно покосилась на одногруппников, но те стояли с бескровными лицами и тоже не горели желанием переступать заветный порог.

Так называемое «специализированное отделение для охотников», в простонародье «лепрозорий», было окутано едва ли не большим количеством тайн, чем катакомбы Университета. А все потому, что то, с чем сталкивались охотники, зачастую превосходило любые представления об архонтах. Даже мы, находящиеся на нижней ступени в иерархической лестнице Церкви, знали о них такое, от чего у гражданских волосы становились дыбом. Что уж тут говорить о верхушке системы — трех пауках-вседержителях, управляющих этим городом: Главе Церкви, Главе Охоты и Главном враче.

В сетях Корана был сосредоточен Университет и все охотники, от студентов до ветеранов. Воршан властвовал над всеми больницами города и катакомбами, в частности — над изолятом. Отцу Лоосу же подчинялись не только священнослужители и миряне, но и Коран с Воршаном. Так и выходило, что на вершине все равно стояла Церковь, а мы, студенты, были самыми мелкими букашками, запутавшимися в паутине если не одного паука, то уж всяко другого.

Первый курс и курс последний были не просто разными ступенями обучения — это были группы принципиально разных людей, сознание которых находилось на не сопоставимых уровнях. И пускай старшие охотники не умели проходить через червоточины, однако они сражались на ментальном уровне и гибли чаще не из-за клыков архонтов, а от несовместимых с жизнью травм сознания.

У дверей на проходной, в отсеке между двумя отделениями дежурил смурной и коричнево-смуглый пенсионер, тоже из «бывших» охотников, с лицом настолько сморщенным, что оно походило на испорченный бурак. Однако когда он встал со своего места, а мне пришлось задрать голову, я с содроганием поняла, что мужчине едва ли перевалило за пятьдесят, а складки на лице оказались жирными рубцами от ожогов, между которыми проглядывали узенькие щелочки глаз. Бычья шея охранника плавно переходила в широкие плечи, явственно намекая о том, что охраняет он отнюдь не музей.

Как тут не закрасться в голову подозрениям: зачем такая охрана обычной больнице?

— К кому? — медвежьим басом вопросил мужчина... у меня даже язык не поворачивался назвать его стариком.

Мы все нервно кусали губы, надеясь, что ответит кто-то другой, и с каждой секундой мучительного промедления осознавая, что этому не суждено сбыться. Когда я уже собралась с силами, чтобы взять на себя роль глашатая, справа внезапно раздался сиплый приглушенный голосок, в котором я не сразу узнала самоуверенного Эндрика:

— Мы от К-корана. Пришли на консультацию к Анике. Ст-туденты...

Охранник оглядел нас с ног до головы — каждого, основательно и не торопясь. Мне было совершенно непонятно, к чему все эти допросы, ведь декан наверняка предупредил о нашем визите.

— Внутри карантин, — закончив осмотр, наконец с садистским удовлетворением произнес мужчина, — вам выдадут пропуска и обработают от возможного заражения. На посещение отводится полчаса. Часы есть?

Мы дружно закивали, потому что уже не имело значения, есть ли у кого-то часы. Нагнувшись к моему уху, Рэм одними губами шепнул:

— Военный объект, блин.

Я не могла не согласиться. Все мои мышцы сводило от напряжения, покуда мы проходили через рамку. Спиной я чувствовала взгляд охранника, ожидающего с рукой на кобуре, когда же раздастся предупредительный писк. И только очутившись уже по ту сторону, меня отпустило, хотя лицо оставалось липким и пылающим.

Но и на этом испытания не закончились — теперь перед нами возникла еще одна дверь, уже металлическая, словно украденная из космического корабля; ни тебе замка, ни ручки, лишь сплошное литое железо с затемненным окошком-иллюминатором.

За специально оборудованной стойкой чуть правее нас уже поджидала приветливая девушка в белом халате, разительно отличающаяся от своего коллеги. Она со скоростью молнии впихнула нам в руки приличные стопки документов, с каждым из которых нужно было ознакомиться, заполнить и подписать. И все это только для того, чтобы проведать больную!

Но самый смак нас ожидал за второй дверью. Вопреки всему, мы попали не в желанный больничный коридор, а в небольшую округлую камеру вроде тех, в которых делают моментальные фотографии, где нам на головы обрушился целый душ из белого, горьковатого на вкус порошка, почти мгновенно впитавшегося в одежду и кожу. После такого душа тело стало немного зудеть, но нам категорически запретили чесаться и выдали в придачу защитную форму: халаты, бахилы, перчатки, крестики и респираторные маски до самых глаз. Скверна не ОРВИ, но защищались от нее, как от чумы.

На шею каждому из нас повесили спецпропуск, оснащенный магнитной лентой.

Военная база? Да там наверняка как минимум изнанка червоточины!

— Теперь следуйте за мной. И следите, чтобы ваши маски не сползли, — девушка окинула быстрым взглядом дощечку с листами учета и кивнула, — у нас здесь строгие правила. От заражения миазмами крайне трудно полностью излечиться, поэтому, пожалуйста, соблюдайте предосторожность.

Мы робко направились за администратором, без лишней болтовни посматривая по сторонам, но теперь нас окружал обыкновенный больничный коридор со множеством дверей, отличавшихся друг от друга разве что табличками. И все же у меня вдоль позвоночника пробежался холодок.

— А разве... Аника настолько серьезно ранена? — рискнул задать вопрос Эндрик.

Не сбавляя шага, администратор искоса на него поглядела и без тени улыбки, холодная, точно сталь, пояснила:

— Ранение не играет особой роли. Если случилось заражение, больной сможет покинуть карантин лишь после полного очищения. А это долгий путь. Ей вот не привыкать.

Как бы скептически я не относилась ко всей этой излишней предосторожности, стаскивать удушающую маску я не спешила. Несмотря на все неудобства, возможность заразиться чем-то «греховным» пугала посильнее рака или опухоли. Потому что мы знали, что это и к каким последствиям приведет. Вся мерзость миазмов состояла в том, что они поражали не только тело, медленно разлагая его клеточку за клеточкой, но и уничтожали душу.

— Пф, уж не считают ли нас замаскированными архонтами? — с издевкой прошептал Рэм, единственный, кого все эти меры предосторожности не напрягали. Здорово быть пофигистом, ничего не скажешь! Однако его шутку никто не оценил, атмосфера не располагала к юмору, и парень, пожав плечами, продолжил невозмутимо топать.

В коридоре было тихо, только гудела где-то невидимая больничная техника, но в остальном отделение ничем не выделялось, разве что в глаза бросались поразительная чистота и белизна всего от потолка до пола, по которому скользили наши отражения. Пожалуй, единственной странностью было полное отсутствие окон, но благодаря прямоугольным экранам с лампами дневного света на недостаток освещения я не могла пожаловаться.

Однако все сходство с нормальной больницей тут же закончилось, стоило нам подойти к палате, на двери которой крупными золотыми буквами значилось: «VIP». Это ж за какие-такие заслуги перед родиной обычному студенту выделили отдельную палату, да еще и класса люкс?

Мы сбились в кучку у порога, одолеваемые одним и тем же нежеланием входить. На двери красовалась огромная посверкивающая печать с несколькими уровнями защиты и очищения, над которой висел скромный простенький крестик. И хотя я была чиста и невинна, как сама Дева Мария, в глубине души все равно поселилась мелкая, но крайне назойливая тревога, что вот сейчас, когда я начну проходить, печать вспыхнет, а меня охватит пламя...

Приободряло только то, что мои сокурсники ощущали примерно то же — даже Соя, дитя церкви. Каждый напряженно стоял на месте, не решаясь сделать шаг, как будто за дверью нас поджидал сам дьявол, а не Аника, девчонка всего на пару лет старше. Подумаешь, охотница — студентка ведь еще! Разве охотники не такие же люди, как и все мы?

— У вас есть полчаса. Пожалуйста, не задерживайтесь, у нас строгие правила, — девушка остановилась взглядом на мне (в некоторых людях все еще жили стереотипы о рыжих), но я натянула дежурную простодушную улыбку. Как подозрения — так сразу Сана. Мне что теперь, перекраситься? Дискриминация. Как же бесит-то...

На истории охоты нам рассказывали, что в незапамятные времена, в эпоху пресловутой охоты на ведьм, рыжеволосые девушки считались одержимыми демонами. И всего-то из-за цвета волос! Из-за этой несусветной дичи столько народу впустую полегло... Хотя Церковь даже спустя столетия так и не признала в этом своей вины. Их убеждения были непоколебимы.

Конечно, сейчас всех рыжеволосых поголовно не расстреливали, но и особой любви к ним не питали. Если голова горит, то что мешает демону в ней поселиться? Но я ведь не виновата, что родилась рыжей. Родители учили меня не верить этим глупым предрассудкам, но вот окружающие...

— Конечно, — ответственно заверил Эндрик, взяв на себя роль старосты. Что ж, ему эта должность подходила лучше, чем кому бы то ни было.

Администратор серьезно кивнула и двинулась обратно, предоставив нас самим себе. Я была более чем уверена, что она успела засечь время, а уж проведем мы отведенные минуты под дверью или внутри палаты — ее мало волновало.

Но прежде, чем я потянулась к дверной ручке, ее накрыл ладонью Рэм. Щелкнул рычаг, и дверь без единого звука плавно отъехала в сторону. Вздрогнув, я уставилась на напряженную спину парня, закрывшую собой весь проход, и невольно ощутила восхищение.

— Ну, что застрял на пороге? Мешаешь, — раздраженно буркнул Эндрик, пропихивая товарища и сам вваливаясь следом. Подобно страху, нам по цепочке передалась и его самоуверенность, и вот уже в палату смело заскочила Соя. Меня не нужно было упрашивать дважды — я опередила замешкавшуюся Юну, с замиранием сердца ступив на сияюще-чистый, цвета сливочного мороженого кафель, и стала рядышком с остальными.

Со стороны наше построение, вероятно, выглядело крайне неуместно, но меня снова охватила легкая оторопь. И дело вовсе не в том, что палата была напичкана кучей странных приборов и амулетов... скорее наоборот. Это была самая обычная больничная палата, почти все пространство которой занимали просторная кровать, столик, два стула и небольшая тумбочка — все из белоснежного полированного металла, вплоть до крохотных болтиков.

Прямо посреди кровати, неопрятно сбив простынь, восседала, скрестив ноги по-турецки, высокая девица лет двадцати пяти в одних лишь черных трусах и футболке. Сидела она небрежно, ничуть не стесняясь своего вида, и в то же время умудрялась сохранять гордую осанку. Ни дать ни взять — породистая кошка на подоконнике, созерцающая свои владения.

Даже покрывающие ее ноги многочисленные старые шрамы не отменяли того, насколько они длинные, как у модели. Я едва смогла оторвать от них взгляд и только тогда заметила на одной из коленок бинты, обильно смоченные бетадином. Забинтованными оказались также левое запястье, плечо и лоб, на который волнами ниспадали вьющиеся золотистые локоны.

Не обращая на нас никакого внимания, девушка продолжила увлеченно... перебирать револьвер, временами что-то бормоча себе под нос. Ее пальцы были измазаны маслом, но саму охотницу такая антисанитария ничуть не заботила, а туго стянутое бинтами запястье только мешало работе.

— Кхм, — откашлялся Эндрик, привлекая внимание Аники, — день добрый. Мы тут это...

Он запнулся, смущенно опустив глаза, потому что девушка наконец соизволила нас заметить и прострелила парня убийственным взглядом в стиле «какого дьявола вам от меня нужно?!». Однако потупился он, а за компанию с ним и Рэм — дамский угодник Рэм! - вовсе не оттого.

Старшекурсница оказалась поразительно красивой — не смазливой, а именно красивой, как языческая богиня; с мастерски отточенным лицом и шикарной фигурой. Когда девушка гордо подняла голову, ее футболка задралась еще выше, совсем уж бесстыдно оголяя живот, с которого на нас скалился наколотый архонт — фантазии татуировщику явно было не занимать. Или же он был весьма точно и искусно воспроизведен по рассказу самой охотницы...

Ее охотничьим именем было Аника, и она страшно не любила, когда ее называли Аней и любым из производных этого имени. Слово же «Аника» она производным, по-видимому, не считала. Я знала о ней только то, что на своем третьем курсе она уже считалась охотницей со стажем и обладала именным значком высшего уровня, который выдавался за особые заслуги. При этом пары девушка посещала редко, на что у нее имелось личное разрешение от декана.

Про таких говорят — талант от бога, рожденная с печатью на челе. В Университете она считалась одной из лучших студенток, так что было вдвойне удивительно, что я о ней раньше не слышала. Я ей по-доброму завидовала, ведь за пару лет учебы Аника достигла всего того, о чем я втайне мечтала. Вот он — идеал охотника во всей красе, что не посрамит синюю форму...

— И? — грудным голосом вопросила Аника, буравя нас по очереди менторским взглядом. — Чего пожаловали, детвора?

За рыжеватыми стеклами изящных продолговатых очков блеснули четко очерченные серые глаза, будто прожженные звездами изморози. Студентка перекатила по пухлым губам тонкую сигариллу, ожидая нашего ответа. Я тоскливо огляделась: отступать было некуда, даже устремиться взглядом в окно не имелось никакой возможности, потому что окна в палате попросту отсутствовали — их заменяли перфорированная дыра вентиляции под самым потолком да лампы дневного света. Прямо барокамера какая-то...

— Мы из Университета, — приветливо произнесла Соя, — пожаловали, чтобы Вы с нами опытом поделились. Мы первый курс охоты, группа Диез.

— М-м... — протянула девушка неопределенно и со странной интонацией добавила, — подрастающее поколение, хех.

От этого ее «хех» мне стало совсем не по себе. Теперь Аника осмотрела нас с еще большим сомнением, чуть ли не догола раздевая взглядом, и скептически хмыкнула. Она обладала поразительно живой мимикой, так что казалось, будто каждый участок ее лица живет своей жизнью. Один лишь изгиб лощеных черных бровей заставил меня почувствовать себя жалкой букашкой. Да я и близко не валялась с этой охотницей!

Было очевидно, что Аника не так уж и страстно желает с нами общаться, но с другой стороны, послать нас обратно без ответа-привета она тоже не могла. Потеряв к нам всяческий интерес, девушка вернулась к разборке револьвера. Ее пальцы сновали по вороненому металлу так быстро, что я едва успевала за ними уследить.

— И что вам от меня надобно? — скучающим тоном поинтересовалась студентка, раскручивая барабан. — Я тут как бы лечусь. Я слабая, немощная и раненая. Мне нужен покой!

Эта немощная и раненая девушка одним мощным движением толкнула барабан в рамку и крутанула револьвер на пальце. На местемушки для печати чернел неглубокий скол. До ствола он явно не доходил, но что-то мне подсказывало, это сбило не только сам прицел, но и лишило «Монашку Марию» возможности создавать печати. Похоже, именно с этим револьвером Аника и попала в свою последнюю передрягу.

И тут до меня дошло... а ведь это был вовсе не скол, а... следы когтей? Или зубов?

ГЛАВА 7. Благие намерения ч.2

— Нас послал Коран, — Эндрик сразу выложил наши козыри, — он сказал, что только ты умеешь использовать удвоенную печать силы.

— И нам бы о-очень хотелось научиться ее так же талантливо использовать! — встрял в разговор Рэм, наконец-то сумевший оторвать взгляд от ее трусиков.

Мне стало стыдно за своих сокурсников, у которых мозг плавно перетек в местечко пониже, однако лесть Эндрика внезапно возымела действие, и охотница польщенно фыркнула. По ее губам расползалась самодовольная улыбка, а кончик сигариллы стал торчком.

С револьвером дела явно обстояли худо. Чертыхнувшись, но уже заметно подобревшая, Аника бросила всякие попытки реанимировать оружие и, прикинув его вес на ладони, внезапно резко направила в нашу сторону. От неожиданности никто так и не шелохнулся. Дуло смотрело прямо в лоб Юне, а та во все глаза, огромные, как у перепуганного мышонка, глядела на девушку. Рука Аники была прямой, как шпага. Сощурив левый глаз, эта сексуальная гангстерша медленно повела стволом по нашим лбам, от Юны до Сои, стоявшей с краю.

Когда дуло остановилось на мне, внутри все похолодело, но я не посмела дернуться. В правилах поведения при нападении архонта было четко прописано, что нужно бежать, вырываться, в общем, делать все возможное, чтобы спастись. Потому что любая секунда промедления могла стать роковой. И вот сейчас, под убийственно-серьезным взглядом старшекурсницы, я не могла пошевелиться. А если бы на ее месте был архонт?!

Я оказалась совершенно не готова ко встрече с дьяволом, как бы не убеждала себя в обратном.

— Молодцы, зайчата, — одобрительно хмыкнула Аника, как ни в чем не бывало опуская оружие. Я ощутила, как у меня с плеч упал груз, а ноги стали ватными. С недавнего времени я относилась к заряженным... и просто направленным на меня револьверам слегка нервозно.

— Молодцы, но дураки. Хвалю за смелость, пятерка! А вот за соображалку минус. Эй, вот ты!

Она произвольно ткнула в нас стволом, и жребий судьбы пал на Юну. Девушка охнула и в считанные секунды побледнела.

— Что нужно делать, когда на тебя направляют оружие?

— Ук... клониться? — словно спрашивая у охотницы, с запинкой предположила Юнона.

— Мышонок истину глаголит! — Аника не стала запугивать девушку и взмахом руки дала нам понять, что команда «смирно» отменяется. Револьвер она положила на тумбочку, где в беспорядке были разбросаны винты и отвертки. Затем потянулась всем телом, гибким как у пантеры, позволяя мышцам эффектно натянуть кожу. В такой позе все ее шрамы наглядно выделялись, и я бы даже не рискнула их пересчитать: какие-то посвежее, воспаленно-розовые, надутые, другие же — бледные ниточки, едва проглядывающие под пушком. В Анике удивительно гармонично сочетались грация и сила, так что ею можно было одновременно и восхищаться, и бояться.

Юна чуть в обморок не грохнулась, хотя я прекрасно понимала ее чувства. Вся эта обстановка... да и сама охотница невольно вгоняли в ступор. Я не припоминала за собой особой стеснительности, но перед девушкой терялась. Она разительно отличалась от нас, студентов всего-то парой курсов младше. От Аники исходила настолько мощная энергетика, что я буквально задыхалась.

— Я так понимаю, что уходить вы все равно не собираетесь... — с притворно-тяжким вздохом пожаловалась охотница, откидываясь на подушку, — ну, и на кой конкретно вас послали, а? Вы же небось еще и архонта живого не видели.

— Мы же только на первом курсе, — зачем-то принялась оправдываться Соя, но ее перебил Эндрик.

— Группа Диез, первый курс **16-го года поступления! — отрапортовал он. — Мое имя Андрей Клипухин, охотничье имя Эн...

— Даже запоминать на стану! — лицо Аники искривилось. — Все равно из вашей пятерки до выпускного доберется лишь один... четверо, в лучшем случае, уйдут. Значит, будете очкарик, мышка, цыпленок, нарцисс и морковь. Итак, очкарик, повторяю вопрос: что конкретно вам нужно?

Ну вот, я — морковь. Аника отличалась просто верхом оригинальности. В конце концов, раз уж мой цвет волос так выделялся, могла бы назвать лисичкой или хотя бы рыжиком. Мило же. Но нет, просто отлично. Я теперь буду не Саной, а Морковью. Соя и Рэм мне этого точно не забудут.

— Расскажите нам о печати, которой Вы уничтожаете архонтов, — резкие слова охотницы слегка осадили пыл Эндрика, но его порыв это не остановило.

— А не рановато ли вам печатками баловаться? — с сомнением посмотрела на нас Аника. — Еще и проецировать-то небось не умеете. Рано вам атакующую печать изучать!

— Так нам для исследований нужно! — встряла Соя, незаметно пиная ногой Эндрика. — Мы изучаем природу архонтов... ну, и воздействие на них печатей разных свойств. Как же иначе мы научимся их проецировать?

— Резонно, — кивнула девушка, — что ж, я так понимаю, мне от вас не отделаться, пока не отвечу на все ваши вопросы? Коран просто... Пф, ладно! Присесть не предлагаю, все равно некуда.

Один стул в палате все же имелся, но никто из нас не набрался наглости на него претендовать. К тому же, нам мягко намекнули, что стоять будет предпочтительнее. Я вытащила из сумки блокнот с ручкой и приготовилась делать заметки.

Старшекурсницу наш комфорт, похоже, вообще не заботил. Она воспринимала нас как некий временный раздражитель, который исчезнет, как только она выполнит просьбу декана. Вот как один человек мог вызывать такие противоречивые эмоции? Я восхищалась Аникой, я уважала ее как выдающегося охотника и догадывалась, что она та еще стерва. Ощущался в ее характере тот самый холодок, который я замечала почти у всех охотников — словно люди для них были не более, чем букашками, отнимающими ценное время.

— Обычно атакующие печати состоят из простых основ, — скучающе начала студентка, поглядывая на нас поверх очков, — сила, скорость, движение. Но даже напитанные святым словом, они не дают такого мощного эффекта, как удвоенная печать. Достаточно добавить еще чутку силы да света — и сам дьявол вспыхнет, как свечка!

Щелкнув пальцами, она довольно усмехнулась. Я представила себе такую печать и содрогнулась от того, насколько угрожающе она выглядела: несколько дополнительных кругов и в пару раз больше святой энергии. Если обычная печать превращала архонта в кучку пепла, то эта просто разрывала его на части... Это как надо было сосредоточиться, чтобы спроецировать подобную печать в экстренной ситуации?!

— А зачем добавлять свет? — практичная Соя уже набросала эскиз печати в своей тетради. — Разве недостаточно одной лишь силы?

— Зачем? Затем, — пожала плечами Аника, — для архонта третьего уровня хватит и обычной атакующей печати. Но разве не в кайф полюбоваться, как эта тварюшка будет гореть, корчась в агонии?

Охотница с простодушной улыбкой посмотрела на нас, надеясь встретить поддержку, но мне стало не до веселья. Что-то мне подсказывало, что убивать архонтов и получать от этого удовольствие — вещи разные. Да, убивать демонов было правильно и хорошо, но ведь, по сути, убийство противоречило основным заповедям. Конечно, я помнила о том, что дьяволы — не живые, значит, и смерти для них не существует, и все же...

Все же, дело было не в архонтах, а в людях.

— Конечно, сгорают не все... — протянула блондинка задумчиво, — сильного архонта такая печать только раззадорит. А вот шушера всякая мелкая, низшего уровня, сгорает до трухи.

— Стой-стой, — перебила ее монолог Соя, тревожно замахав карандашом, — но ведь низшие уровни не могут раскрывать червоточины и проникать в наш мир!

— Их протаскивают на себе высокие уровни. Ненароком, понятное дело... — Анике вопрос девушки пришелся не по душе, — чаще всего они сразу же загибаются, но иногда могут доставить людям головной боли, а нам — нежданную радость. Мочить их так прикольно, это даже чересчур просто! Как отнять конфетку у ребенка. Они слабы, как пойманные в западню мыши. Эта власть, которую ты ощущаешь...

Она возбужденно оборвала речь и принялась активно жестикулировать, не в силах иначе выразить переполняющие ее эмоции. При этом ее голос, ее выражение лица были поразительно невозмутимыми, а в словах не ощущалось ни тени сомнений. Она рассказывала об убийстве архонтов так счастливо, что не будь она охотником, я бы приняла ее за ненормальную. Более того, она упивалась воспоминаниями и словно пьянела от них.

— Это не смешно... — пробормотала я едва слышно, но старшекурсница расслышала и, прекратив хищно улыбаться, пронзила меня ледяным взглядом. Я принялась оправдываться: — Убийства и все такое... Это ведь не весело, на самом деле...

— Убийство архонта не считается убийством! — отрезала Аника непоколебимо. — Что за чушь ты несешь?!

Я закусила губу, чтобы не загнать себя в еще больший угол. После ее слов мне их стало даже как-то... жалко. Любого преступника или опасного хищника могло ждать максимально страшное наказание — смерть. А демонам даже этого не было позволено.

Но еще больше меня пугало неадекватное поведение Аники. Вот интересно, это у нее профессиональный сдвиг по фазе, и мы тоже станем такими?

— Как бы там ни было, жаль, что того архонтика успели схватить «живьем», я сама хотела с ним разобраться, — пропела девушка жестко, глядя мне прямо в глаза, — а еще я всегда жалею, что они нематериальны — даже клык на память не возьмешь. Хотя что-что, а шрамы эти клыки оставляют взаправдашние!

Мы все замялись, невольно обратив внимание на ее раны, а мальчишки так вообще принялись старательно разглядывать ботинки — Рэм старался не смотреть на ее трусики в веселые белые черепушки, а Эндрик покраснел вплоть до оттопыренных ушей. Меня подобное не смущало, но стало откровенно неприятно. Раньше я лишь подозревала, но сейчас почти уверилась в том, что с охотниками действительно что-то не так. И дело было не только в их поведении, но и в том, как они выглядели и как разговаривали. Даже беззаботные обалдуи вроде Маня смотрели на мир совсем по-другому.

Неужели именно так действовала на психику первая встреча с архонтом?..

— И? — недовольно осведомилась Аника, подергивая пальцами, как кошка хвостом. — Какие еще будут вопросы? Задавайте, пока время не вышло!

От ее давления я вся взмокла, но в голову больше ничего не шло. Вместо разговора про печать все сводилось вообще не понятно куда. Нужно было срочно спасать ситуацию, потому что неловкое молчание стало затягиваться, а девушка — раздражаться еще сильнее. Меня особенно напрягал ее револьвер, пускай даже сломанный, лежащий в пределах досягаемости.

— А... как давно Вы этому учитесь? — нашим спасителем оказался Рэм, ляпнувший, видимо, первое, что пришло в голову — самый очевидный, глупый и ненужный вопрос на свете. Зато напряжение тут же спало, и Аника едва ли не залилась хриплым смехом, а лицо ее исказило недоверие. Ей, похоже, просто нравилось над нами издеваться.

— А вы как думаете? — фыркнула она, смерив парня игривым взглядом. — Окститесь, ребята. Вы мне польстить пытаетесь или я так старо выгляжу? Я всего на два курса старше вас! Оу... или для вас это был первый в жизни архонт?

Улыбка стала расползаться по лицу Аники вплоть до ушей, обнажая широкие, белоснежные зубы.

— Мамочки, ну и повезло же вам! А вот мой первый был...

— Боже, здесь нельзя курить, Анка!

Деликатно меня оттолкнув, к кровати подлетел какой-то парень и, выхватив изо рта девушки сигариллу, метко, не оборачиваясь, швырнул ее в ведро. Мы пораженно глазели на происходящее.

Я впервые его видела и, более того, даже не услышала, как парень вошел в палату. Однокурсник Аники или ее бойфренд — он был высоким пепельным блондином с достаточно худощавым телосложением, однако под белым халатом проглядывала синяя форма охотника. Должно быть, тоже старшекурсник — подумалось мне.

— Вот-вот, — следом за парнем в палату вразвалочку, как гусак, важно вплыл Мань. Его я узнала даже в маске, закрывавшей половину лица. Таких как Мань у нас в Университете уж точно больше не было. Глаза студента сверкали, так и просилось сказать — улыбались.

Встретившись со мной взглядами, Мань задорно подмигнул.

— Не упоминай всуе! — заворчала Аника, надув губки. — Какой же ты, все-таки, педант, Тонька!

— И нечего ковырять всякую механику, ежели на больничном! — блондин строго указал на свежесобранный револьвер с опаленной мушкой.

— Вот уж дудки, «Марию» не отдам! — заупрямилась девушка, мертвой хваткой прижимая к груди оружие.

Незнакомый парень, верно оценив ситуацию, вынужден был сдаться. Он театрально громко вздохнул и плюхнулся прямо на кровать. Мань тоже не стал церемониться и последовал его примеру, так что наша пятерка, скромно застывшая в сторонке, стала выглядеть еще более комично.

Я с завистью приняла тот факт, что третьекурсникам уже разрешают пользоваться «Марией». По иерархии святого оружия этот двенадцатизарядный револьвер занимал одно из главенствующих мест и, судя по слухам, мог завалить первоуровневого архонта. Однако, как мы уже убедились, от отдачи его это не спасало.

Видимо, мой унылый вздох привлек внимание ребят, и блондин наконец соизволил на нас обернуться. Он окинул всех по очереди оценивающим взглядом и почему-то остановился именно на Сое, приняв ее за главную в нашей пятерке.

— И что это за малышня? — не сводя с девушки глаз, спросил он у Аники.

На щеках у Сои заиграл легкий румянец. Я еще раз с любопытством заглянула в лицо парня, и тот вдруг перевел взгляд на меня. Я замерла, ощущая, как щеки наливаются краской. Блондин смотрел прямо, словно читая меня насквозь, и я тонула в его теплых шоколадных глазах.

— Да проведать пришли... Коран прислал, — понуро сообщила Аника, — видать, меня тут совсем за помирающую держат. Что мне сделается от парочки миазмов?!

Я смущенно потупилась. Нас определенно не желали тут видеть. Чутье подсказывало, что больше ничего дельного мы от Аники не добьемся, а еще — что декан послал нас сюда вовсе не затем, чтобы послушать про печать, которую нам пока нельзя воплощать.

— Нет, канеш, ты же завтракаешь мелкими бесятами, — явно играя на публику, то есть на нас, показушно заявил Мань, — а миазмы выкуриваешь, правда же, Тони?

Блондин принял замученное выражение и серьезно поглядел на товарища. Ему шутка не пришлась по вкусу, однако Аника прыснула и, подперев щеку, с широкой улыбкой уставилась на меня.

— А еще я предаюсь оргиям с высшими архонтами, — протянула она весело, — вот ты, Мань, не архонт ли часом? А то мы могли бы...

Не договорив, она обхватила обоих парней за шеи и притянула к своей груди. Мань прямо-таки расплылся и, не растерявшись, сжал девушку в объятиях, однако блондин, Тони, рьяно воспротивился. Вырваться из захвата охотницы оказалось не так-то и просто, а уж бицухи у нее были как минимум железными. Наконец-то освободившись, взъерошенный, с пунцовыми ушами он сердито выкрикнул:

— Аника! Прекрати! Не при детях же!

— Ой-ой, тоже мне, дети, — фыркнув, старшекурсница отпустила примлевшего Маня, и тот пьяным движением поправил сползшую маску, — эти детки через годик совершат свое первое убийство... ну, или помрут. Это такое дело, непредсказуемое.

— В конце концов, это ведь больница, а я не хочу, чтобы нас заперли тут с тобой за компанию! — блондин перевел на нас строгий взгляд, и я невольно стала по струнке: — А вы бы дули отсюда. Нечего шастать по таким местам. Успеете еще. Коран их послал, понимаешь ли.

— Да мы и так уже... собирались уходить, — без энтузиазма пробормотала Соя.

Эндрик хотел было разразиться очередной тирадой по поводу того, что наша миссия не выполнена, но я сработала на автомате, пнув его каблуком по лодыжке. Парень ойкнул и бросил на меня ненавидящий взгляд. Я постаралась вложить в ответный взгляд все то, что не могла сейчас высказать вслух. Судя по его молчанию, мысли он мои понял, но смертельно обиделся.

— Пока-пока, — с нажимом произнесла Аника, помахав нам ручкой, — надеюсь, провожать не нужно? Передавайте привет дядюшке Корану.

Внутри у меня что-то ёкнуло от такого фамильярного обращения к Главе.

— И не забудьте очиститься перед выходом! — пожелал нам вслед Мань, тоже помахивая рукой.

Невнятно попрощавшись, мы гуськом покинули палату, и только снаружи я смогла облегченно выдохнуть. Все старшекурсники, с которыми мне довелось повстречаться, слегка не дружили с головой. Это мне так везло, или в течение учебы у всех охотников съезжала крыша и они становились не от мира сего?

Старшие ребята и прежде не проявляли желания выходить с нами на контакт. Они возвращались в общежитие поздно вечером, когда на улицах уже почти не оставалось людей, и молча запирались у себя в комнатах. Гостиной пользовались в основном только мы, первокурсники, и раньше я не задавалась вопросом, почему так.

А вот сейчас, кажется, все становилось на свои места.

ГЛАВА 8. Девять кругов Университета ч.1

Во втором семестре тренировки усугубились настолько, что мы уже были почти на грани. Я была совершенно измотана. Тело не слушалось, а голова разрывалась от обилия информации и ежедневных, ежечасных издевательств над сознанием. Я не понимала и отказывалась верить, что то будущее, которое я всегда себе представляла, в действительности требовало таких жертв.

Говоря, что я на грани, я именно это и подразумевала — еще один шаг, одно напряжение сознания, и я бы просто взорвалась и бросила учебу к чертям! Или еще чего похуже... У одногруппников случались срывы. Они кричали, крушили мебель, лезли в драки, и их забирали санитары. Это только на словах тренировка сознания казалась игрой. Подумаешь, сидишь себе и воображаешь основы... ха-ха. Мне было смешно, но я не могла себя заставить даже улыбнуться.

Я и понятия не имела, какую мощь таит в себе глубина сознания. Все наши предметы сводились к трем основным направлениям: либо физические тренировки, либо работа с сознанием, либо богословские лекции. При этом ни о каких серьезных материях даже речи не шло! Нам не давали держать в руках настоящее оружие, а мечты о создании печатей превратились внеизбежный рок, нависший над нами дамокловым мечом.

Сейчас для меня главный вопрос состоял в том, как вообще дожить до выпускного...

Голова раскалывалась. Аспирин я пила чаще, чем ела, а еда не лезла в глотку. От одной мысли об обеде накатывала тошнота. На ватных ногах я ходила от аудитории к аудитории, с толпой таких же измученных, похожих на зомби ребят; засыпала на лекциях и с трудом могла сосредоточиться, когда преподаватель говорил нам очистить сознание. Закрыв глаза, я попросту проваливалась в пустоту! Едва ли на утро я могла вспомнить то, что вызубрила вечером. А вечером, выполняя домашнее задание, я как-то поймала себя на том, что у меня из носа капает кровь. Это был мой предел.

— Сана, — кто-то мягко похлопал меня по плечу. Я оторвалась от созерцания горстки огама и обернулась на голос. Возле кресла стояла Соя, уже переодетая в пижаму, и с беспокойством глядела на меня.

— Хватит уже, Сана. Час ночи. Ты себя в зеркало-то видела?

— На себя бы посмотрела, — проворчала я.

Девушка вздохнула. Было странно видеть на ее всегда пышущем жизнью румяном личике синяки под глазами и морщинки на лбу. В последнее время она даже начинала мне по-своему нравиться, но вот это ее мамочкино понукание до ужаса бесило. Она была вся такая правильная, идеальная, аж тошно! Ей-то не нужно было корпеть до утра над учебниками, чтобы сдать все на отлично. А я балансировала на грани.

И когда успело перевалить за полночь? Я же только приступила к тренировке... Не имело значения, зубрю ли я молитвы или составляю основы — голова была чугунной, и я словно проваливалась во мрак.

— Ты и без меня знаешь, к чему это может привести! — с ноткой раздражения заметила Соя — похоже, занятия вымотали и ее. — Разве тебе не говорили, чтобы ты перестала с этим играться?

Она подошла к столику и стукнула пальцами по горстке огама, отчего деревяшки рассыпались по тетради. Я машинально скользнула взглядом по двум рункам, выкатившимся на чертеж печати — испытания, резкие перемены в жизни. Отличненькое предсказание! Я скривилась и мрачно поглядела на однокурсницу.

— Я не играюсь! Чего ты пристала? Я тренировалась очищать сознание!

— Да неужели? — с издевкой произнесла девушка, нагло закрывая мои учебники и сгребая все в стопку. — Такими темпами тебя отчислят за ересь!

— Что за чушь!.. — я вскочила с кресла и, пошатнувшись, свалилась обратно. Перед глазами замерцали звезды. Дрожащей рукой я надавила на висок, стараясь не делать резких движений. В мозгу что-то болезненно пульсировало, а картинка все никак не переставала двоиться. Открыв рот, я медленно и глубоко вдохнула и выдохнула, и только тогда, проморгавшись, различила склонившуюся надо мной обеспокоенную подругу.

— Чушь?! — протянула она на высоких нотах. Как же несуразно смотрелись ее неистово нахмуренные брови и застывший в глазах ужас! — Да уж, скорее ты коней двинешь! Какой смысл так себя насиловать?!

Мозг все еще давило, но приступ прошел, и я смогла более-менее ровно сесть, а затем, уже с осторожностью, поднялась из кресла. Соя была ниже меня, но мне не удалось выйти победителем из нашей схватки взглядами — слишком уж хреново я себя чувствовала. Мне бы сейчас действительно пойти баиньки, но я не хотела, чтобы это выглядело так, будто я ей поддалась.

— Тебя спросить забыла, — я еще раз глубоко выдохнула и, оттолкнув девушку, принялась быстро собирать разбросанные вещи, но стоило мне наклониться, как разум стала заволакивать тьма: — Я сделаю все, чтобы научиться управлять своим сознанием! Я стану охотником, вот увидишь.

Соя цыкнула и, бросив напоследок: «Да делай, что хочешь!», обиженно удалилась. На мгновение меня кольнула совесть, но я ее отогнала. Я ведь была во всем права. Да и Соя не имела никакого права лезть ко мне с поучениями! Мы с ней настолько не подходили друг другу, что я не понимала, зачем нас вообще поставили в пару! Я не могла с ней работать!

А еще меня задело то, что она заподозрила меня в «ереси» и не поверила мне. Я ведь и правда не гадала, и вовсе не потому, что прислушалась к словам священников. Мне просто не оставалось на это ни сил, ни времени, но рунки на удивление отлично позволяли сосредоточиться — потому что я верила в их силу, даже если это было всего лишь самовнушением. И у меня почти получилось достичь нирваны... Мир сузился до единой точки — горстки палочек, и я перестала мыслить, чувствовать и существовать...

Пока мне не помешала своим визитом Соя! Ну, почему очистить сознание так сложно? Ведь у охотников это получается за доли секунды, иначе им не выжить! Очищение — это азы, не покорив которые, мне не продвинуться вперед.

А если я завалю сессию, что дальше? Нет, я доведу себя до смерти, но сдам эти чертовы экзамены! И покорю собственный непокорный разум!

Конечно, я прекрасно осознавала, что чем меньше я высыпаюсь, тем сложнее сконцентрироваться на парах. А толку-то? Что бы я не делала, мне все равно пришлось бы страдать, так что я решила, что лучше уж буду страдать в стенах Университета, чем дома, отчисленная за неуспеваемость. Я привыкла бороться до последнего и сейчас уже тупо пошла на принцип — победить. Победить себя.

Это и являлось нашей главной целью на первом курсе. Не вызубрить историю и основы, не вникнуть в суть демонологии — сломать себя. Победить. Стать хозяином собственного тела и сознания — вот, что это значило. Даже не научиться им управлять, а просто стать хоть чуточку главнее.

Раньше я и не подозревала, как же это сложно — получить хоть какую-то власть над разумом. Вроде ты и так сам себе господин, разве нет? А вот и нет. Всю нашу жизнь, от первого вдоха и до последнего, нами управлял... наш разум. Он запрещал нам рисковать, нагоняя страх; заставлял поступать по-своему, угрожая болью. Все это множество разнообразных чувств и сделало из нас рабов, не способных противостоять великому злу.

И чтобы победить это зло, мы сперва должны были убить врага внутри себя.

Лишь уничтожив в себе страх, боль, гнев, печаль... счастье — уничтожив человека, мы становились защищенными от проникновения демонов, питающихся нашими эмоциями. Очищенное сознание являлось для архонтов преградой, потому что в нем они не могли ни закрепиться, ни навредить. Очищенное сознание — это как тоннель с гладкими стенами, по которому ты беспомощно скользишь, не в состоянии за что-либо ухватиться.

Но понятно это было только на словах, на деле же заставить себя управлять разумом оказалось практически невозможно. И так считала не одна лишь я. Как можно поверить, что боли нет, если ты ее чувствуешь? И как убедить мозг, что ты ее не чувствуешь? Победить любой ценой — вот чего я добивалась.

Не победишь — вылетишь.

Не победишь — ничтожество, слабак... раб своего тела.

Меня ужасала перспектива быть всего лишь мешком с костями и мясом. У большинства моих однокурсников уже понемногу получалось. Они словно впадали в транс и реагировали, как старшекурсники — зомби с мутным взглядом, глядящие куда-то сквозь тебя.

Сколько бы я не старалась, не боролась — в тот момент, когда я наконец достигала нирваны и погружалась в пустоту, я все равно оставалась человеком и ни капельки не ощущала себя зомби. Вот нет, хоть ты по полу катайся. Мое восприятие притуплялось, тело словно растворялось, но сознание пронизывали сотни тревожных мыслей, и я снова становилась собой. Как у них получалось, как?!

Преподаватели были бессильны помочь нам в освоении сознания. Достичь абсолютной чистоты возможно было только самому, такому на парах не научат, в учебниках не объяснят. Да и кто мог знать лучше собственное сознание и его лазейки, чем ты сам?

Ночами я до крови из носа зубрила основы, а утром уходила на лекции, но едва ли их слушала. Речи лекторов проносились мимо моих ушей. Впрочем, преподаватели стали к нам довольно лояльны. Они все прекрасно понимали. Сейчас у нас был важный переходный период, от которого без преувеличения зависело ВСЕ. Однако количество нового материала никто так и не снизил. Такое чувство, что они хотели нас убить!

Кого из нас воспитывали? Изначально я делила всех преподавателей на адекватных и не очень. Первых было меньшинство. К ним я частично относила и Румия. Ко вторым же причислялись почти все остальные — и декан с его каменным лицом, и гремучая змеюка Георг, и даже Алия с ее убийственными тренировками.

Румий же, в отличие от них, был... веселым. Даже не так — в нем все еще была заметна любовь к жизни. Его щеки пылали румянцем, а на губах играла улыбка. Кто еще из преподавателей мог разбрасываться прямо во время лекции шуточками? Такой себе нормальный простой дядька, со своими тараканами.

Однако я, по-видимому, забыла, что он тоже является охотником, пускай и преподающим для малышни. А охотники в принципе не бывают в своем уме, ведь они умеют отключать в себе человеческие эмоции.

И когда я пришла на пару по управлению сознанием, даже будучи в полусонном состоянии, я побледнела. Я привыкла бесстыже спать на лекциях Румия, потому что предмет был по большей части информативным, а перерисовать основы можно было и потом из учебника или у Сои. По крайней мере, так обстояло дело с основами и связями.

На управлении сознанием до недавнего времени все тоже было тихо-мирно. Сидишь себе, куняешь под жизнерадостное вещание препода да стараешься в нужные моменты следовать его командам: «Сосредоточиться! Расслабиться! Представить себе людную улицу...». Ну, как будто он может проверить, что я там себе напредставляла! Что я, улицу не могу вообразить?

Сейчас же на наших партах лежали огромные кухонные ножи. Ровно двадцать — по одному на каждого. И размер, и толщина лезвия меня сильно напрягали. Такими ножами капусту шинковать, а вот что ими делать на лекции по мыслеуправлению?

Мне категорически не хотелось заходить в аудиторию, но толпа сзади напирала, так что я нехотя прошла к своему месту. Однако к ножам негативно отнеслись далеко не все — некоторые мои сокурсники, наоборот, с энтузиазмом изучали оружие, еще и позерствовали друг перед другом, шутовски фехтуя. В обычной ситуации я бы повела себя примерно так же — принялась бы с умным видом изучать ножи, дескать, я такими в детстве вместо погремушек баловалась! Но не сейчас. Не сегодня. Не после бессонной ночи издевательства над разумом. Не после целого месяца, не протяжении которого я пыталась себя сломать. Я глядела на нож так, словно сейчас нас должны были заставить перерезать им себе глотки. Тело это ведь так... оболочка. Чего ее жалеть?

— Тише, дорогие мои, тише! — в аудиторию важно вплыл пухляш Румий и, видя, что мы так и не угомонились, трижды постучал журналом по своему столу. — Нет причин для ажиотажа! Уж поверьте, сейчас вам станет не до хиханек, цыплятки мои.

Аудитория неохотно смолкла. Я смотрела на свой нож, категорически не желая к нему прикасаться. Сидящая рядом Соя все еще дулась на меня за вчерашнее. Подперев щеку кулаком, она принципиально смотрела в другую сторону, небрежно тыкая лезвие пальчиком.

— Так-так, вам, наверное, интересно, что я для вас приготовил? — Румий напустил на себя загадочность. — Сегодня у нас уж точно не будет скучной лекции, на которой многие любят поспать!

Покраснев, я опустила взгляд на парту, где скалился лезвием нож. В душе зарождалось нехорошее предчувствие.

— Сегодня мы вас немножко растормошим, — преподаватель взял со своего стола такой же разделочный нож и поднял на уровень лица, любуясь. На фоне гладкого лезвия его беззаботная улыбка выглядела особенно зловеще, — сразу предупреждаю: через это прошли все, и ваши предшественники тоже. Да и я в свое время. Так что бояться и томно терять сознание не рекомендую! Надеюсь, у нас тут никто не писается от вида крови?

Меня пробрала дрожь. На этот раз в аудитории воцарилась уже полная тишина, а лица у студентов, даже у тех, кто еще минуту назад паясничал, вытянулись.

— Конечно, нет! Иначе зачем вам идти в охотники? — сам себе задорно ответил Румий, помахивая ножом. — Итак, сегодня у нас с вами не просто лекция по управлению сознанием. Мы не будем визуализировать ситуации, это ведь такая ерунда, правда? Назовем наше занятие так: испытание. Категорически не хочу пугать вас словами типа «тест» или «проверка» — опыт показывает, что молодежь их не любит. Мы попробуем поработать с вашими сознаниями... глубже. Интригует, не правда ли?

— А можно выбрать вариант «пойти домой»? — дрожащим голосом пошутил кто-то с галерки.

Мужчина нахмурился, но тут же натянул свою фирменную улыбку и доброжелательно ответил:

— Можно, конечно. У нас вообще никто никого не заставляет. Охота — факультет по призванию, так что вы всегда можете пойти домой. Насовсем. Ну, а для тех, кто все же решил остаться с нами и повеселиться — приступим, цыплятки?

Румий демонстративно поднял правую руку и размашисто резанул вдоль ладони ножом. По аудитории прокатился дружный возглас. Я просто офигела. В ладони преподавателя скапливалась пронзительно-красная кровь и стекала по рукаву рубашки, срываясь на пол сверкающими каплями.

Мужчина спокойно выдохнул и отложил нож. Затем, высоко подняв руку, продемонстрировал нам свою ладонь, которую перечеркивал глубокий, нет, очень глубокий, безжалостный порез. На манжете белой рубашки распускались розовые цветы.

— Ну что, никому еще нашатырчик не понадобился? — бодро поинтересовался охотник, раскрывая окровавленную пятерню и жамкая ею воздух. — Тогда длявас еще не все потеряно, цыплята.

Он улыбался так простодушно, словно ничего страшного не произошло, и я была уверена, что он не притворялся — лицо мужчины оставалось отрешенным, без единой морщинки, а глаза излучали умиротворение. Румия не волновал порез — вообще. В душе у меня все сжалось.

Как ни в чем не бывало, преподаватель вынул из кармашка пиджака платочек и деликатно промокнул сочащуюся кровь. Затем достал из саквояжа дезинфицирующий спрей и, сбрызнув рану, обмотал ладонь платком. Порез перестал так активно сочиться, однако манжета и запястье мужчины по-прежнему были угнетающе-красными.

— И? Чего такие бледные, точно призрака увидели? — усмехнулся он лукаво. — Все в полном порядке, нет причин так на меня глазеть. Это всего лишь порез. И это вовсе не больно — да-да, не больно! Я мог бы даже вспороть себе живот и выпустить кишочки, но, боюсь, потом не смогу самостоятельно собрать их воедино... Итак, кто мне скажет, чему же я хочу вас сегодня научить?

Никто не горел желанием отвечать, но Румий терпеливо обводил нас взглядом, и парочка самых отверженных отличников, усовестившись, все же подняла руки. Охотник ткнул пальчиком в Алана, и тот, привстав, неуверенно предположил:

— Что не нужно бояться боли?

Мужчина скривился, как будто лизнул лимон. Сотрясая порезанной кистью, он мячиком подскочил к доске и вновь развернулся к нам, умоляюще кривясь:

— Нет, нет и еще раз нет! Разве речь шла о страхе? Да бойтесь бога ради! Пф. Мы с вами учимся контролировать сознание, а не дружить с ним! Разве так уж важно, боюсь я боли или нет? Конечно, нет! Похоже, что мне было страшно? Нет. Потому что я знал, что боли не будет. Потому что я решил, что боли не будет. Чувствуете разницу? А сейчас почувствуете. Возьмите ваши ножи...

ГЛАВА 8. Девять кругов Университета ч.2

Неохотно, медленно брали в руки ножи даже те, кто на перерыве с ними забавлялся. Я долго не могла заставить себя прикоснуться к своему и тянула до последнего, пока преподаватель не начал цокать языком, подгоняя. Когда мою ладонь обжег холодом металл, я вздрогнула и покрылась пупырышками. В аудитории как будто стало прохладнее... Холодок исходил и от ножа, а еще — странная, кровожадная аура, какая могла быть присуща лишь живому существу.

— Нож вас не укусит, не труситесь так, — с легкой укоризной заметил Румий, прохаживаясь между рядами, — посмотрите на них, погладьте. Познакомьтесь. Жутко? Лана, что ты чувствуешь, глядя на нож?

Лана, бледная как мел, привстала и заикающимся голоском ответила:

— У него плохая аура... как будто... им...

Она сглотнула и закончила затаенным шепотом:

— ...убивали.

— О, да, — нагнувшись к ее уху, громко прошептал мужчина, — им неистово терзали юную плоть морковки. И картошки тоже, наверное. Ужасно, не правда ли? Бедные овощи!

По аудитории прокатился нервный смешок. Я выдавила кривую ухмылочку.

— Вот видите, мои дорогие! Вы боитесь, потому что ваш мозг сам придумал причину для страха, — провозгласил охотник с переизбытком пафоса, — причина — вот корень всея зла!

Он воздел палец к потолку, и я невольно проследила за ним взглядом.

— Не было бы причины — не было бы и страха. Нет страха — нет боли. Именно этому мы с вами и будем сегодня учиться. Учиться побеждать свою боль. Побеждать себя. Так что можете смело назвать это испытанием, первым шагом на пути к становлению охотником. Вам нужно всего лишь... поранить себя.

Видя, как при этих словах студенты съежились, он тут же расплылся в сладко-карамельной улыбке. Улыбался он без подвоха, и улыбка эта растапливала любое сердце. Улыбаться Румий любил и делал это постоянно, наверное, даже убивая архонтов.

— Это только кажется страшным. Поранить другого всегда легче, но нужно уметь быть сильнее своих пороков, — произнес он наставительно, — просто сделайте это и поймете, о чем я толкую. Иного пути познания не существует. Вот нож, вот рука. Я вас не тороплю, можете хоть весь час готовиться, однако, тц-тц...

Медлительность Румий явно не считал преимуществом. Я сжала нож и примерилась к ладони, всего лишь мягко коснулась кожи, ощутила фактуру лезвия... и отвела его обратно.

— А как же... — робко начала со своего места Лана, но запнулась, смутившись, — ну... антисанитария?

— Команда врачей Воршана лично обработала все ножи, — я так и не поняла, врал он или нет, — как я уже сказал, здесь никто никого не заставляет что-либо делать. Те, кто боится микробиков, могут сразу уйти. На охоте за вами не будут бегать медики с перекисью наготове. А остальных прошу не отвлекаться. Дерзайте, пробуйте! Я не говорю вам сразу отрицать боль. Просто сделайте это, наперекор всему.

Я бездумно смотрела на свою ладонь, все никак не решаясь поднести к ней нож. И дело было вовсе не в страхе, как увещевал преподаватель. Я просто не могла заставить себя, и все. Эй, Сана, кто тут главный — ты или твое тело?! Ну, переживешь ты секундный приступ боли, ну, останется на руке крохотный порезик — подумаешь!

Заставить себя порезаться оказалось невероятно сложно, словно моя голова как минимум лежала на плахе. Боковым зрением я видела, как некоторые из моих сокурсников без какого-либо замешательства уже резанули себя ножом, но таких терзающихся, как я, все же было большинство.

— Нет ничего страшного в том, что вы не можете себя сразу поранить, дети, — Румий важным пингвинчиком расхаживал по аудитории, следя за процессом тренировки, — одолейте этот страх! Возьмите волю в кулак и сделайте это! Раз и два! И вы поймете, как же это просто!

Вот и правда, чем терзаться, стоит взять да и сделать! На раз-два. Я выдохнула, крепко сжала рукоять ножа и мысленно отсчитала: три, два, один...

На «один» моя рука сама дернулась вперед. На мгновение меня обожгло резкой болью, и я зажмурилась, но уже в следующую секунду боль стала притупляться. Я открыла глаза и посмотрела на красную полосу, наливающуюся поперек ладони. Ощущение было, конечно, не из приятных, но в данный момент я искренне недоумевала, чего же так боялась. Ведь с самого начала было очевидно, что это не так уж и больно.

— Молодцы, молодцы! — проходя мимо нашей парты, Румий оглядел и мою «работу»; покивал и театрально хлопнул в ладоши. — Все вы молодцы! Видите? Вам было не столько больно, сколько страшно от предполагаемой боли. Все наши страхи — лишь плод воображения, не более того. Итак, подытожим наш маленький эксперимент: все беды — от нашего разума.

Ладонь начинала саднить. Остальные студенты тоже справились с заданием, но едва ли у кого-то на лице можно было заметить радость по этому поводу. Соя морщилась и дула на свою кисть — похоже, она также, как и я, резала вслепую и в итоге, промахнувшись, рассекла себе наискосок пальцы. Сидящий рядом со мной Эндрик деловито тыкал в свой порез кончиком ножа, издавая тихие возгласы каждый раз, как лезвие касалось кожи.

Я слизнула выступившую кровь. Душу обуревало какое-то гадкое безразличие. Нет, боль я прекрасно ощущала, и она не стала ни на йоту слабее, но мне было на нее наплевать — увы, не из-за победы разума над телом. Мне стало тоскливо — от всего это дурдома и от самой себя тоже. Внезапно я глубоко задумалась, а что я вообще здесь делаю? И для чего это все? Сижу и кромсаю себе руку, а препод расхаживает с таким видом, будто это нормально.

Но ведь это ни черта не нормально! Так почему же студенты так покорно соглашаются? Как так получилось, что для того, чтобы сражаться с архонтами, мы и сами должны превратиться в каких-то монстров?!

— Как видите, это оказалось проще, чем вы предполагали. Достаточно делать, а не чувствовать или задумываться — вот и вся простая истина, — развел руками Румий, возвращаясь на свое место, — это первая и одновременно самая главная ступень для охотника — умение обезличивать свое сознание. Убить архонта не так-то легко. Он не материален, поэтому для нас он становится испытанием духовным, а не физическим. Дьявол — суть помыслы твои...

Прозвенел звонок, который я никак не ожидала. Пара пролетела неожиданно быстро. Я отодвинула нож подальше и выжидающе заерзала на стуле, сжимая порез. Впервые мне так сильно хотелось сбежать с занятий.

— Как, уже? — удивился преподаватель. — Что ж, ваше задание остается прежним: примите свои чувства, как нечто насажденное вашим же разумом, и победите их! Тренируйтесь отрицать свои эмоции. И не забывайте, что скоро у вас экзамен по основам и печатям!

Я чуть не взвыла. На основы и печати у меня совсем не оставалось времени. Кое-как перетянув кисть повязкой из карманной аптечки, я одной из первых покинула аудиторию, словно вырвалась на свободу из затхлой пещеры.

Самым сложным было убедить себя в том, что боли нет. Это казалось легким только на словах, но вот взять и сказать телу: «Нет, чувак, босс тут я» — оказалось практически нереально. Сколько от этого не убегай, рано или поздно все равно придется столкнуться с необходимостью действовать. Стоило лишь один единственный раз убедить себя в том, что тебе не больно, когда тело прямо-таки вопило об обратном — и все, ты победил!

А ведь Румий прав, это был только самый первый, крохотный шажок на пути к становлению охотником. Суть охоты состояла в том, насколько ты умел совладать с собой. Очистил сознание — смог изъявить печать и выжить. А уж убийство архонта — дело десятое...

И почему у меня никак не получалось? Едва мне удавалось унять боль на пару секунд, как она возвращалась уже с новой силой, и меня валило с ног даже от крохотной царапинки. Чтобы добиться хоть какого-то прогресса, я стала манипулировать сознанием во всем в повседневной жизни: пока ела, шла по улице, болтала с друзьями, сидела в туалете...

Когда леденели пальцы из-за дырки в ботинке, я убеждала себя, что у меня вообще нет пальцев. Когда в салате попадался лук, который я терпеть не могла, я не проглатывала его, как раньше, а с усилием прожевывала, заставляя себя поверить, что это морковка.

Боль, температура, усталость, печаль, страх и радость, любовь и ненависть к людям — все это медленно, с огромными потугами переходило под мой контроль. Если у меня хотя бы на мгновение получалось взять над ними верх, я ощущала себя победителем. Сознание мало-помалу поддавалось, как очень тяжелый валун. Например, на лекциях Румия мне уже удавалось вонзать себе в руку иглы и лезвия, наперекор лютому ужасу, что сжимал сердце.

А вот дальше... дальше дело никак не двигалось. Когда очередь доходила до первых попыток непосредственного «очищения» сознания, подготовки для дальнейшего изъявления печати, вся моя сосредоточенность рушилась, как карточный домик. Я пыталась отречься от эмоций, мыслей, от своего Я и почувствовать себя пустым сосудом; у меня даже получалось перестать что-либо ощущать, но потом... потом я неизменно снова становилась сама собой. И все рушилось.

Я совершенно не понимала, в чем дело. Нельзя сказать, что у моих товарищей дела шли куда лучше, однако они ОЧИЩАЛИ свое сознание — это было заметно по остекленелым взглядам, совсем как у старших охотников. А меня вместо того, чтобы продолжить стирать эмоции, тянуло прямо сходу взять и воплотить основу, словно внутри жила уверенность, что мне это под силу. Останавливал меня только страх.

Это было неправильно, а еще я понимала, что все больше отстаю от остальных. Это стал замечать и Румий; он не делал мне замечаний, но его взгляд был таким унижающим! Осознание собственной ущербности только подхлестывало меня рвать вперед с еще большим остервенением.

Я относилась к тому числу людей, которых неудачи подстегивали, и к сожалению, это качество было не самым подходящим для охотника. Потому что в своем стремлении достичь результата я порой травмировала не только тело, но и сознание. И даже когда носом шла кровь, а руки сводило тремором, я упорно продолжала бороться со своим упрямым сознанием.

Мы еще посмотрим, кто кого!

Пожалуй, я стала слишком самоуверенной и перестала обращать внимание на все те вещи, что могли меня отвлечь. И это чуть не стоило мне серьезных проблем. По сути, методы достижения цели не играли для меня особой роли. Чтобы научиться очищать сознание, я решила сперва научиться полноценно контролировать эмоции, и для этого всячески их стимулировала.

Я могла намеренно держать ладони над огнем или до крови кусать губы, а еще я обнаружила один отличный метод, внешне такой поразительно простой — я стала изводить себя голодовками. Это казалось вполне безопасным и не причиняло совсем уж губительной физической боли, да и побороть ее выходило заметно проще. Я осознавала, какие великие возможности скрывались за управлением сознанием: например, чисто теоретически, можно было заставить сердце остановиться или наоборот — заставить его работать вечно!

И что с того, что мой организм недополучал пищу? Стоило лишь убедить его, что: поверхностный уровень — я сыта и глубинный уровень — все системы работают в штатном режиме. Вот такая простая истина. Казалось бы...

— ...рано тебе еще такими вещами баловаться! — строго сказал мужчина, покачав пальцем.

Я проморгалась. Над головой навис белый потолок, а вокруг все было залито ярким светом. Тело так ломило, что хотелось скрючиться подобно мокрице, но любое движение причиняло боль. Желудок сводило спазмами, а во рту ощущался отчетливый привкус горечи, от которого к горлу подкатывал тошнотворный комок.

— Управлять сознанием, деточка, это одно, а вот управлять процессами в организме — та ступень, которая доступна лишь профессионалам! Это под силу, скажем, Корану или мне. Но не такой соплюшке, как ты. Ясно?

В говорившем я с трудом узнала Воршана, и то только по белому халату и рыжей шевелюре. Остальное было как в тумане. Последним, что я помнила, была гостиная общежития, где я медитировала, подавляя неприятные симптомы, а потом... потом все стало поразительно черным. Что случилось? Язык был тяжелым и сухим, точно лепешка, и прежде, чем я сумела что-либо просипеть, в поле зрения ворвалась золотая копна волос и зеленые глаза. Бледная Соя с оханьем схватилась за щеки и запричитала:

— Сашка, живая! А я уж было испугалась — все, довела ты себя... вот вечно ты так! Я ведь предупреждала... захожу в гостиную, а ты сидишь, как зомби, а потом как грохнулась на пол!

— Чего? — пробормотала я, нашаривая трясущейся рукой лоб — и поморщилась, обнаружив шишку. — Это я что... в обморок, что ли?

— В голодный! — голосом трагика заявил Воршан, отодвигая девушку. — Вот Вас, милочка, я бы попросил пока что покинуть палату, а с потерпевшей мне нужно провести беседу.

Надув губки, Соя стрельнула в меня несчастным взглядом и качнула плечиком.

— Эх, Санка-Санка, — проговорила она напоследок, — дурка ты! Поправляйся давай, смотри мне!

Когда мы с Воршаном остались наедине, мне стало неуютно. Я знала его в основном только по всяческим слухам, витавшим вокруг его персоны, и слухи эти были весьма неоднозначными: некоторые девчонки таяли от единого его взгляда, другие же твердили, что не зря он похож на хитрого лиса. Я относилась к нему с настороженностью.

— Ну-с? — вопросительно произнес врач, наклоняясь, чтобы проверить мои глаза. — Вот мы и встретились снова, котеночек. И что-то мне подсказывает, что не в последний раз. Ты похожа на человека, который сперва делает, а потом думает, а я с такими частенько встречаюсь. Как самочувствие, Сана?

— М-м, — я прислушалась к себе, — что-то не очень...

— И не удивительно! — со вздохом согласился он, теперь сжимая пальцами мое запястье и просчитывая пульс. — Нервишки бы тебе подлечить, сердечко-то колотится. Поди, стрессы частые, да? Бывают срывы, ссоры с друзьями, временами убить кого-то хочется...

Выпучив глаза, я уставилась на мужчину. Меня пугало, с какой точностью он описывал мои симптомы. Мой пульс заскакал еще пуще прежнего, а подмышки взмокли.

— Ну-ну, успокойся, — он миролюбиво заулыбался, — тут нечего бояться. За это тебя не вышвырнут и уж всяко не убьют. Пока что.

Я побледнела, так и не поняв, были ли его слова шуткой.

— Поэтому, дабы такого не случилось, давай-ка не будем переусердствовать, ладненько? — промурлыкал Воршан, и в его кошачьих глазах заискрились чертики. — Вы, молодежь, никогда не знаете меры. А ведь так можно и убить себя, понимаешь? Сама подумай: если бы обычными истязаниями можно было достичь небывалых высот, все бы только и делали, что мучили себя! Но от подобных самоистязаний все в итоге почему-то умирают!

— Я не собираюсь умирать, — возразила я.

Врач расплылся в улыбке до самых ушей. Закончив осмотр, он откинулся на спинку стула и скрестил на груди пальцы, ни дать ни взять — и впрямь кот в человечьем обличье! А вот я ощущала себя маленькой птичкой с подбитым крылышком, которая не могла взлететь...

— Вот и славно, Сана! — воскликнул он. — В таком случае, и не собирайся впредь! Мне бы очень не хотелось снова с тобой встретиться... ха-ха, в таком месте! Тебе вкололи витаминчики, полежи пару часиков и можешь отправляться к себе. Я рекомендую тебе денек отлежаться и уж всяко не насиловать больше сознание. И главное — хорошо кушай. В здоровом теле — здоровый дух, знаешь такое?

— Да... — понуро ответила я.

Намек Воршана был предельно ясен и от этого еще менее приятен. Я досадовала оттого, что мне перекрыли легкий путь.

Потом я узнала, что была не единственной, кого занесло в лазарет. Врачи называли таких «естественными жертвами обучения» и говорили, что это одна из причин, по которой лишь треть из всех студентов доходила до последнего курса. Менять свое естество — процесс не столь безопасный; нужно было найти правильный путь и не сойти с ума. Или вовсе не отдать концы.

Помирать раньше срока отнюдь не было моей целью. Пришлось прислушаться к совету врача и отказаться от самоистязания. Но что мне оставалось делать? В последний момент, когда сознание почти полностью очищалось, я вдруг «соскальзывала», проваливалась, будто оно и так уже было пустым!

Румий, как и Воршан, проявлял в этом деле предельную строгость: «Не играйте с сознанием, это опасно!». А меня мучило то, что я никак не продвигалась вперед; я просто не понимала, что со мной не так!

Нам добавили курс по медитации, потому что, как оказалось, медитировать мы тоже не умеем: сел в позу лотоса, закрыл глазки и улетел в нирвану — такое только в книжках бывает! Медитация требовала полного расслабления и одновременно сосредоточенности, лишь так ты проваливался в глубокий транс и мог сбросить оковы тела. Вот когда сознание становилось по-настоящему чистым, а ты сам — лишь помыслом!

Медитации помогали настроиться на верный лад, но сколько при этом отнимали времени! И в итоге все снова сводилось к тому, что я себя истязала. Ну, не получалось у меня заниматься, как все, в нормальном темпе!

Это повлекло за собой новые неприятности — я стала отставать по остальным предметам, даже на физкультуре я носилась уже не столь активно, и Алия это заметила. Для меня все было логично: хуже занимаешься, значит, надо больше стараться, больше заниматься, больше уставать... и так по кругу.

Спала я все меньше; частенько я лежала до двух-трех часов ночи, вырисовывая в воображении основы. Вернее, представить их было как раз-таки не сложно — кто же не знает, как выглядит свет или вода? Я представляла их картинками из энциклопедии, а для настоящей основы этого было мало. Основа — это ведь не элемент, это первозначение наименования; этакое явление в абсолюте. Представить основу — значит, самому стать основой...

От этого мозг закручивался в узел!

Шаг за шагом. Основа за основой. Постепенно мне стали поддаваться простейшие силы, для воплощения которых не требовалась абсолютная чистота сознания. Каждая лекция Румия начиналась с традиционной фразы:

— Ну что, дорогие? Много основ изучили? Каковы успехи в эволюции? Попробуем-ка с вами изъявить силу...

О, изъявляли мы и правда много! Румий позволял нам провести очищающую медитацию, и пользуясь этим, я не особо парилась с очищением. В состоянии полутранса я четко, будто своими глазами видела эти ниточки векторов, исполосовавшие прослойку реальности, и необъяснимым образом знала, какая из них за что отвечает.

Мы тренировались на самом простом — на тех элементах, что были в принципе безобидны и легко соединялись. Например, основа света. Румий показал нам, как она зарисовывается в печати и сам ее визуализировал, отчего печать залилась сиянием.

— Теперь вы, — предложил он, — представим свет...

Это я могла. Под закрытыми веками было темно, но вскоре посветлело. Студенты сидели довольные, будто не свет представили, а завалили первого в своей жизни архонта.

— Вижу, получается! — похвалил он нас радостно. — А теперь, голубятки мои, выполним трюк посложнее.

Мужчина поставил на кафедру лампочку на подставке — простенькую такую, пожелтевшую от времени, с медным цоколем.

— Сегодня у нас будет... Дия!

Девушка вскочила и неуверенно побрела к кафедре. Остановившись возле лампочки, она замялась.

— Прошу, не стесняйтесь! Воспользуйтесь Вашими умениями и визуализируйте свет! Пусть лампочка загорится.

Дия напряглась и уставилась на лампочку, как на врага народа. Где-то с минуту ничего не происходило, и вся аудитория затаила дыхание. Становилось очевидно, что что-то пошло не так. Девушка вытянула шею, как гусыня, а на ее лбу заблестел пот.

— Ну-ну, полно Вам, хватит! — взмахнул руками Румий. — Садитесь.

— Но я еще не все!..

— Садитесь, барышня! Вы нам нужны здоровой, — преподаватель подождал, пока разочарованная Дия не сядет, и продолжил, — я схитрил, мои дорогие. Ну, что вы, никто не догадался? С каких это пор у нас электричество — это чистый свет? Это же составная, сложная основа... эх, каждый год на этом ловятся! Запомните: на экзамене будет схожее задание. Даю вам время подумать и потренироваться. Для перехода на следующий курс нужно будет воплотить огонь. Подумайте, какие нужно взять основы...

ГЛАВА 8. Девять кругов Университета ч.3

Начать я решила со вспомогательным элементом — со свечкой. Воплотить основу на пустом месте было еще сложнее, хотя старшие и фыркали на лишние материалы, мол, основы нематериальны, им материя ни к чему!

Разобраться с задачей предстояло к экзамену и, казалось бы, времени было еще навалом, но я-то знала, как быстро оно пролетает, поэтому каждую свободную минутку отдавала в жертву учебе. По сути, с момента поступления я забыла, что такое безделье. Для меня было нормой пахать до головокружения, так что на нагрузку я не сетовала. Профессия охотника не любила халтуру — здесь от твоих знаний зависела не только твоя, но и чужие жизни.

Я все же нарушила запрет Воршана и снова себя изматывала. Вечерами я делала домашку, а когда все ложились спать, и общежитие погружалось в звенящую тишину, я тренировала сознание.

Не включая в гостиной лампу, я поставила на стол свечу. Из коридора падало достаточно света, чтобы видеть очертания предметов и не шарахаться от малейшего звука. Я только научилась управлять сознанием, а сейчас мне предстоял уже более высокий уровень — изъявление.

Ну, или почти изъявление; основы — не печати, они не несли в себе разрушительной силы, поэтому и на сознание воздействовали опосредованно. Основы вне печатей использовались в основном только для обучения. Мы изъявляли их, дабы затем суметь подчинить себе печати, а ошибки с последними дорогого стоили.

Основа огня относилась к сложным, вторичным силам, и вычленить ее из нитей бытия было задачкой не из простых. Да уж, зажечь свечу при помощи основы — это тебе не просто пожелать и пуф! — загорелось. Нужно было учитывать все факторы и составляющие...

Я уставилась на бледный цилиндрик свечи, давя желание воспользоваться для подсказки огамом. Закрыв глаза, я принялась готовить организм к состоянию транса: глубокий вдох и выдох; вот сердце перестало колотиться, а пульс стал тише. Вдох-выдох. Внутри пусто и легко, руки и ноги исчезли, я превратилась в облачко и воспарила прочь от земной оболочки и всех сложностей бытия...

Тогда я медленно открываю глаза. Посреди черного вакуума есть лишь белая полоска, на которой и сосредотачивается мое сознание. В мире больше не существует ничего, кроме этого белого мазка и моего воспарившего Я, а еще — есть некая цель, что теплится где-то на задворках сознания: нужно зажечь огонь.

Эта фраза все повторяется и повторяется, как на заевшей пленке, и я воспринимаю ее всем своим естеством. Я — хозяин своего сознания. Мне не нужна абсолютная чистота. Я — больше не человек. Я — сам помысел...

А вот и нити бытия, что пронзают меня и весь мрак; достаточно лишь выбрать верные. Какие из них — огонь? Векторы все одинаковые, но я чувствую каждый из них. Вот и свет, я мягко втягиваю его в себя, осталось только найти.... температуру? Кажется, еще воздух...

Нити танцуют у меня в пальцах, сплетаясь в невидимую глазу косицу, как вдруг пространство начинает рябить, покрываясь крупными волдырями, нити плавятся, а над свечой появляется мерцающее переплетение яркого света...

Что-то ужалило меня в самый мозг, и я с шипением вырвалась из паутины нитей, грохнувшись в такую материальную темноту. Ударившись плечом о спинку кресла, я развалилась на полу, тяжело дыша. Лицо покрывала испарина, а ладони покалывало. Предметы в гостиной обретали четкие контуры, словно я слишком долго смотрела на свет.

Я перевела очумелый взгляд на свечу, уже догадываясь, что меня ожидает неприятный сюрприз. Вместо огонька ее венчала целая шапка из непонятного кристаллизованного вещества, похожего на сахар. Воск оплавился и почернел. Воздух в этой формуле явно был лишним...

Я нервно усмехнулась. Подбирать правильные основы и связи для создания чего-либо... да тем, кто создает сложные печати, нужно памятники ставить! Это ж сколько времени надо тренироваться, чтобы достичь такого мастерства?! Тут бы хоть одну основку воплотить.

В комнату тихо, как мышка, прокралась Соя, но на этот раз ей не удалось застать меня врасплох, и я подала голос первой, зловеще прошептав:

— Что, не спится?

Девушка дернулась, но проявила недюжинное самообладание и сдержала крик. Она стояла в проходе и щурилась, пытаясь меня разглядеть. Вздохнув, я поставила на столик запасную свечу и зажгла ее зажигалкой. Гостиную озарил теплый желтый свет.

— Вижу, тебе тоже, — прошептала подруга.

Теперь и я ее отчетливо видела — Соя была в халате поверх пижамы и в плюшевых тапках-мишках. Пламя свечи вырисовывало на ее лице абстрактные тени, визуально делая глаза глубоко посаженными, а скулы — выпирающими. По светлым кудряшкам перекатывались искорки.

Девушка заняла кресло напротив меня, так что теперь нас разделял только столик. Бросив на меня подозрительный взгляд, она склонилась над испорченной свечой, и ее брови удивленно поползли наверх. Когда она робко царапнула ногтем сахарную корочку, на стол посыпалась белая крошка.

— И что за силы ты использовала? — неожиданно спросила она.

— Свет, воздух и температура. Больше ничего не успела добавить. Кажется, лишним был воздух, — я задумчиво потерла подбородок, — ну, это все-таки лучше, чем ничего, верно?

— Ты в своем репертуаре, — она вздохнула, откидываясь на спинку кресла, — тебе бесполезно твердить о том, как это опас...

— Да знаю я, знаю! — во мне взыграло раздражение. — Но я контролирую ситуацию! И не допущу, чтобы подобное вновь случилось, ок?

— Ты и тогда типа контролировала, — вспомнив о случившемся, Соя скривилась, — а закончилось все где? В лазарете! Я все понимаю, но зачем заниматься этим еще и ночью?

— Ой-ой, еще никого не убивали простые основы!

— Хочешь стать первой? — с вызовом поинтересовалась она.

Мы обе упрямо замолчали. Соя сидела в кресле с невыносимо прямой осанкой, а ее глаза гневно сверкали. Она даже в пижаме с умильными зайчатами умудрялась выглядеть царственно. Я поджала под себя ноги, никуда не собираясь уходить. Может, в чем-то она и была лучше меня, но не в упрямстве уж точно!

— Ладно, — наконец сдалась девушка, — с тобой невозможно спорить! Хочешь, будем разбираться вместе?

На первый взгляд идея казалась привлекательной, однако я сразу уловила подвох — Соя просто хотела отвлечь меня от ночных бдений. Но ее бескорыстная забота меня все же тронула. Да и два мозга лучше, чем один...

— Ну, раз уж мы пара, — милостиво согласилась я, — так и быть. И что, какие у тебя мыслишки?

— Вот прямо сходу! — девушка развела руками, шутливо негодуя. — Я, между прочим, спать собиралась! Давай поступим так: сегодня отоспимся, а завтра приступим? Глядишь, и ребята захотят присоединиться.

— У нас не так много времени, Соя! — застонала я. — А тут мало разобраться, нужно еще и в совершенстве овладеть техникой! Уметь быстро и верно выбирать силы, связывать их и изъявлять...

— А то я не понимаю! — огрызнулась она. — И что с того? Чем меньше ты спишь, тем сложнее функционировать мозгу, и тем меньше шансов добиться результата! Главное, чтобы сознание было полное энергии!

— Главное — это идеально знать технику! — горячо возразила я; наш спор уже переходил на повышенные тона. — Не зная законов создания печатей — толку от твоего здоровья! Одним лишь голым сознанием огонь не зажжешь!

— Одними знаниями тоже! Полудохлики огонь не изъявляют!

— Ну, в теории, человек может находиться и при смерти, даже в коме; важно, чтобы в нем теплилась хотя бы кроха сознания. Сознание — вот наш Бог.

— Это еще что за чушь... — начало было я и захлопнулась, сообразив, что голос принадлежал определенно не Сое, как, впрочем, и вообще не девушке. Он был низким, густым и с хрипотцой, будто у говорившего болело горло или он много курил.

Я окаменела, а Соя так и застыла, по-гусиному вытянув шею, и только в ее глазах еще тлели горячие отголоски гнева. Язычок пламени дрогнул, и ореол света озарил в полуметре от меня круглое лицо.

Как мы завизжали — чудо, что не проснулось все общежитие! Когда дыхание закончилось, я быстро взяла себя в руки и проглотила новую порцию крика. Мы с девушкой одновременно вскочили на кресла, и Соя, сжав крест, принялась сбивчиво бормотать молитву, а я схватила тапок, готовясь пустить его в ход. От наших плясок пламя затрепетало и чуть не погасло, но кто-то бережно прикрыл его ладонью, и я вновь услышала вкрадчивый надсадный голос:

— Ну, вы чего, домового увидали? Сейчас сюда вся общага сбежится, полуночницы желторотые...

— Кт... кто это? — непослушным голосом пропищала я, и не думая опускать тапок.

— Дед Пихто! — грубо отозвался невидимка и, что-то прошептав, провел ладонью над пламенем, отчего то разгорелось, как заправский костер, вздыбившись лисьим хвостом едва ли не до потолка. Охнув, я присела обратно в кресло, а напротив также пораженно свалилась Соя.

В меркнущем золоте неровного света на корточках сидел парень лет на пять старше нас, со смутно знакомым, но обезображенным мраком и светотенью лицом. Я мучительно вспоминала его имя, но на ум ничего не шло. Кажется, он учился на третьем курсе, вместе с Манем, и я пару разу видела его на факультете.

У Сои память оказалась не в пример лучше.

— Сатхи? — спросила она недоверчиво.

Тот повернулся к ней, беззубо улыбаясь, а потом вновь посмотрел на меня. Я не могла перестать вздрагивать от вида его глаз, в свете огня переливающихся, точно натертый бок самовара. Ей богу, как у демона. Растрепанные волнистые пряди обрамляли широкое лицо, а тени рисовали под веками совсем уж гипертрофированные синяки.

— Малышня с первого курса, — знакомство явно не входило в его планы. Я вообще не понимала, что он тут забыл: старшекурсники редко попадались на глаза, а ночами пропадали незнамо куда. Встретить его в гостиной было взаправду сродни встрече с домовым. — С огоньком балуемся, да? Начальные основы, помню-помню... ну, и как?

Он вдруг схватил подругу за щиколотку, а меня за бедро, причем схватил жадно, так что меня передернуло от отвращения. Слегка поглаживая мою ногу, он заговорщически переводил взгляд с меня на Сою. Его плотно сомкнутые губы растягивались в улыбке.

— Подсказать, м?

— Не надо... — мне только хотелось, чтобы он поскорее убрал руку с моей ноги и свалил отсюда, — сами справимся... спасибо.

— Да ладно вам, девки, — его манера общения была грубоватой и очень мне не нравилась; судя по тому, как старательно Соя удерживала дружелюбное выражение, ей тоже, — сам был таким же! Тут все не так просто. Сиди ночами, не сиди — ниче не добьешься, если сознание не раскроется. Сечете? Чистое сознание и бла-бла-бла. Вот честно, вы девки милые, поэтому я и хочу вам помочь! А то мочи нету смотреть, как вы тут жопы рвете!

«Так не смотри!» — мысленно зашипела я, стараясь невзначай вытащить ногу из его потной ладошки. Сое повезло больше, у нее была пижама с длинными штанинами, а вот моя кожа уже покрылась вздутыми порами.

— Да мы уже как раз заканчивали, — попыталась выкрутиться подруга.

Сатхи с неодобрением покачал головой. Он наконец убрал руки, и я с немыслимым облегчением села поглубже. Нужно было скорее уходить, но я не могла придумать удачный повод, а нервировать парня боялась.

Старшекурсник тем временем покопался в карманах и с хитрой ухмылкой вытащил что-то в кулаке. Протянув сжатую ладонь к центру стола, так, чтобы нам обеим было видно, он медленно раскрыл веером пальцы. Оранжевые блики мазнули по продолговатой синей капсуле, больше всего напоминающей обычную пилюлю.

— Что это? — бесцветным голосом поинтересовалась Соя. В ее малахитовых глазах плескались ужас и... презрение.

— Спокуха, девчули, — Сатхи изобразил безмерное удивление нашему недоверию. Он перекатывал таблетку между пальцами, точно фокусник, позволяя ей вспыхивать в неверном свете, а затем, остановив свой выбор на мне, протянул ладонь, — да за кого вы меня принимаете? Я такой же, как и вы. И лучше всяких там преподов знаю, что вам сейчас нужно. Ну? Трусите?

— Нам это не надо, — отрезала Соя, ни секунды не колеблясь.

И хотя я тоже испытывала отвращение, в какое-то мгновение мои руки подсознательно дернулись к таблетке. Нужно было убираться от греха подальше! Незаметно переглянувшись с подругой, мы друг другу кивнули, и девушка начала вставать, собираясь уходить.

Я поспешно схватила вещи и тоже опустила ноги на пол. Пускай это выглядело бегством, но мне уже было откровенно страшно. Мама, ты была права, порой люди бывают страшнее демонов! Потому что люди умеют мыслить, и мысли их подобны ядовитым побегам.

— Боитесь, — с гнетущей интонацией протянул парень, вновь сжимая пальцы в кулак, — ну и дуры. Я что вам, псих какой-то? Или маньяк? Как, по-вашему, вообще переходят на второй курс? Только так! Ментин — это вам не наркота какая-то, это так, легкий опиоид, чтобы успокоить, очистить сознание. Да к вашему сведению, им пользуется половина охотников, ток не афишируют! У них-то есть транквилизаторы и по-мощнее... во дуры-то!

— Идем, — Соя схватила меня за запястье и потащила из гостиной. Я обошла столик с другой от Сатхи стороны, виновато потупившись. Правильная девочка Сана бунтовала против такого поведения, но страх гнал меня прочь.

Пальцы девушки были холодными и дрожали, а крылья носа гневно раздувались. Она тянула меня с невиданной силой, и я послушно семенила следом. Сатхи наблюдал за нами со странным выражением, и в полумраке я так и не определила: злится он или веселится. А может, он и сейчас был под кайфом? Неужели это был тот самый наркотик, о котором ходило столько слухов?..

Мы были уже в коридоре, когда из затемненной гостиной выскочил Сатхи, и в тусклом свете ламп я впервые смогла четко рассмотреть его лицо — синяки под веками оказались вовсе не нарисованными игрой теней, а вполне настоящими; они жутко обрамляли впавшие, в красных прожилках глаза и оттеняли восковую кожу.

В два прыжка обогнав нас, он замедлился и дружелюбно похлопал меня по плечу. Затем, кривясь в улыбке, подмигнул Сое и, наклонившись ко мне, шепнул:

— Ты можешь решать все сама.

Девушка отпрянула, хлопая ресницами, а я замерла, как вкопанная. Хихикая, парень вприпрыжку поскакал по коридору, пока его гиений смех не растворился в ночи. Только тогда меня слегка попустило, но напряжение никуда не делось, и когда Соя дернула меня за рукав, я чуть не вжалась в стенку.

— Больной какой-то, — пробормотала она, глядя вслед исчезнувшему парню, — что за околесицу он нес?

— Ага, — произнесла я непослушными губами.

— Ты чего, Саш?

Я выдавила бледную улыбку, хотя сердце колотилось так громко, что его, наверное, было слышно в каждой комнате.

— Ага, стремный он. Мне теперь не по себе, Сой, — я медленно выдохнула, успокаиваясь, — давай и правда спать пойдем?

— М-м... ну да, конечно, — растеряно согласилась она.

Я засунула руки в карманы джемпера, сжимая в потном кулаке синюю пилюлю, которую мгновение назад мне всучил Сатхи. Я просто не могла признаться подруге, что таки взяла ее, и даже не знала, зачем это сделала.

***

Конечно, я не собиралась пить ментин и вообще недоумевала, почему до сих пор его так и не выбросила. Я боялась это сделать. Таблетка лежала под матрасом, и каждую ночь я ощущала ее под боком, как принцесса проклятую горошину, но даже это не могло заставить меня ее выпить — я же еще не выжила из ума! Однако каждый раз, когда я доставала ее с целью выбросить, рука не слушалась.

Сатхи я с тех пор не встречала и прятала глаза, едва завидев любого старшекурсника. Как я узнала позже, он постоянно пропускал пары, и хотя бы талантливым, с любовью о нем не отзывался никто. Но мне было не до него; я сосредоточила все свои усилия на управление сознанием.

Экзамен приближался семимильными шагами, и не без потуги мои сокурсники продвигались вперед. Некоторым удавалось очищать сознание на достаточно продолжительное время, и в такие моменты на них не действовали ментальные атаки. Постепенно многих стали переводить на вторую сус, а я...

У меня по-прежнему не было никакого прогресса. Из-за того, что я находилась в числе отстающих, у меня случались срывы. Помня рекомендации Воршана, я старалась не перетруждаться и нормально питаться, только в управлении сознанием это ничем не помогало.

Не знаю, как так получилось, но однажды ментин очутился у меня в кармане, и я покрылась ледяным потом, случайно его нащупав. Таблетка обжигала пальцы. Я поглаживала ее гладкий бок, то успокаиваясь, то вновь впадая в панику. Слова Румия вылетали у меня из ушей.

— ...взять, положим, простейшую силу — воздух, — разглагольствовал преподаватель, прохаживаясь вдоль рядов, — мы вполне можем использовать ее как основу, а можем при взаимодействии со связками создать из нее более сложную основу либо печать. Что мы можем создать из воздуха? Лана?

Девушка вскочила, слегка взволнованная, но вполне уверенно затараторила:

— Из в-воздуха? Если соединим с силой, получим...

—- Нет-нет, без иных элементов, — прервал ее Румий.

— Тогда... — она на мгновение задумалась, рыская взглядом по аудитории, — изменить структуру атмосферы, заменив ее на газ, или...

— Садитесь, — махнул ей мужчина и назидательно пояснил: — Разве для создания газа нам не нужны и другие элементы? Так что же мы можем получить из чистой основы? Ну? Никто не придумает? Верно. Потому что единичная сила — это просто ячейка мироздания, она сама по себе недействительна. Основами в первозданном виде дано управлять лишь Богу, на том и зиждется наш мир. Мы же — повара. Мы смешиваем ингредиенты, добавляем по вкусу специи, чтобы в итоге вышло именно то блюдо, которое мы задумали... чтобы вкусно накормить или отравить. Все в ваших руках. Даже если ингредиенты одинаковые, результат порою может выйти совершенно разным и непредсказуемым...

Он вдруг внимательно посмотрел на меня и поинтересовался:

— Сана, Вы с нами? Земля вызывает Князь!

Дернувшись, я исподлобья зыркнула на мужчину и только спустя несколько секунд сообразила, чего от меня хотят. Сосредоточенно свела брови, подбирая ответ. Румий не отличался терпением и ответил сам:

— Сейчас не лучшее время витать в облаках! У вас экзамен через две недели. Если Вам не интересно или Вы знаете материал лучше меня — так может, Вам и лекции посещать не стоит?

Я сидела красная, как рак, уткнувшись взглядом в парту. Уши неистово горели. Мне было стыдно, что я все прослушала, но еще более стыдно оттого, что я не была готова к экзамену.

— Сана, — громко вздохнул преподаватель, — Вы меня огорчаете. Как у Вас продвигаются дела с управлением сознанием?

— Да так... — неопределенно пробормотала я, избегая смотреть ему в глаза, — я работаю над этим.

— Вот как, — в голосе Румия засквозило недоверие, — и сколько минут Вам требуется на очищение сознания?

Я жевала губы, сгорая от стыда. Вокруг шумно перешептывались однокурсники. Молчание затянулось уже совсем до неприличия, и мне нужно было хоть что-то ответить.

— Ну... несколько, — пробормотала я.

Мужчина вздохнул так горестно, будто я была его единственной дочерью, не оправдавшей надежд. Он вернулся к доске, где стал, сцепив пальцы за спиной, и скорбно поведал:

— А я уж думал, Сана, Вы язык проглотили. Как же так, как же так... очищение — это наипервейший шаг в обучении. И если Вы его не постигнете...

Он вдруг запнулся и часто задышал, изумленно на меня взирая. Его ноздри раздувались, делая нос еще более приплюснутым, как у хрюшки. Протерев несуществующую испарину, он приглушенно произнес:

— Точно, как я сразу об этом не подумал... Я бы рекомендовал Вам, Сана, зайти после лекции к декану.

У меня упало сердце. Пол резко ушел из-под ног, а вместе с ним канули в лету все мои надежды. Румий подарил мне ничего не значащую улыбку и, отвернувшись, продолжил лекцию. Я сидела, как в воду опущенная, понимая, что это конец. Охотник, что не умеет управлять собственным сознанием — это не охотник. Таким тут не место.

Меня выгоняют.

ГЛАВА 8. Девять кругов Университета ч.4

Сколько бы я не пыталась тешить себя пустыми надеждами, это уже ничего не меняло. Горло сдавливал комок слез, но я старательно его сглатывала. Но если избавиться от слез было легко, то задавить боль — намного сложнее. Я даже не пыталась убедить себя, что ее нет — она была, и я упивалась ею, как мазохистка, ненавидя весь окружающий мир.

Умолять Корана было бесполезно, а освоить за пару часов управление сознанием — нереально. Раз уж меня отчисляли, нужно было хотя бы принять это с честью. Но стоило представить, как я буду стоять перед деканом и выслушивать нотации, как меня начинало трусить. Как же я могу отсюда уйти, когда столько отучилась?..

Болезненной пощечиной вспомнились слова Бертольда про то, что «до выпускного отсеивается половина». Так вот, как это происходит. Если бы мне дали еще один шанс... хотя что бы это изменило? Мое сознание не подходило для охоты... или это я совсем хреново им управляла.

Сокурсники смотрели на меня сочувственно, а многие не скрывали удивления. Я так и не поняла, почему Румий не отправил меня к декану сразу же, а позволил досидеть до конца пары, выслушивая то, что мне уже не понадобится. Я и не слушала — мысли были поглощены совсем другим.

— Сан... мне сходить с тобой? — прошептала Соя, когда прозвенел звонок.

Я мрачно отмахнулась. Обсуждать эту тему у меня не было никакого желания.

— Не нужно, — буркнула я таким тоном, что девушка сразу отстала.

Она осталась в аудитории, и ее участливый взгляд еще долго жалил меня в спину. Я постаралась как можно скорее покинуть этаж, дабы избежать прочих утешений. Чем ближе становился флигель, тем сильнее тяжелели ноги. В затемненный аппендикс я вошла, почти волоча их по полу.

В приемной меня остановил изучающий взгляд Антонины. Секретарь сидела за письменным столом, перебирая бумаги. На ней были черная водолазка и узкие джинсы, а волосы собраны в высокий хвост. На ушах завораживающе поблескивали тяжелые золотые серьги.

— Я к Корану, — пересилив волнение, сказала я.

— Александра Князь, — понимающе произнесла она, — Коран Вас уже ожидает. Опаздываете.

Девушка не дала мне разразиться расспросами, нетерпеливым жестом указав на дверь. Ее единственный глаз, черный турмалин в оправе ресниц, блестел, как у ведьмы. Мне всегда было неловко смотреть ей в лицо, поэтому я поспешила к двери и, забывшись, без стука влетела внутрь.

Декан сидел за столом своего огромного кабинета, утопая в винного цвета бархате роскошного кресла. С тех пор, как я сдавала проходной экзамен, здесь все кардинально изменилось. Всю мебель вернули на свои места, а лишние кресла унесли, и теперь помещение наконец-то напоминало кабинет Главы охотников.

День близился к вечеру, и освещение давала единственная масляная лампа, низко свисающая с потолка прямо над столом, да из маленького окошка падал сноп тусклого света, очерчивая силуэт мужчины тающим золотом и кутая лицо в густую тень. Стены утопали в сумерках, из-за чего границы кабинета стирались.

Я увидела около дюжины шкафов с открытыми полками, на которых стояло бесчисленное количество книг, свитки и шкатулки, украшенные религиозной резьбой. К массивным дубовым балкам, подпирающим потолок, были приколоты листы с молитвами, надписями на латыни и странными чертежами. Под ногами мягко пружинил ковер.

Потоптавшись на пороге, я запоздало сообразила про вежливость и прокашлялась, а потом робко двинулась к столу. Декан был поглощен работой и не удосужил меня ответом, и только когда я стала напротив, он поднял на меня тяжелый взгляд бездонных глаз и отложил перо.

— Присаживайтесь, — велел Коран строгим тоном, — и подождите немного.

Обливаясь горячим потом, я примерно села на мягкий стул. Мужчина неспешно что-то дописывал, а я тем временем незаметно осматривалась, понемногу привыкая. Кабинет декана таил в себе множество удивительных открытий, которые раскрывали Главу совсем с неожиданной стороны.

Помимо охотничье-священных атрибутов, здесь встречались и предметы современного быта. На одной из полок я заметила продолговатый горшок с тремя кактусами, согнувшимися в параличных позах. На кушетке около окна лежала забытая кованая расческа, а на столе, правда, задником ко мне, стояла фотография в рамке — интересно, кто на ней? Неужели... семья?

Я сама себя отругала. Что он, не человек, что ли? Все эти мелочи неожиданно располагали к себе сурового охотника...

— Александра... — отложив письменные принадлежности, Коран наконец-то обратил на меня внимание, — Сана. Я ждал Вашего прихода. Не будем тратить время впустую, перейдем сразу к делу: Вы ведь знаете, зачем Вас сюда позвали?

— Румий наябедничал, — отчаянно прошептала я под самый нос — терять-то было уже нечего, а затем, собрав всю решимость, добавила, — Вы ведь меня отчисляете?

Перед глазами поплыло от слез. Стоило сказать это вслух, как у меня с души свалился камень. Самое страшное осталось позади, теперь дело за малым — формальности...

Однако декан не спешил со мной прощаться. Его правая бровь вороньим крылом взвилась вверх, а губы сжались в узкую полоску, и хотя выражение лица никак не поменялось, было очевидно, что мои слова его удивили.

— Сана, ну, как Вам не стыдно, — мне даже удалось расслышать в его голосе насмешку, — так говорить о своем преподавателе! Многоуважаемый Румий, как и я, и все наши лекторы желает своим студентам лишь блага. Кто, если не мы, направит вас на путь истинный? И кто Вам, Бога ради, сказал, что Вас отчисляют?

Теперь пришел уже мой черед изгибать брови домиком и пораженно хлопать ресницами. Все заранее заготовленные реплики застряли в горле.

— Но... разве Вы меня позвали не за этим? — спросила я тихо.

— А разве у нас есть причины Вас выгонять? — в свою очередь спросил он, постукивая пальцами по яблоку пресс-папье из болотно-зеленого оникса. — Вы натворили нечто такое, за что мне следует сердиться?

— Ну... у меня не очень хорошо получается очищать сознание... — без особой охоты призналась я.

— Вернее, совсем не хорошо? — подсказал мужчина, и я поежилась, потому что он угадал. — Я знаю.

— Знаете?!

Коран кивнул, не убирая ладони с пресс-папье. Я не сводила взгляда с его лица, силясь отгадать, что за мысли скрываются за черными безднами глаз. Казалось, охотника волнует только полированный бок яблока. Проведя пальцами по золоченому хвостику, он взял пресс-папье в руку, и оно четко поместилось в ложбинке его ладони.

— Знаю, — повторил он с царской невозмутимостью, — как знаю и причину, по которой у Вас возникли затруднения. Понимаете ли, Сана... Вы и сами о себе многого не знаете. Обычно мы не принимаем таких студентов, как Вы, даже правильнее сказать — обычно люди вроде Вас к нам не приходят. Поэтому на Вас с самых первых дней было сосредоточено пристальное внимание. Каюсь, это моя вина, что не сообщил Вам сразу, однако... мы не могли быть уверены, как надолго Вы здесь задержитесь.

Теперь я окончательно запуталась. Я не понимала и пятой части того, что втолковывал мне Коран, и хотя говорил он совершенно серьезно, его фразы звучали слишком абсурдно, чтобы в них поверить. И ладно, если бы моя уникальность была хорошего толка! Так явно же нет.

Мне было неприятно осознавать, что все это время за каждым моим шагом следили. Но кажется... кажется, отчислять меня не собирались?

— Обычно у людей вроде Вас при должном развитии наблюдается невероятно высокая сус, — продолжил декан, поигрывая яблоком, — повторю: при должном развитии. А вот при обычном обучении Вы так и будете вечно топтаться на одном месте. И кто знает, какой из путей для Вас лучше.

— О каких-таких людях вроде меня Вы говорите?! — не выдержав, эмоционально вскричала я, подавшись к столу.

Глава воспринял мою реакцию абсолютно невозмутимо. Он выждал, покуда я не сбавлю напор, и размашисто поставил пресс-папье обратно на стол. Я отвлеклась, и это погасило весь мой пыл. Для мужчины у него были удивительно тонкие пальцы, с выпуклыми суставами и изящными ногтями.

— У Вас рассеянное внимание, — заметил он словно невзначай, — и Вас легко сбить с мысли. Полагаю, имеются проблемы и с сосредоточением. Только вот вряд ли это связано с Вашим чистым сознанием...

— С моим чем? — изумленно повторила я, припоминая, что меня уже когда-то называли «чистой» — это было на вступительном экзамене. — Что это значит? Что не так с моим сознанием?

Я снова сорвалась на крик. На сегодня мне уже хватало впечатлений, и очередное просто выбило меня из душевного равновесия. Я готова была закатить истерику, вскочить со стула и треснуть этим треклятым яблоком раздора по столу, но каменный взор Корана удерживал меня на грани, точно магический предохранитель.

— Я не утверждал, что с ним что-то не так, — ответил декан, — чистое сознание — это не аномалия и не болезнь. Такое иногда случается по неизвестным нам причинам: рождаются дети с сознанием, которое отличается от обычного. Это не плохо и не хорошо — это просто исключение. И вот ты — как раз такой «особенный» ребенок. Я не был уверен, стоить ли тебе рассказывать об этом, но раз уж мы столкнулись с данной проблемой — похоже, у меня не остается выбора. Тебе придется внимательно меня выслушать и запомнить — ради собственной же безопасности.

— Ага, — только и смогла пробормотать я.

Мужчина еще не приступил к раскрытию ужасной тайны, а у меня в мыслях уже царил полный кавардак. Внезапно оказаться особенной было не так уж и приятно, скорее даже страшно. Я словно стояла перед вратами великого открытия, войдя в которые, назад пути уже не будет. Все изменится раз и навсегда.

— Я надеюсь, Вы понимаете всю серьезность ситуации? — с нажимом уточнил Коран, и я болванчиком закивала. — Потому что я не люблю бросать слова на ветер. У Вас есть потенциал, и дело не только в чистом сознании. Если мы направим Вас в правильное русло, Вы сумеете достичь небывалых высот. Вы ведь этого хотите?

Мгновение помедлив, я кивнула.

— Что ж, это радует, — его голос будто потеплел, но выражение лица оставалось неизменным, — я не стану углубляться в теорию дианетики. Чтобы Вы понимали: чистое сознание — это сознание, лишенное ограничений. Сознание обычного человека замкнуто и, грубо говоря, принадлежит лишь своему носителю. Чистое сознание открыто любым потокам — как позитивным, так и негативным. В этом его преимущество, и в этом же его слабость. Понимаете?

— Не понимаю, — честно призналась я.

— Ох, Сана, — вздохнул мужчина, — Вам нужно усвоить лишь одно: методы, что работают на обычном сознании, с Вашим не прокатят. Поэтому я предлагаю Вам другие тренировки: во-первых, используйте предмет, на котором легче сосредоточиться.

— Я использую свечу, — вклинилась я. Декан посмотрел на меня с укором, но одергивать не стал.

— Во-вторых, Вам придется очищать сознание иным методом. Не нужно насильно давить в себе чувства. Просто позвольте потокам бытия свободно проникать в разум, не блокируйте их. Вы все равно не сможете этого сделать. Пребывайте с ними в гармонии.

— Все слишком сложно... — отозвалась я, поникнув, — гармония с векторами... я даже не представляю, как с этим справляться! И подождите, зачем мне очищать «чистое» сознание?!

— Чистое сознание не подразумевает, что его не нужно очищать, — строго заметил декан, — у этого термина совсем другая семантика. Такой склад сознания не до конца изучен, так что нельзя наверняка утверждать, как на него повлияет то или иное воздействие. Не советую Вам об этом распространяться.

— Почему?!

— А Вы упрямая, — усмехнулся Коран, проницательно в меня всматриваясь, — поверьте, это не то, чем принято хвастаться.

— Но разве это не круто?!

— Александра, — он всегда переходил на мое полное имя, когда я делала что-то не так, — это не «круто». Это также «круто», как, скажем, завести дома тигра.

Меня разрывало от желания узнать больше, но я заставила себя прикусить язык. От полученных крупиц информации голова шла кругом. А я ведь целый год проучилась, ни о чем не подозревая! И все вокруг молчали! Интересно, кто еще в курсе ситуации? Главы, преподаватели?..

— Вы все запомнили? Очищайтесь, сконцентрировавшись на предмете. Вот и все, что Вам требуется, Сана, — Коран привстал, упершись ладонями в стол, — я всегда готов Вас выслушать в случае чего. Поскольку Вы... представляете для нас определенный интерес. На этом все. Если у Вас нет вопросов, я бы предложил Вам отправиться в общежитие и попробовать поработать по моей методике.

Я тоже вскочила, натянув неестественную улыбку. Информации было слишком много, мозг пух и все было так сумбурно, что вопросов стало лишь больше, но декан всем своим видом показывал, что разговор окончен.

— Спасибо, — проглотив вопросы, выдохнула я, — я... попробую.

— Вам придется нелегко. Знайте, уйти Вы можете в любой момент, но лично я, — он намеренно выделил интонацией последнее слово, — надеюсь, что Вы найдете силы продержаться.

Мы встретились взглядами, и какое-то время я не могла отвернуться, словно между мной и этим темноволосым мужчиной, больше напоминающим робота, возникла загадочная связь. Чернота его глаз завораживала и пугала.

— Я не привыкла сдаваться, — услышала я свой голос.

Хотя в душе кипели эмоции, я распрямила плечи и улыбнулась уже без напряжения. Покидать Университет я уж точно не собиралась.

— Рад это слышать.

Мне пришлось отвести взгляд первой, но я не ощущала себя проигравшей. Поблагодарив декана, я пошла прочь из кабинета. Уже в дверях меня нагнал его обволакивающий бас:

— Только не забывайте, что мы Вас приняли не из-за того, что у Вас чистое сознание. Просто по этой причине мы не могли Вас отпустить.

По спине замаршировала армада муравьев, но я не позволила себе дрогнуть. Что ж, я была особенной, хоть это никому и не нравилось. А еще я совсем не понимала, кто же я такая.

***

По предложенной Кораном методике практиковаться решили все — я никого не приглашала, но все же была рада их компании. Страдать в одиночку было все равно, что признаваться в собственном бессилии, а так мы хотя бы барахтались все вместе.

Я и рассказала-то им про чудную тренировку исключительно из корыстных побуждений — от безысходности, страха и тоски. Для меня волшебная методика отличалась от общепринятой лишь одним: способом воздействия. Она была рассчитана на тех, кому сложно пропустить через сознание поток энергии. Обыкновенному человеку сперва требовалось очистить сознание, я же могла сразу приступать к проецированию.

В роли предмета для воздействия мы единогласно выбрали свечу. Можно было пытаться визуализировать пламя хоть в воздухе, но на фитиле в каком-то плане срабатывали непреложные законы бытия: ничто не возникает ниоткуда и не исчезает в никуда.

Я поглаживала в кармане синюю таблетку и обильно потела, но сосредоточиться никак не удавалось. Под конец учебного года от нервной системы осталось одно только решето. В гостиной, где мы по обыкновению собрались, было душно и пахло затхлостью, а лупящий в окна дождь ужасно отвлекал.

Хотя признаться откровенно, меня сейчас отвлекало абсолютно все, вплоть до слегка простуженного дыхания Юны, наждачкой царапающего барабанные перепонки. Я вновь уставилась на оплывшую свечу, вырисовывая в своем воображении, как она пылает. Чем больше я усердствовала, тем сильнее плыло перед глазами.

— Сколько не буравь ее взглядом, сама по себе она не загорится, — с усталой укоризной произнес Эндрик, — и что ты сейчас пытаешься сделать, а?

Все четверо уставились на меня, удивленно играя бровями. У Юны с Эндриком проблем с проецированием не было, им нужно была практика, а вот Соя оставалась раздражающе спокойной. Вздохнув, я откинулась на спинку кресла и смущенно ответила:

— А вдруг?

— Ты что у нас, в маги заделалась? — Эндрика аж перекосило от ехидства. — Чародейка типа? Абракадабра, свечечка зажгись!

Он с хихиканьем зашевелил пальцами у рта, изображая какие-то мерзкие педипальпы. Нахмурившись, Соя стукнула его по плечу и громко возмутилась:

— Андрей! Прекрати! Ты же сам еще не разобрался с заданием! Давайте лучше думать, как правильно спроецировать огонь!

Эндрик надулся и забубнил что-то обвиняющее в адрес всех баб с их солидарностью. Я с благодарностью улыбнулась Сое и вновь с тоской повернулась к свече.

— Давайте разложим все по полочкам? — миролюбиво предложила подруга, обводя всех взглядом. — Нам нужно создать основу огня. То есть, сперва определить, из каких первичных сил она состоит, так? Что такое огонь?

И призывно обернулась к Эндрику, утешая его уязвленное самолюбие. И это подействовало! Парень был падок на лесть, особенно, когда она касалась его умственных способностей. Все еще изображая из себя мученика, он скрестил на груди руки и с превосходством объявил:

— Огонь, господа, это школьный курс физики. Я же говорил, что без нее вам не стать охотниками! Итак, для страдающих склерозом и девичьей памятью: «огонь — это интенсивный процесс окисления, сопровождающийся излучением в видимом диапазоне и выделением тепловой энергии».

Не удивлюсь, если это была дословная цитата, однако теперь нам хотя бы было за что зацепиться. Зная все составляющие, воспроизвести правильную основу не составляло труда. Я до сих пор поражалась тому, что многие основы состояли из еще более мелких основ. Соединить простые основы в сложные, сложные основы — в печать, а затем еще и выстрелить ею в демона... Как этому можно было выучиться всего за пару лет?!

— Ишь ты! — фыркнул Рэм, щелкнув ногтем по фитильку. — Энциклопий ходячий.

— Самим-то не стыдно? — скаля зубы, парировал тот. — Тоже мне, охотнички!

— Ой, мальчики, хватит уже! — застонала Соя. — Нам как бы на практику уже через семь часов! Пособачитесь после пар! Может, мы все-таки сосредоточимся на проецировании? Давайте уже определимся с элементами и попробуем зажечь?

В воздухе было разлито напряжение, готовое в любой момент взорваться ссорой. Я сама себе напомнила фитиль на взрывчатке. Это было опасное состояние, когда сознание уже почти не реагировало на приказы, а потому становилось непредсказуемым. А вдруг мне захочется в порыве гнева сжечь все общежитие?

Я так устала думать, что бессовестно ожидала решения проблемы от товарищей. Я ведь практик, мне нужно действовать, а не думать. Вон, пускай умники над задачками мозги ломают, я никуда не спешу. До утра еще целых семь часов...

— Итак. Из чего у нас состоит пламя? — Соя рассуждала вслух, устав бороться с твердолобостью парней. — В первую очередь, это раскаленные газы, всякая там плазма, то бишь, одним словом, воздух. Воздух под воздействием температуры.

Подобные комбинации я использовала и ранее, но то ли в пропорции закралась ошибка, то ли девушка наступала на те же грабли.

— Ага, стало прямо намного проще, — пробормотала я, — и почему нельзя просто использовать сложную основу огня?

— Потому что она сложная! — рьяно возмутилась подруга, не догадавшись, что я ною о несбыточном. — Или ты думаешь, сложные основы где-то на полочке лежат: бери — не хочу?

— Сложная основа создается за доли секунды, вообще-то! — важно вставил Эндрик. — Из нескольких простых. Другое дело, там навык нужен...

Да они просто издевались! Один умничал, вторая воспринимала все в штыки. Мне бы только алгоритм понять, а дальше я сама, воспользовавшись рекомендацией Корана, потяну за нужные ниточки сил. Пути достижения цели у нас с ребятами немного разнились.

— Ладно, начнем сначала, — вздохнув, предложила я, обведя взглядом собравшихся, — у нас есть воздух и температура, так? Но какая сила должна их связывать? Свет точно в пролете, уже проверено... как насчет трения?

— А есть такая основа? — с сомнением уточнил Эндрик.

— А мы можем пойти другим путем? — вдруг робко предложила Юна, и мы все недоуменно обернулись к ней. — Например, взять основы полегче. Огонь — это ведь не только температурный процесс. Можно получить огонь и преломлением света через стекло. Может, попробуем зажечь свечу сплетением света, температуры и силы?

Я с открытым ртом взирала на эту миниатюрную девчушку, которая внезапно подала настолько дельную и, главное, простейшую идею, до какой мы, четыре лба, не додумались за неделю размышлений. Мы лезли в непролазные дебри, выискивая хитроумные лазейки, и смешивали в кучу все основы, до каких только дотягивались, наивно полагая, что огонь нужно добывать как минимум при помощи вселенского взрыва. Вот они, дети цивилизации! Ай да Юнона!

— Юлька, ну, ты, блин, гений! — в неописуемом восторге Рэм шлепнул девушку по спине, и та, мило покраснев, потупилась.

— Такими темпами можно и до спичек докатиться, ага, — ядовито заметил Эндрик, за что получил от Сои тычок под ребра, — эй! А я-то что? Хотите — вперед!

— Сам бы что дельное предложил, а нечего — так и молчи! — я показала ему язык.

— Я, вообще-то... — парень уже набрал в грудь побольше воздуха, собираясь разразиться гневной тирадой о своих выдающихся умственных способностях, но мы с Соей чуть ли не синхронно взвыли, закатив глаза, и он, крайне разобидевшись, надулся.

Я подозревала, что Эндрик был не так уж против идеи Юны, потому что остался с нами в гостиной. Я набросала в тетради компоненты будущей основы, размашисто зачеркнув предыдущий вариант. Что ж, условия задачи были ясны. Дело оставалось за малым — проецирование...

— Итак, коллеги... приступим? Топливо, оно же фитиль свечи, у нас есть. Окислитель и метод воздействия тоже. Помолимся же Господу, дабы мы не спалили тут все к чертям...

— Сана! — на этот раз тычок от Сои достался мне.

— Ай-ай... ладно! Без прелюдий, значит... начнем?

Никто не ответил, но лица ребят загорелись решимостью. Каждый уселся в позе лотоса напротив своей свечи и расслабленно положил руки на колени. Все прикрыли глаза, погружаясь в очищающую медитацию. Со стороны это, должно быть, выглядело презабавно: мы сидели неподвижно, как манекены, с немного запрокинутыми головами, и только под веками подрагивали глазные яблоки.

Постепенно наши позы приняли более расслабленный характер, из суставов исчезло напряжение, сосуды почти разгладились, а кожа приобрела оттенок топленого молока — это замедлялись жизненные процессы, а тело отдавало бразды правления разуму. Ресницы перестали трепетать, что свидетельствовало о том, что медитация достигла своего блаженного пика.

Я смотрела на друзей, но сама никак не могла успокоиться. В неудобной позе ноги быстро занемели. Чтобы расслабиться, я сделала серию медленных вдохов и выдохов и только потом прикрыла глаза. Еще какое-то время под веками было светло, но затем все затопила красная мгла.

Поначалу все шло гладко, так гладко, что я в который раз обманулась, решив, что уж в этот раз все непременно получится. Я больше не чувствовала тела, лишь что-то мягкое и теплое, обволакивающее мою сущность. Разум был чист, как мир в первые дни своего творения. Никаких мыслей, никаких чувств, ничего поверхностного...

Кто-то с присвистыванием дышал. Я слушала этот звук и в какой-то момент поняла, что разум отвлекся, и от совершенной релаксации не осталось и следа. Я молча застонала — я снова свалилась на землю, почти достигнув пика отчуждения! Расслабиться больше не получится, я это уже знала. Похоже, придется играть по правилам Корана.

В моем разуме клубился бешеный круговорот мыслей, за каждую из которых могла зацепиться основа. Но вместо того, чтобы вымести их веничком из головы, я перестала обращать на них внимание, позволяя им творить, что вздумается. И вдруг поняла, осознала всем своим естеством, что не существует никакой грани между моими мыслями и бытием. Словно мое сознание просачивалось наружу, заполняя собой пространство вне тела...

Не отвлекаться на снующие туда-сюда мысли оказалось на удивление просто. Мне вовсе не нужно было от них избавляться.

И я открыла глаза. Внешне мир ничем не изменился, но это была уже иная прослойка реальности. Здесь материя была вторична. Сидящие с закрытыми глазами люди, мебель, вещи, цвета, формы, запахи и ощущения — они были, но их будто не существовало. Зато реальность обильно заполняли невидимые, неосязаемые нити — силы бытия.

Я их не видела, не чувствовала, я даже не смогла бы доказать самой себе, что они реально меня окружают — я просто знала, что они есть, и этого знания было вполне достаточно, чтобы с отдаленным, едва затронувшим разум восторгом понять — у меня получилось.

Так вот что оно было такое — полностью очистить сознание. Мой разум был предельно ясным, а сердце — холодным. Не знаю, сколько прошло времени; я просто сверлила фитиль взглядом, а потом откуда-то проклюнулся запоздалый отголосок воли — сплести основу огня и спроецировать ее в этой прослойке.

Я совершенно не помнила, что мы обсуждали с ребятами. У меня имелась цель — основа огня, и откуда-то извне пришло понимание того, какие силы ее составляют. Не отрывая взгляда от свечи, я мысленно потянула нужные векторы, переплетая их в своем воображении в этакую косу... я практически видела ее, только не глазами, а сознанием!

Вот разрозненные золотые всполохи связались в ажурную сеть, так похожую на печать... это был простенький кружок из одной-единственной сложной основы — первородного огня. Яркие, оранжевые тона. Сияние и жар.

Теперь нужно было лишь наложить эту основу на свечу и проявить сильное стремление воли, чтобы воздух расцвел пылающими красными цветами!..

Вспыхнуло ослепительно белым, да так, что я на мгновение ослепла, и поэтому не смогла сопротивляться, когда кто-то повалил меня на пол и упал сверху; а затем последовала мимолетная, обжигающая щеки боль... да, у меня снова было лицо. И тело, которое вспоминало, как это — ощущать всю прелесть силы тяжести. Я не чувствовала себя внезапно очнувшейся, мне просто было непонятно, почему... зачем этот мир вообще существует?

Материальный мир воздействовал на меня с небывалой силой, а вместе с ним решила напомнить о своей физической реальности Соя. Когда я, проморгавшись, вновь обрела возможность видеть, первым делом я узрела именно ее: девушка сидела прямо на моей груди, прижав руки ногами, и сжимала ладонями мое лицо. Взгляд у нее был сумасшедшим.

— Ты не в себе? — говорить сплющенными в трубочку губами было крайне неудобно. — Что за?!.

— Это я-то в себе?! — сорвавшимся голосом завопила она. — А ты? Ты в себе?! Ты меня вообще узнаешь?!

— Пф, — я замотала головой, стряхивая ее руки. Сопротивляться девушка не стала, но вставать с меня все еще не спешила, — что вы творите, а? Я же была в процессе...

— ...уничтожения мира! — ехидно заметил Рэм.

— Творишь ты, а не мы! — не унималась подруга. — Сама смотри, процессорша!

Я неудобно изогнула шею и с замиранием сердца оглядела учиненный разгром. Через гостиную будто прошелся ураган; вещи были разбросаны и все заполнял какой-то дым, который разгоняла ковриком с кресла Юна. На полу вместо свечек растеклась восковая лужа, с одной стороны почерневшая и усеянная пузырями.

— Это не я! — возмутилась я, выползая из-под девушки.

Та, удостоверившись, что я в адеквате, не стала меня удерживать. Наконец-то сев, я еще раз осмотрела погром и вынуждена была признать, что прожог образовался именно на месте моей свечи. На шум и задымление уже сбегались другие студенты. Нужно было в первую очередь заметать следы, пока нам не досталось от коменданта.

— Что ты вообще сделала?! — Соя все никак не могла успокоиться. — Выпендриться решила? Так ты маленько перестаралась с усилиями!

— Да у меня первый раз все получилось! — я не понимала, что ее так распалило. — Нет, чтобы порадоваться за человека! Чего ты стерву из себя корчишь?

Колкость за колкость. Иногда Соя выдавала что-то этакое, словно не понимала, как ранили ее слова. В ответ я всегда крысилась, а так как мы обе были упрямицами, все частенько заканчивалось ссорой. Вот и сейчас мы с девушкой смотрели друг на друга, как две взбешенные кошки.

— Порадоваться? Серьезно?! — она гневно сверкнула глазами. — В каком это месте у тебя «получилось»?! Да это полный провал! Хочешь попрощаться с факультетом?

— Она права! — к Сое неожиданно присоединился Эндрик. — Ты сознание-то очищала? А вот не похоже... забыла, поди. Или забила? Вон сколько страстей примешала, аж дыру в полу прожгла! И толку от такого изъявления, если ты не состоянии его контролировать?

Да что они могли знать! Они просто завидовали, что у меня получилось! Я делала все, как советовал декан... ну, или почти все, но ведь сработало же! Так какая разница?

— Я вообще-то основу воплотила! — я окатила парня ледяным взглядом. — Что и требуется для зачета. У самих-то получилось?

— Да как ты не понимаешь... — Соя обреченно развела руками с этой своей скорбной миной Матери Терезы, от которой меня коробило: — Это ведь могло и тебя, и нас погубить... сначала нужно досконально очистить разум, а потом...

— И без тебя знаю!

Я взвилась. Привлеченные нашей перепалкой, студенты с любопытством столпились под аркой, и лишь некоторые, из зеленых первокурсников, сновали с моими товарищами по гостиной, помогая прибираться.

— А ну тихо, вы трое, ша! — между нами с шипением втиснулся Рэм. — Успокойтесь! Нашли, блин, время для выяснения отношений! Сюда и так скоро все этажи сбегутся. Самим не стыдно? Над вами уже ржут!

Предупреждая наши возражения, парень обхватил нас троих за шеи и, притянув к себе, горячо зашептал:

— Балбесы! Это касается только нашей пятерки, сечете? Нам ведь не нужно, чтобы об этом стало известно кому-то еще? Ну?!

— Да, — неохотно ответила я за всех, переглянувшись с Соей и Эндриком.

— Короче, быстро заметаем следы и сматываемся по норкам, — распорядился Рэм, — сегодня ничего такого не произошло!

Я нехотя согласилась со словами парня, хотя все равно не понимала, в чем напортачила. Почему мою победу расценили, как ошибку? Ну да, результат слегка превзошел ожидания, но главное, он наконец-то был! А методы — это уже дело десятое, этому я потом научусь...

ГЛАВА 8. Девять кругов Университета ч.5

Однако попробовать снова я боялась. Да, я пробила желанную брешь, но каждый раз, как я садилась в позу лотоса, расслабляя тело и разум, меня непременно сковывал ужас, а в воображении живо вставала картина взвившегося до потолка пламени, пожирающего все на своем пути. А вдруг у меня так и не получится его контролировать? А вдруг в следующий раз я спроецирую настоящий взрыв...

Страшно пробовать, когда не знаешь, что получится в итоге. Поэтому я вынуждена была отказаться от тренировок в компании и вновь перешла на «ночной» график, когда никто не мог мне помешать. Теперь я боролась с новой проблемой — у меня никак не получалось достаточно расслабиться.

Сперва это был страх, а затем и ярость. Я ощущала каждую клеточку своего тела, как уж тут перестать обращать на него внимание? Закрыв глаза и проведя дыхательную разминку, мне удавалось на пару мгновений погрузиться в желанную тьму, но после, растворившись в воображаемой пустоте, я вдруг с ужасом осознавала, что теряю связь с телом, и стремительно грохалась вниз, обратно в материальную реальность. В глазах рябили помехи, а в ушах пронзительно барабанил пульс.

Вся мокрая от пота, я сидела на полу и не могла пошевелиться, потому что малейшее движение затекшего тела приносило тянущую боль. Свеча, конечно, не горела. Я пробовала не только основу огня — будь то вода, температура или простейшие молекулы света, все они внушали подсознательный страх, который я не могла побороть. И меня снова поглощали эти вездесущие «вдруг»: а вдруг меня поглотит первозданный свет; вдруг я лишусь тела?..

Я опускала руки и ненавидела себя за это. Приближающийся подобно цунами экзамен отнюдь не придавал сил. У меня сдавали нервы; я цапалась с друзьями, грубила преподавателям и почти замкнулась в себе.

Я точно не запомнила день, в который это случилось. Просто случилось и все. Наверное, в тот момент я была особенно взвинчена, все шло наперекосяк, сознание срывалось с крючка, а основы жалили, как раскаленные иглы, вонзавшиеся в разум. Стоявшая передо мной свеча ни в какую не желала загораться.

В неконтролируемой ярости треснув ладонью по столу, я упала лбом на конспекты. Зрение расфокусировалось. Кажется, я задремала на пару минут, а потом, когда пришла в себя, и картинка перед глазами стала четкой, я увидела в груде тетрадей и карандашей продолговатую синюю бусину. Красивая, глянцевая, она точно светилась изнутри голубым сиянием.

Я не сразу сообразила, что это вообще такое. Резко оторвавшись от стола, я помедлила, а затем все же осторожно взяла ее двумя пальцами. Тактильная память оказалась быстрее зрительной — я ведь столько раз перекатывала ее в кармане, успокаивая нервы...

Ладони вспотели. Я держала ментин, как бомбу с обратным отсчетом, уронить которую было еще страшнее, нежели удержать. Откуда он вообще здесь взялся?.. Все направляющие словно специально сходились в одной точке. Я должна была чувствовать к нему отвращение, но таблетка перекатывалась в моих пальцах, пронизанная светом лампы, точно драгоценная жемчужина. Волшебное сокровище, дарующее желанное забвение и избавление... так ли он был опасен, если его принимало пол-общежития?

Нет-нет, о чем я только думаю! Я затрясла головой, выгоняя из нее поганые мысли, и сжала таблетку в кулаке. Уж лучше выкинуть ее от греха подальше! Я направилась к балкону и, распахнув дверь, поежилась от пронизывающего сквозняка. На бетонном полу темнели разводы высохших луж, а на ржавых прутьях мотались на ветру привязанные кем-то веревочки.

Я размахнулась и, не давая себе времени передумать, послала руку вперед... словно в насмешку, ветер ударил мне в грудь моросью и холодом, загоняя обратно в комнату. Озябшая, я поскорее захлопнула дверь, с наслаждением закапываясь стопами в скудный ворс ковра. Из носа тут же потекло. Обнимая себя за плечи, я присела около батареи, плотно прижавшись к ней позвоночником и ощущая, как по телу растекается желанное тепло.

А потом я бесконтрольным движением, не задумываясь о том, что делаю, накрыла лот ладонью и быстро проглотила таблетку. Она легко скатилась по гортани, точно облитая маслом; я даже вкуса не успела почувствовать.

Тепло батареи вгоняло в сон. Полностью расслабившись, я смежила веки. На меня накатывала отрешенность. Не спать, Сана... нехотя открыв глаза, я обвела мутным взором комнату. Часть разума уже дремала, но какие-то обрывочные мысли все еще барахтались на волнах подсознания. Я превратилась в камень, лишенный чувств и потребностей. Пустота внутри, пустота снаружи... нас было всего двое в этом дымном мареве небытия — я и свеча.

Я уже под действием ментина? Или это сон? Или это и не я вовсе?.. Свеча была единственным маяком во мраке, за который я хваталась сознанием. Все, как меня и учили: векторы сил пронизывали ментальную прослойку, хватай — не хочу. Я алчуще потянулась к ближайшей нити и стала вплетать ее в орнамент огня, петелька за петелькой. Затем потянулась за второй, которая наиболее органично дополняла первую, и еще один недостающий кусочек пазла встал на место... над фитильком танцевал зарождающийся виток векторов, еще не оформленных в настоящую сложную основу...

Сознание уплыло прежде, чем я успела это проконтролировать, и связка векторов, так и не склеившись воедино, вновь рассеялась. А я отрубилась.

Утром я едва ли могла четко вспомнить о том, что происходило накануне, но одно знала наверняка: у меня почти получилось. Почти! Кусая губы от бессильной ярости, я кляла себя за то, что приняла наркотик, но на смену самобичеванию сразу приходили другие мысли: ничего страшного ведь не произошло, даже наоборот: я наконец-то приблизилась к желанному изъявлению! А раз так... признать это было страшно, но ментин и правда помогал!

Я вовсе не собиралась использовать его и дальше! Мне хватило одного единственного раза, чтобы понять, как переступить черту. Но когда я попробовала изъявить пламя еще раз, чёрта с два у меня что-то вышло! Векторы либо выскальзывали из пут сознания, либо врывались в разум всем потоком, и у меня начинался припадок от такого обилия энергии, которую я не могла контролировать.

Как же я это делала? Я ведь ясно видела векторы и понимала тонкие механизмы их работы; сознание было пустым, как никогда, и я могла свободно выбрать любую из сил...

Мне не потребовалось искать Сатхи — он сам меня нашел. Нашел по темным кругам под глазами и голодному, умоляющему взгляду. Это был самый настоящий ментальный голод. Я срочно нуждалась в покое разума, чтобы слиться с основами! Таблетки не помогали, мне нужен был только ментин...

Кто его изготовлял и как сюда поставлял, оставалось загадкой, но им, как паразитами, кишело все общежитие. Поэтому-то новички вроде Сои его так боялись. Теперь-то я понимала, что это была по сути безвредная пилюля, всего лишь притупляющая восприятие. Главное, что она помогала достичь нужной кондиции, чтобы изъявить основу!

Я выпила ментин всего несколько раз. Принимать его чаще было слишком рискованно: я могла просидеть над свечой всю ночь до утра, хотя для меня пролетало сущее мгновение. Так продолжалось все две недели до зачета. Я проглатывала пилюлю, убеждая себя в том, что это только ради учебы, и погружалась в полу-коматозное состояние, когда душа почти отрывалась от тела, а векторы основ были как никогда близки для восприятия. Мне не составляло никакого труда вычленить их из переплетения бытия и протащить в нашу прослойку, где они обретали реальную форму и власть. О да, я ощущала эту власть каждым сантиметром тела, ощущала до зуда в кончиках пальцев!..

Все бытие, все вокруг меня состояло из этих невидимых нитей, и при должном умении и высокой сус мне не составило бы труда переплести их орнамент так, чтобы мир вращался по моим правилам...

Что за ужасающая сила! Должно быть, этот страх зайти дальше, чем следовало, и был тем рычагом, нажав на который я тут же теряла концентрацию, и векторы расслаивались, исчезая. В какой-то момент я почти видела пламя, танцующее над фитильком, и даже осязала его покалывающий жар, как вдруг все лопалось мыльным пузырем. Бах! И все — я вновь становилась обыкновенным человеком.

То утро начиналось, как обычно: смолистая ночь плавно перетекла в пыльную рассветную дымку, что заволокла комнату. Я заметила ее лишь краем зрения, полностью поглощенная работой с сознанием. От напряжения над верхней губой повисла капелька пота, и я машинально ее слизнула.

Я настолько слилась сознанием с миром, что перестала вычленять собственное Я. Это был тот странный миг, когда из шести чувств осталось лишь одно — интуиция, и только с ее помощью ты видел, слышал и осязал. Я была сгущенным комком энергии, помыслом, имеющим где-то в материальном мире тело по имени Сана.

Час за часом я позволяла векторам бытия протекать через свой разум. Счет времени я давно потеряла. В ментальной прослойке ни время, ни пространство не имели власти. Я понимала, что в полевых условиях у охотника были лишь доли секунды на концентрацию и визуализацию. У меня уходили часы.

Температура, давление, движение — на непостижимом уровне я помнила все, что тогда делала, и на этот раз, похоже, готова была наконец взять верх. Я больше не боялась основ и их могущества, равно как и того, что они могут сотворить с моим сознанием. Поэтому, несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, я принялась мысленно чертить над огарком узелок псевдопечати. В моем воображении над фитилем уже вился крохотный оранжевый язычок.

...я долго тужилась, напрягая извилины, пока до меня не дошло, что протуберанчик вовсе не воображаемый, а самый настоящий, и отпрянула. Я не верила своим глазам — свеча ровненько горела, и лишь единственная капелька расплавленного воска слезинкой катилась по ее гладкому боку.

Все еще не веря, я потянулась дрожащей рукой и пискнула, отдернув ужаленный палец.

— Ой, Санка! — раздался сзади пораженный возглас.

От неожиданности я и сама перепугалась. В дверном проходе стояла Соя и смотрела на меня круглыми от ужаса глазами. Ее страх оказался заразным — обычно так глазеют, когда у тебя за спиной стоит чудовище или разыгрался пожар. Нет, вроде ничего не пылало, я специально обвела взглядом комнату. Да и чудовище, если и было, то надежно пряталось.

— Что ты забыла в моей комнате? — сердито поинтересовалась я. Правый глаз тикал, и это очень отвлекало. Голова наливалась свинцовой тяжестью.

— Нужно закрывать двери... Сана, ты опять за старое?! — воскликнула она, всплеснув руками, и бросилась ко мне. — Что с тобой такое?!

— Занималась я, — оправдываться не хотелось, — я уже закончила, не нуди!

— Какое там закончила! — девушка рассерженно схватила меня за локоть и потянула к стене, где висело исцарапанное зеркальце. — Ничего, что у нас уже через час экзамен? Вот как знала, что за тобой зайти нужно... на, любуйся! Даже знать не желаю, какую еще пакость ты подцепила...

— Да что ты несе... — я осеклась, встретившись взглядами со своим отражением.

Тот, кто глядел на меня из зеркала, определенно не был Саной, которую я знала, и в первые мгновения я действительно испугалась. К своему бледному, почти зеленому лицу и синим фингалам я уже привыкла, но сейчас я выглядела как самый настоящий упырь. Однако самыми жуткими были глаза — не мои, чужие, похожие на глаза Корана; такие же темные, почти черные, пронизанные капиллярами...

— Вот черт, — выдохнула я.

Осторожно нажала на опухшие нижние веки, чуть оттягивая их вниз, и заново ужаснулась потемневшим радужкам. Н-да, и как я в таком виде на экзамен пойду?!

— Ты там чем в последние дни занималась? — с подозрением спросила Соя, заглядывая через плечо в мое отражение. — Ты ведь ничего такого... запрещенного не творила?

— Я?! — возмутилась я как могла искренне, стряхивая ее руки и отходя от зеркала. — На что это ты намекаешь?!

Поджав губы, подруга с минуту молчала, разглядывая мое лицо, однако ее глаза пускали молнии. И что бы я только без нее делала, без такой заботливой? Стоит заняться чем-то не предназначенным для достояния общественности, как она тут как тут на страже моего здравия. Работает ангелом-хранителем на полставки?

— Скверна, — ответила она наконец, подбородком указывая на меня, — а то ты сама не знаешь, что это такое...

— Это не скверна, — слегка растерявшись, пробормотала я, пряча глаза, — просто устала немного.

Ее слова меня обескуражили. Если так подумать, все симптомы буквально вопили про заражение скверной, но у меня и мысли об этом не было! Ментин ведь не имел ни малейшего отношения к скверне. Наверное...

— Давай так, — сдавшись, предложила Соя, — ты поспишь еще часик и будешь сдавать последней. Идет? А то сейчас совсем не айс... ох, Сан, вот что ты за человек...

Не закончив фразу, она отмахнулась столь безнадежно, словно и спорить со мной не имело смысла. Я с нетерпением ждала, когда она наконец уйдет, чтобы я смогла воспользоваться ее советом и поспать — глаза нещадно слипались, я ведь не смыкала их всю ночь...

Соя же, уже стоя в двери, вдруг обернулась и затаенным шепотом добавила:

— Санка, ты бы все же водички святой глотнула... так, на всякий случай.

Я скорчила ей рожицу. В глубине душе на мгновение зародилось сомнение, но я тут же отогнала от себя упаднические мысли. Не скверна это, и все тут!

Проспав около часа, я все равно проснулась совершенно разбитая; голова не варила, а глаза все еще были оттенка ночного неба. Вряд ли они посветлеют, пока я дойду до Университета. А уж про экзамен я старалась пока даже не думать. Как же, сконцентрируешься тут, когда в голове каша, а в ушах — гул. Не сдашь — и до свидания, факультет!

Я торопливо собралась и, уже выходя из комнаты, машинально скользнула рукой в карман, но не нащупала там гладкой бусинки. Меня аж передернуло оттого, насколько привычно я это сделала. Оказывается, в глубине души я все еще сомневалась в правильности принятого решения. На экзамене ментин бы мне очень подсобил...

Ну, уж нет! Чтобы убедить себя в этом, оказалось достаточно заглянуть мельком в зеркало, откуда на меня по-прежнему взирали незнакомые черные глаза. Глаза демона. И это напрочь отбило желание глотать ментин.

Я заявилась в Университет в темных очках, хотя погода была по обыкновенному пасмурной, но в аудитории их пришлось снять. Румий лишь языком поцокал — наверное, сразу обо всем догадался.

Сдавала я действительно последней, и мне это было только на руку: к тому моменту, как я дописала теоретическую часть, в аудитории не осталось ни души. Румий меня не торопил, видимо, приготовившись со мной навеки распрощаться. Мне требовалось больше времени на концентрацию, однако все прошло на удивление гладко, как по накатанной: я уже знала, как правильно раскрыть сознание и что не стоит бояться.

—Начните с базы, со света и тьмы, — предложил преподаватель.

Он отошел на всякий случай подальше и сотворил в ладони защитную печать. Я смотрела сквозь него; нити бытия прочерчивали пространство аудитории, наслаиваясь на две такие разные реальности. Я легко скользнула на ментальную прослойку и силой воли вытолкнула вектор наружу, в материю.

Тьма так тьма. Как это оказалось просто и понятно! Я осторожно вытягивала нужные основы, демонстрируя их во всей красе Румию. Свет, тьма, вода... и никаких эксцессов. В завершение мужчина поставил передо мной свечу и попросил, чтобы я ее зажгла. Вот оно — сложная основа огня. Лишь бы не сжечь ненароком всю аудиторию...

Над фитилем вспыхнула алая прожилка, а мгновение спустя затеплился огонек. Я выдохнула от облегчения. Лицо было горячим и мокрым от пота. Я до последнего не верила, что у меня получится. Все-таки, прав был Коран — стоило лишь открыть сознание...

—Поразительные результаты, — не без восхищения произнес Румий, мановением кисти гася свечу, — а ведь еще месяц назад Вы были среди отстающих! Вы молодец, Сана. Как бы там ни было, молодец. Учитывая Ваши обстоятельства...

Мужчина словно намеренно меня дразнил, оттягивая самый главный ответ. Меня начинала бить дрожь. Вот сейчас добавит, что я жульничала, использовав наркотики — и все, пиши пропало!

—Будем считать, что экзамен по основам Вы благополучно сдали, — он протянул мне плотную ладонь, и я робко вложила в нее свою, — Вы допущены на второй курс. Знаете, ведь у Вас на самом деле очень высокая сус. И вы быстро прогрессируете. Вам стоит развивать этот дар...

Остальное я уже не слушала. В ушах ревели фанфары, и я расплывалась в счастливой улыбке, хотя по щекам катились слезы. Неужели... я прошла? И наконец-то закончился этот невыносимо долгий, адски тяжелый и такой удивительный первый год учебы!

Я только в одном зареклась — никогда больше не пить ментин.

ГЛАВА 9. Снаружи

Каникулы для студентов-охотников только назывались каникулами, на деле же на отдых нам отводилось всего пару дней — ровно столько, чтобы успеть навестить родителей и немного отдохнуть. Все прочие студенты целых два месяца после окончания учебного года имели право хоть на луну летать — только не мы.

Ментин попробовала не одна я, и для преподавателей в этом явно не было такой уж тайны. Охотники смотрели на ситуацию сквозь пальцы: «Те, кто подсядет окончательно, все равно скоро срежутся, а остальные побалуются да бросят». Я надеялась, что о моем проступке никто не узнал, но смотреть в черные глаза декана было жгуче стыдно. Он словно видел меня насквозь.

Так что я дала себе клятву, что никогда больше не ступлю на темную дорожку. Три дня дома очистили мои мысли и придали заряд сил; все прошедшие неудачи казались такими мизерными, а сияющий золотой галун охотника — таким досягаемым! В голове царила приятная пустота, не обремененная никакими основами и элементами. Вот он, самый сладкий и желанный отдых перед практикой...

Кстати, о практике... она была той самой ложкой дегтя, о которой не хотелось думать во время изнурительной учебы. Наши долгожданные каникулы были просто еще одной ступенью подготовки охотников. Не сдал практику — не перешел на второй курс. Экзамен экзаменом, а одной теорией дьявола не изгонишь. Такова была печальная истина, которая, тем не менее, нас подбадривала, поскольку теперь мы были не просто зелеными да наивным первоклашками, а этакими заскорузлыми студентами-охотниками: пальцы веером, за поясом револьвер, на пузе крест... А синяки под глазами — так их успешно маскируют тоналка и грамотный макияж.

На четвертый день каникул, ровно в пять утра группу Диез ждал сопровождающий, который должен был стать нашим куратором на все время практики. В столь ранний час город еще кутался в сумерки, и на улицах стояла разительная тишина, стократ усиливающая каждый шорох. Однако самое опасное время уже прошло; из-за рваных туч, клоками свисающих с края неба, брезжил рассвет — бледный, болезненный, зеленоватый. Если приглядеться, можно было различить даже парочку звезд, тускло мерцающих в дымчатом вареве ночи.

Свет фонарей разгонял темноту только на метр вокруг себя, а дальше все по-прежнему стиралось, так что идти приходилось почти на ощупь. Пока я пробиралась узкими улочками к трамвайному кольцу, небо на востоке совсем выцвело, и теперь его разрисовывали зыбкими росчерками утренние птицы. В те закоулки, которыми я двигалась, свет практически не проникал, но я привычно ориентировалась по печатям и стенам домов. Пару раз все же споткнулась, поехав подошвой по скользкой брусчатке, а один раз задела плечом мусорный контейнер, слившийся по цвету с тенью. Выругавшись сквозь зубы, пнула бак в ответ и побрела дальше, пока не вышла наконец на голое пространство, залитое первыми лучами рассвета.

На трамвайном кольце утро и ночь сошлись воедино, из-за чего позади меня город утопал во мраке, густом как смола, а спереди уже проступали очертания домов и запертых ангаров. Еще стояла глубокая предрассветная тишина, которую ничто не нарушало. На конечной было пусто, как после апокалипсиса, поэтому я сразу заметила одинокую фигурку, кутающуюся в пуховик в тени билетного киоска.

Наша группа договорилась встретиться в центре, куда всем было одинаково удобно добираться. Навестив родителей, разбросанных по всему городу, мы решили собраться пораньше, чтобы успеть на первую электричку. Я была слишком сонной, чтобы как-то отреагировать, но все равно обрадовалась, что первой пришла именно Соя. Она уже успела продрогнуть и переминалась с ноги на ногу, а возле высокого бордюра стояла ее спортивная сумка.

С неба начала срываться противная холодная крошка. Я плотнее замоталась шарфом и помахала подруге. Та, невзирая на непогоду, тут же лучисто улыбнулась. Сегодня она не накрасилась и выглядела весьма непривычно со слегка опухшими ото сна глазами и покусанными губами.

— Приветик, — ее голос звучал простужено.

— Утречка, — я зевнула, — мы первые?

Она пожала плечами с виноватым выражением на лице. Я посмотрела на часы — конечно, заявилась на полчаса раньше, переживая, что опоздаю! Жила я далековато от центра, а пропустить электричку ой как не хотелось — ждать бы меня все равно никто не стал, и тогда прости-прощай, зачет за практику!

Куда именно нам предстояло ехать, никто толком не знал — только то, что практика будет проходить где-то за городом, в одной из принадлежащих Церкви деревушек, и этот факт будоражил кровь.

Мы с Соей молча стояли у киоска, стараясь не заснуть в ожидании сокурсников, но те не заставили себя долго ждать — никого не прельщала судьба оказаться оставленным за порогом. Уже ближе к назначенному времени собралась вся пятерка. К тому моменту почти полностью рассвело, и бледный день расползался зелеными лучами по улицам, сверкая на влажных от тумана рельсах.

Вот вспыхнул фарами самый ранний краснобокий трамвай и медленно покинул депо, чтобы остановиться на выезде. Мы не спешили забираться внутрь, хотя машинист, поразительно бодрый пенсионер с густыми усами, явно открыл двери именно для нас. Впрочем, он тоже никуда не спешил. Утро было ленивым, томным и резиновым, как пожеванная жвачка.

— Все в сборе, — внезапно прозвучало за спиной.

Вздрогнули все, а я еще и оттого, что мгновенно узнала этот низкий, увесистый голос. Из тумана нам навстречу неспешно вышел Коран — в черном пальто до самой земли, кожаных перчатках и с гладко причесанными вороными волосами. В рассеянном утреннем свете его лицо казалось бледнее обычного, а скулы — особенно рельефными. Он не выглядел ни усталым, ни сонным, а был ровно таким же, как обычно — бесстрастным роботом.

Мы невпопад поздоровались и притихли. Коран внимательно оглядел по очереди каждого, от обуви до сумок, и молча кивнул. Я уж точно никак не ожидала, что нашим куратором окажется сам декан! Стоило ли этому радоваться или ужасаться — предстояло узнать только на практике.

У мужчины не оказалось с собой ни саквояжа, ни сумки, лишь относительно небольшой кожаный чемоданчик и зонт-трость, тоже черный. Издалека, растушеванный туманом, декан напоминал огромную ворону, а набойки на его ботинках стучали по мокрой брусчатке, как острые когти.

— Ничего не забывайте. Берите вещи и загружайтесь в салон, — велел он нам невозмутимо.

Мы ждали только команды — похватав свои сумки, мы ломанулись к дверям трамвая в надежде хоть немного согреться. Изнутри веяло приятным теплом и терпко пахло машинной смазкой. За запотевшими стеклами не было видно ни зги.

Других пассажиров, кроме нас, в вагоне еще не было, что и не удивительно в такой-то час. Город только просыпался, возвращался к обыденной жизни, и погрузившись в убаюкивающее нутро трамвая, я начала понемногу оттаивать. Меня клонило в сон, и очень скоро я уткнулась подбородком в грудь. В тишине было слышно лишь тиканье чьих-то наручных часов и мерное сопение девчонок.

Когда трамвай издал гудок и дернулся, я осоловело захлопала ресницами. Двери с шипением закрылись, заскрипел сдобренный помехами голос машиниста, то ли желающего нам доброго утра, то ли объявляющего следующую остановку. Трамвай медленно двинулся сквозь туман.

Сладко потянувшись всем телом, я прислонилась к стене и выглянула в окно. Мы ехали неспешно, трамвай все время потряхивало, но я уже настолько к этому привыкла, что не обращала внимания. Снаружи проплывали размытые улицы, колонны административных зданий и унылые, нахохлившиеся ели. Хозяева некоторых ларьков уже включили свет и выставляли товар на прилавки, но других людей в городе практически не было. Только прожигали белое марево сигаретными окурками шары фонарей.

К тому моменту, как мы достигли рынка, трамвай уже был забит почти на половину, но в салоне по-прежнему царила тишина. Мимо окон то и дело со скрипом проносились разноцветные картаксы, обдавая обочины снопом брызг. Прохожих на улицах становилось все больше, и я ворчливо удивлялась, куда их всех понесло в такую рань в выходной?

Мои сокурсники уже давно проснулись и вовсю переговаривались. Меня тоже попытались подключить к разговору, но после нескольких бесплотных попыток плюнули. Что поделать, я пташка не ранняя, а утрами еще и кусаюсь.

Соя без умолку трещала с Рэмом о посещении родных, и я краем уха слушала их болтовню. Эндрик читал учебник, а Юна рисовала на запотевшем стекле человечков. Я перевела взгляд на Корана и меня передернуло — тот смотрел прямо на меня, и от его засасывающих глаз становилось неуютно. Отвернувшись, я снова задумчиво уставилась в окно.

Снаружи лениво проплывало серое безсезонье, в котором дни были похожи, как капли воды, и ни погода, ни освещение практически никогда не менялись. По выцветшему небу были небрежно размазаны рваные тучи паскудного грязно-фиолетового цвета, точно кто-то опрокинул воду, в которой мыл кисти. Периодически срывавшаяся морось, недостаточно назойливая, чтобы прохожие достали зонты, заляпывала стекло.

Сперва мы ехали через город, и трамвай звенел на каждой остановке, разбавляя плесневую утреннюю тишину. В вагоне практически никого не было, а редкие пассажиры кутались в шарфы и клевали носом. Мы и сами, кроме, разве что, Сои, вечного жаворонка, пребывали в полудреме, поэтому первая часть пути пролетела незаметно и очень спокойно. Все это напоминало поездку в долгожданное семейное путешествие, обещающее множество приключений.

На конечной нам пришлось проснуться и, пройдя через занесенный сухими листьями парк, мы пересели на электричку. Я никогда прежде не бывала за городом, так что ощущала невероятный подъем, словно меня ждал большой мир.

В электричке притихла даже Соя; все были уставшими, сонными и пытались набраться сил перед утомительной практикой. Как и все, я одновременно радовалась предстоящим открытиям и огорчалась, что придется работать без продыху.

В нижнем городе было еще по-ночному темно; солнечный свет сюда почти не проникал из-за клубка проводов, натянутого между крышами низких строений и ангарами, а прямо по рельсам вился туман. Здесь располагались в основном только склады да различные предприятия второго сорта, а редкие жилые дома полностью соответствовали слову «трущобы»: они были покошенными, с облупившейся краской и лохмами тряпья, свисающими прямо с подоконников и балконов, и являлись пристанищем для сомнительных личностей, аферистов и нищих.

Здесь печати обновлялись намного реже, а значит, и риск открытия червоточин был в разы выше. Хотя Церковь упорно утверждала, что все люди равны перед Господом, пока мы проезжали бедняцкие кварталы, я смогла заметить всего с десяток слабо мерцающих печатей.

Обшарпанные общежития с ржавыми, красновато-бурыми лестницами бросали на электричку густые тени. Здешние обитатели только начинали просыпаться, и темные окна домов казались впалыми глазницами трупов. Лишь в немногих из них тлели на последнем издыхании лампы. Половина фонарей была разбита, а вокруг второй в обилии роились ночные мотыльки.

Я не считала нижний город зазорным, но и сунуться сюда в одиночку ни за что бы не рискнула.

Чтобы не заснуть и не пропустить самый волнующий момент путешествия, я повторяла заученные как стишки молитвы. Я не единственная с нетерпением ожидала мир снаружи, тот самый мир, который окружал город; мир, в котором не было ни домов, ни дорог с их вечно гудящими машинами, а только лишь природа и чистое безбрежное небо. Завидев впереди тоннель, я с нетерпением заерзала на сидении.

Тоннель заглотил электричку, как огромная мурена, и мы очутились в непроглядной мгле, которую далекими звездами пронизывали огоньки ламп. Секунды тянулись, как подсохшая смола. Каждая вспышка лампы знаменовала очередной кусок дороги, и я их про себя отсчитывала. Сидящие напротив Коран и Соя были почти неразличимы.

Я так долго ждала вспышку в конце тоннеля, что когда внезапная стена света отодвинула прочь тьму, я не удержалась и крепко зажмурилась. Свет резал по глазам. А когда я их открыла, мой рот так и распахнулся в немом вопле восторга.

Мы неслись по голому, озаренному бледным солнцем пространству, по океану жухлой травы и серого с синевой неба. Вокруг, сколько хватало глаз, простирались только поля да маячила вдалеке ершистая полоска леса. Владения города остались позади, и теперь нас окружала в своем величии свобода, которую мы пронзали стремительной стрелой.

Даже небо здесь казалось выше и было не таким запыленным, насыщенным бирюзой у горизонта. Тяжелые тучи лежали практически на земле. Туман немного рассеялся, но ему на смену тут же пришла противная морось.

Сперва мимо нас проплывали какие-то дома, но вскоре вдоль дороги потянулись лишь бесконечные серые поля, похожие на разложенные сушиться старые простыни, затертые и застиранные до дыр. Кое-где у самой кромки неба виднелись воздушные генераторы, но помимо них вокруг не было ни зданий, ни других следов цивилизации — только кружило разрозненной стаей воронье над дорогой.

Мелкие капли рябили по стеклу, превращая и без того пустынный пейзаж в монотонный диафильм.

— Почти приехали, — тихо сказал Коран.

Вечерело. Ребята задремали, а Соя так вообще сладко сопела, опустив голову на плечо Рэма. Я протерла заспанные глаза и выглянула в окошко: слегка развиднелось, и острые мечи лучей прорезали воздух, выжигая золотые точки на полотнищах полей. Вдоль дороги потянулась череда тополей, таких темных от влаги, что их кроны и стволы казались одинаково черными. Я не могла видеть, что было впереди, но мы явно подъезжали к деревне, потому что среди деревьев стали все чаще попадаться заброшенные амбары и сараи. Кресты на их стенах не позволяли усомниться в том, что вся эта территория принадлежит Церкви.

Поезд резко повернул, и я увидела вдалеке небольшую церквушку с пылающим крестом и куполом-маковкой, окруженную полями и множеством пристроек, разбросанных вдоль всей железной дороги. Солнце вновь спряталось за тучу, а дождь пошел сплошной пеленой. Пейзаж впереди заволакивала муть. Дождевые капли клеились к стеклу, и на них вовсю отыгрывало золото.

Засвистев, поезд стал мягко тормозить. Все проснулись и, как по команде, принялись в спешке собираться, и только лишь Коран невозмутимо надел шляпу и поправил ворот пальто. Кроме нас, пассажиров в вагоне больше не осталось, почти все сошли еще в пределах города. Здесь дорога заканчивалась, упираясь в череду широких тополей.

На перроне я принялась выуживать из сумки зонт и вскоре поняла, что мне потребуется как минимум четыре руки, чтобы тащить и его, и вещи. Поэтому плюнув на приличия, я натянула до носа капюшон и приготовилась чутка помокнуть, как вдруг надо мной раскрылся строгий черный зонт. Пораженная, я обернулась с благодарностью к этому нежданному джентельмену — Рэму или Энд... или Сое — и с немым ужасом узрела позади себя декана. Он деликатно наклонился надо мной и молчаливо ожидал, покуда я приду в себя.

Смутившись до корней волос, я отвела взгляд и неловко его поблагодарила. Вот уж чего мне меньше всего хотелось, так это идти под ручку с Кораном, но и возразить я не посмела. В итоге мне пришлось шагать рядом с мужчиной, боясь оторваться хотя бы на шаг, потому что декан шествовал неспешно и величественно, как на променаде, а зонт держал по большему счету надо мной. Честно говоря, я бы лучше вымокла до нитки, чем так мучилась.

Дорога, по которой мы двигались, была не особо разъезженной, грязной и кособокой; становилось очевидно, что машины здесь были редкими гостями, впрочем, как и дилижансы. В некоторых местах было вообще не развернуться, так плотно обступили нас с обеих сторон коренастые толстые тополя. Асфальтом тут и не пахло, а пахло отчасти навозом и ядреной смесью почвы, грибов и щедро напитанной влагой зелени.

Пейзаж не баловал нас разнообразием: небольшие островки деревьев сменялись безграничными полями, над которыми пластом нависало небо, а те, в свою очередь, очередными зарослями. К счастью, спустя десять минут пути дождик прекратился, и Коран закрыл свой зонт. Я сразу вырвалась вперед и зашагала в авангарде.

А уже через четверть часа мы вышли и к самой церкви — миниатюрной и скромной, напоминающей гладкий белый куличик с аккуратной, без излишеств маковкой. В ней имелись всего одна дверь и два окна, сзади же здание огораживал рыжий парк.

Однако Коран повел нас дальше, к одной из пристроек, вытянувшейся вдоль дороги уродливой синей гусеницей. Выглядело это строение не слишком-то гостеприимно; это был старый домишко из дубового сруба, со стен которого почти полностью облупилась краска, а на втором этаже шляпкой лежала почерневшая от времени черепичная крыша. Над входной дверью не было даже печати... как, в общем-то, и засова.

— Доброго здравия, — навстречу нам вышел мужчина в длинной рясе. При виде Корана на его лице расползлась приторная улыбка. Похоже, гости не часто баловали деревню своим визитом. Угодливо подскочив к декану, священник принялся рьяно трясти его руку, — Глава, рады Вашему приезду! Мы вас ждали. Проходите, будьте добры, проходите.

— Благодарю, — коротко ответил охотник, вежливо выдернув кисть из ладоней послушника, — покажите детям их комнаты.

— Ох, да-да, сейчас! — служитель наконец-то обратил внимание на нас и слегка рассеянно предложил: — Прошу, молодые люди, пройдемте за мной. Ваши комнаты на втором этаже. А Вам, Коран, сию же секунду все подготовят. Я уже поставил чайник.

— Спасибо, — Корана раздражало столь усиленное внимание.

Избегая дальнейшие вопросы, он направился к камину и сел к нам спиной в одно из кресел.

Весь первый этаж представлял собой гостиную, соответственно и мебели здесь было по минимуму. Все было изготовлено из дерева, уже потемневшего от времени, но все еще ароматного, а в камине потрескивали бревна, заполняя комнату удушающим жаром. В одном из углов обитатели пристройки обустроили алтарь, над которым висела одинокая, но сочная икона. Пол покрывали потертые, до оскомины ностальгические ковры в незамысловатых орнаментах.

Мы последовали за послушником по скрипучей деревянной лестнице наверх и очутились в еще большей парилке, чем внизу. Темноту коридора разгоняло всего несколько свечей под стеклянными колпаками. Я насчитала около пяти дверей и одно огромное окно, в которое уже скребся новый порыв дождя.

— Девочки будут жить вот здесь, — мужчина указал на одну из дверей, — а мальчики — здесь. Когда разместитесь, спускайтесь в кухню, ужин уже готов. Замерзли, поди. Ну, ничего, отогреем, накормим! На людей станете похожи.

Наша комната оказалась даже лучше, чем в общежитии. Уютная, прогретая, пускай и не особо просторная, но сделанная из медово-рыжей древесины, ароматно пахнущей лесом, комната так и искушала остаться в ней навсегда. Унылый вечер за окном прикрывали милые кружевные занавесочки. У дальней стены, прямо на пружинящем коврике стоял совсем маленький аналой — я таких даже не видела никогда! — а над ним висела иконка. Кровать была трехэтажной, узкой и щедро усыпанной подушками.

Я сразу же заняла верхнее место, опередив девчонок, но восторг победы быстро сменился ощущением западни: потолок здесь был таким низким, что сидеть на кровати было в принципе невозможно, разве что лежать, как в маленьком гробике.

Конечно, это было не общежитие, а всего лишь комнатка для приезжих священников и послушников, проводящих здесь свой искус; своего рода гостевая часть жилого дома, что подтверждала и целая груда вещиц, забытых или нарочно оставленных в том или ином месте. Книжка, очки, связка ключей, расческа, одинокий носок... до нас здесь побывало не одно поколение студентов. На потолке прямо надо мной были нацарапаны инициалы «К. О.» и рядом дата.. ого, целых тридцать лет назад! Поди, отметившийся студент уже давно стал охотником... и, возможно, все еще был жив.

На первом этаже обнаружилась небольшая столовая, совмещенная с кухней, где нас уже ждал разогретый перекус. Накормили нас сытно и от души — густым супом с овощами, постными пирожками и горячим чаем; самое то, чтобы согреться в стылый день. Еду нам принес все тот же послушник; видимо, все прочие обитатели дома уже спали. Куда подевался Коран, я понятия не имела, но к нам он так и не спустился.

К ночи ливень разошелся уже вовсю и лупил по стеклам с такой силой, что те дребезжали, а за рябыми струями воды не было видно ни почерневшего парка, ни неба. Пару раз зловеще громыхнуло, озарив на мгновение дворик и уходящую вдаль дорогу неоновым светом. Здесь, внутри, где было так тепло и сухо, я чувствовала себя, как в уютной норке. Мы с Юной и Соей сидели на кроватях, накрывшись пледами, попивали горячий чай со специями и травами, слушали потрескивание камина в гостиной и почти всю ночь до самого утра о чем-то увлеченно, полушепотом болтали — то ли о мальчишках, то ли об архонтах...

ГЛАВА 10. Дивный новый мир ч.1

На практике нам предстояло накладывать стандартные защитные печати. Рутинная, требующая терпения работа. Уже зная об этом, мы не ожидали ничего захватывающего. Деревушка была небольшой, полупустой, из-за этого архонты тут появлялись крайне редко. Наверное, последний раз еще в прошлом столетии. Поэтому в Университете не особо волновались, что мы напортачим. С тем же успехом мы могли рисовать печати в тетрадях дома, но здесь нам предстояло делать это в полевых условиях.

Как можно было догадаться, собственного отряда охотников здесь не имелось, хотя священников при церкви оказалось достаточно, чтобы все в деревушке могли спать спокойно. Коран не стал заморачиваться с экскурсией, ограничившись вводной частью: мол, век назад на этом месте еще не было никакого поселения, лишь глушь, леса да поля. Некому было отлавливать демонов, вот они и перли, как грибы после дождя. Гиблое было место, темное. Священники не смогли смотреть на такое безобразие сквозь пальцы и обустроили тут загородную «резиденцию» — установили небольшое святилище, расчистили землю и начали строительство первых домишек. Изначально здесь и жили только священники да их родные. Впрочем, спустя век мало что изменилось. Все вокруг, куда только падал взор, принадлежало Церкви.

Экскурсовод из декана был на троечку. Я догадывалась, что Коран неплохо знал эти места, но по обыкновению ограничивался лаконичной подачей информации. А возможно, он просто сразу хотел показать, что мы приехали не на отдых. Да и что можно было рассказать про деревню, в которой насчитывалось от силы три десятка жителей? Из достопримечательной здесь были только кладбище где-то за полем и, собственно, церковь.

— А почему так далеко? — полюбопытствовала Соя, поглядывая на серое полотно пашни, на которой начинала колоситься пшеница.

— Это старое кладбище, — коротко пояснил декан, уводя нас прочь от полей и дороги, ведущей в сторону леса, — старообрядческое. Там хоронили еще до воскрешения Господа.

— Как так? — не поняла я. — Деревне ж еще и ста лет нет?

Декан удостоил меня мимолетным холодным взглядом. Он вел нас по главной дороге, пересекающей всю деревню и замыкающейся у церкви. Всего за пятнадцать минут мы сделали кольцо и вернулись обратно. Я бы предпочла еще немного понежиться в кроватке, чем бродить между трещащими по швам домами, одинаковыми, как под копирку — будь деревенька хоть в половину обширнее, я бы запросто заблудилась.

— Так. Кладбище было, деревни не было, — произнес он и внезапно с ноткой язвительности добавил, — или до воскрешения люди не умирали, Сана?

Я пристыженно прикусила язычок, тем не менее с восхищением косясь на мужчину. На первый взгляд Коран выглядел пугающе, и характер у него был не подарок, но он умел удивлять. Он меня одновременно и пугал, и заставлял сердце трепетать...

— Вы так много знаете об этом месте! — Соя тоже была приятно поражена. — Вы бывали здесь раньше?

— Здесь проходила и моя первая практика, — голос мужчины ностальгически потеплел, впрочем, всего на несколько секунд, — я не просто так вам все рассказываю. Вам предстоит ставить печати не только на домах, но и за деревней. Только так мы сможем защитить ее в полной мере.

— Да кого тут защищать! — брякнул сдуру Эндрик. Спохватившись, он прикусил язык, но декан прожёг его ледяным взглядом, и парень вжал голову в плечи. Я тоже ощутила себя неловко, потому что думала ровно о том же.

— Людей, — сурово припечатал Коран, — старики — тоже люди. Их здесь мало, но они есть. Охотник не выбирает, кого ему защищать. Слабых много, а охотников мало. А вот дьяволов...

Статистика гласила, что на каждого человека в мире приходится по дьяволу, но в месяц воплощалась от силы пара десятков. Остальные, видимо, сидели по ту сторону червоточины и только и ждали удобного часа. Как известно, реальность за разломом не была отдельным миром, а скорее слоем нашего, и осознание того, что меня сейчас окружают тучи демонов, не радовало.

Мы неспешно пересекли деревню, от первого до последнего дома, нигде особо не задерживаясь. Слова Эндрика, похоже, задели Корана, и он редко раскрывал рот, чтобы что-то прокомментировать. Да и о чем тут было рассказывать? Домишки были сплошь одинаковыми, одноэтажными и белеными, крытыми по старинке, без проводов и антенн. Здесь даже машин не было, ни единой. Из каждого угла так и веяло старостью. По пути нам встретились лишь одиноко бредущие коровы с выпирающими крестцами, а из техники я увидела аж три велосипеда, без опасений стоящие прямо за воротами.

Когда мы проходили мимо чьих-то дворов, нас лениво облаивали собаки, и то чисто для галочки. В глаза сразу бросались стены и заборы, на которых еще были заметны следы от печатей, и внутри все сжималось: последний раз их обновляли, наверное, год назад наши предшественники...

— Далеко не забредайте, — Коран задумчиво посмотрел на теряющуюся в дымке даль, — некоторым из вас придется чертить печати и снаружи, по всей длине ограды вплоть до леса.

Ограда словно отделяла деревню от мира извне, окружая дома и устремляясь прямой полосой вдоль дороги. Куда эта дорога вела — оставалось только гадать, но как известно, любой путь куда-то да приводит. Я еще раз окинула взором поля, лес, разбитую дорогу и поняла, что меня не особо тянет в ту сторону.

Покинув деревню, мы направились окольным путем обратно к церквушке. Вскоре тропинка нырнула под кроны, и мы очутились на задней части церковного дворика. Здесь вовсю властвовал густой парк, похожий скорее на оторванный кусочек леса. В отличие от пасмурной погоды снаружи, в Саду Архонтов, как его называли, царила феерия пестрых оранжево-красных оттенков и затаенной тишины. Преломленный витражами солнечный свет, пробиваясь сквозь копну кленовых листьев, падал на дорожку россыпью разноцветных стекляшек.

Однако Коран не дал нам полюбоваться красотами увядающей природы и повел в притвор, где нас уже дожидался местный настоятель. Как и ожидалось, внутреннее убранство ничем не напоминало Собор Трижды Единого: здесь все дышало простотой... и бедностью. Я не заметила ни позолоты на окладах, ни хрустального паникадила; весь интерьер составляли алтарь с иконой Трижды Единого, подсвечник, в котором тлела одинокая свечка, и около десяти дубовых скамей.

Приглушенный свет и теплые тона создавали очень умиротворенную атмосферу. В расфуфыренных молельнях нашего Собора мне всегда было как-то неуютно: вокруг все сверкало и переливалось, с каждой стены на тебя взирали десятки ликов святых, а бархатные подушечки на скамьях были такими начищенными, что я боялась на них садиться.

Здесь же едва уловимо пахло ладаном, а озаренная свечным светом икона терялась в тени, и лишь лицо Господа в обрамлении медной ризы было видно настолько отчетливо, что я могла различить даже укор в его глазах.

Я села на скамью вместе со всеми, и настоятель принялся воодушевленно рассказывать нам о важности причащений, молитв и веры в Господа нашего, периодически резко обрывая речь внезапным вопросом, например: «А как часто вы посещаете службу?». Не желая отвечать, я намеренно опустила взгляд и слушала вполуха, вдыхая опьяняющий аромат ладана. В своем воображении я видела рдяные листья кленов, мерно опадающие в Саду Архонтов. Мне хотелось стоять там, снаружи, упиваясь прелостью, свободой и дождем...

К тому моменту, как мы вышли из молельни, потому что туда зашел какой-то старичок, на улице распогодилось, и клены вспыхивали настоящим огнем. Да, подобной красоты в городе не сыщешь! Я такие деревья только на картинках и видела.

Осевший на гравии туман поблескивал радужными капельками, а солнечные лучи лезвиями прорезали клены, оставляя в кронах рваные прорехи. Цветные стеклышки в витражах были настолько чистыми и сверкающими, что казались крыльями фей.

— Можете прогуляться до обеда. А после попрошу вас вернуться в комнаты, — декан обвел нас строгим взглядом, — с завтрашнего утра у вас начинается практика. Надеюсь, вы потратите отведенное время с пользой.

Мы вернулись в деревню, но даже выглянувшее ненадолго солнце не наделило местные улочки чарующей красотой. Это была все та же глушь, только без дождя, так что я недоумевала, куда же нам предлагал прогуляться Коран: здесь негде, а в лес нельзя...

Мы еще раз прошлись тем же маршрутом в надежде отыскать хоть захудалый магазинчик и, ничего не найдя, остановились у колодца. Рассевшись на ограде, как стайка куриц, мы погрузились в унылые раздумья. Нас окружали только поля и поля... глухомань, одним словом. Я елозила по грязи носками ботинок, пытаясь придумать, чем себя развлечь. Пойти, что ли, книжку почитать... а ввиду того, что электричества здесь не было, читать мне предстояло со свечой, и так до конца практики.

— Эй, ребят, — высоко подкинув ноги, Рэм соскочил со своего насеста и стал перед нами, хитро улыбаясь, — а что если нам самим себя развлечь, а?

Зная причуды парня, меня сразу взяли сомнения, но Эндрик высказался первым:

— Предаваться оргиям на территории церковных владений запрещено законом!

— Да мы как бы и не на тер... тьфу на вас, а! — он действительно сплюнул в грязь и насмешливо свел брови. — Вот заметь, бро, это ты предложил! Короче, что я сказать-то хотел: слыхал я как-то от старших, как они коротали время на практике. Это уже ой как давно стало традицией. В общем, придумали они тут один квест.

— Квест? — в один голос переспросили мы с Соей.

— Типа инициации... ну, или просто проверки на охотничью профпригодность, — пояснил он, шкрябая затылок. Похоже, он и сам слабо представлял, что это был за квест.

— И какое же отношение все эти игрульки имеют к охоте? — скептически протянул Эндрик.

— Да самое прямое! — обиженно прогудел Рэм, расхаживая перед нами. — Многие охотники прошли через этот квест. Это ж настоящая преемственность поколений! Ну, смотрите сами!

С этими словами он полез во внутренний карман куртки и вытащил оттуда свернутый тетрадный листок. Заинтересованные, мы подались вперед.

— Нашел вчера вечером, когда разбирал вещи... — что-то мне подсказывало, что этими вещами были залежи церковного хлама, которых в кельях было немерено, — еле от Корана утаил. Это оно, то самое, что придавало перчинку всем практикам!

Рэм ловко развернул листок, и нашим глазам предстала зарисовка карты, причем чернила казались достаточно свежими. Карта была нарисована от руки, весьма небрежно, местами изобилуя малопонятными подписями и стрелками. Насколько я могла судить, это было схематичное изображение деревни, церкви и леса.

— В общем, суть игры состоит в том, что каждому нужно по оставленным подсказкам найти спрятанные предметы, — пояснил парень, проводя пальцем по указателям, пока не уткнулся в один из крестиков, — вот, они все отмечены. Просто, не правда ли? Мы находим предметы, которые спрятали наши предшественники, а затем сами что-то прячем для будущих поколений. Ну, как вам идейка?

— Ну... — протянула я, — почему бы и нет?

— Мне нравится! — восторженно воскликнула Соя. — Как искать-то будем?

— Пометок всего пять, — поддаваться на подобные провокации было против правил Эндрика, но азарт игры все же пересилил. Парень поправил очки и, отобрав у Рэма карту, принялся ее изучать с видом профессора, — значит, делимся и ищем, что тут решать? Вот как стоим, так и разобьемся. Деревня на Рэме и Сое, церковь на Юне, Сане — лес, а мне околица.

— Чего это мне сразу лес?! — взбунтовалась я.

— Так пал жребий! — огрызнулся он. — Тебе там, блин, самое место, ага.

Я набрала в легкие побольше воздуха, чтобы разразиться спором, но меня опередил Рэм, забрав у Эндрика карту. Присев на корточки, он вытащил блокнот с ручкой и принялся переносить куски изображения на бумагу. Закончив с копированием, он вырвал странички и протянул их нам так, чтобы мы не видели, что внутри.

— Итак, господамы! Все по чесноку. Кто что вытянет, туда и потопает. Идет?

Я признала предложение дельным, но к бумажкам тянулась неохотно, уже зная, что с моей удачей мне выпадет самое плохое. И интуиция не подвела: с замиранием сердца перевернув свой огрызок, я обнаружила на нем три корявые елочки и дорогу с полями.

— Леса! — поглядев мне через плечо, с непередаваемым торжеством продекламировал Эндрик.

Я бросила на Рэма убийственный взгляд, на что тот лишь пожал плечами — фортуна, что поделаешь?

— Победитель квеста станет самым крутым охотником, — изобразив пальцами пистолет, Рэм выстрелил в меня и сдул с дула воображаемый дымок, — а кто ничего не найдет — какашками архонта.

— Ха-ха, — выдавила я из себя.

И что мне было делать? Я еще раз без энтузиазма изучила свой клочок бумаги и заметила подпись мелким шрифтом — парень не шибко-то старался. Строчки были похожи на отрывок из какого-то стихотворения:

«...под серым камнем сон глубок, и никого из всех из нас, кто б разгадал твой смертный час...».

— Читайте подсказки и... вперед! — задорно крутанувшись на каблуках, Рэм вдруг рванул с места по направлению к церкви.

— Стой! — озорно взвизгнув, за ним следом помчалась и Соя. Оба, хихикая и весело препираясь, покатились с холма и вскоре скрылись между домами.

Я не спешила следовать их примеру, равно как и Юна с Эндриком. Парень все еще дулся и бурчал себе что-то под нос, а девушка, не обращая на нас внимания, с приоткрытым ртом увлеченно читала свой стишок, покачиваясь на ограде.

Я повторно пробежалась глазами по строчкам, пытаясь разгадать, что за ними сокрыто. И как мне искать спрятанный предмет посреди леса? Имея на руках лишь туманный стих? С тем же успехом можно искать иголку в стоге сена... Лес был необъятным, и бродить по нему я могла до второго пришествия. Хотя с другой стороны, вряд ли студенты-первогодки стали бы лезть в самую чащу, верно?

Я снова забралась на ограду и призадумалась. В голову не шло ничего дельного. Оставалось только одно, самое действенное — просто идти вперед и почаще заглядывать под серые камни, вдруг чего и обнаружу.

Тоскливо оглянувшись на деревню, мирно дремлющую под холмом, я сжала свой листок в кулаке и двинулась по дороге, стараясь не думать о том, какие ужасы поджидают одинокого путника в лесу.

Слегка туманилось; вязкие белые комья клубились у ног, заползая под одежду и ерзая по телу холодными лапками. Впитавшая влагу трава чавкала, словно я брела по болоту — последнее время часто дождило, и почва здесь совсем расквасилась. Идти было тяжело, поскольку грязь была скользкой и липла на ботинки. Шерстяные носки ничем не помогали, и вскоре мои пальцы начали стынуть.

За городом оказалось намного прохладнее, чем я ожидала. Здесь не было высоких домов, что закрывали от ветра и мороси; похоже, здесь вообще ничего не было — ни живого, ни мертвого. Упавшие с деревьев листья превратились в склизкую коричневую кашицу, вмиг утратив красоту и лоск, и теперь вызывали лишь отвращение. Невысокая ограда из тонких бревнышек, поставленная скорее для виду, нежели для защиты, опоясывала дорогу, четко разграничивая ее с полями. Перелезть ограду не составило бы труда, но зачем? Голые пашни нагоняли меланхолию.

Я брела вдоль ограды, а по левую сторону от меня тянулись скучные, бесконечные поля, исполосованные серо-зелеными лоскутами. На них стальным куполом лежало небо, а кроме него как будто и вовсе ничего не существовало. Можно было лишь догадываться, что где-то там, далеко за горизонтом лежит город, а возможно, он был только плодом моего воображения. Слишком уж нереальной казалась та прошлая жизнь. Здесь же все было совершенно по-другому — тихо, мирно; даже сам воздух казался более насыщенным и свежим.

Я просто шла, дышала и млела, утопая в этих новых для меня ощущениях. Как же было чертовски здорово не волноваться по поводу архонтов! Все это пространство от одного края неба до другого принадлежало Церкви, так что это было едва ли не самое безопасное место на Земле.

Внезапно дорожка закончилась и плавно уткнулась в лес, но я не дала себе времени на сомнения и пошла дальше, наслаждаясь видом почерневших от влаги стволов, густо обросших лишайником; глотая горьковатый воздух и ни о чем не задумываясь. На меня накатило умиротворение. Это был старый лес, и большинство деревьев здесь скрючилось от времени, переплетясь ветвями, точно лес являл собою единый живой организм. Над головой разрослась мрачно-зеленая крыша, сквозь которую едва просачивались крупицы нестиранной лазури неба. Со всех сторон меня окружали густая моховая подстилка, похожая на настоящий ковер, и непроходимые заросли колючих кустарников.

В целом, мне здесь даже нравилось, только уж больно зловещей была тишина, в которой одиноко накрапывали сорвавшиеся капли, да почавкивала кашица из листьев под ботинками. Я прогоняла настойчивые мысли, заставляющие меня повернуться назад, чтобы убедиться, что там никого... или ничего нет.

— Ауч! — я схватилась за ногу, чуть не полетев носом в землю.

ГЛАВА 10. Дивный новый мир ч.2

Боль от ушибленных пальцев, самая мерзкая на свете, проходила медленно. Меня не спасли даже плотные носки. Я раздосадовано глянула вниз, сдерживаясь, чтобы не пнуть камень уже второй, пока еще здоровой ногой. Пушистый ковер мха и сетка плюща служили ему отличной маскировкой!

Споткнуться о камень посреди леса — это прирожденный талант. Хотя и сам камень оказался весьма необычным: он был почти правильной прямоугольной формы и с неестественно обтесанными углами; природа бы так аккуратно ни за что не справилась! Камень выпирал из земли всего на несколько сантиметров, и я почему-то вспомнила про айсберг, у которого видна только верхушка.

Заинтригованная, я присела на корточки и как могла разгребла грязь и листья, не обращая внимания на забившуюся под ногти землю. Мои старания увенчались успехом — под слоем мха внезапно обнаружился узор, больше всего напоминающий древнюю надпись на тарабарском языке. Видна была только верхняя строка, да и та вся поплыла от обилия грязи, а рельеф букв почти слился в единую линию. Озадаченная, я провела по надписи пальцем, словно слепая, и вдруг меня осенило — да это же надгробие!

И правда, строка заканчивалась датой, а эти вычурные с завитушками слова, вероятно, были именем... Меня пробрала дрожь, и я тут же вскочила, вытирая пальцы о куртку. Не то чтобы я питала какую-то неприязнь к могилам, но... как бы там ни было, а где-то глубоко внизу некогда лежало человеческое тело. Конечно, от него уже давно ничего не осталось, и все же...

Но почему могилу вырыли посреди леса? Она была такой старой, что вросла в землю по самую макушку. Наверное, в незапамятные времена здесь находилось кладбище, а потом лес взял свое. Значит, тут должны быть и другие могилы?

Я решила немного осмотреться и пошла дальше, внимательно вглядываясь в густые заросли. Страшно мне не было, хотя атмосфера в лесу становилась все более гнетущей, а кроны деревьев переплетались все сильнее, пока не образовали над головой монолитную крышу. Солнечного света стало так мало, что за вторым рядом деревьев все куталось в коричневый сумрак.

И действительно, теперь, когда я обратила на это внимание, мне стали попадаться на глаза разбросанные повсюду серые прямоугольники, зачастую едва различимые в палой листве и мхе; некоторые значительно возвышались над землей, другие же лишь смутно проглядывали через заросли. Попадались и такие, что вообще плашмя лежали под ногами; зелено-коричневые пушистые плиты, проигравшие в поединке с лесом. На них не было ни клочка голого камня, сплошной мох и трава.

Чем дальше я углублялась в лес, тем больше становилось надгробий. Возможно, я вообще двигалась по нагромождению могил, давным-давно ушедших под землю, и осознавать это было немного жутковато. Таких старых кладбищ мне еще не доводилось видеть — судя по редким уцелевшим надписям, некоторым захоронениям было более пятисот лет. И это касалось только тех, что относительно неплохо сохранились! Что уж говорить про те плиты, которые превратились в моховые холмы?

Я могла предположить, что изначально кладбище было языческим, поскольку кресты встречались крайне редко, при этом преобладали простые, грубо обтесанные плиты, расписанные неизвестными мне символами. Чувствовалось в этом тихом месте что-то такое... пугающее. Повсюду витало дыхание смерти, и оно не развеялось за все эти долгие столетия. Здесь не было никого и ничего, кроме тлена, от которого волоски на теле становились дыбом. Вот странные мы, люди, существа: боимся мертвых, а живых — почему-то нет...

Внезапно я ощутила затылком чей-то взгляд и споткнулась на ровном месте, а внутри все сжалось в тугой узел. Содрогаясь, я быстро обернулась и встретилась взглядом с холодными, пустыми глазами навыкате, глядящими на меня из переплетения сухих ветвей.

Я отскочила, как ужаленная, лихорадочно придумывая вариант спасения или атаки, но в голов было пусто. Тогда я попятилась, не сводя взгляда с бледного лица, пока не уперлась спиной в прохладный ствол. Дальше идти было некуда.

У меня чуть душа не ушла в пятки. Он глядел, не моргая, с застывшим во взгляде безумным отчаянием, при этом ни единый нерв не дрогнул на белом, как сама смерть, лице. Мое сердце колотилось, как бешеное, так что я заставила себя успокоиться и попыталась мыслить здраво. В первые секунды я была слишком напугана, но сейчас, когда спустя долгую минуту ничего так и не произошло, я присмотрелась внимательнее и чуть не сползла по стволу — да это же статуя, черт меня раздери! Всего лишь надгробная статуя!

От облегчения мне захотелось швырнуть в это искореженное мукой лицо камнем, но к ее счастью, единственными камнями в этом лесу были надгробия. Закутанная сухими лианами статуя словно вышла из тех фильмов ужасов, когда герою стоило бы повернуть назад, а он зачем-то упорно прет вперед. Я всегда недоумевала, как можно быть такими тупыми и лезть в жуткий заброшенный дом посреди чащи, но при этом сама стояла, как вкопанная, успокаивая пульс и настороженно изучая статую.

Это был ангел в бархатном моховом одеянии, молитвенно воздевший длани к небу, но взгляд его отчего-то был умоляюще обращен вперед, на пришедшего. Под глазами отчетливо виднелись рыжие подтеки, исчезающие в районе груди. Одно крыло было надломано, что придавало ангелу драматизма. Те немногие участки тела, что еще не успели сдаться буйной поросли, казались щербатыми и неоднородно-белыми, точно мочалка.

Все же любопытство взяло верх над трусостью, и я, на автомате сжав крестик, полезла в заросли, пытаясь добраться до статуи. Это оказалось сложнее, чем я представляла: сухие ветки изобиловали крупными острыми шипами и были обильно облеплены паутиной, а лианы врезались в тело, норовя связать меня, аки паук муху. Шипя от боли, я прорывалась к цели, вздрагивая каждый раз, как за шиворот мне что-то сыпалось.

Уж не знаю, на кой черт меня туда понесло, но отступать было поздно. Тишина леса наполнилась хрустом, и от этого громкого звука кровь стыла в жилах. После каждого шага я прислушивалась, не раздастся ли откуда-то ответный хруст. Я уже готова была развернуться и дать деру, как вдруг ангел возник прямо передо мной, на расстоянии вытянутой руки. Заросли кольцом окружали статую, не пропуская дальше. Все, что я могла, это лишь прикоснуться к ней кончиками пальцев, и неожиданный холод сырого камня поразил меня до глубины души.

У ангела были необычайно живые глаза, так что с любого ракурса казалось, будто он смотрит именно на тебя, следит за каждым твоим шагом...

Я в недоумении потопталась на месте. Утолив любопытство, мне оставалось только вернуться ни с чем. Я уже развернулась и отвела в сторону толстую, сплетенную из сухих лохм лиану, похожую на прядь исполинской старухи, как вдруг заметила в образовавшемся просвете белую с зеленым налетом плиту.

Чудом избежав острых шипов на ветках, я осторожно присела на коленки и потянулась к ней рукой. Шершавая прохлада разлапистого мха; ноздреватый камень, усеянный липкими капельками; подсохшие комки грязи, облепившей плиту со всех сторон... Красивые буквы, напоминающие старинную вязь, были четкими и аккуратными, однако совершенно мне неизвестными. Латынь или вроде того... я водила по ним пальцем, словно надеясь отгадать, что же там зашифровано. Это занятие было по-своему увлекательным: общаться таким образом с могилой, читать послание, оставленное далекими предками.

На нижней строчке палец скользнул вниз и царапнул по краю плиты, зацепившись за что-то твердое. И тут во мне вновь взыграло любопытство. Чтобы заглянуть под надгробие, мне пришлось практически распластаться по земле и веткам, беспощадно их ломая.

Прикрытая слоем листьев, между плитой и землей обнаружилась дыра в пару сантиметров, внутри которой свился мрак. Ничего не видно! Но я была не из тех, кто сдавался у финиша. Раздраженно цыкнув, я еще больше разлеглась и принялась соскребать ладонью лесной мусор и комья липкой грязи, расширяя дыру, пока та не стала достаточно широкой, чтобы просунуть туда кисть. Теперь я отчетливо прощупывала острый угол чего-то инородного, никак не способного быть ни камнем, ни гробом и уж точно ни частью скелета.

Изловчившись, я таки сумела подцепить предмет ногтями, потянула его к себе и, о чудо, он поддался, нехотя, но все же выезжая по податливой почве.

Став на четвереньки, я рывком вытащила находку, и вместе с ней меня обдало снопом жидкой грязи и травой, однако я все равно была довольна, как слон. Не выпуская предмет из руки, я поскорее выползла из зарослей и примостилась на край одного из надгробий. Потная, разгоряченная и грязная с ног до головы, я с замиранием сердца уставилась на небольшую шкатулку, почерневшую от влаги и склизкую, как улитка, пролежавшую в земле черт знает сколько лет.

Я чувствовала себя как минимум археологом, откопавшим доисторический артефакт. В голове уже прокручивались варианты того, что же там лежит: письмо, сокровища, фотографии? Да хоть бы и оружие убийства! Ржавый замочек держался на соплях, я сковырнула его с первой же попытки, и теперь замерла со своим кладом в ладонях.

Любопытство било ключом, но мне все равно потребовалась вся моя решимость, чтобы осторожно, медленно приоткрыть резную крышку, и в тот момент, когда она откинулась, сердце встрепенулось. Я боязливо отвернула края черного бархата и с облегчением выдохнула: внутри обнаружились всего-навсего небольшая стопка пожелтевших бумаг, красивый кинжал с костяной рукоятью и...

Я пораженно приподняла лоскуток плотной ткани, на которой был вышит золотой крест с исходящими из него крыльями — старый символ гильдии охотников, упраздненный полвека назад. Я видела форму с такими нашивками в музее. Значит, это был схрон охотника, моего предшественника! Скорее всего, шкатулку под плитой оставил один из студентов, проходивших здесь практику.

Вдалеке гулко закричала ворона, и от этого резкого звука, нарушившего лесную тишь, мне стало не по себе. Я огляделась, изумляясь, в какие дебри меня занесло. Сквозь сумрак проглядывали тощие стволы покореженных вязов. Из тумана выныривали зеленые прямоугольники надгробий и кресты, обмотанные проволокой сухих кустов, почти разрушенные, вросшие в землю и разъеденные налетом рыже-коричневой палой листвы. Всюду могилы, могилы! И ничего живого... даже природа здесь словно давно почила, оставив после себя лишь оголенные скелеты.

Тишина давила на уши. Я вскочила, трепетно прижимая к груди шкатулку, и поспешила прочь. Теперь я отчетливо ощущала на затылке чей-то взгляд и всеми силами не позволяла себе обернуться, потому что знала, что тогда мною полностью завладеет паника — тем паче, если я никого не увижу.

Лес повсюду был одинаковый — мрачный, медленно заполняющийся туманом, черный и глухой. Хоть бы лучик света упал на сырой ковер мха! Я ориентировалась лишь по собственным следам, оставленным в свежей грязи, недоумевая, на кой меня вообще сюда понесло. В такой чащобе потеряться — раз плюнуть, а оставаться в окружении могил после заката...

От одной только перспективы сердце бешено заходилось. Спустя пару минут я уже почти бежала, шепотом бормоча молитву, лишь бы не слышать, как оглушительно чавкают ботинки и хрустят ломаемые ветки.

Когда я вылетела из леса, небо уже кровоточило разверзлой раной, а поля затягивала сизая дымка. Силясь отдышаться, я сделала пару шагов к ограде и свалилась на нее всем телом, ощущая, как наливаются болью икры. Воздух был влажным и горьким, а еще немного душным. По лицу скатывались пекущие капли пота.

Все еще дыша широко открытым ртом, я напряженно обернулась к лесу, но тот возвышался все той же молчаливой, мрачной стеной; в предвечернем сумраке вязы сливались в единую черную полосу, а меж их корнями белыми змейками вился туман, точно опасаясь выползти на дорогу. Я во все глаза вглядывалась в мешанину деревьев, ожидая, что вот сейчас между стволами вспыхнут чьи-то желтые глазища, но... лес был тих и неподвижен, как старинная гравюра.

Что мне почудилось, а что нет, я уже не знала и была уверена лишь в одном: шкатулка была вполне реальной и сейчас она, измазанная грязью, покоилась у меня в руках. Хотя мои пальцы все еще ходили ходуном, я присела на ограду и вновь откинула крышку, и та, совсем расшатанная и гнилая, со стуком свалилась в траву.

Все еще с тревогой поглядывая на лес, я поставила шкатулку на колени и вытащила из нее стопку листов. Бумага крошилась, поэтому пришлось быть крайне осторожной. Рыжие солнечные лучи просвечивали ее насквозь. Больше всего я боялась, что наткнусь на очередную тарабарщину, и не поверила своей удаче, когда, развернув листы, буквально сразу же увидела фразу: «Я бы хотел, чтобы никто и никогда не нашел эти записки...».

Почерк был мелким и аккуратным, почти каллиграфическим; местами чернила поплыли, но большая часть была разборчивой. Я пробежалась взглядом по верхней строке и все дальше, дальше... и поняла, что не могу оторваться. Чем больше я читала, тем сильнее меня захватывало написанное, а пальцы начинали уже по-настоящему дрожать. Я не верила... нет, это было... просто невероятно! И это никак не могло быть правдой, однако я не переставала читать, начисто забыв о существовании остального мира.

Наверное, было бы действительно лучше, если бы никто и никогда не обнаружил эти записки. Тем более, я. Однако я уже узнала, даже если не верила или не до конца верила, хотя все было написано так правдоподобно, так детально и честно! Но что мне... что мне было делать с тем, что я узнала?

Просто жить... дальше?

Кто бы это не писал, он был совсем юн и наивен — это был охотник, такой же студент, хотя сейчас он уже, наверное, постарел, если вообще дожил до наших дней. Судя по оборванным краям, это были страницы из дневника, которые явно не предназначались для посторонних глаз. Такие полные надежд и чаяний слова, бьющие ключом эмоции, восторг и страх!.. Он был молод, как мы, и так же радовался каждому новому дню и всем тем знаниям, которые получал в Университете. За скупыми фразами ощущался целый взрыв впечатлений: первый экзамен, первое патрулирование... и первый контакт с архонтом.

Я чуть не выронила листы, когда дошла до этого момента; мир покатился кувырком, а в сознании все зазвенело и перемешалось. Я еще дважды перечитала эту строку, чтобы убедиться, что не ошиблась, что не сошла с ума — нет, речь шла не о сражении, как можно было подумать. Контакт. Связь. ОБЩЕНИЕ.

«...он рассказал...», «...я никогда не подозревал, что они...», «Агарта — она вовсе не такая, как нам...».

Агарта. Внутри похолодело. Я не ощущала своего тела, меня трусило, так что листы в руках ходили ходуном, а это слово все продолжало плясать перед глазами, точно издеваясь. Что за еретическая ахинея?! Да за такие слова любого ждала максимальная кара! Не это ли в итоге и приключилось с хозяином дневника? И неужели он правда...

...общался с архонтом? С несущностью?!

Текст прыгал перед глазами, как припадочный, и у меня больше не получалось различить ни строчки. Если это действительно была шутка — а я в этом не сомневалась — то написавший ее зашел слишком далеко. Даже у меня, достаточно прохладно относящейся к религии, прихватило сердце.

Потому что существовали вещи, над которыми нельзя было шутить. Потому что сам факт сомнения в правильности этих вещей мог пошатнуть все мироздание...

Я с тревогой огляделась, дабы убедиться, что за мной никто не наблюдает, и подавила жгучее желание сесть на корточки в мокрую траву, чтобы стать как можно незаметнее. Вряд ли в такое время и по такой погоде здесь бы решился прогуляться какой-нибудь священник, но все же... даже читать такое было страшно.

Меня окружала тишина, нарушаемая лишь редким всплеском капель, а поля и дорога были залиты белым молоком тумана. Что ж, побороть свое любопытство я тоже не могла. Я осознавала все возможные последствия, но просто обязана была дочитать до конца. Хотя бы затем, чтобы убедиться, что все это лишь глупый розыгрыш.

ГЛАВА 10. Дивный новый мир ч.3

Я зажмурилась и глубоко, медленно вдохнула и выдохнула, продолжив так стоять, покуда пульс полностью не успокоился. Мне все еще было страшно, и внутри живота все сжималось от нетерпения, но я постаралась сохранить холодный рассудок, совсем как нас учили.

Чтобы хорошенько вникнуть в смысл написанного, я еще раз внимательно перечитала этот абзац:

«Агарта — она вовсе не такая, как нам рассказывали. Я не уверен, что когда-либо мне удастся там побывать, потому что плоть людская слаба и не приспособлена для «пресечения» червоточины. Но Агарта существует и дьяволы в ней — тоже».

Пресечение червоточины? О чем вообще речь? Это ведь было в корне невозможно, потому что люди принадлежали миру телесному, материальному, а архонты — миру духовному. Фраза сама по себе была абсурдной, но мне почему-то было не до смеха. Совсем. Я не собиралась верить в подобную чушь вроде «Агарты» и «общения с демонами», но, как известно, любая неординарная новость прочно заседает в сознании...

Вот и меня теперь гложила эта «Агарта», даже если я старалась на ней не зацикливаться. Все происходило в точности, как в ситуации с «розовым слоном»! Буквально в считанные секунды Агарта полностью завладела моим разумом.

Чтобы во всем разобраться, мне нужно было больше информации. Эти обрывочные фразы ничего толком не разъясняли. Я закопалась в текст, перелистывая страничку за страничкой. Листы отсырели и склеились между собой, так что мне приходилось с ювелирной осторожностью их раздирать, что все равно не шло на пользу тексту. К тому же, вероятно, нужные мне заметки находились как раз на тех страницах, что подверглись наибольшему разложению: строчки на них расплылись синими полосами, прочесть которые не представлялось возможным.

Я готова была взвыть от досады! Слово «Агарта» частенько мелькало на страницах, но мне удавалось прочесть лишь обрывки предложений, от которых сознание закручивалось в узел, а я словно проваливалась в бездну: «...когда архонт прорывал мембрану между Агартой и плотским миром...», «...воплощаются для охоты, но в отличие от возможностей в родной Агарте, здесь они весьма ограничены...», «...в Агарте обитают лишь дьяволы, людям туда хода нет, ибо это мир не материальный, а суть энергетический...».

Голова шла кругом. Я окончательно перестала что-либо понимать. Нет, отказывалась понимать! На единственных целиком уцелевших страничках — двух первых — было слишком мало информации, но и ее хватило, чтобы лишить меня душевного равновесия. Меня бросало то в жар, то в холод, пока я по кругу перечитывала все, что удавалось разобрать.

Агарта, общение с архонтами, пресечение, червоточина...

«Когда я научусь полностью контролировать свой разум, мы с ним попытаемся создать обратную червоточину в Агарту, чтобы закрыть...».

— Эй, Сана!

Я вскочила, как ошпаренная, перепугавшись до потери пульса. Странички посыпались из рук и разлетелись по дороге, и я, не смея пошевелиться, в ужасе закрутила головой, а сердце колотилось так, словно пыталось разорвать грудную клетку. Ну, все, это конец. Я схватилась за грудь, не в состоянии даже вдохнуть.

Когда я наконец увидела говорившего, ноги подкосились, и я едва устояла, прижавшись к ограде. Соя и Рэм стояли у подножия холма, там, где туман почти скрадывал их очертания, превращая в два темных пятна, и махали мне, привлекая внимание. Черт возьми, у меня на глаза навернулись слезы, и я еле удержалась, чтобы не послать эту парочку в наиболее отдаленное место! Зажав рот, я стояла и дрожала, но все никак не могла успокоиться.

— Сан, ты нас слышишь? — Соя даже подпрыгнула для убедительности и еще активнее замахала руками. — Уже поздно! Всех зовут обратно. Ау, Са-а-ан!

— Да не глухая я! — огрызнулась я, все еще содрогаясь. — Сейчас... сейчас я спущусь!

Лишь бы они не надумали подняться ко мне! Однако ребята, судя по всему, и не планировали этого делать. Соя о чем-то горячо рассказывала Рэму, но туман приглушал все звуки. Я стала торопливо собирать разлетевшиеся листики и складывать их в стопку. Я шарила в тумане практически вслепую, надеясь, что ничего не пропущу. Потому что если кто-то обнаружит эти записки... даже думать об этом не хотелось.

Листики я свернула вчетверо, нож обмотала платком и спрятала все во внутренний карман куртки, а саму шкатулку зашвырнула в сторону леса, и та с глухим хлюпаньем упала в туман. Ничего не знаю и никакой шкатулки в глаза не видела...

Я скатилась с холма, елозя по скользкой грязи и еще более размокшим листьям, и быстрым шагом поспешила к товарищам. Соя как всегда пылала энтузиазмом и при виде меня тут же прервала болтовню с парнем и всплеснула руками.

— Сан, ну, куда ты запропастилась? Тебя уже все обыскались! — в ее взгляде появилась укоризна. — Не стоило уходить так далеко одной, мало ли что...

— Что «мало ли что»? — взвинченно повторила я.

Соя скорчила обиженную гримасу и высоким голоском ответила:

— А то ты сама не понимаешь! Пускай тут и территория церкви, но откуда нам знать, кто мог сюда пробраться? И вообще... за тебя тут переживали, а тебе лишь бы поругаться!

— И кто же придумал играть в эту дурацкую игру, а?! — не выдержала и я, не стесняясь кричать. — Сами послали меня незнамо куда!

— А ну, ша, тихо обе! — между нами вклинился Рэм и положил обеим ладони на плечи, вроде бы без задней мысли, но я ощутила, как крепко он мог сжать, стоит лишь дернуться. — Сана, нас отругал Коран. Поэтому давайте просто тихо-мирно вернемся в комнаты, ок?

Мы с девушкой смерили друг друга хмурыми взглядами, но спорить не стали. Раз уж сам декан устроил нам взбучку... тут уж действительно стоило поскорее вернуться. Впрочем, я не столько боялась гнева Главы, сколько переживала из-за свертка под курткой, почти ощутимо обжигавшего бок. А еще я не могла отделаться от мысли, что и Рэм, и Соя уже в курсе, что я спрятала что-то запрещенное, поэтому и косятся на меня так странно.

— Вот так, славные девочки, — парень на правах единственного здесь альфа-самца фривольно обхватил наши плечи, и мы втроем так и пошли по дороге к церкви, — нам ссориться нельзя, забыли? А то как потом архонтиков клацать будем, м?

— Да-да, — проворчала я, погруженная в собственные переживания.

Откровения из дневника что-то во мне взбаламутили. Вот кому бы вы поверили: письму непонятного происхождения или незыблемым церковным догмам? Ответ был очевиден. Однако я ощущала, как зарождается в душе зерно сомнения, и это тревожило меня сильнее всего.

Возле пристройки нас встретили Эндрик с Юной, слоняющиеся без дела. Парень, завидев нас, важно поправил пальчиком очки и менторски поинтересовался:

— И куда же наша умница и красавица Сана опять влезла? Вообще-то, нам всем из-за тебя влетело!

— И почему это из-за меня? — возмутилась я, выпутываясь из объятий Рэма и грозно надвигаясь на товарища; тот был ниже и слабее, и вполне ожидаемо сдал назад. — Я точно также искала свою часть головоломки, как и вы! Сами послали меня неизвестно куда!

— И как, нашла? — с издевочкой, но все еще пятясь, спросил Эндрик.

В душе кольнуло, но я натянула безразличную улыбку и соврала:

— Нет. Там сплошной туман, черта с два что-то найдешь! У самого-то как успехи?

Парень потупился, наступив на собственные грабли. Я уже успела порядком выучить нрав своего однокурсника и знала, что он любит выставлять себя этаким бравым героем-всезнайкой, а как дело доходит до разбирательств, сразу падает лапками кверху. Мне это было только на руку.

— Да никто ничего не нашел, — отмахнулся Рэм, заходя в прихожую, — забей, короче. Дурацкая игра.

— Почему это «никто не нашел»?! — Соя возмущенно запрыгнула на порог, не пропуская никого внутрь. Ее взгляд остановился на мне, и я заледенела, неосознанно прижимая рукой бугор на куртке. Неужели так заметно? Вот же черт...

— Да-да, ты нашла, молодец! — вяло похвалил ее Эндрик, жестом велев освободить проход. — И толку-то? Все равно никому больше не повезло.

У меня отлегло. Соя хмыкнула и вытащила из-под куртки сверток, поразительно похожий на мой. Да быть того не может... Я во все глаза смотрела, как она разматывает древнюю засаленную ткань, пока наружу не показался черненый, невероятно изящный ствол револьвера, судя по всему — старинный, трофейный; мне доводилось видеть такие только в музее. Рукоять покрывала детальная резьба, а вместо окошка для печати на мушке красовался миниатюрный крест.

— Решила все-таки еще раз проверить часовню, заглянула в самое неожиданное место и, вуаля, мне повезло! — радостно сообщила девушка, демонстрируя нам с Юной оружие. — Он был прикреплен под языком колокола, представляете? Я так удивилась!

— А больше ничего не было? — осторожно поинтересовалась я.

Соя задумчиво на меня посмотрела и уточнила:

— Нет, а что? Там должно было быть что-то еще?

— Да нет, я просто спросила, — я напустила на себя беззаботный вид, — мало ли. Может, записка какая для будущих поколений. Наставление из прошлого в настоящее...

— Разве что пыль и паутина, — поморщилась она, — какая ж бумага столько пролежит?

Ага, сколько там лет разлагается бумага? Учитывая повышенную влажность и отсутствие солнечного света? Возможно, создатель этого дневника все еще был жив, но вот какая судьба его постигла за подобные еретические мысли? Психушка, изолят... Нет, я категорически не желала себе такой участи.

Поэтому мне стоило неимоверных встретиться с Кораном, который уже ждал нас внутри, и не выдать себя с головой. Мне редко доводилось видеть декана рассерженным... в той мере, в какой он проявлял эмоции, и сегодня был именно такой случай. Было ясно, что мы напортачили. Едва войдя в гостиную, мы тут же прервали беззаботную беседу и понуро опустили взгляды, готовясь ко взбучке.

Декан стоял около камина, заведя руки за спину, и задумчиво глядел в пламя, а на его скулах и в темных глазах отплясывали золотые искры. Когда мы вошли, он даже не повернулся в нашу сторону, и это было первым дурным признаком.

Минуты две мы так и простояли посреди гостиной, не смея ни нарушить молчание, ни подняться в свои комнаты. Я не могла отделаться от мысли, что Коран уже обо всем знает и теперь просто ждет от меня признаний... Во рту стало сухо, а язык прилип к нёбу. Сверток с дневником давил на ребра, будто раскаленное железо.

Наконец, мужчина повернулся к нам и ледяным тоном произнес:

— Вы задержались, — он выдохнул носом и продолжил, — и вы ходили туда, куда не следует. Разве я не велел вам не покидать пределов деревни?

Мы молчали. А что было отвечать? Мы и правда нарушили запрет, но никто не желал брать вину на себя. Декан отчитывал нас, не повышая голоса, причем весьма жестко, и мы это понимали. За его рублеными фразами крылось нечто намного большее, чем могло показаться на первый взгляд.

— Что вы там делали? — задал он самый коварный вопрос.

Я жевала губы, не в силах уже стоять прямо. Мне казалось, его жгучий взор был обращен на одну меня. Рэм почесал затылок, видимо, решив объясниться, но замялся. Вместо него принялась оправдываться Соя.

— Мы услышали про квест с поиском предметов... — она запнулась, поглядела на нас и уже более уверенно заявила, — мы нашли карту и решили попробовать. Это ведь вроде как традиция.

— И? — прервал ее Коран.

Девушка занервничала. Она мяла в ладонях свой драгоценный сверток и косилась на нас в поисках поддержки.

— Покажи.

Я помертвела. Время застыло, а вместе с ним парализовало и меня. Как... он узнал? Или он знал с самого начала?.. Дневник жалил огнем, но я не находила в себе моральных сил его вытащить, хотя ломаться дальше не имело смысла.

Облизав губы, я дрожащей рукой полезла под куртку, мысленно вознося молитву Господу, чтобы меня пронесло. Я ведь не была не в чем виновата, верно?

— Вот.

Не веря своим ушам, я повернулась к Сое и увидела, как та протягивает декану свой сверток. В мою сторону мужчина даже не смотрел. Он подошел к нам, небрежно поддел указательным пальцем край тряпицы, и револьвер заиграл хромированным металлом в отсвете камина. Полумрак гостиной и красно-желтые тона пламени подчеркивали ажурную гравировку на его рукояти.

— «Антоний», — декан провел пальцем вдоль ствола и по барабану, нежно, точно лаская женщину, — уже давно не в ходу. Но это очень хороший револьвер. На десять зарядов.

«Я его нашла!» — так и читалось на счастливом лице зарумянившейся Сои. Она держала револьвер, как дар Господень, и, что самое поразительное, Коран гордился не меньше. Похоже, неожиданная находка смягчила его гнев.

— Береги его, — Коран накрыл оружие тряпицей, — пригодится на настоящей охоте. Это все?

Я всем своим видом показывала, что ничегошеньки не нашла. Когда взгляд черных глаз декана остановился на мне, я сохранила каменное спокойствие.

— Все, — разочарованно протянул Рэм.

— Ясно, — охотник завел руки за спину и вернулся к камину, — тогда на сегодня все. И я надеюсь, что подобного самовольства больше не повторится.

Все клятвенно заверили, что не повторится. Кивнув, мужчина велел нам возвращаться в комнаты. Продрогшая, уставшая и грязная, я мечтала только о том, чтобы поскорее залезть под горячий душ и лечь в постель, но первым делом рванула в комнату, где прямо в куртке забралась наверх и принялась увлеченно ковыряться в сумке.

Соя с Юной захихикали, но устало, и быстро сбросив верхнюю одежду и вещи, отправились в ванную. Я же тем временем с облегчением вытащила свой сверток и запихала его как можно глубже под подушку, зная, что сюда уж точно никто не полезет.

Я смогла отвлечься от размышлений только на время душа. Едва теплая вода струилась по телу, смывая грязь, пот и боль, а я стояла с закрытыми глазами и получала удовольствие. Шум воды, смех девчонок в предбаннике, теплый расслабляющий пар заполняли пространство душевой. Казалось, что чистая вода смывает и мои тревоги, и все грехи.

Вернувшись в комнату, напившись чая и наконец отогревшись, я закуталась в одеяло и, свесив голову с кровати, поинтересовалась самым обыденным тоном:

— Эй, девчонки, не спите?

Юна расчесывала свои светлые тонкие волосы, а Соя уже возносила вечернюю молитву. Недовольная, что ее прервали, она стукнула пяткой по дну моей кровати.

— Чего тебе там?!

— Хочу кое-что странное спросить, — призналась я честно, — вот задумалась я сегодня, пока бродила... а вы слышали про... Агарту?

Я не видела реакции девушек, так как свечу давно погасили, но судя по молчанию, подруга как минимум удивилась. Притихла и Юна, внимательно прислушиваясь к нашему разговору.

Соя что-то мучительно долго обдумывала, а затем спросила:

— М-м, нет вроде. А что это?

— Да так, кое-что из древней истории, — соврала я, успокаиваясь, — я думала, тебе отец рассказывал. Вот и заинтересовалась... правда ничего, забейте.

— Ты сегодня такая таинственная, Сашка, — протянула девушка.

— Спи давай, спи, — посоветовала я ей и накрылась с головой одеялом.

Мне было слышно, как та еще побурчала немного и, пожелав спокойной ночи Юноне, тоже улеглась. В комнате воцарилась ночная тишина, только с шуршанием бились в окно ветки. Прождав еще около десяти минут и удостоверившись, что девчонки мирно сопят, я тихонько зажгла фонарик и вытащила из-под подушки сверток.

Я еще раз внимательно осмотрела нож, но ничего необычного в нем не заметила и отложила в сторонку. А вот по запискам в очередной раз напряженно пробежалась глазами, выхватывая все те же куски, за которые неизменно цеплялся взгляд: Агарта, мир архонтов, связь... Все эти фразы были помечены стершимся карандашом, и я подчеркнула их ногтем.

Сколько раз в них упоминалась Агарта? Конкретики было мало, всего пару предложений вскользь — что это не пласт нашей реальности, а целый мир, их мир. Слово «мир» повторялось неоднократно и каждый раз долбило мое сознание. Это шло вразрез со всем, чему учили священники. И если это было правдой...

Я бы очень хотела, чтобы это оказалось всего лишь глупой шуткой.

ГЛАВА 11. Накладывание стежков ч.1

С раннего утра нас ожидала практика — та самая, ради которой мы, собственно, и приехали в эту глушь. Игры закончились. В отличие от школы, где мы отдыхали на законных каникулах, в Университете про подобное благо можно было забыть. На отдых нам попросту не оставили времени! Для перехода на второй курс нам нужно было знать назубок все базовые основы, да так, чтобы мы могли их представить с закрытыми глазами. А значит, и воплотить в будущем.

Практика на то и была практикой, чтобы натренировать наши навыки до автоматизма. Нам незачем было чертить печати по памяти, рискуя допустить ошибку и тем самым поставить под удар простых граждан. Все, что от нас требовалось, это ходить по улицам с выданной разметкой и наводить на стенах старые печати. Работа донельзя нудная, долгая и кропотливая; не дай бог, кисть дернется! И в то же время — важная, ведь от ее дотошности зависело множество жизней.

Примыкавшая к церкви деревушка была такой же пустынной и покинутой, как и все вокруг. Ее можно было сравнить с иллюстрацией из детской книжки, если бы она не выглядела так мрачно. Кособокие улочки, прореженные жесткой щеткой рыжей травы, петляли между тремя десятками одноэтажных строений и соединялись на голом пятачке, в центре которого грудой черных камней возвышался колодец со сломанным журавлем.

На витрине единственного магазинчика было разложено все, что душе угодно: от хлеба до обувных стелек. Правда, судя по обилию пыли между товарами, захаживали сюда крайне редко. Да и много ли людей здесь вообще обитало? Окруженная со всех сторон дремучим лесом, деревня не выглядела особо привлекательной; вся молодежь наверняка умчала в город за лучшей жизнью, оставив стариков умирать в собственных домах. И я не могла их осуждать, видя царящее здесь запустение.

Нас подняли в пять утра и сонных, не выспавшихся погнали на улицу. В деревню мы вошли под покровом мягких серых сумерек. Под ногами стелился вчерашний туман, заглушая шаги. В окнах домов еще не зажегся свет, и за все время нашего пути нам встретился всего один сухонький старичок на велосипеде, бросивший на нас хмурый взгляд из-под фуражки.

Деревня молчала. У меня язык не поворачивался назвать ее мертвой, но жизнь здесь определенно замерла. Под ботинками хрустел гравий и чавкали лужи, а кое-где пружинил бледно-зеленый ягель, медленно, но верно наползающий из леса.

— Первый курс, — глухим, бесконечно осипшим голосом прогундосил куратор — дьякон Клавдий, ответственный за нашу практику.

Он совсем не походил на жилистых клириков из города, что вели святословие и проводили службы. Клавдий был не высоким и не сказать чтобы крупным, но обладал бычьей шеей и руками мясника, которыми можно было запросто скрутить шею барашку. Не будь на нем черной рясы боевого священника, я бы признала в нем охотника, причем бывалого, о чем говорили с десяток шрамов на смуглом лице.

— Группа Диез. Прежде чем начать, я проведу инструктаж. Если вы полагаете, что пришли сюда просто порисовать, то ошибаетесь.

Он пригвоздил нас к месту цепким взглядом мелких, темных глазок. Бритая макушка блестела от капелек пота, хотя изо рта мужчины вырывались клубы пара. Я зябко куталась в куртку. Ближе к полудню должно было распогодиться, но до этого времени еще нужно было дожить. Я запаслась всем, что могло меня спасти: перекусом, плеером и перчатками без пальцев. День обещал быть долгим и изнурительным.

— Ваш наставник уже разбил вас на группы, и для каждой мы выбрали свой район, — вещал священник, словно по написанному, — темп работы произвольный, но вы должны успеть закончить свои участки до конца практики. Не успели — не зачет.

Последнее прозвучало так зловеще, что мы заволновались. Ухмыльнувшись, Клавдий неспешно продолжил:

— Не вижу причин для беспокойства. Вам даже думать не нужно, знай себе обводи старые печати. Студенты приезжают сюда из года в год, и уж у меня-то еще никто не провалился. Здесь халтура не прокатит. К концу практики вы должны помнить эти печати настолько хорошо, чтобы я разбудил вас ночью, а вы их нарисовали... и смогли визуализировать за две секунды при нападении архонта. А пока что — чертите линии; правильно, четко и без шпаргалок. Есть вопросы?

— Архонты предпочтут воплотиться в городе, — отвернувшись, пробурчал Эндрик.

Дьякону его комментарий не понравился, но зарождающуюся ссору пресек хлопок в ладоши. Коран явился словно из ниоткуда. Прокашлявшись, Клавдий прожег нас презрительным взглядом и принялся демонстративно зачитывать список:

— Тишина! Разбивка произошла следующим образом: группа один — Соя, Юнона и Эндрик — квадрат А. Группа два — Сана и Рэм — квадрат Б. Вторую группу будет курировать Коран, первую — я.

Я не знала, радоваться мне или ужасаться: вроде как и слава богу, что моим куратором оказался не дьякон, а с другой стороны — Корана тоже нельзя было назвать подарком.

— У-у-у, — прогудел Рэм, — а разве Соя и Сана не должны быть вместе?

— А Вам так хотелось быть в компании юноши? — декан явно попытался сострить. — Разбивка не имеет особого значения, вам не потребуется командная работа. Сосредоточьтесь лучше на своем развитии.

— И что, все студенты проходят такую практику? — скептически поинтересовался Эндрик.

Коран сделал вид, что не распознал сарказм, и кивнул.

— Условия у всех равные, Эндрик. Если Вы переживаете, что кому-то из Ваших сокурсников посчастливилось рисовать печати, скажем, в Соборе Трижды Единого, то Вы ошибаетесь. Церкви принадлежат огромные гектары земель, на которых затерялись такие вот деревушки. Группе Диез даже повезло — здесь когда-то проходил свою практику и я. Места тут тихие, спокойные...

Крыть студенту было нечем, и он надулся, как маленькое дитя. Тем временем дьякон яростно откашлялся, привлекая к себе внимание, и продолжил выдавать инструкции:

— Вам будет отведено время до пяти часов вечера, затем просьба незамедлительно собраться на этом месте. Каждый ваш день будет начинаться с...

После прочтения дневника я пребывала в некой прострации, периодически погружаясь в собственные мысли и забывая о происходящем. Часть реплик Клавдия проходила мимо моих ушей, но я не особо парилась по этому поводу. Каждый раз, как дьякон замолкал, перед моим мысленным взором возникала таинственная Агарта, такая притягательная и такая... невероятная! Ложь и явь так тесно переплелись, что я уже начала сомневаться даже в том, что ранее казалось непреложным — в своих собственных убеждениях.

— Чегой-то ты притихла? — с подозрением поинтересовался Эндрик, поглядывая на меня снизу вверх.

Я вздрогнула и поежилась — смотрели на меня все, даже дьякон. Спрятав лицо в воротник, я смущенно пробормотала:

— Я просто слушаю, что такого?

Лица моих сокурсников стали такими иронизирующими, что мне захотелось их прибить. Я боялась лишний раз раскрыть рот, чтобы не выдать случайно свою тайну, и это приносило невероятные мучения. Даже я знала пределы тому, что можно спрашивать и что нельзя, а эти нахалы меня просто провоцировали!

— Если Сана не задает лишних вопросов, то она точно заболела, — усмехнулся Рэм.

Самым ужасным было то, что даже на лице у Корана заиграла едва заметная ухмылочка. Соя тихо хихикнула. Я оскалилась, чтобы послать их всех в увлекательное путешествие по архонтовой прямой кишке, как вдруг с нарочито вежливым покашливанием дал о себе знать дьякон — он стал между нами и строго произнес:

— Если ни у кого больше нет вопросов, то я бы все же предложил группе Диез проследовать за нами на свои локации. Время, как и дьяволы, не любит ждать.

И мы потянулись цепочкой за двумя провожатыми, стараясь ступать строго по дорожке, с обеих сторон окруженной вязкой грязью. Я зевала и протирала слипающиеся глаза. Заблудиться я не боялась — было бы где: три дома, два забора... Здесь нас точно не ожидало ничего интересного.

Чуть впереди пыхтел Рэм, выпуская в воздух облака пара. Он зябко кутался в полосатый красно-зеленый шарф и не вынимал рук из карманов модного пальто. На длинной челке и скудных волосинках над верхней губой поблескивали замерзшие капельки.

Заметив мой взгляд, парень воодушевился. Ему было откровенно скучно, к тому же он был заядлым жаворонком, любителем потрещать с утра пораньше, чем полностью отличался от меня, мозги которой еще варили со скрипом.

— Чаво, тоже считаешь, что глупо здесь печатки вырисовывать? — на его щеках заиграл игривый румянец. — Типа архонтов тут все равно не бывает, только краску переводить... а я тебе вот что скажу: их тут в свое время густо было. И вероятность их воплощения здесь аж на 11% выше, чем в городе, прикол?

— А тебе-то почем знать? — слова Рэма не вызвали у меня доверия; парень-то он был мозговитый, вот только умения свои тратил на завлечение самочек.

— А мне брат рассказывал, — он закопался носом поглубже в шарф, — у них тут кое-кто тоже практику проходил, вот я и выдавил с него сведения.

— У тебя брать есть?! — выкрикнула я изумленно и тут же перешла на шепот. — И ты только сейчас об этом говоришь?!

— Да мы с ним редко пересекаемся, сама ж понимаешь, какие они, охотники-то, — парень пожал плечами, — ему давно уже хату свою выделили. Ну, короче, он тоже на каникулы к мамке приехал, там мы и столкнулись.

— М-м... — промычала я, переваривая услышанное.

— Ну, так вот, фишка в том, что место это издавна считалось гиблым, аномальным. И дьяволы воплощались тут почем ни попадя. С тех пор все изменилось, деревушка выросла, цивилизейшн, все дела, а реальность-то осталась продырявленной, тонкой — рви, не хочу! — с воодушевлением распинался Рэм. — Да и слава богу, что не хотят. Делать-то тут нечего, плюс еще церковь построили, негодяи этакие: все под себя подмяли, прости Господи, землю освятили, повсюду кресты с амулетами понавтыкали...

Он говорил про архонтов так, словно они были его корешами, а такие-сякие священники — злобными недоброжелателями. Что ж, к манере общения Рэма я уже привыкла.

— И что, даже в лесу все освятили? — я недоверчиво фыркнула. — Ну, там где глушь и могилки.

И прикусила язык, чуть не ляпнув про заброшенное кладбище и обнаруженный схрон.

— Да хрен его... кхм, короче, никто доподлинно не знает. Вроде и повсюду освятили, а на деле... сама посуди, Саня. Архонты ведь тоже не просто так за этим наблюдали, пожевывая попкорн.

— Скажешь тоже — наблюдали... — меня пробрал озноб, а затылком я прямо почувствовала чей-то ледяной взгляд, — вот прямо из своей прослойки и наблюдали. Они ведь не материальны и не разумны...

— А вот и думай теперь, что лучше: окажись они разумны или нет!

— Как будто это подлежит сомнению!

— Не-а, не подлежит. Истина едина, ток никто ее не ведает, ту истину, — мы подошли к развилке, и парень явно решил закрыть скользкую тему, — не мы уж всяко.

— Да ты у нас философ, оказывается! — шутливо восхитилась я.

Слова Рэма окончательно спутали все мои мысли. Для практики по печатями нужно было хотя бы более-менее сосредоточенное сознание, но у меня никак не получалось расслабиться, и я лишь все глубже погружалась в пучину пугающих раздумий.

Спас меня Коран, внезапно опустив ладонь на плечо, так что от неожиданности я споткнулась и наконец обратила внимание на то, что наш отряд остановился. Мы стояли почти у самого края деревни, и слева за кособоким плетеным тыном и рядами малиновых кустов виднелись простыни серых полей, по которым клубился туман. Утро уже вступало в свои права, окрашивая беленые стены домов розовым золотом солнечных лучей. Дождевые капли, ожерельем увивающие темные листья и искрящей пудрой присыпавшие грязь, наливались пламенно-оранжевым.

В ближайших домишках загорелись лучинки, и кружевные занавески едва ощутимо трепетали от таящегося внутри тепла. Тишину сонного царства нарушали то приглушенный звон посуды, то далекое мычание коровы. Мне было странно не слышать такого обыденного шума машин и гудения проводов. Не привыкла я к такому умиротворению, но все же, оно мне нравилось. Все в этом месте протекало неспешно, словно в жизни здешних обитателей отсутствовали какие-либо стремления: они неторопливо делали свои дела, могли подолгу стоять на одном месте, любуясь тлеющим, как угли, небом, а к вечеру сидели на лавочках, вдыхая терпкий запах озона.

А буквально в десятке километров отсюда жизнь била ключом; разгорались настоящие страсти, воплощались архонты и ежеминутно гибли люди. Все это было там, в городе, но мне казалось, будто совсем в ином мире — мире вроде Агарты.

Агарта... она не давала мне покоя. Как известно, запретный плод сладок; я невольно тянулась к ней мыслями и тут же себя одергивала, ощущая уколы внутреннего заслона. Туда нельзя, нельзя! Но ведь кто-то о ней написал, а значит, у этого кого-то имелись ответы...

Я алчно поглядела в спину Корана, гадая, что он думает по этому поводу, и декан, каким-то шестым чувством ощутив мое внимание, обернулся. Меня бросило в жар, а лицо приняло дебильно-недоуменное выражение.

— Сана? — припечатал он меня тяжелым голосом.

Во рту было сухо, как в пустыне. Проглотив острые камни опасных вопросов, так и прущие наружу, я смущенно пробормотала:

— Нет, ничего такого...

Слава богу, мужчина не стал докапываться, лишь сощурил глаза, точно пытаясь прочесть мои мысли, и у меня по спине пробежался холодок. Наконец кивнув, он вновь повернулся к дьякону.

— Итак, детки, — обведя нас неприятным взглядом, произнес тот, — на каждую группу положено по ведерку освященной краски — ее должно хватить на один день. Будьте экономны. Вечером мы с Кораном проверим вашу работу.

— Эт ее типа освятили, че ль? — хрюкнул Рэм.

Клавдий лишь хмуро покачал головой. В принципе, почему бы и нет — если уж вода бывает святой, то и краску можно зарядить позитивной энергетикой. Это в городе охотники заряжают печати волей сознания, нам же такое пока не по силам, вот они и придумали, как выкрутиться. Только насколько полноценной была такая печать?..

Дьякон подошел к замшелому столбу, возле которого стояло несколько металлических ведерок и связка кисточек. Похоже, некогда этот столб служил чем-то вроде указателя, но теперь об этом напоминали лишь темные дыры на месте гвоздей. Столб относился к той же эпохе, что и лесное кладбище, и увы, время его не пощадило: полированная древесина вся расслоилась широкими бороздами, а у самой земли почернела от влаги.

Пачку свитков дьякон держал под мышкой, и выглядели они не более свежими, чем все остальное. Ткнув носком сапога одно из ведерок, мужчина торжественно провозгласил:

— Ваша основная задача — не играться в графистов, а просто чертить защитные печати по образцу. Чтобы все правильно было, черточка в черточку! Сверяйтесь, не торопитесь! Нужно быть совсем идиотами, чтобы ошибиться. И учтите, что чертить надо именно там, где указано на схеме, предотвращая сдвиги!

— Сдвиги чего? — за всех спросила Соя.

Клавдий пошевелил кустистыми бровями, прямо могучий рак-богатырь, и менторски ответил:

— Все здешние печати были начертаны на местах былых червоточин. Пару тысячелетий назад, когда нашего города и в помине не было, на этом месте находился пустырь. И здесь постоянно раскрывались разломы. Темные времена были, так называемый «черный век» — вы ведь это проходили! В те времена люди несли неисчислимые потери от дьяволов. На местах былых червоточин мембрана очень нежная, такую архонтам пробить легче всего. А потому в дело вступаем мы — «зашиватели»! Мы зашиваем дыры бытия, стежок за стежком. Теперь ясно, почему это так важно?!

Мы активно закивали. Пожалуй, по сравнению с Клавдием, Коран начинал мне нравиться все больше.

— В таком случае, пора приступать к работе, — закончив тираду, дьякон с облегчением выдохнул, — здесь мы с вами разделимся. Моя группа, попрошу следовать за мной!

ГЛАВА 11. Накладывание стежков ч.2

Он махнул рукой налево, и тройка студентов уныло поплелась за ним. Коран же выбрал правую улочку, и уже спустя пару шагов домишки и невысокие тополя полностью скрыли от нас товарищей. Улица была узкой, с усеянной колдобинами дорогой, не знавшей колес машины. Под ногами разъезжалась коричневая грязь, и лишь около заборов скромно кучерявилась жухлая травка оливкового цвета.

Дома здесь были настолько одинаковыми, что я поражалась, как сами хозяева в них не путаются. Спасали ситуацию, пожалуй, разве что заборы, покрашенные в разные цвета, но сделано это было так давно, что краска осыпалась целыми кусками, обнажая серые доски. Во всех двориках пестрело море зелени, однако, не вызывающей теплых чувств — погода и запустение сделали все дело, и местные деревья едва вздымались над крышами, а их кроны состояли из пыльно-зеленых листьев и огромных проплешин. Когда-то пышные кусты рододендрона и гортензий с годами превратились в почти непролазные заросли с увядающими цветами.

С сухой виноградной лозы, что оплетала все, до чего дотягивалась, нитями свисала паутина. Жалкое подобие жизни можно было наблюдать разве что на огородах, где упорно пробивались из потресканной почвы морковная ботва и разлапистые громадные капустины. Этим местные обитатели и довольствовались — им не нужен был город ни для пропитания, ни для чего иного. Огород, поля, коровы — что еще надобно человеку для существования?

На стенах большинства домов и на заборах местами еще были заметны прошлогодние, печати. На первый взгляд работенка казалась не пыльной: деревушка маленькая, всего-то и нужно, что обрисовывать печатки! Но видя своими глазами масштаб работы, я с ужасом понимала, что на одну только эту улочку уйдет весь месяц. Каждая печать состояла из десятков окружностей, линий и символов, поди все ровненько перенеси! И не попутай, на каком символе гачек должен быть сверху, а на каком — снизу...

— Ваша локация, — остановившись посередине улицы, Коран развел руками, — можете начинать с разных концов, а можете чертить вместе, как пожелаете. Ваша задача состоит в том, чтобы обновить защитные печати.

Он почему-то бросил на меня предостерегающий взгляд и добавил:

— И безо всякой самодеятельности, пожалуйста. Только чертить, но ни в коем случае не заряжать! Все ясно?

— Ясно, — меня настораживало его подозрение.

— Хорошо, что ясно, — мужчина вытащил из кармана пальто круглые часы на цепочке и задумчиво произнес, — в обед можете заканчивать. Я проверю.

А затем он ушел, и мы с Рэмом остались вдвоем на совершенно пустынной улице. Местные жители не спешили радовать нас визитом, и это было к лучшему — к чему нам лишние зрители? Полутораметровые печати были такими бледными, что казались нарисованными мелом и уже давно не светились, а значит, толку от них было ноль. Средний срок действия любой начертанной печати от силы пару месяцев. А тут — год...

— Халтурят, — вздохнула я, — сами же возмущались, что мы не уважаем старичков, а печати раз в год обновляют... лицемерие!

— Пенсионеры не вкусные, — Рэм пошевелил кончиком языка, будто и вправду пробовал на вкус бочок старика, — костлявые, да и сознание уже тухлое... Нет, ну ты слышала хотя бы про одно нападение архонта на бабульку?!

— Злой ты, — усмехнулась я.

Парень только руками развел — какой уж есть. Я поставила на лавочку свое ведерко с краской и хорошенько размялась. Работа предстояла механическая, простая, но требующая максимальной четкости и великолепного знания основ и связей. Заметив боковым зрением какое-то движение, я закрутила головой по сторонам и только потом, никого не обнаружив, догадалась посмотреть выше.

На заборе прямо напротив меня по-царски развалился упитанный черно-белый котяра, типичный представитель дворового контингента: шерсть гладко прилегала к телу, желтые глазища прорезали черточки зрачков, на морде и боках красовались розовые шрамы, а на щеке явно не доставало парочки вибриссов, равно как и кончика хвоста. Этакий кошачий биг босс. И пялился на меня сей местный авторитет крайне уничижительно.

— Значит, тебя прислали за нами следить, да? — обратилась я к нему с боевой улыбкой.

Котяра чуть сощурил глаза и дернул ухом, якобы давая свое согласие. Покидать свой насест он точно не собирался.

— Слушаю и повинуюсь! — я расшаркалась в шутливом поклоне.

Фыркнув, Рэм закатил глаза и принялся откупоривать ведерки. Я последовала примеру парня и стала размешивать краску. От любой другой краски она отличалась лишь невероятно ядреным бензиновым амбре, в остальном же была самой что ни на есть обычной: неприятного цвета гноя, с комочками и ни в одном месте не светящаяся. В общем, сплошное разочарование.

Невзирая на это, я приступила к начертанию бодро; стена дома пускай и была покрыта облупившейся краской, которую я мимоходом сдирала кисточкой, все же имела достаточно приятную текстуру. Для пущего удобства я забралась прямо на лавочку. Художник из меня был от слова худо, но линии выходили на удивление ровными, как под линеечку. Скатывающиеся с кисти капли я старательно подтирала ребром ладони.

В таком приподнятом настроении я проработала около часа... пока не поймала себя на мысли, что мне категорически надоело. Не спасала даже музыка. За все это время мимо нас прошли всего двое местных стариков, не удостоив нас и словечком. Даже кошачий крестный отец, сладко потянувшись, исчез в кустах гортензий.

От скуки можно было повеситься! Дотошность, с которой я работала, не позволяла ни на секунду расслабиться; мне то и дело приходилось сверяться с образцом, чтобы не дай бог не налажать. Миллиметровый сдвиг мог пустить все труды коту под хвост. Работа графиста требовала немалых умений и усидчивости, и сейчас я понимала, почему никогда не мечтала им стать.

Официально на факультете охоты имелось два основных направления: боевые священники и охотники, но так как они во многом перекликались, да и дисциплины изучались одни и те же, разделение происходило только на пятом курсе. Можно было стать непосредственно охотником и ходить в патрулирования, а можно — боевым священником: святословом или графистом.

Те, кому было по душе читать псалмы и заниматься прочим бескровным экзорцизмом, продолжали обучение уже под крылышком церкви, а люди вроде меня по окончании магистратуры начинали официальную практику при отрядах охотников.

Однако это не значило, что охотники не должны уметь чертить защитные печати или знать убойные молитвы. Это был тот самый багаж умений из разряда «пригодится». Пока мы не научились в достаточной мере управлять сознанием, нам дозволялось лишь наносить печати, а всю остальную часть работы — наполнение святым духом — выполняли уже профессионалы.

Я вытащила наушник и нашла взглядом Рэма. Тот самозабвенно пританцовывал под музыку, водя кисточкой по забору напротив. У него была своя атмосфера — то ли музыка оказалась позабористее моей, то ли терпения на пуд больше.

— Эй, Рэм! — позвала я его, но парень и ухом не повел. — Рома!

— Вейк ап энд фла-а-ай!.. — напевал он себе под нос.

— Роман!

Ноль реакции, фунт презрения. Я начинала выходить из себя. Какие же тут равные условия труда, когда кому-то весело, а кто-то пребывает в унынии? Недолго думая, я подкралась к парню со спины и с неожиданным воплем мазнула по его щеке кистью. Тот отскочил, как попрыгунчик, в повороте принимая защитную стойку и одновременно нанося удар своей кистью.

Во мне тоже взыграли инстинкты, и я запросто увернулась от его атаки, отбив ее локтем. Теперь мы оба стояли на полусогнутых, не сводя друг с друга цепких взглядов. Глаза Рэма округлились, а затем в них заблестел сердитый огонек. Стащив наушники, он гневно возопил:

— Ты совсем кукукнулась?!

— Блин, мне ску-учно!

— Эт, канешн, аргумент! — насупив брови, парень потер щеку, с бесконечной грустью поглядел на разводы краски, оставшиеся на пальцах, и понуро направился ко мне.

Я шустро попятилась, но Рэм оказался куда проворнее и сжал перепачканной пятерней мой подбородок. Возмущенно гудя, я вырвалась, но месть уже свершилась — теперь я тоже была вся в святой краске.

— Ну что, весело? — на его лице расползалась довольная улыбка.

— Да зашибись просто! — проворчала я, потирая лицо. — Теперь, конечно, вырисовывать черточки и кружочки станет куда легче!

— А кто сказал, что будет весело? — парень пожал плечами и уселся на лавочку, вытянувшись всем телом — гибкий, как пантера. — Рисовать печатки — это тебе не заряжать их: раз, два и готово. Или ты считаешь, работать с сознанием было бы проще?

— Ну... — я в задумчивости перевела взгляд на свою не дочерченную печать, — а может, и проще, откуда нам знать? Зато это разнообразило бы нашу практику!

— Ню-ню, — Рэм включил скептика, — главное, не забывай, что нам запрещено этим баловаться.

Основы изъявления нам уже преподавали, и пускай мы знали только теорию, я не видела в практике ничего сверхсложного. А элемент опасности... так он присутствовал во всей нашей учебе. Возможно, практика таила в себе нечто большее, нежели просто тупое копирование?

— Слушай, а может, это тоже часть испытания? — высказала я свои догадки. — Типа, хватит ли в нас силы духа на нечто большее? Как считаешь?

— Вот сама и проверяй, экспериментатор хренов, — беззлобно посоветовал парень, — а моя сила духа слишком ленивая.

— И поджилки трусятся, — добавила я ехидным шепотом.

Я огляделась, проверяя, нет ли в округе местных, но улица была пуста, точно перед концом света. Что ж... наверное, риск того стоил. Если все получится, меня не только похвалят, но и прибавят очков в битве за статус охотника. Да и откровенно говоря, удержаться от соблазна было крайне сложно.

— Эй-эй, ты сейчас серьезно? — тревожный окрик Рэма остался на задворках восприятия.

Я была вовсю увлечена своей идеей. Все знания, почерпнутые на лекциях, лежали передо мной, как на ладони. Печать магнитом притягивала взгляд. Такого я еще никогда не испытывала. Да что там говорить, это был первый раз, когда я пыталась управлять сознанием! Как там нас учили... нет, я даже не вспоминала, умение приходило само, словно всегда жило в глубинах моего естества.

Во мне будто разверзлась дыра, через которую струилась невидимая энергия, нити, связующие меня с миром... Я одернула себя, напоминая, что спешка враг охотника. О, как же меня пьянила эта новая, неизведанная сила! Внезапно я почувствовала, что мне подвластно все на свете. Сами струны бытия протянулись под моими пальцами, и я была вольна играть на них любую мелодию. Вот эта струна — сила, эта — скорость, а эта — воздух...

Да это же были основы, вплетавшиеся в графическое отображение печати! Как все оказалось просто: нужно было лишь выбрать из них верные и, пропустив их через сознание, влить в печать...

— Санка, ты что, правда... слушай, прекращай давай! — я уже почти не воспринимала окружающие звуки, и обеспокоенный голос Рэма становился все тише. — Из этого не выйдет ничего хорошего, Са...

Печать словно затягивала меня в свои недра, и все мое восприятие в этот момент сосредоточилось на ее отображении. Упершись ладонями в стену, я приложилась к печати лбом, однако мое зрение оставалось поразительно сфокусированным, даже отчетливее обычного, так что я видела каждую черточку и мазок краски, но при этом мир вокруг стал белым и размытым. Я ясно видела, как линии наливались изнутри неоновым свечением, заставляя печать оживать.

Я потянула за векторы силы, защиты и веры, закручивая их в узелки связей, вырисовывая поверх не дочерченной печати еще одну — незримую, истинную. Боже, как она была прекрасна! Все пространство заливало мягкое золотое свечение, и у меня на глаза навернулись слезы. Интересно, дано ли это увидеть Рэму? Или прочим людям...

Вся улица, и небо, и дома, и Рэм — все это стало белым, растворяясь в сияющей безмятежности, и меня саму переполнял первозданный, божественный свет истины...

В следующее мгновение меня словно разорвало пополам, и боль эта была столь молниеносной и жалящей, что из глаз посыпались искры, а земля под ногами разверзлась. Мое тело, повинуясь рефлексам, отпрянуло, а ладонь накрыла щеку, которую все еще жгло. Пошатнувшись, я слепо сделала несколько шагов назад и свалилась на что-то спиной.

— ...дыши, слышишь, дыши, девочка! И разорви уже эти нити!

Что?.. Чего они хотят? Голоса иглами впивались в обнаженный мозг, но что-либо понять у меня не получалось. Тонкие ниточки сил, связующие меня с бытием, истончались и рвались, и мне уже не удавалось за них ухватиться. Эти чужеродные голоса... они мешали мне сосредоточиться... а ведь я могла... дотянуться...

— Ох, Всевышний, Сана...

Что со мной происходило? Тело таяло, как желе на батарее, а картина перед глазами начинала проясняться. В белый мир вновь возвращались краски, неожиданно яркие по сравнению с теми, что я помнила — деревья были донельзя зелеными, небо перламутрово-синим, а лицо человека надо мной — почти красным. Линии были резкими и четкими, а объекты пестрели мелкими деталями. Я взирала на мир глазами младенца, поражаясь тому, насколько же он многогранный.

— Я же запретил вам баловаться с сознанием! — я впервые видела декана таким взбешенным; его вороньи брови сошлись над переносицей, а в темных глазах бушевало пламя. — Что ты вытворяешь, Сана?!

Ах, так это его голос давал мне такие смачные оплеухи! Мне кажется, или обычно Коран разговаривал значительно тише и более вежливо?

Похоже, я приходила в себя, потому что искренне не понимала, как и зачем я это сделала. Я ведь не собиралась ничего такого... как это вообще произошло? Я же просто хотела попробовать, но потом меня немного занесло... Тело болело, как после утомительного марафона, так что я не могла стоять без поддержки Корана. А щека горела огнем...

— Ну... я... — у меня получалось только шептать, — так вышло...

Я обвела пьяным взглядом улицу, пытаясь собрать куски пазла в цельную картинку, и меня стало одолевать нехорошее предчувствие. Кажется, меня будут не хвалить, а очень даже ругать...

Стена под печатью местами почернела, а некоторые из линий все еще дымились. Слева стоял Рэм с огромными от ужаса глазам, обнимая себя за плечи, и я ощутила облегчение оттого, что они с деканом оказались единственными свидетелями моего позора.

Коран помог мне сесть на лавку и прислонил спиной к стене. В носу тут же забулькало, я сербнула, но к губам все равно потекла теплая струйка. Рука была неимоверно тяжелой, и на такое простое действие, как поднять ее, ушли почти все силы. Протерев под носом, я обнаружила на пальцах кровь.

Голову давило так, словно тысячи звонарей били в свои крохотные колокольчики прямо у меня в черепушке. Спину ломило. Но меня все равно распирало от самодовольства при виде пускай и обугленной, но тем не менее сияющей золотом заряженной печати.

— Ха, — выдохнула я с улыбкой, силясь сосредоточить взгляд на стене.

— Тут нечем гордиться, — Коран уже вернулся к своей обычной сдержанности, но складка между его бровями все еще выглядела пугающе. Он требовательно сжал мой подбородок жилистыми пальцами, покрутив так и этак, что-то рассматривая, а затем все с тем же выражением отпустил. Засунув руку в карман пальто, он вынул оттуда белоснежный платок и протянул мне: — Вытрись.

Приказа декана я ослушаться не могла, хотя и пачкать кровью такой чистый платок, еще и ЕГО, было неловко. Вытерев нос, я виновато заглянула Корану в глаза, сгорая от бешеной смеси стыда, гордости и трепетного волнения.

— Но ведь получилось же, — пролепетала я, делая бровки домиком.

— А могло и не получиться! — отрезал мужчина, забирая у меня платок и грубо вытирая остатки крови. — Могло и разорвать, если бы я не вмешался. Сколько раз вам повторять, что сознание — это не игрушка! Раз это запрещено делать раньше времени, значит, тому есть причина. Даже если у вас уже достаточно, как вы считаете, знаний и силы — это вдвойне опасно! Потому что происходит как раз такое — вас «прорывает» и вы уже не можете остановиться! Вы же еще совсем дети...

Я пристыженно потупилась, но возразить тут было нечего. От тихого, но твердого голоса мужчины кровь стыла в жилах, а натертое платком лицо горело.

ГЛАВА 11. Накладывание стежков ч.3

Прервав нотации, Коран повернулся к застывшему Рэму.

— А если бы она умерла?! — от этой фразы у меня внутри похолодело. — Ты ведь член ее группы, почему не остановил? Так бы и жил потом с чувством вины за то, что она стала овощем?!

Парень бросил на меня такой взгляд, что я еще пристальнее уставилась на свои ботинки. Я была не в состоянии ни встать, ни тем более чертить печати. Мои руки так дрожали, что я бы и кисточку до стены не донесла, поэтому я испытала облегчение, когда Коран завершил свою обвинительную речь внезапной поблажкой:

— На сегодня с вас обоих хватит. Никаких больше печатей. Теперь Вам, Сана, потребуется отдых, а Вы, Рэм, проследите, чтобы в этот раз она ничего не натворила и легла в постель!

Вот это был правильный Коран! Все это время я сидела, как на иголках, и теперь, расслабившись, ощутила прилив слабости. На сегодня с меня и правда хватит. Как пить дать, этому немало поспособствовал дневник с его откровениями... Я слишком увлеклась и забылась. А ведь мне казалось, что все шло так гладко...

— Идите к себе, — устало велел декан, — а вечером жду обоих на молении. Там и обсудим ваше наказание.

Ну вот, зря я надеялась, что нас отпустят с миром. Рэм, яростно щуря миндалевидные глаза, приобнял меня за плечи и помог встать, но то, с какой силой он сжимал мою руку, говорило о его гневе. При Коране он не станет меня убивать. А вот в комнате...

Покачав головой, Глава тяжело похлопал меня по плечу и напутствовал:

— Идите. Я тут сам разберусь.

А затем, нагнувшись к моему уху, прошептал так, чтобы услышала только я:

— У Вас отличная воля, Сана. Вы достигнете высокой сус, если научитесь держать себя в руках.

Кровь вскипела, но сказанное меня скорее озадачило, чем обрадовало. Признаю, в тот момент я действительно думала, что поступаю правильно и что нащупала нечто, о чем до меня никто не додумался. Считать себя особенной было приятно, пускай и длилось это ощущение всего пару минут, а после наступило мучительное искупление.

Рэм не относился к числу тех, кто подолгу таил обиду, да еще и по отношению к девушке. Он сердился на меня за то, что я вовлекла его в эту ситуацию, однако в словах Корана крылось зерно истины: если бы он меня остановил, ничего бы не случилось. А ему и самому было любопытно, что же выйдет... Два балбеса, что уж тут скажешь.

Мне действительно стало легче, когда я подремала, и к вечеру я чувствовала себя уже вполне сносно. Сознание прояснилось, так что сейчас я недоумевала, какой черт меня подтолкнул на подобное безрассудство.

На дощатый пол ложились медовые полосы заката, прибавляя теплоты оттенкам мебели. Ароматно пахло срубом, а откуда-то снизу доносился сладкий запах сдобы. В комнате было так тепло и по-домашнему уютно, что вставать и выходить на улицу совершенно не хотелось, но еще больше не хотелось злить Корана, поэтому я натянула свитер, куртку и поспешила наружу.

В коридоре я столкнулась с Рэмом, который скорчил мне противную гримасу и первым скользнул на лестницу. Он со мной не разговаривал — прекрасно, пускай дуется, как маленький! Однако, к церкви мы отправились бок о бок, храня демонстративное молчание.

Зря я так утеплялась, потому что на улице оказалось неожиданно тепло, даже душно. Раскаленное небо плавило верхушки сосен, растекаясь режущим белым сиянием в щелях между стволами. Солнце уже почти село за горизонт, но ночной мрак задерживался, и все пространство, сколько хватало глаз, было окрашено в пронзительно рыжие цвета. Даже черные когти пихт, зловеще нависшие над дорогой, поблескивали, точно расшитые стеклярусом.

Грязь подсохла, превратившись в бледные барханчики, усеянные трещинами, а над редкими лужами, гладкими, как зеркало, в которое бросили лучину, поднимался пар. В вечернем воздухе изредка с гудением проносились толстые мухи, врезаясь во все подряд. Все окна, выходившие на эту сторону улицы, заливало сияние заката, превращая их в порталы слепящего света.

И только в густых зарослях шиповника, где было не протиснуться человеку, сгущались бесформенные тени, а трава выглядела черной, взлохмаченной и влажной. Вот именной такой я и привыкла видеть природу, поэтому наслаждалась неожиданным теплом гаснущего дня, глотая пряный, упоенный ароматами зелени и влаги воздух.

В церкви к тому времени уже собрались все наши, однако Корана видно не было. Девушки усердно молились, а Эндрик что-то записывал в блокнот. Я села на задний ряд, Рэм же принципиально на первый. Приветливо нам помахав, настоятель продолжил листать святое писание.

В открытые двери проникали волны оранжевого света, разрумянивая бледные лики святых на иконах. Зал утопал в теплом неестественном янтаре, что лишь придавало ему уюта. Пляшущие на стенах язычки пламени дергались от малейшего сквозняка, занесенного сюда с улицы.

Я начала было молиться, но очень скоро думы понесли меня в иную степь, и я погрузилась в прострацию, не сводя взгляда со статуи Всевышнего, оживленной красками заката. Он стоял прямехонько против двери, так что солнечный свет, клином врывающийся внутрь, падал на него, точно некий знак свыше.

Белоснежный мрамор стал розовым, как настоящая кожа, а невесомые тени в складках его мантии и на изгибах тела создавали иллюзию, что статуя дышит. Было принято считать, что у Триждыликого Господа нет канонической внешности, но чаще всего его изображали именно таким: коренастым и высоким, как гладиатор, с густой бородой и львиной гривой волос, ниспадающей на плечи. Великий, преблагий, пожертвовавший собой ради простых смертных...

И сейчас я смотрела на это воплощение праведности, на трезубце которого корчился в муках пронзенный архонт, и что-то казалось мне неправильным... Я задумывалась о том, что никогда раньше не приходило мне в голову. Добродетель с запятнанными кровью ладонями... ничем не отличалась от нас, людей. Хотя, наверное, глупо было считать «смерть» архонта убийством...

И тем не менее, изображение столь жестокой расправы над слабым созданием в статуе Всевышнего казалось мне несколько диким.

«...этот архонт сказал...»

Бред. Как несущность может что-либо сказать? Как можно общаться с помыслом, сгустком негативной энергетики, по случайной прихоти принявшим материальное обличье?!

Сотни вопросов не давали мне покоя. И на кой черт меня вообще понесло в тот лес? Как будто меня туда намеренно позвали... от этой мысли меня пробрал мороз. А вдруг так оно и было на самом деле? И я просто послужила инструментом чужой воли...

В зале стало ощутимо прохладнее, и я застегнула куртку до самого подбородка. Огни заката гасли, заволакивая помещение дымным сумраком, который не разгоняли даже свечи. Снаружи в кронах тополей шумел ветер, и деревья скрипели, покачиваясь. Закричала и смолкла потревоженная чем-то сойка.

Я подсела к Сое и толкнула ее локтем, отвлекая от молитвы. Девушка подарила мне утомленный взгляд и, поджав губы, поинтересовалась:

— Что такое, Сана?

Подруга определенно не любила, когда ее отвлекали от моления, но она и так просидела тут уже битый час! У меня язык прямо-таки чесался расспросить ее обо всем. Ну, или почти обо всем. Как никак, дочь священника...

— Ты ведь уже закончила, а? — это был не вопрос, поэтому я сразу продолжила. — Слушай, Сой, помнишь наш прошлый разговор? Ну, про Ага... про архонтов.

И замолчала, замирая от страха. Соя сперва округлила ясны очи, а затем недоуменной птичкой склонила голову набок.

— И? — с нажимом уточнила она. — Ты решила пойти на откровение?

От этой ее типично святошеской фразочки меня аж передернуло. А дальше она попросит покаяться в грехах?

— Я же серьезно! Если архонты есть чистый помысел, лишенный самосознания, то с чего вдруг они принимают то или иное обличье или решают на нас напасть? Они ведь защищаются, когда охотники в них стреляют, и как бы это сказать... боятся смерти?

— Сана, — простонала подруга, — ты опять за свое? Знаешь же, что за такие слова тебя могут...

— Я же просто предполагаю! — возмутилась я шепотом. — А если бы кому-то и впрямь удалось побеседовать...

Я оборвала предложение на середине и отвернулась, сжимая кулаки. Звучало действительно бредово, а если я еще и признаюсь, что нашла дневник, его сразу же отберут и утилизируют. Да кто в здравом уме стал бы такое предполагать? С тем же успехом можно было отправиться с повинной к Корану.

— И что же ты замолчала? — проворчала девушка. — Сама же меня отвлекла якобы с чем-то страсть каким важным!

— Да так, ерунда, — задумчиво проговорила я, — просто сегодня слишком много всего приключилось, вот я и задумалась о всяких странностях...

— А-а, слыхали уже о твоем геройстве! — фыркнула Соя, как кошечка. — Атакующий из тебя, может, и неплохой, а вот думать о собственной шкуре ты не умеешь...

— А это и не моя забота, кстати! — буркнула я, закрывая тему.

Девушка прождала еще какое-то время, но я упорно молчала, и тогда она вернулась к прерванной молитве. А мне стало предельно ясно: Соя — не лучший кандидат для подобной беседы. Да и вряд ли мне получится найти подходящего слушателя... придется разбираться во всем самой.

Я вновь обратила свой взор к статуе, и на душе стало еще гаже. Господь наблюдал за моими терзаниями, словно я и правда в чем-то провинилась. Охотнику положено было верить, а я прекрасно обходилась и без этого. Молитвы-то я выучу и даже смогу зарядить их святым духом, но все же...

Все же, все это в совокупности не давало мне покоя. И почему я продолжала чувствовать себя преступницей? Смотреть на Всевышнего было настолько стыдно, что я вскочила с лавки и двинулась наружу, спиной ощущая укоряющие взгляды святых.

Сана, да что с тобой не так?..

***

С этого и началась наша выматывающая, унылая рутина на целый месяц. Не лучшее начало, но я вняла предупреждениям Корана и старалась больше не лезть на рожон, да и вообще поменьше попадаться на глаза начальству.

Декан теперь частенько захаживал к нам с Рэмом и скептически осматривал чертежи, а затем также безмолвно удалялся. А у меня дрожали кисти. И я боялась задерживать взгляд на печати — ведь я уже знала, на что способна... В тот раз я просто отвлеклась, но если сосредоточиться...

Ох, дурные мысли были подобны демонам-искусителям, свивающим кольца вокруг разума! Нельзя было внимать голосам демонов! Чтобы хоть как-то их заглушить, мне приходилось делать музыку погромче и стараться думать о летающих слонах, только не о печати, что плавно рождалась под моими пальцами.

День ото дня мы вставали в шесть утра, когда солнце только начинало проглядывать между сосен и тополей, наполняя двор призрачным светом; плотно завтракали и отправлялись в сопровождении местного бородатого барбоса по своим локациям. По пути пес обнюхивал и помечал каждый столб и в итоге куда-то пропадал, а мы возвращались к оставленным под забором краскам и продолжали наводить печати.

Работа шла крайне медленно. За день я успевала начертить от силы полторы печати, продвигаясь лишь на пару домов вперед. Рэм работал примерно в том же темпе. А ведь поначалу казалось, что улица короткая! Нам бы до середины добраться...

После обеда у нас значилось свободное время, которое мы посвящали прогулкам и самообучению. Обычно мы приходили настолько уставшими, что если и выбирались побродить по деревне, то далеко не всей компанией. Да и где тут было гулять? В лес нас отпускали с огромной неохотой, и вовсе не потому, что он кишел демонами или маньяками. Просто места были гиблыми. Как и рассказывал Коран, они все еще дышали старой верой, а там, где сильно язычество, были сильны и языческие духи.

Нам, современной молодежи, с рождения воспитанной по законам истинной веры, было сложно в это поверить, но однажды побывав в чащобе, я бы не рискнула вновь туда сунуться. Там действительно было нечто... нечто такое, что не описать словами. Отнюдь не негативная энергетика и, конечно, не призраки, но там определенно присутствовал кто-то незримый. Ты прямо кожей ощущал, насколько тонка здесь грань. Лес все еще жил по древним законам, и ему было абсолютно наплевать, что миром давно правит Всевышний Господь, а не духи и нечисть.

А вообще, какое нечисти дело до верований людей?

От подобных раздумий было жутковато даже в деревне, а уж когда мы закончили с первой локацией и переместились к ограде, волоски на спине то и дело становились дыбом. Спасало только то, что всего в десятке метров от меня работали Рэм с Юной. Однако поворачиваться к лесу спиной все равно было неуютно, и мне потребовалась вся сила воли, чтобы не обернуться, ощутив предательский холодок между лопаток.

Погода не способствовала продуктивной работе; все вокруг заволакивал белый туман, отчего лес и поля выглядели, точно кадр из фильма ужасов. Чем больше ты вглядывался в белую пустоту, тем больше мерещилось всякой мракобесины. А рисовать в тумане — вообще то еще удовольствие! Пальцы, кисть и жердья ограды покрывали мелкие капельки, а краска не желала засыхать.

Пару раз нас накрывал дождь, и нам приходилось сворачиваться и галопом мчаться в общежитие. Каким же блаженством было сидеть у камина с чашкой ароматного травяного чая, закутавшись в плед и вытянув ноги к самому огню, и чувствовать, как по телу прокатывается волна тепла, а с кончиков ног будто стекает ледяной озноб!..

Но по-настоящему радовалась я ясным вечерам, когда ребята отправлялись побродить по округе, а я, сославшись на усталость, оставалась в комнате, сооружала шалашик из одеяла и доставала дневник.

Уцелевшие отрывки я знала наизусть, но перечитывая, каждый раз содрогаясь. Ужас, восторг и снова ужас... мне так мучительно хотелось знать, что же было написано там, где время и сырость не пощадили бумагу! Какие еще тайны скрывали записки таинственного студента? И что же значили те крупицы информации, которые мне удалось расшифровать?

Автор бесстрашно излагал все, что узнал от демона: про Агарту, которая, дескать, существует где-то внутри червоточины, и про самое суть архонтов, что умели разговаривать по-человечески, мыслили и даже не всегда нападали на людей. Большая часть текста представляла собой сплошной поток сознания, как будто автор спешил как можно скорее выплеснуть услышанное на бумагу, пока не... пока не что?

Иногда, в очередной раз разволновав себя дневником, я лежала на кровати и рассматривала нож. Он был красивым, хотя и настолько старым, что грязь и ржавчина намертво въелись в рельефный орнамент на рукояти. Сколько бы я ее не оттирала, от темных пятен избавиться так и не смогла. А ведь когда-то черен был цвета слоновой кости, а на клинке еще проглядывало изящное патинирование! Да и барельеф был весьма необычным, зеркальным: с одной стороны красовался канонический демон, с другой же — ангел.

Нож удобно лежал в ладони, был в меру легким и сбалансированным. Лезвие притупилось, и чтобы хоть отчасти вернуть ему остроту, мне пришлось изрядно повозиться с кусочком гранита. Убить им, конечно, было по-прежнему нельзя, а вот порезаться — вполне.

На ежевечерние молитвы я ходила далеко не каждый день. Вечером в молельне обычно присутствовал только послушник, а он был человеком добродушным и никогда нас не считал. Если в это же время в церковь приходил кто-то из местных старичков, про нас вообще забывали.

Так и проходила моя первая, такая непокорная, непонятная и немного дикая практика. И хотя пока мы не убивали архонтов и не подавляли свою личность, я знала, что уже не вернусь домой прежней.

ЭПИЛОГ. Опадающие листья

Наступали последние числа месяца. Наша практика подходила к концу. Поначалу я думала, что не переживу этот ад, но затем как-то незаметно втянулась и уже работала по всем правилам. Хватит с меня приключений! Влетело мне не так чтобы сильно, и проблем со здоровьем удалось избежать, однако я прекрасно понимала, чем это все могло обернуться.

И все же, совсем без наказания не обошлось, причем под шумок досталось и Рэму. В наш последний день в деревне, когда моим товарищам наконец-то выпало свободное время, мы с парнем вынуждены были отправиться в прицерковный сад, вооруженные не печатями и револьверами, а метлами и граблями.

Сад был прекрасен, однако любоваться им из окошка комнаты было совсем не то же самое, что подметать в нем листья. После целого месяца кропотливого ручного труда мои запястья сводило судорогами, а пальцы покрывали мозоли. Я даже спину толком не могла разогнуть, ощущая себя дряхлым старикашкой, у которого от малейшего движения скрипят все суставы.

— Удачи, — едко пожелал мне дьякон, пропуская под сень разодетых в огонь и золото кленов.

В саду медленно опадали листья. Кроваво-красной бахромой висели гроздья барбариса на кустах. Стояла непривычная умиротворяющая тишина. Бесконечной чередой уходили вглубь сада статуи, высеченные из странного гладкого камня светло-серого цвета. Камень был матовым и чуть теплым на ощупь, как будто внутри него горела крохотная свечка.

Рваные заплатки неба почти терялись среди пестрых связок лапастых листьев — желтых, оранжевых и красных, как пламя. На серебряных стволах кленов лежали бисеринки росы. Я невольно залюбовалась этим спокойным, сумрачным пейзажем, настолько неподвижным, что он действительно казался не более, чем нарисованной картиной.

Я прошла вдоль первой полосы деревьев, слушая тихое шуршание листьев. Гравиевая дорожка, такая узенькая, что на нее можно было поставить лишь одну стопу, потемнела от влаги. Дальняя часть сада терялась в седой дымке, сквозь которую проступали нахохленные силуэты каменных архонтов.

Этих статуй здесь было не перечесть, и чем дальше я продвигалась, тем чудовищней и безобразнее они становились: громадные, не похожие ни на одно живое существо монстры, вставшие на дыбы; их безжалостные поединки друг с другом и с людьми; насаженные на кресты оскаленные головы и оторванные конечности... Поражало не уродство архонтов — изобретательная жестокость охотников и то, как они ею кичились.

Насколько же нелепо смотрелись эти кошмарные статуи здесь, посреди пылающего великолепия природы! Точно злая насмешка над жизнью. Сердце застучало так громко, что заглушило даже шорох листьев. Я словно вступала в неизведанную землю, таящую множество неприятных тайн.

Помявшись на дорожке, я нехотя воткнула наушники и принялась работать метлой, разгоняя оранжевые листья. Прутья скребли по гравию с противным царапающим звуком. Я добавила громкости и погрузилась в музыку, стараясь не глазеть по сторонам. Меньше знаешь — крепче спишь, а мне здесь еще целую ночь кантоваться...

Кто-то дунул мне в затылок. Подскочив, как ужаленная, я крутанулась на каблуках, выставив перед собой метлу. У меня чуть сердце через пятки не выскочило! Делая угрожающие выпады метлой, я гневно посмотрела на ухмыляющегося Рэма, на лице которого так и читалось самодовольство.

—Что, не ожидала? — произнес он мстительно. — Я тоже. А меня вот припахали. Спасибо, Саночка. И чем бы я без тебя занимался?

—Я-то тут при чем? — огрызнулась я. — Припахали — вот и паши давай. Тут листьев на всю нашу группу хватит.

—Вся наша группа, к твоему сведению, сейчас нежится в теплых кроватках и книжки читает, — с завистью вздохнул Рэм.

Как бы там ни было, я ощущала перед ним вину, поэтому прикусила язык. Нам еще целый день вместе батрачить, чего уж там... Рэм был неплохим парнем, и мне не хотелось портить с ним отношения. Да и погода была такой сказочной, что грех было ссориться.

—Если тебя это утешит, можешь назвать нашу уборку «активным времяпрепровождением на свежем воздухе», — миролюбиво предложила я.

Рэм еще раз вздохнул и взмахнул своей метлой, подняв в воздух ворох золотых листьев. Разговор не клеился, так что я пожала плечами и, воткнув наушники, продолжила расчищать дорожку. Перед моими глазами порхали багряные и желтые листья, на мгновение зависая в медвяном воздухе и затем медленно оседая звездами на траву. Это было чарующе и немного печально: в них больше не осталось ничего живого, и природа вокруг продолжала умирать...

Шуршали листья. В застывшей, точно слюда, тишине клены неспешно осыпали свой наряд, пятная кровью монохромные статуи. Обвивающая ограду виноградная лоза напоминала потоки выдержанного вина. Погруженная в свои мысли, я на автомате взмахивала метлой, сгоняя листья в разноцветные кучи. Постепенно дорожка становилась чище, но работы все равно было непочатый край: листья падали непрестанно, настоящей стеной, и спустя минуту подметенный участок уже вновь покрывал пестрый ковер.

Тьфу ты, никчемная работа! Теперь я понимала суть нашего наказания: бесконечно катить каменный шар в гору, пока не свалишься с ног. И так — целый день... Я не представляла, как мне хватит терпения все это выдержать.

—Меня-то за что? — бубнил Рэм, усердствуя метлой. — Я туда не лез, силой своей не разбрасывался. Я вообще ничего даже не видел. И это вдвойне обидно! А меня за компанию припахали. Я им, что — рыжий?

Он хмуро на меня покосился и сам себе ответил:

—Нет. Это ты — рыжая.

Бо-о-оже, как же я ненавижу эту дурацкую шутку!

—Для рыжих это нормально — влипать в истории. У вас это в крови. Должно быть, рыжий цвет как-то по-особенному влияет на мозги...

—Не смешно, — мне действительно было совсем не смешно. Когда ты с рождения рыжий, как морковка, слышать подобные шуточки надоедает уже классе в пятом. И с каждым годом они почему-то становятся все более и более плоскими. Как будто, если твои волосы чуть более редкого цвета, ты автоматически перестаешь быть нормальным человеком. Лет в пятнадцать я даже попробовала перекраситься, но черная краска на моих волосах внезапно приобрела ярко-зеленый оттенок, и на этом все эксперименты завершились. Быть морковкой все-таки лучше, чем огурцом.

—Да? — переспросил он, морща нос. Похоже, цеплялся он исключительно потому, что ему было также скучно, как и мне.

Я поглядела на кучу сметенных листьев, горящую всеми оттенками пламени, и провела метлой по траве, пытаясь выгнать оттуда особо цепкие листики. Если бы время сейчас застыло, точно мушка в янтаре, это были бы самые прекрасные мгновения на свете: теплый воздух, ароматы сырости и смолы, мелодичный шорох и игра светотени на серых стволах... И самое главное — не было причин переживать из-за архонтов. Минутная сказка, которая не могла продолжаться вечно.

—Рэм... — протянула я задумчиво, — зачем в нашем мире архонты?

Парень оперся о метлу и подарил мне долгий задумчивый взгляд. Глаза у него были карие, глубокие-глубокие, как горячий шоколад, с тонкими черными ободками. Я никогда не замечала, какие же они красивые. Мне тоже захотелось принять похожую позу, однако черенок неожиданно больно впился в предплечье.

—Ну, знаешь... — я ожидала пространного рассуждения о причинах мироустройства, но одногруппник меня удивил. — Да без понятия я, Сан. Почему ты спрашиваешь?

Я неопределенно пожала плечами. И правда, зачем? Интересно просто.

—Послушай, если тебе так нужно это знать — спроси у декана или у Главы церкви. Хотя и они вряд ли...

Он отмахнулся и принялся ожесточенно размахивать метлой; листья вспархивали из-под прутьев подобно стае огненных бабочек. И что ему так не понравилось? Разве я спросила о чем-то запретном?

—Кстати, не забывай, что это по твоей милости мы тут батрачим, — пробурчал он под нос, не прекращая работы, — угораздило же тебя полезть силушку свою проверять. Теперь до утра не разогнемся...

—Эй, ты и сам был не очень-то против! — возмутилась я. — Не нужно вешать на меня всех собак!

—Странная ты, — глухо произнес он, не оборачиваясь.

—Знаю, — прошептала я тихо-тихо.

Как будто я была виновата, что мир преподносит мне столько сюрпризов! Дневник я нашла не специально. И силой воспользовалась тоже. Настоятель нашего прихода всегда говорил, что все на свете предопределено, и если что-то происходит, то так оно и должно быть. На все воля Божья.

Но почему Бог выбрал именно меня?

Я просто должна была пройти все эти испытания, чтобы стать сильнее. Чтобы затем стать охотником и убивать архонтов. Чтобы защитить хрупкий мир людей. Чтобы...

Да какая вообще разница, зачем? Причины не имели значения. Значение имели только поступки.

Завтра снова будут кислый дождь и низкие грязные облака, вечно пасмурное зеленое небо и киселистый туман под ногами. Завтра будут новые пары и золотой колокольный звон каждый час. Будут сырость, серость и отвратительные выхлопы картаксов. Но все это будет завтра, а сегодня...

Сегодня в Саду Архонтов опадали листья.

Конец первой книги

КРАТКИЙ СЛОВАРИК ОХОТНИКА

Агарта — одна из прослоек реальности; «мир» по ту сторону червоточины, населенный архонтами. Ее существование теологически не доказано и подвергается множеству споров. Не имеет ни пространства, ни времени. Нематериальная реальность, существующая внутри человеческого разума.

Ангелы — противоположность демонов; позитивная энергетика, олицетворение добра и божественной воли.

Архонты — они же бесы, демоны, дьяволы и т. д. Порожденные греховными помыслами несущности, населяющие прослойку по ту сторону червоточины. Суть чистое зло. Попадая в наш мир через разломы, несут большие разрушения и гибель людям. Опасны. Не имеют разума и морали, существуют лишь для того, чтобы уничтожать род человеческий. Боятся печатей.

Вектор — "нить" силы, невидимая глазу. Можно «увидеть» только при создании печати.

Визуализация — проецирование готовой печати или основы.

Воля — движение сознания, при помощи которого возможно изъявление печати.

Глава — верховный чин государственной структуры. Официально в городе три Главы: Церкви (ныне отец Лоос), Охотников (ныне Коран) и Медицины (ныне Воршан).

Глифограмма — графическое изображение символа или совокупности символов и линий.

Графисты — подразделение священников, в основную обязанность коих входит начертание и разработка печатей.

Группа — совокупность охотников числом до шести человек (в идеале — пять). Действуют, как единый отряд. Состоит из лидера, атакующих и изъявляющих печати. Формируется с момента поступления в Университет.

День Исхода — главный церковный праздник, знаменующий гибель и возрождение Господа. В этот день прихожане посещают службу, пекут сдобные венки, украшают дом ветками терна и красят яйца.

Изолят — особое отделение больницы, расположенное в катакомбах. В нем содержатся охотники (и некоторые гражданские), разум которых был «очернен» архонтами, а также серьезно зараженные скверной.

Изъявление — наделение спроецированной печати силой и воплощение ее в реальном мире. Схожий процесс с визуализацией.

Лярва (она же мара) — «личинка» архонта, сгусток негативной энергии, еще не сформировавшийся в отдельную несущность. Чаще всего мирно спят в Агарте, но иногда их выбрасывает в наш мир, где они цепляются за разум слабых духом или измотанных людей и наполняют его темными желаниями. Зараженные лярвами люди совершают преступления и рано угасают. Чаще всего лярву описывают как изопода от полуметра до метра в длину, с гибким телом, покрытым хитиновыми пластинами, множеством ножек и круглыми черными глазами. Также у лярвы имеется хоботок-жало, который она вонзает в основание черепа жертвы, дабы получить доступ к разуму.

Ментин — наркотик, которым пользуются студенты-охотники для очищения сознания.

Миазм — 1. «воздух» Агарты. Без него архонты не могут существовать, но для людей он — словно яд. 2. Негативная энергия, выделяемая из червоточин и архонтами.

Миазмация — заражение организма скверной. Чаще всего под этим термином подразумевается заражение человека, побывавшего рядом с червоточиной.

Огам — языческие гадальные палочки.

Основа — первоэлемент, из которого составляется любая печать. К основам относятся такие элементы, как воздух, вода, скорость, страх и т. д. Основа — это материальное воплощение силы.

Охота — поиск и истребление архонтов, пробравшихся в наш мир.

Охотник — человек, охотящийся на архонтов. Профессия требует специального обучения и навыков.

Очищение сознания — освобождение сознания от всего излишнего — эмоций, страхов, мыслей. Только человек с очищенным сознанием может без вреда для себя спроецировать печать.

Патрулирование — проверка улиц города с целью выявления архонтов или червоточин, а также их уничтожения.

Печать — начертанный символ, при помощи которого изъявляются силы. Только печатью возможно уничтожить архонта.

Пресечение (пресекать) — проникновение архонтом высшего уровня через червоточину. Люди, ввиду обладания телесными оболочками, не могут пресекать разломы.

Проецирование — создание в сознании печати для изъявления. Составляется из определенных взаимосвязанных элементов — основ.

Связи — перемычки между основами, связующие их в цельную печать.

Святая энергия — она же сила святого слова, молитвы. Считается, что демоны ее боятся.

Святое писание — оно же Несэптон. Главная книга любого верующего человека и охотника. В ней сокрыты все тайны борьбы с архонтами. Первый том Несэптона был написан самим Триждыликим.

Священник (боевой священник) — служащий Богу человек, «посвященный». Правая рука охотников. Помимо истребления демонов, занимаются закрытием червоточин и очищением от всевозможной скверны. Их оружие — освященные атрибуты: святая вода, кресты, молитвы и пр..

Сигиллотерапия (сигиллоизлучение) — лечебная процедура по очищению тела и разума от скверны при помощи слабых печатей.

Сила — энергия бытия, которую способны черпать охотники для создания печати. Первоэлементы, из которых состоит все в мире.

Скверна — все, что распространяют демоны. К скверне относятся миазмы, греховные помыслы и пр..

Собор Трижды Единого — главная церковь города.

Сознание — центр управления организмом человека и окружающим миром.

Степень освоения печати (соп) — уровень, который может достигнуть сознание охотника при использовании печати. Чем выше уровень — тем большая сила заключена в печати.

Степень управления сознанием (сус) — уровень контроля сознания. Чем выше степень, тем легче человеку справляться с эмоциями, болью, страхами, соблазнами.

Трижды Единый, Триждыликий, Господь — Бог. Суть чистое добро.

Университет — главный университет города, имеет множество факультетов и долгую историю. Именно в нем обучают юных охотников. Неразрывно связан с церковью.

Уровень архонта — уровень развития сознания архонта. 1-й уровень — самый высокий; способны принимать любые личины, т. к. их тело нематериально. Могут открывать разломы и проводить сквозь них других архонтов. 2-й уровень — «химеры»; способны на неполные метаморфозы, среднего саморазвития. Могут проходить в материальную прослойку и при этом не гибнуть. 3-й уровень — суть звери; неразумны, повинуются инстинктам. Не могут покинуть пределы Агарты, т. к. слишком слабы. 0-й уровень — существование не доказано, многие священники считают ересью; т. н. архонты-князья, описанные в древних трактатах. Их природа абсолютно не изучена.

Червоточина — разлом, проход в Агарту. Открывается архонтами высшего уровня.

«Чистое сознание» — 1. сознание, не затронутое ни грехами, ни добродетелями. Встречается крайне редко. Через такое сознание, по слухам, может пройти архонт и очиститься; в то же время, если пройдет сознание другого человека — оно помутнится. Также ч. с. способно быть аналогом червоточины, т. е. открывать разломы в Агарту. 2. То же, что и очищенное сознание — т. е., сознание, подготовленное для создания печати.

Эволюция — игра, весьма популярная среди студентов-охотников. Более того, используется для прохождения экзамена на четвертый курс — нужно проследить и создать как можно больше связей между основами.

Экзорцизм — неоднозначное явление в церковной практике, которое одобряют и используют далеко не все священники. Включает в себя избавление одержимого от скверны достаточно жесткими способами, от которых больной чаще всего умирает. При экзорцизме на первом месте стоит очищение «души» от скверны, а на втором — собственно, спасение жизни зараженного.