Книга 1. Мир не без добрых людей.

От автора

«Уже и секира при корне дерев лежит:

всякое дерево, не приносящее доброго

плода, срубают и бросают в огонь.»

(Новый завет. От Матфея.

Глава 3, стих 10.)

Уважаемый читатель!

Не так много прошло времени со дня окончания второй мировой войны. Целые народы, ввергнутые в пучину этой страшной бойни, пережили горе и лишения. Людям в то время думалось: «Только бы разгромить фашистов, и человечество такого больше никогда не допустит!».

Тяжелым было и послевоенное время – время восстановления всего, разрушенного войной. В пенталогии «Мир не без добрых людей» рассказывается о подлинных событиях, прожитых нашим народом, за весь послевоенный период, а ее главный герой Николай Зоревой волею судьбы оказался в гуще событий в то непростое время. Имена и фамилии многих героев – подлинные имена и фамилии реальных людей, и тем не менее, будучи художественным произведением, пенталогия не претендует на историческую и хронологическую достоверность. Подлинные имена и фамилии я использовал в произведении из чувства благодарности к людям с добрыми сердцами, с которыми меня свела жизнь.

Выражаю особую признательность руководителям дистрибьютерам компании VISION INTERNATIONAL PEOPLE GROUP, которые вернули мне здоровье.

Сейчас в мире появились силы, диктующие народам свои правила жизни. На земле снова льется кровь, и тысячи людей вынуждены покидать свои дома и искать убежище в других странах. Человеческая память оказалась недолговечной. Пусть мои книги будут еще одним напоминанием и призывом:

«Люди! Остановитесь! Любите друг друга!»

Введение

Необъятна Россия. Прекрасна и добра, как женщина-мать. Кто может усомниться в красоте терпении, силе духа матери? Каждого из нас рождает женщина, но воспитывает человека мать, отец. И родина. Тот небольшой клочок земли, на котором вместе с родителями на ребенка оказывают влияние родственники, соседи, друзья. Многие счастливые люди живут на этом клочке земли до глубокой старости, никуда не уезжая надолго. А некоторые люди, вырастая, покидают его. С тех пор нет для них прекраснее места на земле, чем то, что они называют Родиной, какое бы оно ни было по своему ландшафту. Ни при каких обстоятельствах у них так громко и тревожно не стучит в груди сердце, как тогда, когда они после долгой разлуки едут на встречу с Родиной – матерью.

Эти чувства наш герой Николай Зоревой будет испытывать неоднократно, подъезжая к деревне Брод, что находится в тридцати километрах от города Луги и в десяти километрах от станции Передольская Октябрьской Железной дороги. А пока он лежит в самодельной деревянной люльке, сделанной из неоструганных, но отполированных женскими руками досок, подвешенной на конце гибкой жерди, прикрепленной к потолку. Эта зыбка служила не одному поколению бродских детей. Много над ней пролито счастливых и горьких слез. Ребенок неистово кричит, подзывая мать и требуя у нее грудь, в которой с каждым днем становится все меньше молока. Да и откуда ему взяться, когда идет голодная весна. Рядом с люлькой на никелированной кровати лежит больной отец, харкающий кровью после ранений и немецкого плена, а под столом играют с гильзами от патронов двое старших братьев нашего героя. В жизни Николая и его семьи нет ничего особенного. Это полная российская семья, где героизм повседневной жизни перемежается с горечью униженного положения человека в быту. Но все же семья Зоревых заслуживает того, чтобы о ней знали другие люди. В жизни этой семьи, как в фокусе сконцентрировались Характерные черты того сложного, но интересного времени, полного надежд и веры в то, что всепобеждающая Доброта, конечно спасем Мир, и на земле воцарится единственный принцип – человеколюбие, которое у Зоревых воспитывается из поколения в поколение.

Глава 1

Поезд «Брест - Ленинград» отходил от станции Дно. Большой состав тащили два паровоза. Это был поезд с демобилизованными солдатами, возвращающимися домой с победой над немецкими захватчиками. Пассажиры, в основном были в военной форме, как мужчины, так и женщины. На их лицах была радость победителей, тревожное чувство ожидания встреч с родными и неимоверная усталость. В одном из вагонов сидела молодая симпатичная женщина с двумя малыми детьми. На вид ей было лет двадцать. Худенькая, с приятным лицом, обрамленным плавно вьющимися локонами волос каштанового цвета. Особенно бросались в глаза черные, как смоль брови и длинные ресницы. И только тоска и боль в ее глазах и наличие двоих детей говорили о перенесенных несмотря на молодость трудностях и бедах. Дети только что были разбужены и капризничали.

- Мама Поля, мы хотим спать, - плаксиво пищал один из них, натягивая на себя и лежащего рядом брата шинель, которой они были укрыты.

- Вставайте, детки, скоро наша станция, мы уже почти дома, - говорила мать, пытаясь их поднять. Одна из соседок по вагону, женщина средних лет, закутанная в теплую шаль, спросила:

- И куда же ты, сердешная, в такое время с детьми едешь?

- Домой, - ответила мать, продолжая одевать детей, - была вывезена из этих мест немцами в Литву. Младший - Федор, мой сын, а старший – Геннадий, теперь тоже мой. Но родила его жена моего брата в июне 1941 года и при родах умерла, не зная, что через неделю начнется эта страшная война.

- Как же ты их прокормила и сберегла в такой бойне? – удивилась женщина.

- Мир не без добрых людей, - ответила молодая мать. – Бог помог, добрые люди в Литве помогли, вот и сберегла.

- Дома-то вас ждут, знают ли, что едете, живой из родни остался кто?

- Дома нас не ждут и не знают, что едем. Но кто-то из родни мужа должен быть жив. Большая у него была родня до войны, но где они провели военные годы, - не знаю. Все это время связи у меня с ними не было. Муж погиб в 41-м под Белой Церковью. Он служил перед войной во Львове. Был военным. Война нас здесь у родни застала, в первом отпуске после свадьбы. Я уже была беременна. Он, естественно, сразу уехал на часть, а через два месяца я получила похоронку. Отец мой умер перед войной, а мать – сразу после получения похоронки на Федора, не выдержала она сразу несколько смертей. Любила она их. Внука еще успела у меня принять, посоветовала назвать в честь отца Федором. Вырастет – Федором Федоровичем будет, дай Бог ему счастья, - улыбнулась молодая мать. – От брата за всю войну тоже ни одной весточки не получила. Да и не могла получить, - ни он знал где я, ни я – где он. Может и жив Николай. А может и нет. С первого дня войны воюет, мало их осталось.

- Мне ты это можешь не рассказывать, - сказала женщина. – Сама из фронтового госпиталя еду.

- Но в любом случае, жив брат или нет, Геннадий теперь мой сын, - заключила молодая мать.

- Да об этом и речи быть не может, чтобы его у тебя отобрать после всего пережитого за военные годы, - вспылила женщина. – У кого на это может рука подняться?

- Давай познакомимся, - предложила женщина. – А то как-то несолидно. Софья, - назвала она себя и по-мужски протянула руку.

- Полина, - представилась мать, пожав протянутую руку.

- Станция Передольская, - объявила проводница, - приготовитесь выходу.

- Давай, Полина, помогу тебе, - сказала Софья, - а то у тебя, кроме детей, еще и вещей, смотрю немало.

- Хозяева и соседи –литовцы нам все это на дорогу собрали. Хорошие люди, особенно их сын Юзеф. Во всем помогал нам. Очень детей любил. Уезжали – он обоих перецеловал.

Поезд, не тормозя, пронесся мимо станции Передольская. Пассажиры, приготовившиеся к выходу, недоуменно смотрели на проводницу. Молоденькая женщина в ладно подогнанной военной форме с набором цветных флажков в чехле на поясе растерянно пожимала плечами. Наконец она сказала:

- Должен был остановиться. Теперь только через двадцать минут будет станция Батецкая.

- Что же ты будешь делать, Полина? – спросила Софья. – Сколько километров от Батецкой до твоего дома?

- Двадцать. Ничего, это не расстояние. Не такое терпели, а это мы выдюжим. Теперь мы дома. Доберемся, вон какие у меня мужики, - засмеялась Полина, утирая малышам сопливые носы.

- Знаешь, Полина, возьми мой адрес в Ленинграде, - сказала Софья, - может пригожусь тебе когда-нибудь. Я врач, живу одна. Только демобилизовалась. Сразу купила гражданскую одежду и переоделась. Знаешь как за четыре года надоели эти сапоги? Хоть они и были сшиты специально для меня.

Софья написала свой адрес на обрывке газеты и отдала Полине.

На станции Батецкая Софья подала Полине ребятишек, вещи и махала им рукой, пока проводница не закрыла дверь вагона. Поезд тронулся, громко загудев и сильно задымив. Вокруг станции виднелись еще не засыпанные воронки от разрывов снарядов, рядом стояли несколько печных труб от сгоревших домов. С перрона уже все разошлись, а Полина все еще стояла с ребятишками и вещами, не зная, куда ей двинуться.

- Поля! Поля! - К ним бежал ее деверь Николай Зайцев. Они обнимались и плакали, повторяя: живые, живые. Николай гладил ребятишек по головам и прижимал к себе.

- Коля, ты откуда здесь взялся? А я не знаю, что мне с вещами и ребятишками делать. Ну теперь-то мы уже дома.

- Я в Батецкую каждый день на телеге молоко вожу. Поезда с демобилизованными на станции Передольская почему-то больше не останавливаются. Здесь я каждый день заворачиваю на вокзал - вдруг кого-то из земляков встречу. Это же каждый раз радость большая для всей деревни. Уже многих встретил, а сегодня домой родню привезу.

- Спасибо тебе, Коля, что нас родней считаешь, хотя и Феди нет. - Полина заплакала. Николай отвернулся и стал размазывать кулаком скупые мужские слезы.

- Да, много бед наделала эта бойня. Поля, ладно, хватит нам плакать, давай вещи, бери ребятишек и пошли к телеге. Ну, племянники, кто же из вас Федор-то будет?

- Ребятишки смущенно жались к матери и молчали.

- Федор - поменьше, - за сына ответила Полина.

- Пойдемте, пойдемте, - торопил Николай, - еще ехать двадцать километров, дорогой наговоримся.

На Николае была надета военная форма, как и на большинстве мужчин, только без погон. Когда Николай пошел с вещами вперед, Полина, посмотрев на него со стороны, заметила, что его непокорный, все время топорщившийся когда-то чуб наполовину стал за время войны седым, а походка из-за ранения изменилась. Но в молодом теле, несмотря на ранение, чувствовалась сила и упругость. Полина с радостью подумала, что война Николая не сломила.

У телеграфного столба стояла лошадь, запряженная в телегу, и жевала сено. На телеге стояло около десятка молочных бидонов. Николай подвинул бидоны, постелил сено, усадил детей и Полину поудобнее, затем сел сам. Тронул вожжами по бокам лошади.

- Ну, поехали, родимая, - крикнул он. - Нате-ка вам, племянники, прут и вожжи, погоняйте ее, она дорогу сама знает, а мы с мамой поговорим. - Ребятишки весело закричали на лошадь, и она, пофыркивая, потащила тяжелую телегу по Батецким ухабам.

- Ну а ты, Коля, как дальше воевал? - спросила Полина. - Я до сих пор не могу понять, откуда немцы узнали, что в Броду партизаны проводят с жителями собрание, только видела, что, отстреливаясь, успели уйти в лес за деревню почти все партизаны. А нас немцы сразу погрузили на машины, не дав и минуты на сборы, и увезли. Кого в Литву, кого в Латвию. Там раздали по хуторам хозяевам в качестве работников.

- Сейчас, Полина, все расскажу по порядке, - Николай достал кисет, из другого кармана - газету «Красное Знамя», оторвал от нее небольшой квадратик газетной бумаги и стал скручивать цигарку, насыпав на бумагу табак. Полина, увидев газету, обрадовалась ей, как родственнику.

- Коля, покажи районку, даже не верится, что наша, как мы се называли, «брехалка», снова выходит. - Николай подал Полине газету и сказал:

- Выходит, как и до войны, два раза в неделю. Из нее все новости узнаем.

Закурив и глубоко затянувшись дымом, Николай начал рассказ:

- Мы, получив приказ командования партизанской бригады вывести всех мирных жителей в лес, успели провести собрание с людьми только в деревне Селищи. Из этой деревни все жители ушли с нами в лес и там находились до тех пор, пока немцы не отступили с территории района. Нас предал Андрей Фонвизин из деревни Кшева. Он сбегал в деревню Подберезье и предупредил немцев, что партизаны в Броду проводят с жителями собрание перед тем, как всех людей увести в лес. Вот они и нагрянули на машинах и мотоциклах. Ты, видимо, не знаешь, что не все успели отойти из деревни. Несколько человек было серьезно ранено, а Ивана Терина немцы застали дома с женой. Ее отпустили, а его где-то под деревней Подберезье расстреляли. До сих пор неизвестно, где могила его. Да, кстати, его жена Нюра не с вами ли была в Литве?

- С нами, - ответила Полина. - Они с сыном Вовкой месяц назад уже должны были сюда вернуться. Он у нее уже большой парень. Это я с малышом только добралась. Нюша, пока нас везли в Литву; всю дорогу убивалась:

- Не видать мне больше своего Ванечки, расстреляют его немцы. - Видимо, сердце ее чувствовало.

- Не щадили они никогда партизан. Одна мера - к стенке, - заметил Николай, и продолжал, - я до соединения с частями нашей армии партизанил в группе разведки, затем воевал в пехоте. Освобождал Ригу, там был сильно ранен в ногу, валялся по госпиталям. Потом комиссовали. Победу праздновал уже дома.

- Коля, кто из наших родных-то жив? Господи, самого главного на радостях не спросила, - виновато заметила Полина.

- Свекровь твоя и теща моя Анна жива, еще крепкая старуха. Все невестки живы. Дуняшка, жена нашего Ивана, с тремя детьми тоже недавно вернулась из эвакуации. В Латвию были вывезены немцами. Иван при взятии Берлина потерял правую ногу, еще лежит в госпитале в Белоруссии где-то. Письма от него часто получаем, рад, что жив остался, хоть и без ноги. Костя погиб под Киевом, в один месяц с Федором. Один Вася вернулся не покалеченный, хотя ранен тоже был, но не сильно. Сейчас живет в Ленинграде с семьей. С новой семьей, только что женился, ты же не знаешь, что его первая семья погибла в блокаду.

Полина снова заплакала и в голос запричитала:

- Господи, как же маме тяжело - столько сыновей потерять, родни! Горе-то какое!

- Поля, мы сейчас все живем в маленькой глинобитной избушке. Бывший сарай. Семнадцать человек. Сделали нары в два яруса, только спим в ней, а так все на улице. Да и сном это нельзя назвать: вши заедают. Наши дома немцы сожгли. А твой дом в Броду, как дядя умер, родственники сразу продали. Значит, не было на тебя никаких документов. Так что, не знаю, куда тебя и везти. Ну, сперва поедем, конечно, к нам в Речку, куда же еще, а там сама решишь, где и как тебе жить с ребятами. Конечно, определяться нужно быстрее, еще можно картошку посадить и другие овощи - до осени вырастут. А то ведь зимой что-то нужно будет есть.

После рассказа Николая Полина загрустила. Радость возвращения на Родину померкла при мысли, что жить-то с детьми, по сути, негде. В избушке с семнадцатью обитателями и вшами много не наживешь.

Они уже подъезжали к деревне Заупора. Как на всем пути от поселка Батецкий в проезжаемых ими деревнях, так и в Заупоре половина домов была сожжена, часть разрушена и только некоторые дома начали восстанавливать - это было видно по свежим срубам. Такая же картина была и в деревне Княжья Гора, и в деревне Речка, куда Николай привез Полину с детьми.

На реченском косогоре несколько женщин запрягли в плуг корову и на ней пахали землю, видимо, чтобы посадить картошку. Одна женщина держала плуг за ручки, а остальные помогали корове его тащить. Пропахав таким образом несколько десятков метров, и корова, и женщины, тяжело дыша, остановились отдохнуть. Николай показал на косогор и спросил Полину:

- Видишь, Поля, как приходится сейчас работать?

- Вижу, Коля. Ничего, разживемся. Лишь бы было тихо, без войны. Купим и лошадей, и трактора, - спокойно сказала она.

Дом, где жили Зоревые, скорее был похож на глинобитный хлев, чем на дом. Это было старое здание, покосившееся и вросшее в землю, из самодельного, саманного кирпича-сырца. Маленькие окна, затянутые выделанным бычьим мочевым пузырем, располагались над самой землей. Услышав, что Николай приехал не один, из избушки вышла свекровь. Увидев Полину с внучатами, со слезами кинулась их целовать и стала звать на улицу остальную родню, чтобы на свету встретить приехавших родственников. Полину с детьми обнимали, приветствия перемежались со слезами и причитаниями. Вечером в избушку Зоревых посмотреть на Полину пришли соседи. Ночью Зоревые почти не спали. Полина разговаривала со свекровью и золовками. Плакали по погибшим, жалели изувеченных на войне.

Продукты, привезенные из Литвы, Полина вложила в общий котел, только оставила про запас для ребятишек. Этому ее научила жизнь. Сама, как хочешь, а дети должны быть накормлены. Она помогала свекрови и золовкам в работе на огороде. Но на душе у Полины было неспокойно. Прошло несколько дней. Полина видела, что жить с детьми здесь невозможно, у них появились вши. Продукты, привезенные из Литвы, кончались. Что делать дальше, Полина не знала. В тревоге прошло несколько дней. Однажды утром, выглянув в окно свекровь испуганно воскликнула:

- К нам идет участковый!

Полина, посмотрев в окно, увидела, что на дороге остановился мотоцикл с коляской черного цвета. От него в военной форме и синей фуражке с красным околышем, с офицерской сумкой на плече идет Сашка - друг детства и юности ее мужа. Они вместе с Федором до войны часто приходили в Брод на супрятку к девчонкам. Полина его хорошо знала, но почему-то сказала свекрови:

- Мама, меня нет.

И спряталась за занавеску, отгораживающую печку от остального помещения. Милиционер вошел в комнату.

- Здравия желаю, - поздоровался он. - Слышал, к вам, тетя Нюша, невестка приехала?

- Приехала, товарищ начальник.

- Да какой я вам начальник! - вспылил милиционер, - вместе с Федором без штанов в детстве у вас на печке грелся, а вы мне – товарищ начальник. Тетя Нюша, поставили меня милиционером, приказали - вот я и работаю, с ударением, растягивая слова, сказал Сашка.

- Я и говорю - начальник, - не сдавалась Анна.

Сашка махнул рукой - мол, спорить бесполезно, спросил:

- Где Полина? - и, не дождавшись ответа, сказал:

-Председатель колхоза вызывает ее к 12 часам в Подберезье, в правление. Пусть только не опаздывает, работу будем ей предлагать, - многозначительно подмигнул Сашка.

- Хорошо, Сашенька, скажу, - обрадовалась Анна. Она к Будиным пошла за молоком. Наша-то коза дает два стакана в день, - на ходу сочиняла она, - как придет, сразу передам.

- Ну передавайте и бывайте здоровы, - добродушно

улыбнувшись, милиционер вышел. Полина, улыбаясь, вышла из-за занавески. У нее впервые за все это время поднялось настроение. Она стала собираться в правление колхоза. Начесала челку, уложила волосы, надела черную парадную юбку и белую кофточку. Обула черные ботики. Хоть это и не летняя обувь, зато самая приличная, какая у нее есть.

Через реку ее перевезли на пароме реченские ребятишки. За час до назначенного времени она была уже в Подберезье. Ей было непонятно, почему ее вызвали не в правление бродского колхоза «Колос», где она жила до войны, а в правление соседнего колхоза «Красный труженик». Подумав, она решила, что, видимо, в подберезьевском колхозе есть для нее какое-то свободное место. В Броду, возможно, вообще не знают, что она с детьми вернулась из Литвы.

Правление колхоза «Красный труженик» размещалось посреди деревни Подберезье в деревянном просторном доме с высоким крыльцом и состояло из трех комнат. В передней проводились собрания. Она была самая просторная. Направо, за дощатой перегородкой сидели счетоводы и бухгалтера, а налево, в маленькой комнате, находился кабинет председателя колхоза. Эту должность занимал Иван Ксенофонтович Басов. Это был мужчина сорока лет, здоровый, чуть выше среднего роста. Он не пострадал на войне, хотя прошел ее от первого до последнего дня в действующей армии. Требовательный, хороший организатор, но одновременно справедливый и отзывчивый человек. Но он имел два существенных недостатка: малое образование и любовь к выпивке, продолжавшейся по несколько недель. Его спасало хорошее отношение к нему колхозников, которые любили его и никогда не жаловались на него в район, да добродушие местного участкового милиционера, а то бы ему давно в то строгое время пришлось распрощаться со своей должностью. Из запоя он выходил, когда проводились районные совещания, о которых оповещали председателей за два-три дня.

Полину Басов встретил в передней комнате. Здесь же находились несколько посетителей и работников правления.

- С прибытием, девушка! - Басов улыбнулся и подал Полине руку, -Не удивлена, что в правление вызвали?

- Удивлена, - ответила Полина, - надеюсь, причину объясните.

- В районе принято решение объединить колхозы «Красный труженик» и «Колос» с единым правлением. В Броду остается только канцелярия для учета работы. Ну, а в канцелярию нужен человек, который знает людей и местные условия. Объединенный колхоз будет называться «Сталинский путь». Чувствуешь, какая нам честь? Ее мы должны оправдать и доказать трудом, что достойны носить такое высокое звание. Подожди, сейчас придет Анна и мы все обсудим.

- Какая Анна, Иван Ксенофонтович?

- Анна Сенькина, она у меня главный бухгалтер. Вы, кажется, подруги. А ты думала, откуда Басов узнал, что ты девушка грамотная и подходишь нам для счетовода?

- Да я, Иван Ксенофонтович, всего неделю, как вернулась.

- Земля слухами полнится - мы все знаем. И когда ты приехала, и то, что детей сохранила. Молодец, за это тебе — честь и хвала. То, что тебе с детьми жить негде, тоже знаем. В общем, жди Анну, остальное уже решено. Завтра пойдешь в Брод, там, рядом с избой Самсонихи, небольшая избушка, бывший амбар семьи Деденских. Это и будет канцелярия и одновременно твое с ребятами жилье. Пойдешь, посмотришь. Скоро в деревню вернутся из эвакуации все люди. Мы должны быть готовы начать работу бригадой. Мне некогда, Анна все остальное расскажет. И уже с порога председатель добавил:

- В Подгорье у кладовщика получишь два мешка картошки на посадку и еду и мешок муки. Я указание ему такое дам. Потом отработаешь. И аванс, и избу выкупишь у колхоза.

Полина стояла растерянная от такой щедрости председателя, даже поблагодарить его не успела. Он уже вышел за дверь, сел в бричку и уехал.

С приходом в канцелярию Анны, после обоюдных приветствий, поцелуев и слез по поводу потери мужей, подруги обсудили содержание будущей работы Полины. Анна передала ей ключ от канцелярии. В то время этот ключ для Полины был божественным подарком. Поблагодарив Анну за заботу, Полина поспешила в Речку, чтобы быстрее сообщить радостную весть свекрови и невесткам. По дороге Полина решила, что, как только сообщит свекрови о новом жилье и работе, сразу пойдет в Брод, оставив ребятишек с бабушкой. Подойдя к берегу реки, Полина стала звать купающихся детей, чтобы они перегнали для нее паром. Докричаться до них было нелегко. Они с хохотом и криками ныряли в воду с перил парома, кувыркались в воде, обдавали друг друга веером брызг, соревнуясь в ловкости и силе. У Полины от вида счастливых детей, от сознания того, что и она теперь сможет спокойно растить своих ребят, на душе стало спокойно и радостно. Наконец, дети ее заметили, и, таща за проволоку паром, погнали его на другую сторону реки к Полине. Когда Полина вернулась к свекрови и рассказала ей все новости, мать мужа неожиданно предложила:

- Поля, у тебя двое детей. Тебе одной будет тяжело работать на колхозной работе, справляться по дому и на огороде и еще за ними ухаживать. Возьми меня с вами жить. Помогу тебе и внукам. Если решишь выйти замуж, мешать не буду, сразу уйду, как только не буду нужна, - она заплакала и обняла Полину:

- Дочка, старая я уже и здесь никому не нужна. Да разве это жизнь в таких условиях, как мы живем?

- Хорошо, мама, я согласна, будем жить вместе. О замужестве сейчас не думаю. Видно, Федю нескоро забуду, каждую ночь он мне снится. Давай, раз мы с тобой так решили, оставим детей невесткам и вместе пойдем в Брод. Посмотрим избу и что там есть на месте.

Свекровь оделась поприличнее и они вместе отправились в деревню Брод, где Полина не была уже четыре с лишним года. В деревне Брод она родилась, выросла. Затем их семья в двадцатые годы, получив по ленинскому декрету землю, переехала жить в Мышанье, на хутор, который находился всего в двух километрах от Брода. Полина почти ежедневно бегала в Брод к своим подружкам. Отец на хуторе завел большое хозяйство и обрабатывал несколько десятков гектаров земли. В их семью, как и в семьи других крестьян, переехавших жить на хутора и начавших вести самостоятельную работу на земле, быстро приходил достаток. Правда, приходилось всем членам семьи, в том числе и детям, много работать по хозяйству. Ранее не обрабатываемые земли давали богатый урожай. В период коллективизации сельского хозяйства их стали сживать с хутора, установив непомерные налоги, а то и просто переходя к угрозам. Отец нервничал, а затем начал болеть. Когда он умер, вести хозяйство женщинам стало не под силу. Пришлось перебираться обратно в деревню Брод и вступать в колхоз. Родной брат отца Иван посоветовал дом с Мышанья не перевозить, а переехать жить к нему. А дом продать на вывоз. Мать Полины его послушала. Но, к сожалению, дядя Иван не успел оформить документы на часть своего дома, которую продал Полининой матери. Во время войны он умер, а его дом родственники продали. Так Полина осталась без жилья.

В Броду Полина впервые повстречала Федора. Он пришел на деревенский праздник с гармонью, красиво пел, но был в рваных штанах. Это Полину не смутило, природная красота и добрый характер парня покорили ее - зажиточную, грамотную, ухоженную девушку. Она влюбилась в него бесповоротно. Федор, приходя в Брод на деревенские праздники, по несколько дней ночевал в сарае на сеновале, а она, потихоньку от родителей, носила ему еду и почти до утра оставалась с ним на пахучем сене. Днем Федор брал в руки гармонь и играл на деревенском гуляниях, а она пела и плясала, вызывая зависть и восхищение подружек. Однажды мать сказала:

- Поля, хватит вам с Федором лазить по сеновалам, веди его в избу, знакомиться будем.

Так все просто решила мать, а они боялись сказать родным о своей любви. После помолвки Федор ушел служить в Советскую армию, а, оставшись на сверхсрочную службу, сразу вызвал Полину к себе во Львов, где они и поженились. Война застала их в Броду, в первом отпуске после свадьбы.

Брод Полине о многом напомнил и был ей по-настоящему дорог. Подходя к деревне, она увидела много пустых домов - большинство жителей еще не вернулось. У заборов росли крапива и чертополох. Дворы деревенских домов заросли травой. Такая же картина наблюдалась и у дома Деденских, где им предстояло жить. Но ни предстоящая работа счетоводом, ни запустение в доме Полину не пугало, и они со свекровью, счастливые, сидели на единственной скамейке и обсуждали, что надо сделать. Увлекшись разговором, не заметили, что в окно заглядывает тетя Саша Самсонова, или, как ее здесь называли, Самсониха.

- Здравствуйте, тетя Саша, это я, Полина Зоревая, узнаете?

- Как же, узнаю, ну что вы там сидите, выходите на солнышко! - Женщины обнялись с Самсонихой.

- Тетя Саша, будем соседями - председатель колхоза это помещение отдает нам под жилье и здесь же будет канцелярия.

- Я рада, - добродушно заулыбалась Самсониха, - с такими соседями можно жить. Мы с твоим отцом соседствовали без малого тридцать лет, пока он на хутор не уехал. Ни разу не поругались, только помогали друг другу советом и делом.

Самсониха была высокая дородная женщина с большими руками в мозолях от тяжелого крестьянского труда. Несмотря на возраст, она была привлекательна. С большой косой светлых волос и сияющими глазами. Но особенно в ней привлекало широкое, как солнце, лицо, излучающее теплоту и добродушие. Она была первой певуньей и заводилой на деревенских праздниках. И жители деревни любили ее за это, но знали ее все не только как певунью. Никто из женщин не пек таких вкусных и пышных пирогов, хлебов, лепешек, как она. Они получались у нее похожими на нее саму: большие, вкусные и добрые. Самсониха свою выпечку складывала в большое решето для просеивания муки и торжественно несла к столу, за которым до войны сидели муж и двенадцать детей. Еще она славилась красивыми ткаными полотнами из льна, которые умела выбеливать на осенних росах до снежной белизны. И изумительными половиками, которые ткала долгими зимними вечерами. Постоянной мебелью в ее доме был став - самодельный деревянный ткацкий станок. Половиками Самсонихи и ткаными льняными простынями с скатертями запасались все бродские девушки, готовясь выйти замуж. Они были неотъемлемой частью их приданого и удивляли не одну свекровь своей красотой и изысканностью.

- Тетя Саша, как войну то пережили? - спросила Полина, -все живы?

- Не все, Поля. Муж у меня погиб, точнее получила известие в конце войны, что Спира пропал без вести. Две дочки умерли от тифа по дороге в Латвию. Два старших сына погибли на фронте. Остальные маленькие все со мной. Перебиваемся с хлеба на квас, - неунывающая Самсониха засмеялась, - наделаю тазик тюры и хлебаем. Ничего, зато когда вырастут, - легко и весело будет. Это хорошо, что собирается народ в свою деревню, а то живем, как на хуторе. Только трое пока вернулись: Лучкины, Терины и я. Ты, Полина, четвертая будешь. Волков страшно - за войну на человеческом мясе отгулялись, людоедами стали. Воют по ночам аж мурашки по коже. По деревне разгуливают запросто - собак-то нет. Анна, у вас в Речке собаки есть, дали 6ы Полине какую-нибудь шавку, все нам было б веселее.

- Да я, Александра тоже здесь жить собираюсь, где ж Полине работать-то при двух ребятишках.

- Ну, тогда, другое дело. Три бабы - это гроза, - Самсониха снова засмеялась. Да что мы стоим на улице - пойдем ко мне, чаем напою.

- Спасибо, тетя Саша, обязательно к вам зайдем, только мне хочется еще одно дело сделать, - сказала Полина, - дайте мне, пожалуйста лопату, если она у вас есть.

- Лопата есть, как же в деревне без лопаты. Что, Полина, хочешь посмотреть, какой у Деденских огород? Я тебе и так скажу - огород хороший. Видно, раньше регулярно уноваживался - вот какая жирная крапива вымахала на нем. Эта культура такая - на пустом месте не растет. Вы еще успеете огород посадить, до осени все вырастет. Было бы только, что сажать.

- Да, тетя Саша, что сажать, это конечно, проблема. Правда, картошку председатель дает мне, как аванс. Но лопата нужна мне не для того, чтобы смотреть, какой огород у Деденских. В начале войны, когда еще была жива мама, мы с ней на нашем бывшем огороде выкопали две ямы - это она, конечно придумала. Застлали их отборной соломой и спрятали в них часть одежды, домашней утвари, посуды, инвентаря, инструментов. Короче говоря, всего понемногу от хозяйства. Может, что сохранилось? Самсониха и свекровь смотрели на Полину удивленными глазами, Самсониха даже улыбаться перестала. Если хоть что-то сохранилось - так это настоящий клад! Взяв лопату, женщины пошли за Самсонихин дом, где раньше была усадьба Зоревых. Самсониха, не выпуская из рук лопаты, спросила:

- Полина, где копать? На границе огородов Самсонихи и Зоревых росли две большие елки, с красивыми шишками на макушке. Полина отсчитала от елок десять шагов по солнцу и воткнула в землю лопату. Затем отсчитала от елок десять шагов против солнца и сказала:

- Ямы здесь. Копайте любую, тетя Саша - Женщины откапывали ямы поочередно. Через несколько десятков минут лопата наткнулась на что-то твердое. Из земли извлекли кованый железом сундук из дуба, который сверху немного погнил. Когда его открыли, женщины убедились, что его содержимое цело и невредимо. Это была верхняя одежда - фуфайки, пиджаки, телогрейки, свитера, мужские брюки, несколько пар сапог и один овчинный полушубок. Во второй яме оказались чугунки, кастрюли, ведра, лопаты, грабли, топоры, молотки, ведро с гвоздями, разная другая мелочь, необходимая в крестьянском хозяйстве.

- Умная женщина была твоя мать, Полина, - сказала Самсониха.- А мы заранее ничего не спрятали. У нас почти все здесь осталось и пропало. Сама понимаешь, немцы времени на сборы не давали.

- Поделимся по-соседски, тетя Саша,- ответила Полина. - А теперь, если можно, давайте перенесем это все к вам в дом.

- Конечно, о чем речь! Отнесем все ко мне, ничего не пропадет,- согласилась Самсониха.

Когда все вещи были перенесены и сложены в сенях самсоновой избы, тетя Саша наломала молодых побегов черной смородины:

- Это у нас будет заварка. Другой сейчас пока нет, но эта очень вкусная и полезная, ничуть не хуже магазинной. Сейчас вскипятим чай и будем пировать.

Во дворе дома Самсониха повесила на треногу чайник, развела под ним огонь. Когда чайник вскипел, заварила кипятком ветви черной смородины и пригласила Зоревых в дом. Дом у нее был просторный: три комнаты, прихожая и кухня. Была пристроена веранда и сени с крыльцом. В самой большой комнате в углу стоял став, как показалось Полине в полном сборе. Кроме става , в комнате был большой стол, несколько скамеек, табуретов, больше никакой мебели в этой комнате не было.

- Слава Богу, мой инструмент на чердаке сохранился. Никто его на дрова не забрал. Мелких деталей только не хватает - они от времени просто пришли в негодность. Их мне сделает любой мужик, умеющий держать в руках топор и рубанок.

Самсониха угостила Зоревых чаем с сахарином, и они отправились в обратный путь. Чай действительно показался необычайно ароматным и вкусным. Они возвращались в деревню Речка усталые, но довольные. В Броду их Самсониха встретила, как родственников. Было, где начать новую жизнь. А на первое время даже нашлось почти все, необходимое для ведения хозяйства.

Глава 2

Каждое утро в течение двух недель Полина со свекровью ходили в Брод, чтобы готовить к работе и житью дом и сажать огород. Землю копали лопатами. В деревне Речка женщины пахали землю на корове, в Броду же и коровы не было. По просьбе Полины председатель прислал из деревни Кшева плотника Николая Неелова. Николай на фронте потерял правую ноту, но плотницкое дело знал и умело работал, даже будучи без ноги. Он за день выпилил необходимые отверстия для окон и начал изготавливать оконные рамы, которые обещал застеклить колхозным стеклом. Починил двери и сделал засов, чтобы женщины могли закрыться на ночь. Работая, он поскрипывал кожаными ремнями протеза и шутил:

- Мне помирать теперь нельзя — вон сколько домов нужно будет отремонтировать и построить.

Когда помещение было подремонтировано, Полина сообщила Басову, что канцелярия готова к работе, и она может переезжать из Речки в Брод. Иван Ксенофонтович прислал за Зоревыми одноколку, запряженную парой быков. Сложив в нее вещи и посадив детей, женщины пошли в Брод пешком, переправившись через реку Лугу на пароме. Имущество и детей повезли кругом, в объезд, через Заупорский мост. Упрямых быков на паром не загонишь.

К середине июня в деревню возвратились почти все жители, вывезенные немцами в Прибалтику. Хоть это, в основном, были женщины, старики и дети, в деревне стало жить смелее и веселее.

Когда возница привез к Зоревым их имущество и детей, разгрузил бричку, передал им портрет Сталина и сказал:

- Это передал председатель сельсовета Михайлов, велел повесить на стене канцелярии.

Баба Анна привезла также все свои иконы, которые, по правилам, должны были висеть в правом углу помещения. Женщины не знали, как им развесить иконы и портрет Сталина, чтобы не попасть впросак и не вызвать гнев властей. Канцелярия — все же официальное учреждение. Но и лишнего места на стене от правого угла было немного. Повесили сперва иконы, а сразу за ними портрет вождя. Приходя к ним, верующие люди с удовольствием крестились, глядя на иконы, которые у Анны были действительно красивые, а приезжающее начальство сразу замечало портрет Иосифа Виссарионовича и тоже было довольно.

Только что приехавшие жители первым делом старались посадить огороды. Не известно, кто это придумал, но картошку сажали очистками, разрезая картофелину на десять и более частей. Люди делились друг с другом всем, что было. Опытные женщины привезли из Прибалтики семена многих овощных культур и делились с соседями. Работали на огородах до изнеможения — ведь время посадок уже прошло. Работа эта была опасной. То там, то тут люди находили в земле неразорвавшиеся снаряды и мины. Не разбирающиеся в боеприпасах женщины тащили этот смертоносный груз к заброшенному, оскверненному во время войны немцами колодцу и кидали его туда, полагая, что там он для них, и особенно для их детей, угрозы не представляет. Часто можно было слышать:

- Тетя Саша, помоги отнести снаряд, - говорила одна соседка другой.

Или:

- Люся, я еще одну бомбу откопала , помоги отнести.

В этой деревне не принято было называть друг друга по имени-отчеству. Все семьи, проживающие в Броду, когда-то состояли, хоть и в дальнем, но родстве, а многие были родными и двоюродными. Так и повелось: при обращении младших к старшим добавлялось звание «тетя», «дядя». В дальнейшем это распространилось и не на родственников.

К концу июня на грядках стали появляться зеленые всходы, радующие глаз молодой, свежей зеленью. Особенно радовались люди взошедшей и бурно растущей картошке. Отдыхать было некогда - люди приступили к изготовлению самодельного кирпича-сырца, который нужно было за лето успеть высушить и из него к зиме сложить русские печи, разрушенные в войну. Без русской печи в этой местности в деревянном доме зимой не проживешь. Залежи глины под деревней Брод - отменные. На глубине тридцати сантиметров от плодородного слоя земли, за Андреевым прогоном в сторону Мышанья, на берегу реки Кшевка залегает толстый, более двух метров, слой густой желтой глины. На русскую печь каждая семья заготавливала две тысячи штук кирпичей. Пришлось и Полине со свекровью выполнять эту тяжелую, но нужную работу.

На седьмое июля председатель колхоза назначил общее собрание колхозников Бродской бригады, о чем извещал листок на доске объявлений:

«Повестка дня:

- Выборы бригадира и счетовода.

- Начало полевых работ бригадой.

- Сенокос. »

Пахотные земли колхоза «Сталинский путь» площадью около одной тысячи гектаров располагались на территории, граничащей со станцией «Передольская» Октябрьской железной дороги, рекой Лугой, Лужским районом Ленинградской области и Уторгошским районом Новогородской области. Таким образом, колхоз имел выход к двум железным дорогам: Октябрьской и Прибалтийской. Видимо, это обстоятельство было определяющим при том, что эту территорию неоднократно передавали то в Ленинградскую, то в Новгородскую область. Хотя земли колхоза «Сталинский путь» - незавидные. Почти везде - тяжелый суглинок, только по берегам реки Луги - заливные луга да супесчаные почвы на речных косогорах. На территории колхоза располагались деревни Подберезье, Заполье, Брод, Кшева, Горка, что соответствовало шести колхозным бригадам. По территории земель бродской, кшевской и горской бригад, огибая деревни, протекала река Кшевка. Она была небольших размеров, в некоторых местах в сухое время года ее можно было перепрыгнуть, но она соединяла богатые рыбой Борковское озеро и реку Лугу. Великая Отечественная война также не осталась не замеченной на землях колхоза Батецкого района. По берегам Луги, на особо значимых направлениях стояли бетонные надолбы, а по землям бродской, кшевской и горской бригад во время войны, еще до прихода немцев в область, по приказу военных властей был вырыт противотанковый ров. Он остался. Как особая достопримечательность на этой равнинной территории.

Задолго до назначенного времени люди, приехавшие на жительство из эвакуации в деревню Брод, стали собираться на собрание у грищихиной избы, на прогоне. Кто приходил со своей скамейкой, кто с табуретом, кто просто садился на валяющийся чурбак или камень. В основном, это были старики и старухи. Рядом резвились, прыгали и смеялись дети разных возрастов. Для них это собрание было первым в их короткой жизни, оно казалось им праздником. Чуть позже, за пятнадцать-десять минут до начала собрания стали подходить хозяйки деревенских усадеб. Это были, как правило вдовы, с ними шли дети-подростки и изредка мужчины, в основном, больные или инвалиды. В бричке вместе с председателем колхоза на собрание приехали председатель сельсовета Михайлов, участковый милиционер и главный бухгалтер.

Собрание открыл председатель колхоза следующими словами:

- Дорогие земляки! Поздравляю вас с возвращением на родину благодаря нашей великой победе над фашистами! Горько сознавать, сколько мужчин потерял наш колхоз в этой войне. Слава всем землякам, погибшим за нашу свободу! Почтим их память вставанием и минутой молчания.

При этих словах все встали, притихли дети. В тишине были слышны только всхлипывания вдов, да и у многих мужчин дергались плечи. Люди молчали долго, старухи и старики крестились.

- Товарищи! - продолжал Басов, - наш колхоз носит имя товарища Сталина. Это нас обязывает выполнять его указания как никогда в срок. А он поставил задачу наращивать общественное производство. В городах голодно, а, как известно, без продуктов город не даст нам ни машин, ни тракторов, ни инвентаря. Как и до войны, наш колхоз будет специализироваться на производстве мяса, молока, шерсти в животноводстве, на выращивании льна, сахарной свеклы, картофеля в полеводстве, на выращивании овощей и корнеплодов на корм скоту. В этом году на станции Передольской начинает работать машинно-тракторная станция. В следующем году во время посевной нам уже помогут техникой. Правда, это будет стоить недешево, и мы за этот год должны заработать деньги. Самое главное сейчас - накосить сена, чтобы оно могло кормить колхозное стадо. Да и вы, конечно, будете приобретать в личное пользование скот. Приусадебные участки, как и до войны, остаются площадью тридцать пять соток на каждую семью. Учитывая нехватку продовольствия в городах, правительство утвердило обязательные нормы поставки основной сельскохозяйственной продукции государству через колхозы. Каждое личное крестьянское хозяйство в год должно сдать: тысячу литров молока, сто яиц, пятьдесят килограммов мяса, три килограмма шерсти. При убое свиней свиные шкуры должны не палиться, а сдаваться государству. Естественно, за деньги, как и все то, что я вам перечислил. Все работающие в колхозе получат в кредит нетелей и другой молодняк, который захотят держать. Но, исходя из поставки продукции государству, вам, по-моему, ясно, какой скот нужно заводить обязательно, а какой — по-вашему усмотрению. Завтра начинаем сенокос. На работу должны выйти все здоровые люди в возрасте от 17 до 60 лет со своим инвентарем. Остальные выходят по желанию — будем только приветствовать. Разбейтесь на звенья, выберете звеньевых. Ну это уже без меня решат бригадир и счетовод, которых мы должны сейчас избрать. У правления есть мнение бригадиром назначить Федора Ивановича Пашкина, счетоводом — Полину Зоревую.

Люди одобрительно зашумели, с мест раздались голоса:

- Знаем, достойны.

Председатель спросил о голосовании, но Михайлов его остановил, мол, и так все ясно. Завершая свое выступление, председатель колхоза сказал:

- Так что, дорогие земляки, как видите, плакать и горевать нам некогда много, очень много работы. Давайте будем дружно браться за дело и докажем, что мы имеем право носить звание —колхоз «Сталинский путь».

Некоторое время Басову задавали различные вопросы, на которые он отвечал обстоятельно. В основном, они касались порядка учета норм поставки сельскохозяйственной продукции государству. Последней задала вопрос своим зычным голосом Самсониха:

- Товарищ председатель, а как же завтра будем отмечать празднуемый в нашей деревне праздник Тихвинской иконы Божьей матери?

- Знаю, тетя Саша, - сказал Иван Ксенофонтович, - будем отмечать вечером, после работы. Сено нас ждать не будет. Ты, тетя Саша, не забудь, что 10 июля — Самсон-сеногной. Смотри, сено нам не сгнои. Все дружно засмеялись, в том числе и Самсониха. Существует такая примета: если 10 июля, в день именин Самсона по церковному календарю идет дождь, то сено сгниет в прокосах, так как дождь будет идти несколько недель.

Председатель сельсовета Михайлов в своем выступлении рассказал о ходе работ в стране по восстановлению разрушенного немцами народного хозяйства, о трудностях, которые переживают рабочие в городе, и призвал крестьян работать лучше, чтобы помочь стране.

Участковый милиционер предупредил, что ему поручено контролировать порядок на праздниках; особенно он подчеркнул, что всех, кто вздумает нарушать государственную монополию на производство спиртных напитков, ждет уголовная ответственность.

Главный бухгалтер Анна Сенькина рассказала колхозникам о6 утвержденных в районе обязательных дневных нормах. Каждый колхозник должен выработать не менее тридцати трудодней. За большее количество трудодней — дополнительная оплата произведенной продукцией. На Полину Зоревую возлагалась задача вести учет выполненной работы, а качество должен контролировать бригадир. После собрания люди долго оставались на прогоне, вели беседы, курили самосад.

Председатель колхоза и Михайлов пошли в дом к бригадиру, а главбух и участковый — к Полине, посмотреть, как она подготовила канцелярию к работе.

Вечером во дворах колхозники били косы, которые не косили сено вот уже более пяти лет. Били по-разному. Там, где удары кособойного молотка по бабке и косе сливались в единую мелодию, радующую сердце, чувствовалось, что косу бьет опытный косец-мастер. Женщины-вдовы несли косы с рассохшимися за эти годы косовищами для ввязывания и битья мужчинам.

С восьмого июля начали работать в колхозе люди, возвратившиеся из эвакуации в Прибалтику. Работа началась с сенокоса. Косцов разделили на три звена. По жребию распределили угодья, которые предстояло скосить. На первую рабочую неделю бригадир установил рабочий день с б до 10 часов утра. Затем пять часов перерыв и снова косьба с 17 до 22 часов. Через неделю, когда сено начнет подсыхать, - рабочий день в это же время, но с перерывом на 2 часа. Сенокос на Новгородчине — особо трудная работа. Травы созревают для сена, как правило, только к восьмому июля. На это время приходится и начало абсолютно солнечных дней, которых здесь бывает не так уж много. Всего за год — сорок или чуть более. Из них летом в это время около двух-трех недель, до начала августа. За это время нужно накосить сена для колхозного стада и для своих коров. Успеть высушить его и состоговать до холодных августовских дождей. По существующей здесь легенде второго августа — Илья Пророк, который ездит на небесной колеснице и посылает гром и молнии на землю, опускает в воду льдинку. С этого времени в Броду люди не купаются в реке, потому что вода действительно резко становится холодной. Если до этого времени сено не успели высушить, то его лучше сразу закладывать в ямы на силос, иначе оно просто сгниет.

После первого дня работы люди, уставшие на косьбе, забыли и о празднике Тихвинской иконы Божьей Матери. Да и праздновать в первый послевоенный год было нечем — нечего было выпить и нечем закусить.

Полина за день проходила не один десяток километров с двухметровой меркой в руках, похожей на заглавную букву А, измеряя скошенные угодья. Свекровь целый день работала на приусадебном участке, окучивая картошку, пропалывая и поливая огород. Она только иногда присматривала за внучатами, которые, в основном, были предоставлены сами себе. Они целыми днями играли со сверстниками на рву в войну. Ребятишки постарше на свои курточки и пиджаки нацепили военные значки, медали, пуговицы, доставшиеся от вернувшихся с войны. С криками «ура» они наступали на мнимого противника, держа на перевес деревянные палки. Эти детские военные баталии продолжались до глубокого вечера, пока матери не загоняли их спать.

Геннадий и Федор спали с бабушкой на только что сложенной русской печи, которая стояла в углу помещения канцелярии и была отгорожена от нее ситцевой занавеской. На второй половине отгороженного помещения стояла никелированная, с блестящими шарами кровать, на которой спала Полина. Остальное помещение. Собственно, и было канцелярией, где стоял письменный стол, за которым Зоревые обедали. Вокруг него были прибиты к стене две скамейки, с другой стороны стояло несколько табуретов. По вечерам, при свете керосиновой трехлинейной лампы, подвешенной к потолку над столом, Полина заносила в книгу учета обмеренные площади покоса и другую выполненную колхозниками работу, начисляя односельчанам трудодни. Сюда часто заходили и они сами, чтобы уточнить, как у них идут дела по выработке нормы трудодней. Сюда же всегда приезжало начальство и участковый милиционер, который в последнее время что-то зачастил. Устроившись в углу у стола, он развлекал Полину разными байками и последними анекдотами, которых он знал великое множество. Уходил он из канцелярии, как правило, последним, садился на мотоцикл и уезжал в свою деревню Заупора, где жил с матерью и сестренками. В один из вечеров он сказал:

- Полина, проводила бы ты меня за деревню до рва.

На печке неодобрительно заворочалась и закряхтела свекровь, в Полина, засмеявшись, ответила:

- Саша, не теряй зря времени — я еще очень долго буду любить Федора.

- Да как же ты его будешь любить, он же погиб!

- Кто знает, жду я его, все бывает. Да и зачем тебе, холостому парню, баба с двумя детьми? Не обижайся, Саша, давай останемся друзьями.

Он встал, помял в руках фуражку, и сказал:

- Прости меня, хотел, как лучше. Если буду нужен, позови.

Свекровь слезла с печи, обняла Полину, и они в этот вечер долго проплакали, вспоминая Федора. Хоть и редко, но в деревню продолжали возвращаться демобилизованные воины. Тогда в этом доме был великий праздник, а в соседних домах матери и вдовы лили слезы. За лето вернулись Александр Михайлов с искалеченной левой ногой, но со здоровыми руками, Василий Егоров с покалеченной левой рукой и без глаза, Николай Анновичев с туберкулезом легких, Николай Мартынов с легкими ранениями, но с испорченными нервами.

Бродская бригада вместе с подростками насчитывала уже около сорока человек. Наступала осень: люди готовились убирать первый послевоенный урожай. Хоть и израненная, но отдохнувшая земля уродила небывалый урожай. Особенно людей радовала картошка, хоть она и была посажена очистками. В том, что природа помогала людям, была какая-то закономерность. Теперь люди, собрав хороший урожай, могли жить дальше, заводить коров, свиней, птицу. Закладывать семена на следующую посевную. Занятые целыми днями на работе в колхозе, они помогали друг другу до позднего вечера — копали лопатами картошку, тягали и обрезали свеклу, морковку и уже к полуночи шли отдыхать, чтобы уже в шесть часов утра встать и идти на работу в колхоз от звонка до звонка. Звонок представлял из себя пустотелую металлическую емкость длиной два метра и толщиной около сорока сантиметров, подвешенную на проволоке к суку большого тополя у Онушкиной избы. Видимо, это был баллон от какого-то газа, но как он попал в деревню, никто не знал. Звонарем был Володя Пинтешов, единственный имевший в деревне часы, которые привез с войны. Он бил по звонку металлической колотушкой в шесть, двенадцать и девятнадцать часов. Звон от этого колокола разлетался по округе на десять километров и достигал самых отдаленных бродских угодий. По нему люди начинали работу, выгоняли на пастбище скот, шли на обед и ужин. Частые удары по самодельному колоколу означали сигнал тревоги: в деревне что-то случилось. И люди, где 6ы они ни были, спешили на помощь. Такая система сигналов, с той разницей, что подвешивали к деревьям разные металлические предметы, существовала во всех деревнях колхоза. Люди по звуку различали, в какой деревне звонит колокол, так как каждый предмет, используемый как звонок, имел свое неповторимое звучание.

Когда-то эти функции в русских деревнях выполняли церковные колокола, звонившие к заутрене, обедне и вечерне. С приходом Советской власти многие церкви были закрыты и порушены. В деревне Речка из разборного кирпича от церкви в местечке Некрасово сложили коровник и свинарник. Набожные старики и старушки, проклиная людей, рушивших эти святые сооружения, говорили:

- Этот кирпич вам на пользу не пойдет . Падет не только ваше стадо, но и ваши души.

В деревнях колхоза «Сталинский путь» церквей не было - верующие ходили молиться в деревню Торошковичи соседнего Лужского района Ленинградской области, где была большая пятиглавая церковь.

Полина сидела в канцелярии и готовила месячный отчет о проделанной в бригаде работе. Зашла почтальон Зина из деревни Подберезье, разносящая почту по деревням колхоза. Это была еще молоденькая девушка, но она хорошо знала местных жителей, знала, кто у кого вернулся с фронта, кто еще ждет своего мужа или брата, кто получил похоронку.

- Полина, тебе письмо. Пляши!

Полина побледнела, не то что плясать, но и встать не могла со стула.

- Да не пугайся ты. От брата тебе письмо, Николая. Жив, значит, Генин отец.

Полина облегченно вздохнула, но какое-то тревожное чувство все же не покидало ее. Зина, отдав письмо, не уходила.

- Читай при мне. А то мало ли чего.

Опыт работы почтальоном в военное время научил ее не оставлять человека одного, пока не вскрыт конверт и не известно, какие в этом письме вести. Не одну вдову приводила она в чувство после вручения похоронки. Откачивала она и Полину Зоревую после вручения похоронки в 41-м на Федора.

Полина разорвала конверт и начала читать письмо. Николай сообщал, что пишет письмо на всякий случай, если Полина жива и живет в Броду. Если это так, то чтобы дала ответ. О себе сообщил, что лежит в госпитале в Новгороде, после ампутации левой руки. В конце письма просил сообщить, что с его сыном.

Ну, слава Богу, жив твой брат, Полина, а что без левой руки жалко конечно, но что сделаешь. Без правой хуже, - заключила Зина и вышла.

Чувство тревоги не оставляло Полину, Письмо не развеяло его, а, наоборот, усилило. Полина позвала с огорода свекровь:

- Мама, иди домой, пожалуйста, побыстрее.

Свекровь сразу пришла, услышав, что Полина чем-то встревожена.

- Что случилось, Поля?

- Брат Николай прислал письмо. Жив, лежит в Новгороде после ампутации левой руки.

- Ну так это хорошо же, что жив! Радоваться нужно! А ты такая вся встревоженная. Посмотри, на тебе же лица нет.

- Знаешь, мама, не такое какое-то это письмо - холодное, и недоброе. Чего-то он не договаривает. На войне всякое бывает, о Федоре чего знает, может, встречался с ним? – строила догадки Полина.

- Вот еще чего ты, дочка, придумала. Не волнуйся зря. Письмо как письмо, жаль, что я писать и читать не умею.

Полина достала письмо и прочитала его свекрови.

- Ты, Поля, лучше побыстрее напиши ему ответ, что сын жив и мы живы, ждем его домой, пусть побыстрее выздоравливает и приезжает. Он же ждет твоей весточки, ты же у него и Гена только родная кровинка остались.

Полина сразу писать письмо не стала, долго в эту ночь не могла заснуть. Ее одолевали различные мысли. Она вспомнила предвоенные годы, когда они с Колей молодые, здоровые бегали к Ане Сенькиной на Хутор в остров, а уже оттуда вместе с ней шли в Брод на гуляние. На супрятку девушки ходили с работой, каждая несла с собой прялку, веретено и кулек кудели, а обратно должна была привести большой клубок ниток. У Полины прялка была из ясеня, с красивыми узорами, вырезанными лучковой пилой, а природную красоту текстуры этого благородного дерева, подчеркивал пчелиный воск, которым была натерта прялка. У Анны прялка была из дуба, тоже с резными узорами. Обе прялки были довольно тонкими и легкими, но на супрятку им прялки нес всегда Николай, а обратно - их кавалеры, будущие мужья Федор и Семен. Парни на супрятку приходили с гармошками, но многие из них, чтобы помочь своим подругам, научились прясть пряжу. Парень садился за прялку, девушка - к нему на колени, и они проводили так некоторое время, сочетая приятное с полезным. Вечером девушка приносила матери большой моток ниток как подтверждение того, что она работала, а не целовалась с парнями, и та отпускала ее в следующий раз на супрятку. Супрятка проходила в разных окрестных деревнях, из которых молодежь дружила между собой, чаще всего в Броду, где было больше всего молодежи - только девушек с именем Маня - двадцать две. Случалось, на супрятку приходили парни из чужих дальних деревень и старались завоевать сердца местных девушек. Тогда назревал скандал, иногда переходящий в жестокую драку. В один из таких вечеров Николаю пришлось просидеть несколько часов на елке, прячась в ее кроне, чтобы его не побили парни из Редбужа, у которых он увел местную красавицу Ксению, свою будущую жену. В войну именно под этими елками мать схоронила часть домашнего скарба.

Заснула Полина только под утро. Матрац, набитый свежим сеном, жег молодое женское тело. Ей снился Федор, его жаркие объятия и поцелуи.

После получения ее ответа Николай написал, что в госпитале познакомился с медсестрой по имени Варвара. Она из деревни Овсино, что в десяти километрах от Брода у станции Передольская. У Варвары - маленький сын Анатолий, ему один год. Они полюбили друг друга и собираются пожениться. После его выздоровления переедут на постоянное жительство в Овсино, где он сможет работать по своей специальности ветеринарным врачом. Варвара там же будет работать в амбулатории медсестрой, а за Толиком присмотрит Геннадий, которому скоро исполнится шесть лет. В письме Николай не спрашивал об их здоровье, ни о том, где они пережили войну. К Варваре у Полины сразу возникло чувство неприязни. Она понимала, что только сильные духом женщины, по-настоящему любившие своих мужей, в военное время, когда даже жизнь человека стоила очень мало, могли думать о моральных принципах и сохранять верность своим мужьям и любимым. Но даже в условиях войны у деревенских жителей считалось позором, если девушка с фронта возвращалась с ребенком. Здесь ей предстояло жить и растить ребенка одной. Варвара, видимо, все тонко рассчитала: чтобы не было стыдно перед односельчанами, она решила вернуться с фронта не только с ребенком, но и с мужем. Этим она пересечет пересуды соседей и избежит позора. Тем более, что у Николая тоже есть сын от другой женщины. Предчувствие Полину не обманывало - Николай хочет забрать сына и уготовил ему судьбу няньки. Полина же мечтала их обоих с Федором отдать учиться в школу и, несмотря на трудности, дать им образование, чтобы они взрослую жизнь начали подготовленными людьми.

На это письмо Полина не стала давать подробного ответа, а написала короткую записку: «Коля, когда выпишешься из госпиталя, приезжай к нам погостить».

Расстроенная, она взяла на огород ребятишек, целовала их, тискала, а они, не понимая, отчего у матери такой приступ нежности, вырывались, смеясь и умоляли отпустить их опять на ров, где их заждались друзья. Но Полина им сказала:

- Вы уже настоящие мужчины, не маленькие. Пойдемте со мной. будете нам с бабушкой помогать перебирать картошку.

Свекровь к тому времени уже картошки накопала и наносила ни край поля целую кучу. Придя с ребятами, Полина сказала:

- Давай, мама, докопаем и переберем ее все вместе. Быстрее будет, и то как бы дождик не пошел. Женщины принялись копать вдвоем, не разгибая спины, иногда посматривая на детей, деловито перекладывающих картошку из одной кучи в другую.

Неожиданно к Полине подбежал Федор, дернул ее за юбку и сказал:

- Посмотри, мама, к нам какой-то дядька страшный идет. Весь черный-черный.

Женщины распрямили спины и увидели, что в калитку огорода, медленно переставляя ноги, входит человек. Лицо его действительно было исхудавшее, аж черное. Потрепанная одежда висела на нем как на вешалке. С трудом узнав в этом человеке Федора, Полина и Анна медленно сели в борозду. Ноги их не слушались, горло перехватил комок горечи и слез. А Федор стоял на краю поля и шатался, по его щекам бежали тихие обильные слезы, плечи вздрагивали. Наконец он произнес:

- Слава Богу, вижу все живы.

Это вывело женщин из оцепенения и они бросились к своему сыну и мужу, считавшемуся погибшим.

Слезы радости, поцелуи, восклики - все перемешалось. Кричали испуганные, ничего не понимающие дети. На крики и шум спешили соседи. В деревне это был первый случай, когда вернулся человек, на которого пришла похоронка в первые месяцы войны. Люди посмотрев на Федора, не стесняясь, говорили:

- Помирать вернулся домой - он не жилец. Одна кожа да кости.

Федор тискал ребятишек, пытаясь определить, кто из них его сын. Они вырывались от него. Наконец, пришла в себя Полина и сказала:

- Дети, не бойтесь, это ваш отец. Пойдемте все в дом.

Федор закашлялся, кашель душил его. Он медленно присел на корточки и сплюнул на землю большой кровавый сгусток. Соседи многозначительно переглянулись, а Полина обняла Федора и повела его в избу:

- Все у нас будет хорошо. Самое главное, что ты вернулся домой живой. Я ждала тебя и никогда не верила этой похоронке.

- Это я знаю, Поля. Меня в Брод привез мой друг Саша, по дороге он рассказал мне все о тебе. И как настоящий друг, чтобы в дальнейшем между нами не было недомолвок, рассказал, как сватался к тебе, и ты ему дала от ворот поворот. Я всегда буду гордиться тобой. Ты меня так удивила, что ждала, даже получив похоронку. Я-то не знал, что считаюсь мертвым уже более четырех лет.

Весть о возвращении Федора Зоревого быстро облетела деревню. В дом то и дело заходили соседи — поздороваться с Федором, поговорить о его военных мытарствах. Но так как люди приходили все новые, стройного рассказа не получалось. Мать, видя, что он устал и еле сидит за столом, попросила односельчан дать ему отдохнуть с дороги. Когда все ушли, они взяла детей и пошла с ними в огород. Полина постелила постель и они легли отдохнуть. Она потянулась к его губам, но Федор отстранил ее голову и сказал:

- Со мной, Поля, целоваться сейчас нельзя. У меня туберкулез в открытой форме, кроме ранений и полного истощения.

Он прижал ее к себе и они надолго затихли, переполненные небывалым счастьем. Вечером, за ужином, который состоял из картошки, хлеба и овощей, мать спросила Федора:

- Федя, почему же нам в начале войны пришла на тебя похоронка?

- Я, мама, был тяжело ранен в голову и ноги под Белой Церковью, на Украине. Раненный попал в плен и чудом остался жив — обычно немцы таких, как я, пристреливали. Просто немец, который меня подобрал с поля боя, оказался человеком. В лагере тоже был в одном блоке с немецким коммунистом, врачом, отбывавшим наказание за свои убеждения. Это меня спасло. Когда я подлечился, мы группой трижды бежали из плена, но безуспешно. Потом попали в Равенсбрюк, откуда побег был уже невозможен, Что они там со мной сделали, вы видите. Когда нас освободили американцы, я был весом в тридцать три килограмма. В общем, мама не могу и не хочу вспоминать сейчас этот кошмар, мне становится плохо. Давайте не будем больше говорить обо мне. Я сперва прошел проверку у американцев, затем еще одну проверку в лагере НКВД. За мной нет никакой грязи, все нормально, раз я дома.

- Да, мама, - вмешалась Полина, - раз Феде неприятно вспоминать военные годы, давайте больше о войне говорить не будем. Лучше будем думать, как нам его вылечить, как нам дальше жить, нужно как-то оградить детей — ведь туберкулез в открытой ‚форме.

- Уже думала, дети. Наши старики лечили его — тогда он назывался чахоткой, - собачьим или барсучьим и енотовым жиром. Больной человек должен им питаться, конечно, отдельно от других. Жир надо принимать по несколько столовых ложек перед едой. Много не выпьешь — это очень противно. Нужно нашего Николая попросить, чтобы он по первому снегу сходил на охоту и подстрелил нам енота или барсука. Барсучьи норы есть в большом мху на Язвиной горе, что за Лучкиным хутором в Погорелове.

- Значит, Николай жив, вернулся, - обрадовался Федор, - я сейчас и в родную деревню дойти не смогу.

- Передадим с почтальоном, в выходной день он сам прибежит, узнав, что ты вернулся. Да и не он один — все придут, - сказала мать.

Долго еще в тот вечер Зоревые обсуждали свои дела. Рассказывали Федору, кто из родных и земляков погиб, кто жив, но покалечен. Полина рассказывала, как она жила с ребятами, как похоронила свою мать. Рассказала Полина Федору и о письмах брата, Федор, обняв ее, сказал:

- Больше всего боялся, что сильно тебя обидел, когда оттолкнул от поезда так, что ты чуть не покатилась под откос.

- Ты правильно сделал, - сказала Полина, - это я, дура, беременная собралась с тобой на фронт. Это я, конечно, только потом поняла. А тогда — ревела, как корова, все десять километров, пока шли со станции Передольская домой.

Дети весь вечер сидели притихшие, слушая разговоры взрослых. Младший Федор думал, что он теперь не может похвастаться перед сверстниками, как раньше, что его отец погиб на войне, но зато у него теперь есть отцовская защита.

Утром у Федора горлом пошла кровь. Полина сходила в Подберезье к председателю колхоза, выпросила у него подводу и отвезла Федора в районную больницу в поселок Батецкий. Дежурный врач осмотрел его, сделал несколько уколов и поместил в стационар. Проводив Федора до палаты, Полина подошла к врачу, чтобы узнать, насколько серьезно состояние Федора. Врач некоторое время смотрел на Полину, потом сказал:

- Знаете, я вообще не понимаю, что сейчас в нем живет. Но раз он не умирает, значит что-то в нем борется. Давайте и мы будем помогать ему бороться. Туберкулез — это не единственная его болезнь, но на данный момент она самая серьезная и заразная. Он сильно истощен, и последствия могут быть плачевными и от других его заболеваний. Но дай Бог, чтобы я ошибался. Для него самое главное - не потерять веру в себя, в свою семью, в то, что он нужен вам всем. Видимо, это его сейчас поддерживает. Мы располагаем сейчас очень ограниченными возможностями, но поддержать его организм хорошим питанием, подлечить кровоточащие плевры - в наших силах. Думаю, за месяц мы с этой задачей справимся. Все остальное зависит от вас, вашей семьи и материальных возможностей. Нужны очень дорогие кетовые таблетки, которые в нашу больницу не поступают. Я даже не могу посоветовать, где их искать. Дерзайте! А через месяц, если все будет в порядке, приезжайте за мужем.

Поблагодарив врача, который ей прибавил уверенности в том, что все не так уж и страшно, Полина поехала домой. Но она поняла одно - за здоровье Федора нужно бороться серьезно. Во время долгого пути домой, раскачиваясь на ухабах, думала о том, что у них осталось ценного для продажи. Ценными она посчитала свои серьги - свадебный подарок Федора. Они были зарыты в яму вместе с другими вещами. Ценными были также иконы, сохранившиеся у свекрови, которые много раз просила продать Лучиха, но свекровь не отдавала. Больше ничего ценного у них не было. Свое обручальное кольцо Полина выменяла на продукты еще по дороге в Литву. Где расстался со своим кольцом Федор, - она даже спросить постеснялась.

Свекровь со слезами, но без единого слова сняла иконы со стены, оставив только одну - Божьей Матери, и передала Полине.

- Продай, дочка, Лучиха - человек верующий, большого греха не будет, если мы ей продадим иконы. На вырученные деньги Полина купила для Федора литр меда. Остальные отложила впрок, на кетовые таблетки, пока еще не зная, где их можно купить и сколько они стоят.

Один раз в неделю она добровольно вызвалась возить в Батецкую колхозную сводку о проделанной работе, заодно навещала Федора в больнице.

Самочувствие Федора улучшалось, он начал прибавлять в весе и все чаще встречал Полину, гуляя по территории больницы. В ноябре его выписали домой. Он настолько окреп на больничных харчах, что, воспользовавшись почтовой повозкой, доехал до деревни Заупора, а оттуда с небольшими паузами сам дошел до Брода.

В доме Зоревых стало веселее. Федор брал в руки топор, молоток, подправлял заборы. Хотел пойти в лес, нарубить на зиму дров, но Полина его остановила:

- Еще рано тебе, Федя, ходить в лес по дрова. Сейчас надо вылечиться окончательно, у меня есть идея, но о ней расскажу позже, когда время придет. Скоро выдадут заработанные на трудодни продукты, вот тогда и посмотрим, что делать. Занимайтесь с мамой хозяйством, а я буду работать в колхозе, - как-нибудь проживем.

Глава 3

Несмотря на хороший урожай 1945 года, люди, отработавшие с июня в бродской бригаде, получили на трудодни столько продукции, что ее хватило лишь расплатиться за полученные ранее авансы, заложить семена на следующую посевную и прожить, хоть и проголодь, зиму до следующего урожая.

Полине ничего не удалось продать, и ей пришлось отложить свою идею вылечить Федора у более опытных врачей.

Прошел год. В ноябре 1946 года в клубе колхоза в деревне Подгорье состоялось очередное отчетно-выборное собрание в присутствии всех членов колхоза и многочисленных гостей из района. Во вступительном слове председатель колхоза, поглядывая на районное начальство, сказал:

- Так уж получилось, что мы затянули в этом году уборочную и не смогли, как другие колхозы, провести отчетно-выборное собрание к нашему главному празднику - Дню Великой Октябрьской социалистической революции. Но это не говорит о том, что мы плохо работали, наоборот, в этом году в колхозе выращен самый богатый урожай за время его существования. Честь и хвала людям, работавшим на благо Родины и колхоза! Нам сегодня предстоит решить много вопросов, но есть еще один, который мы должны решить в первую очередь. Слово предоставляется уполномоченному НКВД по нашему району товарищу Волкову.

Народ в зале зашумел:

- Что у нас случилось? В колхозе вроде все в порядке.

Уполномоченный НКВД сообщил, что органами НКВД задержан и этапирован в Новгород изменник и предатель Родины Андрей Фонвизин, предававший местных партизан. Органы НКВД интересует мнение колхозников, и жителей деревни Брод, какую меру наказания он заслуживает?

С мест послышались возгласы:

- Дайте его нам! Мы с ним, гадом, разберемся! Смерть предателю! Двадцать лет лагерей!

Оправдательных возгласов не было. При принятии резолюции собрания по этому вопросу колхозники единогласно проголосовали за применение к Андрею Фонвизину высшей меры наказания.

Люди долго еще не могли успокоиться - шумели, кляли предателя. Басов напрасно стучал по графину карандашом. Пришлось объявить вынужденный перерыв на десять минут...

После перерыва колхозники заслушали отчетный доклад правления колхоза, с которым выступил председатель Басов. Когда он назвал количество заработанной продукции на один трудодень, Полина в уме быстро подсчитала, что заработанного хватит не только на семью, но и останется на продажу. И колхозники одобрительно зашумели, зааплодировали председателю. И Басов, и весь состав правления были выбраны на следующий срок единогласно.

По дороге домой Полине стало плохо, к горлу подступала тошнота. Она поняла, что беременна и страшно испугалась этого. Сейчас не время рожать, на руках больной муж и двое детей. На другой день, никому не сказав ни слова, она поехала в районную больницу. Врач, осмотрев ее, констатировал: три месяца беременности. Аборт делать поздно, нужно рожать. На обратном пути Полина мысленно казнила себя и плакала. Сквозь редкий снег она заметила зеленые всходы озимой ржи и вспомнила, как мать рассказывала, что это - хорошее средство для прерывания беременности. Она быстро нарвала авоську озимой ржи, прикрыла ее газетой и пошла домой.

Дома она спрятала свое зелье в коридоре. Федор, выйдя за топором, нашел отраву и, ничего не подозревая, спросил у матери:

- Мама, что это у нас за зелень лежит в коридоре?

Анна, посмотрев на рожь, сказала:

- Это значит, что твоя жена беременна, но не собирается рожать. Ты, Федя, поговори с ней, потому что это опасно не только для ребенка, но и для нее самой. Отрава есть отрава. Это великий грех - травить своего ребенка. Скажи Полине, пусть рожает. Самое тяжелое время уже позади, прокормим малыша.

- Хорошо, мама, я поговорю. А ты выкинь эту отраву куда-нибудь подальше, чтобы она ее не наелась.

Анна взяла рожь и отнесла ее в ров за деревню, чтобы соседи не видели. Вечером Полина пошла в коридор, потом быстро вернулась в дом, с озабоченным видом походила по комнате, затем снова пошла в коридор, стала двигать ящики, греметь топорами и пилами. Федор вышел вслед за ней и сказал:

- Поля, пошли в дом, нужно поговорить. Ничего там не ищи, я рожь выкинул. Когда Полина вошла в комнату, опустив голову, Федор укоризненно сказал:

- Ты 6ы, Поля, хоть со мной посоветовалась. Как же так даже мне не сказала! Как-будто ребенок от кого-то другого.

Полина заплакала. Федор твердо сказал: не смей травить ни себя, ни ребенка. Рожай сына, вырастим!

Она сквозь слезы улыбнулась, сказала:

- А может, будет дочка. У нас и так два сына.

- Дочка так дочка. Кого Бог даст.

- Спасибо тебе, Федя. Думала, будешь ругаться. Не время сейчас рожать - так трудно жить, ничего нет. Сами разуты и раздеты, а тут еще один ребенок.

Федор обнял Полину:

- Ладно, Поля, не казнись, все будет нормально. Береги себя и ребенка.

Когда они легли спать, Полина рассказала мужу о собрании и о том, что в этом году на трудодни выдадут столько продуктов, что им хватит и на еду, и на семена. И еще останется на продажу. Продав излишки, можно будет поехать в Ленинград, чтобы Федор мог вылечить туберкулез. Полина рассказала ему о Софье - военном враче с которой она познакомилась по дороге домой из Литвы. Софья живет в Ленинграде, предлагала помощь.

Зоревые решили, что как только получат заработанную продукцию и продадут ее, то поедут к Софье, пока Полине не тяжело.

C того момента, как Федор узнал о беременности и настоял на том, чтобы жена рожала, - у нее как будто гора с плеч свалилась. На душе легко и спокойно. Она, уже готовая уничтожить плод, стала стыдиться своего решения. А когда, пойдя в правление колхоза на совещание, она рассказала подруге Анне, что забеременела и будет по настоянию Федора рожать, Анна сказала:

- Ты не знаешь, как я тебе завидую. Да, видимо, многие будут завидовать, когда беременность будет явно видно. Береги себя и ребенка от женского сглаза. Сколько в деревне женщин остались вдовами?

- Семнадцать из тридцати, - ответила Полина.

- Как ты думаешь, они не хотели 6ы родить детей от своих мужей? - спросила Анна, и, не дожидаясь ответа, сказала:

- Уверена, каждая захотела бы, несмотря на трудное время. Это такое счастье! Но им оно не дано. Чудо бывает, но редко. Как у вас с Федором - после получения на него похоронки вернулся домой живым. У всех чуда не будет. Лежат наши соколики в сырой земле на чужбине, даже не знаем, где их могилки.

Анна заплакала горькими слезами и Полина поняла, что успокаивать сейчас подругу бесполезно.

Полина стала затягивать живот еще туже, чтобы как можно дольше скрыть беременность от глаз соседок. Она как бы стыдилась своего счастья и чувствовала себя в чем-то виноватой перед вдовами. Долго скрывать беременность ей не удалось. Вскоре лицо покрылось коричневыми пятнами. Соседки, черпая воду из колодца, наперебой делились последней новостью:

- Забеременела Полина Зоревая и будет рожать.

- Вот тебе и больной Федор, - подшучивали они.

- Нам бы, бабы, по такому больному, ха-ха-ха-, хохотала Нюша Николькина, озорно играя карими глазами.

Зоревые часть заработанной на трудодни продукции продали в городе Луге на рынке и поехали в Ленинград к Софье. Полина и Федор не узнали город, где бывали до войны. Большинство домов пострадало от бомбежек и артиллерийских обстрелов. На Невском проспекте были еще видны надписи, предупреждающие об артиллерийском обстреле. Радовало, что вовсю кипела работа по расчистке от завалов разрушенных домов. Найти дом, где жила Софья, им не составило труда. Дом № 10 на Невском проспекте находился недалеко от Дворцовой площади. Они, войдя в подъезд дома, немного прошли по коридору, поднялись на второй этаж и позвонили в квартиру, указанную Софьей на клочке газеты. Дверь открыла пожилая женщина и спросила:

- Вы к кому? Или вам что-то нужно?

- Мы — к Софье, - ответила Полина.

Женщина недоуменно посмотрела на них, как 6ы говоря: «С каких пор у Софьи появились такие нищие знакомые», и крикнула:

- Софа, к вам какие-то люди, видимо из провинции приехали!

Из комнаты с сигаретой в зубах вышла Софья. Полина ее сразу узнала, несмотря на новый наряд и прическу. Софья тоже узнал Полину и, улыбнувшись, протянула ей руку:

- Ну что, пригодилась? Видимо, ночевать негде?

- Здравствуйте, Софья, - ответила Полина, - ночевать у нас есть где. Это Федор, мой муж. Он вернулся, несмотря на полученную похоронку. В Ленинграде у Феди живут родной и двоюродные братья, так что ночевать есть где. Мы к вам по делу.

- Извините, - стушевалась Софья, - что же это я вас пытаю на пороге, проходите.

И отступила в сторону, пропустив Полину и Федора, указав на дверь в коридоре.

- Я живу в коммунальной квартире, - сказала Софья, - всемером на кухне нам веселее.

Усадив гостей в комнате, она накрыла на стол, поставила угощение и маленький графинчик:

- Это спирт. На правах единственного мужчины в нашей компании, Федя, командуйте спиртным. Выпьем за Победу, за ваше возвращение и за знакомство.

- Нам нельзя, - пыталась возразить Полина, но Софья и слушать их не стала, а сама взяла и налили в рюмки. Чокнулась с гостями, подождала, пока они выпьют, потом опрокинула рюмку себе в рот, крякнула по-мужски, вытерла губы рукавом. И только после этого закусила поставленной на стол селедкой с картошкой.

После обеда Полина рассказала Софье о здоровье Федора и попросила достать кетовые таблетки, сказав, что деньги у них для этого есть. Софья, немного подумав, сказала, что постарается их достать в госпитале, но точно не знает, есть ли они. Это не ее профиль, она хирург, но узнает у коллег. Так как это дело не простое, она предложила Зоревым пожить несколько дней в Ленинграде и зайти к ней через три дня. Полина оставила Софье деньги на лекарство и они с Федором поехали к родственникам.

Через три дня Софья вручила им несколько упаковок кетовых таблеток и кулечек конфет для ребятишек со словами:

- Принимайте, Федор, таблетки на здоровье. Не прекращайте принимать енотовый жир — эти лекарства дополняют друг друга. Вместе они могут дать потрясающий эффект. Проверьтесь через годик – если особых улучшений не будет, приезжайте ко мне. Что-нибудь придумаем.

Софья так посмотрела на Федора, что Полина поняла: Федору у Софьи без нее делать нечего. Все бывает, когда мужики в такой цене. 3оревые в ответ пригласили Софью к себе в деревню на отдых, передав ей заранее написанный адрес. Софья поблагодарила за приглашения и обещала приехать, как только устанет от города. А пока она, по ее словам, наслаждается Ленинградом.

Дома их ждали гости, брат Полины Николай с новой женой Варварой. Полина обняла и поцеловала брата, потрогала пустой левый рукав пиджака. Николай, смутившись, сказал:

Видишь, Поля, без руки, зато с женой. Знакомьтесь, это Варвара.

Полина сразу заметила, что Варвара ждет еще одного ребенка. Поздоровавшись с гостями, Зоревые разделись и достали подарки, привезенные из Ленинграда. Свекрови — ситцевый. белый платок, детям – леденцы - монпансье в блестящей металлической коробочке, из-за которой они стали ссориться.

- Николай, Варвара, извините, подарков для вас нет, мы не знали, что вы приедете.

- Да что ты, Поля, - Николай подошел к сестре, обнял ее правой рукой, - ты мне уже сделала подарок - сохранила сына.

- Не тебе, а нам, - поправила его Варвара, Николай покраснел и сел на скамейку у стола.

- Мама, ты потчевала гостей? - спросила Полина у свекрови.

- Нет, Поля, они только пришли минут за десять до вас, -сказала Анна и стала накрывать на стол. - Только с ребятишками успели познакомиться. Николай говорит Геннадию: «Я твой отец, Генка», а он ему в ответ: «Наш с Федей отец уже давно с войны пришел».

- Ничего, пройдет немного времени, и он привыкнет ко мне, - сказал Николай.

- За обедом обо всем поговорим, - сказала Полина, - а теперь давайте обедать.

За обедом Полина рассказала брату, как умирала мать, как она ее хоронила в условиях войны. Николай предложил в воскресенье сходить на кладбище к родителям, но этому не суждено было осуществиться. Когда Николай после обеда завел разговор о том, что они забирают с собой Геннадия, Полина категорически запротестовала:

- Коля, Генка теперь мой сын - я тебе его не отдам!

- Значит, будем судиться, - вмешалась Варвара.

- Ну зачем он вам, у вас своих скоро двое будет. Или нянькой его хотите сделать? - перешла на повышенные тона Полина. - Не отдам, и не думайте. Я столько с ним слез горьких пролила в Литве. Милостыню для них по хуторам собирала. Кто сухарей даст, кто кусок сыра, кто хлеба. Сколько я с ними двумя могла у хозяев заработать? Коля, ты о нем подумай - он пять лет жил с нами, не зная тебя вообще. А ты сейчас насильно хочешь вырвать его из привычной среды. Это сильно повлияет на него, неизвестно, какие потом последствия будут. Разговор окончен --Геннадия я не отдам!

- Тогда нам здесь больше делать нечего, - сказал Николай, одевайся Варвара.

Несмотря на поздний вечер, Николай с Варварой оделись и ушли, не попрощавшись.

Ребятишки обрадовались и быстро соскочили с печки. Полина нарезала им колбасы тонкими ломтями и положила на тарелку. От колбасы шел приятный вкусный запах. Такой вкусной пищи они никогда не ели, жаль только, что ее было мало - только попробовать.

Тревога не покидала Полину весь следующий день. У нее то и дело на глазах появлялись слезы. Глядя на расстроенную, плачущую жену переживал и Федор. Когда, ближе к вечеру они пошли пилить дрова на задворки, Федор спросил:

- Поля, что мы будем делать, если суд отсудит Генку отцу? Я думаю, так и будет. Он герой, защищал Родину, потерял руку на войне и хочет вернуть своего сына. Конечно, суд ему вернет. Нам в любом случае придется подчиниться, готовь себя, Поля к этому. Я понимаю, тебе очень больно потерять сына, которого ты растила, пять лет, но мы ничего не сможем сделать. Единственно, будем надеяться на благоразумие Николая. Может, подумает и поймет, что, это не на пользу его сыну будет.

Полина, тягая ручку пилы и роняя редкие слезы, сказала:

- Никто не знает, чего мне стоило сохранить в войну детей. Слава Богу, эта проклятая война не смогла окончательно вытравить из людских душ все человеческое. Только доброта людей спасла нас. Ну а мне, естественно, приходилось унижаться, забыв человеческое достоинство, чтобы добыть для нас пищу, - Полина снова заплакала.

Федор ее успокаивал:

- Не плачь, все уже позади, этот кошмар для нас кончился. Больше люди такого никогда не допустят - не отшибет же у них память?

Полина вдруг сквозь слезы рассмеялась. Федор перестал ручку пилы и испуганно посмотрел на жену. Полина сказала:

- Не бойся, все в порядке, я не помешалась. Просто один случай. Он смешной, но и горький. Чуть беда не случилась. Договорились на ферме, чтобы, когда легчат поросят, яички не выбрасывали, а отдавали мне. Я их зажаривала и мы с ребятами ели. Кстати, очень вкусно. Только их много надо на сковородку. У нашего хозяина свиноферма была большая - когда легчили поросят, нам как раз хватало на сковородку. Гена и Федя тоже часто ходили на ферму и видели, как легчат поросят. Однажды я на огороде полола хозяйские грядки. Слышу в сарае за домом истошный вопль Федора, затем крик Юзефа, хозяйского сына. Прибегаю в сарай и вижу - Юзеф стоит бледный, с ножом в руке. Федор лежит без штанишек на сене и плачет, Гена в углу тоже плачет. Сперва не поняла, что произошло. Юзеф говорит:

- Меня, наверное, Бог послал в этот сарай. Иду мимо - как будто кто толкнул - мол, загляни в двери, Юзеф. -Заглянул и вижу: у Феди штаны сняты, а Генка держит его яички в левой руке, в правой – нож и говорит: «Потерпи немного, сейчас я тебя вылегчу - это не больно», и начинает резать. Я бросаюсь и выхватываю нож, хорошо, что он был тупой и старый, а я успел оттолкнуть Генку. А так 6ы быть беде.

- Поля, а почему ты никогда не рассказываешь мне о хозяине и хозяйке? - Спросил Федор.

Полина бросила ручку пилы, посмотрела Федору в глаза и сказала:

- Хозяин не достоин того, чтобы я его вспоминала. Ты хочешь знать, спал ли он со мной? - со злостью спросила она.

- Да нет, Поля, этого я не спрашивал.

Полина, не обращая внимания на его ответ, продолжала:

- Попытка уложить меня в постель у него была, но спасибо Юзефу - он вмешался. Да так швырнул своего папашу, Юзеф спокойно годовалого бычка на плечи подымал, что папаша больше меня не трогал и не приставал, только косился и пялил масляные глазки. Ну а хозяйка была добрейшая женщина, но в собственном доме - раба хозяина. Ничего не решала и слова сказать не имела права. Она по-русски совсем не разговаривала. Я-то уже через два месяца хорошо общалась на литовском языке. А то как же иначе будешь пищу добывать? Про меня литовцы говорили: «пуся русишки, пуся литовишки» - половина русская, половина литовская. Господи, дай счастья этим людям, помогавшим нам в страшное время, - закончила Полина и стала тягать ручку пилы, тем самым приглашая Федора прекратить разговор на эту тему.

Наступила зима. В бродской бригаде зимних работ еще не было, так как пока не было ни телятника, ни коровника, ни свинофермы. Поэтому Полине учитывать было нечего. Но правление колхоза думало о строительстве животноводческих ферм. За зиму бригада должна была напилить осинового леса, вытрелевать его и вывезти в деревню. В бригаду лесорубов вошли трое мужчин, несколько подростков и, в основном, женщины. Так как у Полины не мог работать больной муж, он мог присмотреть за детьми, то и ее включили в бригаду. В эту зиму выпало много снега - более одного метра, и выпал он сразу, с осени. Женщины, одетые в ватные брюки и валенки, шли по рыхлому снегу, местами утопая в нем по пояс. В таких условиях работа лесоруба становится невыносимой. После первого дня работы часть женщин заболела. Полина пошла в районную поликлинику и получила справку, что ей нельзя работать на тяжелых работах в связи с беременностью.

За зиму лес был заготовлен, вытрелеван и вывезен в деревню на конях подберезовской бригады. Бригада плотников под руководством Павла Андреева и Николая Неелова приступила к корению леса, а затем начала рубить срубы животноводческих построек. За деревней весело застучали топоры. Неелов, показывая мужикам, как правильно работать на рубке срубов, приговаривал:

- Учитесь мужики, потом сами себе новые дома срубите. Не все же время будем жить в хибарах.

К весне у Зоревых, да и у большинства колхозников бродской бригады подошли к концу продукты. Люди еще осенью продали часть зерна, картофеля и овощей, полученных на трудодни и выращенных на приусадебных участках, чтобы купить нетелей, поросят, овец, птицу и другую живность, необходимую в крестьянском хозяйстве. Сейчас люди не доедали, но они знали, что это временное явление, вызванное войной. Из нетелей вырастут коровы, и тогда будет молоко, сметана, творог... Из свиней и овец будут шерсть и мясо, будет сытно, можно будет сделать новую одежду и обувь.

В конце апреля Полина возвращалась с Мышанья, где замеряла заборонованное для посадки пшеницы поле. Немного не доходя до большого камня, в полукилометре от деревни она почувствовала первый предродовой приступ.

- Только 6ы отпустило и можно было дойти до деревни, - подумала она.

Облокотившись о бок камня, она постояла несколько минут, пока не стало легче, затем пошла к деревне. С трудом дошла до дома двоюродного дяди Павла Андреева и постучала в окно, попросив о помощи. Дядя Павел с женой Татьяной и старшей дочерью глухонемой Анной отвели ее домой. Свекровь, увидев, что начинаются роды, попросила мужчин выйти из дома. Женщины остались помогать. Татьяна растопила чугунку, Анна побежала к колодцу за водой. Увидев, что у Зоревых бегают женщины, прибежали помощь Самсониха и Нюша Онушкина. Все вместе быстро приготовили ванну для первого купания ребенка. Самсониха, увидев, что свекровь Полины нервничает, отстранила ее своей мощной рукой:

- Анна, не переживай, иди готовься стать еще раз бабушкой. Не первые роды - все будет нормально, я буду ребенка принимать. – Самсониха засмеялась, - Событие-то какое, бабы! Первый новорожденный сейчас появится на свет в деревне, да какое там в колхозе после войны!

Полина закричала, натужилась. Самсониха, протянув руки, помогала ей:

- Давай, милая, давай, поднатужься еще. Вот умница! На руках у Самсонихи оказался теплый, непонятного цвета комочек. Она нагнулась, откусила пуповину.

- Ну-ка, Нюша, шлепни его. — Онушкина легонько шлепнула ребенка и он закричал. Самсониха окунула его в теплую подняла высоко над головой и сказала:

- Парень, значит, Николай-победитель. Так его нужно назвать.

Полина открыла глаза и спросила:

- Кто?

- Сын. Теперь спи до первого кормления, у тебя тоже все в порядке. Мы все, что нужно, сделаем, - ответила Самсониха.

- Ну, Федька, иди поздравь сына — испереживался, небось. Да пусть идет жену приласкает — еще ему одного помощника родила.

Женщины все убрали в канцелярии, помыли полы и позвали Федора. Поздравив его, они ушли. А он стоял и не знал, радоваться ему или нет — уж больно жизнь сейчас сложная. Подошел к сонной Полине, погладил ее по волосам, посмотрел на ребенка, лежащего рядом в одеяле. Он был маленький, красный и сморщенный. Федор подумал в этот момент, что пора ему устраиваться на работу, а то Полине одной такую семью не прокормить. Через три дня Полина уже смогла встать с кровати, а через неделю работала по дому. Федор принес от Самсонихи детскую колыбельку, которую деревне передавали из одной семьи в другую, подвесил ее на гибкой жерди к потолку. Когда мальчик капризничал, его качали в люльке, -он успокаивался и засыпал.

Через несколько дней свекровь принесла от Анны Анновичевой большую корзину брюквы и сказала Полине:

- Вот, подруга дала мне корзину брюквы. Нам нужно подготовиться. После семи дней жизни мальчика люди, наверное, придут к нам в наведы. А в наведы пустые не ходят. Значит что-то принесут, а мы их должны чем-то угостить. Напарю в русской печке брюквы, - получится вкусная каля. Ею мы и будем угощать соседей.

- Вряд ли, мама, кто сейчас пойдет в наведы _ ведь положено малышу одежду нести, а где ее сейчас взять? — возразила Полина.

- Придут, Поля, или нет — это их дело. А мы должны быть готовы. Я тебе советую приготовиться сомой и приготовить малыша, а я приготовлю калю на угощение.

Полина была не права — на восьмой день люди пришли наведать молодую маму и посмотреть на нового жителя деревни. По традиции свой подарок малышу, прикрытый вышитым цветным узором полотенцем, они несли в левой руке. Первой пришла Самсониха и принесла специально вытканный цветастый половик. Постелила его на пол и сказала:

- Вот, пусть наш Николай играет на нем, когда подрастет. Он мягкий, И попка не замерзнет.

Несли кто самодельную распашонку, кто кусок белой материи на пеленки - кто что мог. Некоторые люди приносили продукты. Принимая эти нехитрые, но сделанные от души подарки, Полина растрогалась и со слезами на глазах благодарила соседей. Анна же всех угощала своим блюдом. Запеченная в русской печке, каля была коричневого цвета, сладкая, ароматная, вкусная. За два дня в доме у 3оревых перебывали все женщины деревни Брод.

В выходной день пришли родственники и друзья из Речки и Подберезья.

Через месяц мальчика окрестили в торошковской церкви и дали ему имя Николай. Когда Николая понесли на регистрацию в сельсовет, председатель сельсовета Михайлов спросил:

- Когда родился ваш Николай?

-Двадцать восьмого апреля.

Михайлов сморщился и недовольно сказал:

- На туда, ни сюда. Напишем первого мая — пусть у него день рождения будет пролетарский праздник.

Родители молча согласились.

Через несколько дней Полина почувствовала, что у нее пропадает молоко. Мальчик стал капризничать от недостатка пищи. Она посоветовалась со свекровью и они вместе стали думать, чем кормить малыша. Молока в деревне почти не было, люди только что купили нетелей. Свекровь после долгих раздумий сказала так:

- Давай, Поля, будем ему варить мучную кашу, заворачивать в теплую тряпочку и пусть сосет — может, и доберет недостающее.

Так они сделали. Малыш через несколько дней успокоился и заметно окреп . Муку Зоревые ходили молоть на ручную мельнице или, как говорили в деревне, на жернова к Лучкиным. Когда Полина с Федором смололи очередную порцию зерна и вышли с мельницы, Их в дом пригласил Лука. Не приглашая присесть, Лука спросил:

Федор, а ты работать вообще - думаешь? Или вы все собираетесь у Полины на шее сидеть?

- Дядя Лука, он еще болен. Хоть и редко, но иногда еще кровью харкает, - заступилась за мужа Полина.

- А я его не камни ворочать заставляю, - отпарировал Лука. — Слушайте, что я вам посоветую. Есть одна хорошая работа, пока еще это место не занято. Просто люди еще не додумались, хотя претендентов на это место будет много — вон сколько в деревне инвалидов.

Зоревые непонимающе смотрели на Луку, не зная, куда он клонит.

- Пусть Федор просится у председателя на работу конюхом в Бродскую бригаду. В Броду в ближайшие два года будет уже не менее двадцати коней, а значит, будет и конюшня, и конюх. Эта работа, Федор, тебе по силам - на свежем воздухе, не тяжелая. И в дом копейка. Что вам там дают на трудодни? - усмехнулся Лука. Вот и все, что я вам хотел сказать. Больше не держу, идите.

Зоревые, забыв поблагодарить Луку, вышли на улицу. Федору стало как-то не по себе от Лукиных слов. Он и сам думал о работе, но пойти работать конюхом ему и в голову не пришло. Коней Федор знал и любил. В армии он был старшиной артиллерийской батареи на конной тяге, умел обращаться с конями, знал их повадки.

На следующий день Федор встретил председателя колхоза и попросился на должность конюха в бродскую бригаду. Басов сразу согласился и, даже обрадовался, что ему теперь не надо иска конюха.

- Пойдем, Федор, сразу поставим в известность бригадира, что ты будешь в его бригаде конюхом. А то еще обидится, что председатель за его спиной подбирает ему кадры, - смеясь, сказал Басов. - Заодно вместе обсудим, где будет конюшня и как ее быстрее подготовить, чтобы ставить коней.

Бригадир ничего против не имел, и они с Федором Зоревым сразу решили конюшню сделать в старой глинобитной постройке за левиной избой. Она подходила по размеру, стояла на берегу реки, рядом было пустое, заросшее бурьяном поле. Здесь было удобно поить лошадей, рядом на поле они могли пастись. Только помещение нужно было отремонтировать, подготовить загородки для коней и оградить конный выгон от других угодий, чтобы кони не залезли в хлеб.

- За потраву посевов зерновых не похвалят, — заметил бригадир и сразу заявил, что лишних рук у него нет — все это придется делать Федору.

Глава 4

К весне 1948 года в деревне Брод окончательно определился круг постоянных жителей, поселившихся здесь после войны. И основном это были люди, живущие здесь до войны и их дети вернувшиеся в деревню из эвакуации. Всего в деревне было тридцать дворов, в бригаде работало около пятидесяти человек. Фамилии деревенских жителей были нехитрые, как и большинство фамилий в российских деревнях, дававшихся после отмены крепостного права, соответствовали имени старейшины рода. Так в деревне Брод появились Метличевы, Назаровы, Лучкины, Парфеевы, Антошкины, Пинтешевы, Матюшкины, Павловы, Самсоновы, Гришкины, Егоровы, Мироновы, Зоревые, Минины, Оськины, Терины, Прошины, Анновичевы, Качаловы, Ермошевы, Мартыновы, Гурины, Андреевы, Николькины, Чубуковы, Пашкины, Левины. Женщин - матерей, как правило, звали тоже не по имени, а по роду:

Антощиха, Пинтещиха, Грищиха и так далее. Мужчин, мальчишек и девчонок звали по именам или по фамилиям. Только детей Зоревых звали «Полины», ибо все думали, что Федор погиб. Когда он вернулся, это звание перешло и на него, Если кто-то говорил „Федор Полин» , то в деревне все знали что это — Федор Зоревой. Почти у каждой семьи до войны за речкой Кшевкой были свои гумна, сараи, риги, которым тоже было присвоено название рода. Их называли Гурино гумно, Парфеев сарай и так далее. Часть этих построек при организации колхоза была обобществлена и теперь составляла колхозную собственность, но название их сохранилось. Деревня Брод была расположена так, что правым боком она располагалась к восходу, а левым — к заходу солнца. Так же располагалась и деревня Кшева, находящаяся от Брода в пятистах метрах. Им давно было пора объединиться в одну деревню, но мешало естественное болото, образующееся в пору весеннего и осеннего разлива и занимающее все расстояние между ними. Единственным местом, которое не затапливается весной и осенью, остается противотанковый ров, который своими гребнями соединяет Брод и Кшеву. Материала для строительства хороших дорог в этой местности предостаточно. В окрестностях лежат огромные кучи гранитных валунов, местами на берегу Луги залегает плитами известняк. Дроби камни, доставай известняк и мости дороги. Но пока для этого не хватает техники и свободных рук. Никто из местных жителей не знает, как и когда здесь насыпали несколько малых и один крупный курган. Склоны малых курганов пологие, склон крупного - с одним уступом. Рядом с курганами расположено кладбище, на котором местные жители хоронят родственников. Здесь же захоронены потомки местных древнейших родов.

Кольке Зоревому исполнился один год. Это событием в его семье не стало. Просто всем было не до его дня рождения. Мать целыми днями с меркой в руках мерила километры полей и дорог, переводя их в сотки и гектары. Вечером все заносилось в журналы учета. Потом Полина вместе с бригадиром начисляла людям трудодни. Отец пропадал на конюшне. Коля, предоставленный бабушке, постоянно занятой на огороде и домашним хозяйством, стал обузой для своих старших братьев. Частенько бабушка заставляла обоих внуков нянчиться с Колькой. Присматривать з ним было необходимо. С девяти месяцев он начал ходить, ползал с такой скоростью, что за ним было не угнаться. Его любимы занятием было рассматривать печку, стоящую в углу комнаты. Но он не только ходил вокруг нее, но и пытался ее укусить. Когда у него появились первые зубы, четырехугольная печка, сложенная и, самодельного кирпича-сырца, на уровне его роста стала овальной Колька ее обглодал — видимо, чего-то не хватало его растущему организму.

После первых двух урожайных послевоенных годов началась череда неурожаев. Обязательные поставки государству сельскохозяйственной продукции благодаря изворотливости председателя колхоза выполнялись. Между колхозниками распределялось то, что оставалось. А оставалось около половины необходимого для нормальной жизни людей. Зоревые все чаще задумывались о том, как прожить очередную зиму.

В конце сентября почтальон принесла Зоревым повестку в народный суд. Свою угрозу отобрать Геннадия через суд Николай с Варварой исполнили. Зоревые вечером обсуждали, как им вести себя на суде, что там рассказывать. В районный суд Полина поехала вместе с Федором. На судебном заседании Полина и Николай встретились как чужие. Полина подошла к брату и только спросила:!

- Коля, как тебе не стыдно?

Он сухо ответил:

- Генка — мой сын. Как ты не можешь этого понять?

Судебное заседание было коротким. Заслушав истца и ответчика, суд, не уходя на заседание для принятия решения, однозначно постановил: сына вернуть отцу в трехдневный срок, Контроль за исполнением решения суда возлагается на участкового инспектора милиции. Не помогли ни слезы Полины, ни ее рассказ о трудностях, пережитых вместе с детьми во время эвакуации в Литву. Николай предупредил, что за Геннадием приедет через день.

Полина с Федором на обратном пути обсуждали самое главное для них сейчас: как объяснить семилетнему Гене то, что он должен идти теперь жить в чужую для него семью. То, что у него там нормальной жизни не будет, сомнений не было. Он им был нужен только как нянька для двоих детей. Полина то и депо начинала плакать. Федор, как мог, успокаивал ее:

- Поля, может все обойдется. Николай же отец ему. Ведь родная кровиночка, память о Ксении.

- Да брось ты, Федя, — возражала Полина, — все у них теперь в семье решает Варвара — я же это вижу. Он слова не может сказать от себя все на нее посматривает, одобряет ли она то, что он говорит. А мы с тобой мечтали, что будем учить их обоих с Федей. В правлении колхоза говорили, что на следующий год в Броду откроют начальную школу, пришлют учительницу из района.

- Да кто же за год сейчас построит школу? — удивился Федор.

- Иван Ксенофонтович говорил, что здание они с председателем сельсовета присмотрели. Только пока они это держат в секрете.

- Ну а что, Федя, мы Генке-то скажем? — снова спросила Полина.

А как есть, так и скажем — у нас другого выхода нет, — ответил Федор, вырастет — поймет, что с народным судом и милицией у нас не спорят. Геннадия нам придется отдать. Да ведь Овсины не за горами, всего десять километров от Брода. Подрастет – будет в гости к нам бегать.

Простое заключение Федора немного успокоило Полину, но не могло отвлечь от самой страшной для нее мысли о том, что через день она должна будет расстаться с сыном. Когда они пришли домой, ее отчаяние было написано у нее на лице, и всем домашним сразу стало все ясно. Дети бросились к Полине, они обняла их и заплакала такими горькими слезами, каких у нее не было со дня получения похоронки на Федора. Видя, что все плачут, заплакал и ничего непонимающий Колька. Этот вечер прошел у Зоревых как никогда тихо без обычной оживленной беседы, в которой всегда принимали участие и взрослые, и дети.

Николай Семенов приехал за Геннадием с участковым инспектором милиции. Сашка, виновато посмотрев на заплаканную Полину сказал:

- По пути Николая подвез. Сейчас схожу в деревню по делам, а вы собирайтесь. На обратном пути захвачу их — не идти же пешком с мальцем десять километров.

Собирать особенно было нечего. Полина одела Геннадия, его белье увязала в узелок. Разговора с братом не получилось, но видно, что он тоже переживает, но упрямо добивается своего приговаривая:

- Не плачь, Поля. Я же ему отец, не обидим мы его.

Минут через тридцать пришел Сашка. Николай сел на мотоцикл сзади участкового, Геннадия посадили в люльку мотоцикла. Генка ехал на мотоцикле впервые в своей жизни и ему, как многим пацанам это было интересно, поэтому Генка только оглянулся и помахал Зоревым рукой. Зато Полина рыдала весь день, завалившись на кровать, и никто не мог ее успокоить, пока она не заснула.

Через два дня к Полине неожиданно пришел брат и зло спросил:

- Где Генка?

Полина, побледнев, ответила вопросом на вопрос:

- Он что, убежал от вас? У нас его не было и нет. Николай, ну зачем ты мальчишке портишь жизнь? Уже холодно — где он сейчас в такой одежонке скрывается? Отдай его мне, Коля. Я выращу его человеком, — пыталась уговорить брата Полина.

- Дело решенное — я тебе его не отдам, — парировал Николай. — Если к вам придет — сообщи мне, приеду за ним.

Николай ушел.

Генка пришел в Брод к вечеру. Полина отругала его, затем накормила и они с Федором весь вечер играли на печке, пока не заснули.

Николай приехал за Геннадием с участковым инспектором на мотоцикле рано утром. Гена ухватился за Полину, плакал, кричал. Плакала и она, уговаривая его поехать с отцом. Кое-как его успокоили, посадили в коляску мотоцикла, и они сразу уехали. Николай ничего не сказал и даже не попрощался. Лицо его было серое, злое — он заметно волновался. Генка, обернувшись в коляске, махал руками, по лицу его текли слезы. После такого утра Полина весь день была не в себе. Несколько дней у нее прошли в тревоге. Она хорошо знала Геннадия и ждала, что он снова убежит от отца и придет к ней, но Генка не приходил, а Николай ничего о нем но сообщал. Через неделю зашла почтальон Зина и сказала:

- Уехал Николай с семьей в неизвестном направлении, никому в Овсинах не сказав, куда. А за день до отъезда Генка снова убежал из дома, но и в Брод к вам не пошел, а прятался за Овсиными. Вечером его нашли в стогу сена — спал.

- Да что же это такое, Зина? — заплакала Полина. — С Николаем что-то не то происходит. Не такой он был до войны, он был добрый, а тут родного сына не жалко. Если сыну у нас хорошо, то зачем его от нас отрывать?

- Мы все, Поля, до войны были не такие. И Николай до войны был с рукой, а сейчас без руки. Люди еще не оттаяли от бед, выпавших на их долю во время этой бойни. Я хожу по всем деревням колхоза с почтой и, как никто другой, вижу, как медленно отходят люди от военного кошмара. Прошло четыре года, а все еще какие-то настороженные. Ни одного праздника за это время не было, ни одной свадьбы — всех наших женихов отняла война. Правда, и праздновать не на что, снова ничего не выросло. Не знаем, как зиму пережить. Так что, Полина, видимо, только время нас всех вылечит. Вон новое поколение растет, — она кивнула на Кольку, — они будут другими. Ну, я пойду — мне еще домой два километра шагать, - сказала Зина, пообещав Полине сообщать о Гене и брате все, что ей станет известно.

После ухода Зины, подумав, Полина поняла, что неспроста уехал брат, никому не сказав, куда. Значит, он намеревается их с Генкой навсегда, и вряд ли сообщит свой новый адрес. Россия огромна - если он будет жить в деревне, то его не найдешь. У сельских жителей нет ни паспортов, ни прописки. И все же она еще надеялась: пройдет время, Николай отойдет от войны сердцем, потеплеет у него на душе и сообщит ей он свой адрес, чтобы они видеться с ним и с Геннадием. Полина не могла дождаться Федора из конюшни, чтобы поделиться с ним этой тревожной новостью дня. Она уже собралась пойти сама к нему, но вдруг пришла заплаканная Самсониха:

- Тетя Саша, что случилось? — испуганно спросила Полина.

- Подожди, Поля, дай я сяду и отдышусь, — сказала Самсониха, вытирая глаза. — Беда у меня, Поля. Муж нашелся.

- Да какая же это беда?! Тетя Саша, это радость!

- Да, радость, конечно, что жив. Но он никуда, как я теперь понимая не пропадал. Письмо он прислал. Пишет, что завел завел новую семью и к нам возвращаться не собирается. Мы его все эти годы героем считали, а мой Спира от детей спрятался. В Ленинграде живет. Вдобавок ко всем моим, у него, подонка, и в новой семье уже трое. Вот такие дела, Полина. Мне теперь из-за него людям стыдно в глаза смотреть.

Да, тетя Саша, нехорошая новость, — сказала Полина.

- Не знаю - продолжала Самсониха, — то ли жизни не стало, то ли еще какая причина, но непонятно, зачем он мне письмо то написал?

-Может, вернется, -заметила Полина.

-Нет, ни в коем случае!-Самсониха вскочила со скамейки,

- я этого ему не прощу! В такое трудное время от детей сбежал! Теперь он нам не нужен. Николай уже взрослый, девочки подросли

- теперь мы и без него справимся. Появится-я ему сама все зенки выцарапаю. Ответ просит написать. Ну, я ему напишу все, что я о нем думаю! Хоть и плохо пишу, да уж постараюсь, - Самсониха улыбнулась и на лице слез, как не бывало, - еще не хватало, чтобы я из-за него плакала – не дождется.

-Да, тетя Саша, водишь, какие люди все разные. В вашей семье Спира оказался плохим человеком, в нашей – Николай родному сыну психику калечит и меня не жалко ему. А вон смотрите, во Кшеве как не по-человечески поступила Левина Дарья. Яшка, ее муж, вернулся с войны без ног, а она его и на порог не пустила. Отказалась от мужа, хотя сын — моему Феде ровесник. Сама сейчас живет одна. Где в наше время мужика найдешь? А Яшка, рассказывают, по поездам мотается — пропитание выпрашивает. Наши бабы ездили в Ленинград продавать лук, видели его в поезде.

-Поля, Бог все видит. Не будет счастья у людей, которые других обижают.

-У меня для тебя есть еще одна новость — теперь хорошая Скоро мы не будем соседями.

-Какая же это хорошая новость, тетя Саша? Что-то у тебя сегодня все перепуталось, — они обе рассмеялись.

-Школа будет в моем доме, Поля. Мне колхоз дает избу, что стоит пустая на прогоне. С доплатой за мой дом. Председатель сельсовета с председателем колхоза предложили этот обмен. Я подумала, с детьми посоветовалась и согласилась. Жить-то нужно: глядишь, детей одену поприличнее, продуктов подкуплю. Зиму и протянем. Не может же быть, чтобы у нас все время были неурожаи. Так что, готовь Федю в школу.

-Да, тетя Саша, вот это действительно хорошая новость. Хоть со школой нам повезет. До пятого класса дети будут учится в своей деревне. Нам легче: не нужно будет их провожать до Подгорья. Как подумаешь, что зимой, в мороз и вьюгу их маленьких в Подгорье возить, так страшно становится. Ну, а для Феди - вообще красота! Школа — крыльцо в крыльцо. Хоть раздетым ходи.

Неделю мне дали на сборы, Поля. Как перееду на прогон, сразу выплатят деньги и начнут ремонт и перестройку моего дома под школу. Ладно, Полина, пойду я собираться. Извини, что оторвала от дел со своими новостями.

- Да что ты, тетя Саша, не стоит извинений. Спасибо за хорошие новости. Заходи ко мне, не забывай, когда переедешь на новое место.

“Голова у наших председателей не только для шапки”, - подумала Полина, когда Самсониха ушла. “Все рассчитали — семья большая, жить нужно, а значит, согласятся продать дом. Да и здание под школу вряд ли можно найти в деревне лучше. Хоть по размерам, хоть по месту нахождения. Детей тридцать можно будет разместить! в начальной школе”.

Однако планам председателя сельсовета Михайлова об открытии начальной школы в деревне Брод в этом году не суждено было сбыться. Не суждено им было сбыться и в следующем году, хотя, Самсониха сразу освободила избу, переехав жить на прогон и получав в колхозе причитающиеся ей деньги. Дело было в том, что в колхозе на два года пришлось остановить все строительные работы, не говоря уже о ремонте и реконструкции школы. В стране началось интенсивное восстановление городов, разрушенных во время воины и новое строительство. Для этого был необходим строевой лес. Новгородская область, богатая хвойными лесами, попала в перечень мест, обязанных заготовить государству установленное количество леса. Областное начальство эту разнарядку делегировало каждому району, а районное начальство — каждому колхозу, не утруждая себя тем, чтобы узнать, есть этот лес на территории колхоза или нет. А так как на территории колхоза “Сталинский путь” хвойного леса не было, но он уже был включен в районную сводку, то этому колхозу выделили площади для заготовки леса на территории соседнего Боровического района, за несколько десятков километров. Леса по разнарядке нужно было заготовить так много, что сформированные бригады колхозных лесорубов, вернее, лесорубок, вобрали в себя около семидесяти процентов трудоспособного населения. В основном, это были юнцы, окончившие семилетнюю школу и оставшиеся работать в колхозе, вдовы и молодые девушки. Все бригады лесорубов на семьдесят процентов состояли из прекрасного пола. На их долю выпало это тяжкое испытание. Пришлось надевать мужские брюки, брать в руки пилы и топоры и превращаться в лесорубов. Вместе с ними отправляли на лесозаготовки коней, чтобы можно было трелевать лес, вывозить его к реке и по ней сплавлять в область. До изнеможения колхозники пилили, трелевали, вывозили и сплавляли лес, оставляя на этих лесозаготовках свое здоровье, но восстанавливая разрушенную страну. За два года разнарядка по заготовке леса была выполнена. Люди вернулись к своим семьям и крестьянским заботам. Только осенью 1950 года Михайлов сообщил, что к годовщине Октября в Броду будет открыта начальная школа.

В течении двух недель плотники подготовили помещение школы. Родители готовили детям одежду для школы. Стирали, штопали, перешивали из своих вещей более или менее подходящие костюмчики для детей. Буквари, карандаши, тетради — все это для школьников приобрел колхоз. За неделю до 7 ноября в деревню на грузовой машине приехал председатель сельсовета Михайлов. В кузове машины стояли черные новенькие парты с откидывающимися крышками и чернильницами посередине. Рядом с Михайловым в кабине сидела миловидная девушка. Подъехав к канцелярии, он легко выскочил из кабины и позвал Полину:

- Полина, выйди, пожалуйста, на улицу.

Когда Полина подошла к ним, он, поздоровавшись, сказал:

- Знакомься, Полина. Это — ваша новая учительница Людмила Петровна.

Полина и учительница поздоровались. И уже неофициальна он попросил:

- Ты, Поля, помоги ей освоиться в деревне. Она - городская трудно ей будет. Вон, в туфельках приехала. А у нас такая грязь, что только в сапогах можно пройти, да и то не везде.

Полина только теперь заметила, что учительница, выйдя из кабины машины, вся дрожит как осиновый лист. Людмила Петровна была высокого роста, стройная, с красивыми каштановыми волосами, спускающимися на плечи и почти закрывающими их. Лицо ее не сказать, чтобы было очень красиво, но было симпатично и ухожено — брови подведены, губы подкрашены. Удивляли ее длинные ресницы, придававшие ее лицу необычное выражение. На учительнице была черная короткая плюшка, на голове черный берет, на ногах — туфли и синие чулки. Больше всего местных мужиков, разгружавших машину, удивили синие чулки. Они зубоскалили между собой, пока на них не цыкнул Михайлов. Им, конечно, был чему удивляться: они забыли, когда видели своих жен в туфлях, не говоря уже о модных чулках непривычного цвета. Местные женщины всю весну и осень резиновые сапоги снимали с себя только тогда, когда ложились в постель. Видимо, и учительница поняла, что так веселило мужчин. На другой день она уже была в лакированных резиновых сапогах и чулках обычного песочного цвета.

Самыми тяжелыми в машине оказались стоящие внизу два огромных ящика, которые с трудом подняли несколько человек. На немой вопрос мужчин, мол, что это такое тяжелое, Людмила Петровна сказала:

- Это библиотека. Книги можно будет брать всем жителям окрестных деревень, из которых дети будут ходить в школу. Это хорошо, что районная библиотека помогла нашей школе сделать свою маленькую библиотечку. Книги тяжелые, но их здесь не так уж и много — всего триста томов.

Мужики засмеялись:

- Ничего себе не много, Да нам их за несколько лет перечитать.

Все имущество учительница закрыла на висячий замен, который по ее просьбе приладил Павел Андреев к дверям школы. Этот замок вызвал в деревне немало разговоров. Раньше здесь дома не закрывались. Просто люди задвигали в прорезь сделанную в дверной липе щеколду, тоже сделанную из дерева. На такой же деревянный засов закрывались дома и на ночь, только изнутри. Но школа это не дом, в ней вечером никто не живет. Люди, посудачив решили, что может это и правильно, что школу закрыли на замок, пока в ней никого нет. Учительницу поселили жить к Андреевым.

Вечером Людмила Петровна зашла к Зоревым и попросила Полину рассказать ей о жителях близлежащих деревень, дети которых должны пойти учиться в школу. По решению областного начальства в Бродской школе должны учиться дети из деревни Брод, Кшева, Горка Батецкого района и из деревень Силищи и Крылы Уторгошского района. Это решение было принято на областном уровне в связи с тем, что от деревень Селищи и Крылы до деревни Брод два километра, а от этих деревень до ближайшей школы их района в два с половиной раза больше. Одних детей в зимнее время в школу не пустишь, их нужно провожать, так как волки не дают жизни и взрослым людям. Единственно, чего боятся волки – открытого огня.

Полина вместе с учительницей насчитали из пяти деревень двадцать семь детей, которые по возрасту должны пойти учиться в школу. Затем Полина рассказала учительнице о жителях деревни, о традициях и обычаях. Особо остановилась на семьях, пострадавших во время войны, на детях, чьи отцы погибли на фронте. Рассказала также о детях Фонвизиных, которые тоже идут в этом году в школу. Их отец Андрей Фонвизин областным судом приговорен к четырнадцати годам без права переписки. Неизвестно, чем руководствовался суд, но высшая мера наказания, несмотря на требование местных жителей, не была применена. А люди, немного повозмущались и примирились с принятым решением. В один класс с Генкой Фонвизиным шел учиться и Вовка Терин. Полина и на это обратила внимание учительницы. Еще немного просто поговорив по-женски, учительница ушла, пригласив Полину, не стесняясь, приходить к ней в школу и на квартиру.

Седьмого ноября родители повели своих детей в школу. Повела в школу Федора и Полина. Наплакалась, вспомнив Генку, от которого так и не было ни одной весточки. Ребятишки, нарядные, обычно озорные на улице, в школе жались к стенкам, озираясь на незнакомых ребят из других деревень. Среди всех учеников было несколько явных переростков для первого класса. Их родители с семи лет не водили в Подгорскую школу — ждали, когда откроется Бродская. Учительница рассадила всех за парты, поздравила с открытием школы и началом учебного года, рассказала о правилах поведения в школе и вне ее. Родители ушли по своим делам, а Людмила Петровна начала первый урок.

С этих пор в доме Зоревых постоянно были слышны детские голоса, доносившиеся из школы. Это радовало Полину и Федора, любивших детей. Колька смотрел в окошко: видел, как дети идут в школу, бегают во дворе на переменках. Он завидовал своему старшему брату, у которого были свои книжки, карандаши и тетрадки. Когда Федя дома делал уроки, Колька садился за стол рядом с ним, брал листок бумаги и просил цветные карандаши, чтобы порисовать. Федор с разрешения матери карандаши давал, но его рисование ограничили – другие карандаши колхоз уже не купит, и если эти израсходовать, то следующие уже придется покупать за свои деньги.

Все в семье заметили, что Колька боится и стесняется учительницы. Когда она приходила к Зоревым, он старался не попадаться ей на глаза или убегал на улицу из дома. А Людмила Петровна, как нарочно, всегда искала его и угощала то конфеткой, то пряником или еще чем-нибудь очень вкусным. Колька стеснялся учительницы потому, что в ней видел необычного человека, по сравнении с деревенскими жителями. Только ее в деревне называли по имени-отчеству и в ее присутствии, и когда ее не было. У нее была красивая одежда. Это не шло ни в какое сравнение с одеждой деревенских женщин, которые, в основном, ходили в фуфайках и кожухах зимой. Ходила она, высоко подняв голову, а не согнувшись под тяжестью житейских проблем, как деревенские женщины. Все это подчеркивало ее особое положение в деревне. Хотя она вела себя с жителями подчеркнуто просто и быстро завоевала их уважение к себе. Но Колька Зоревой все равно ее стеснялся.

В Броду на всех было построено четыре общих бани, топившихся по-черному. Зоревые ходили в баню вместе со своими родственниками Андреевыми и Лучкиными. В эту же баню ходили еще несколько семей. Топили баню по очереди. Баня состояла из предбанника, где раздевались, и парилки, которая одновременно являлась и местом для мытья. В парилке на земле из округлого гранита была сделана каменка, к которой примыкал большой котел для горячей воды. Под каменкой и частично под котлом была длинная топка. Чтобы в бане была вода, у бани, на берегу реки Кшевка вырыли колодец. Весной, осенью и зимой воду для бани брали из реки, а когда Кшевка пересыхала, пользовались колодезной водой. Вдоль стенпарилки были сделаны на двух уровнях полки. На верхних парились, на нижних мылись. Для парения использовали березовые веники, которые заготавливали в июне, после Троицы. Для мытья использовали черное, хозяйственное мыло и мочалки, сделанные из огуречных плетней. Для этого плетни замачивались на две недели в реке, затем разбивались деревянной киянкой. После битья от них отделялись белые, шириной около пяти миллиметров волокна, которые и складывались в мочалку. Такой мочалкой мыться приятно и долго тело тереть не нужно. Стоит хорошенько прижать мочалку к телу и она снимает с кожи все, что накопилось за неделю. Когда баня была вытоплена, обычно кто-то из детей шел по домам и приглашал взрослых в баню. Первыми мылись мужчины, потом – женщины. Маленькие дети обоих полов в возрасте до четырех лет обычно мылись вместе с матерями.

Колька Зоревой в субботу, как обычно, шел с матерью и бабушкой в баню. Мать держала его за руку, а в другой несла сумку с чистых бельем. Подойдя к избе Андреевым, Полина сказала:

- Мама, подождите меня с Колей, я зайду за тетей Таней и Людмилой Петровной.

При этих словах Колька выхватил свою руку из материнской руки и что духу пустился бежать домой. Его охватил ужас при мысли, что он будет мыться вместе с учительницей, увидит ее голую. Полина побежала за ним и схватила его уже у самого дома. На шум из дома вышел отец. Колька вырывался от матери и кричал:

- Я уже большой – больше не пойду с вами в баню.

Федор, улыбнувшись, сказал:

- Оставь его, мать. Все, вырос наш парень – теперь будет с мужчинами ходить в баню мыться. Я его потом после вас отведу и помою.

- Вырос он… Учительницу он боится, - сердито сказала Полина, но перечить мужу не стала и пошла в баню, улыбаясь.

Колька благодарно прижался к отцу. В следующую субботу Колька гордо шагал в баню в компании отца и брата мимо Андреевой избы, держа в руке маленький детский веник, который ему сделала бабушка.

Войдя в предбанник, Федор поздоровавшись с раздевавшимися там дядей Павлом и Лукой, громко сказал:

- Принимайте, мужики, пополнение в нашу команду.

Дядя Павел, улыбаясь в усы, сказал:

- Правильно, Николай, хватит с бабами мыться. Только у нас мужчины сами моются. Будешь сам мыться?

- Буду, - ответил Колька.

- Ну вот и хорошо, - сказал Павел, - ты – настоящий парень.

С тех пор Колька мылся в бане с мужчинами. Пока мужчины парились, они с братом плескались в тазике с теплой водой, поставленным на пол. Напарившись, мылись сами и только в конце отец их мыл, посмеиваясь над ними. Взрослые мужчины все парились, но каждый по-своему. Дядя Павел парился как-то торжественно, со смаком. Основная часть мужчин выполняла обряд парения как обязательную необходимость, иногда покряхтывая, растирая спину и ноги веникам. Дядя Лука парился как-то суетясь, все время обжигаясь о нательный крест, который не снимал и в бане. Павел сперва долго распаривал веник. Затем грелся на полке, понемногу поддавая кипятка на каменку. Хорошенько пропотев, он начинал себя потихоньку похлестывать веником, растирая спину и ноги. После этого ложился на живот и просил кого-нибудь из мужчин похлестать его веником. Потом переворачивался и парил поднятые вверх ноги и только затем садился на полку и начинал неистово бить себя веником, сыпя разными прибаутками и покрикивая: «Поддайте еще!» Мужики кидали на каменку еще один ковшик воды, нагретые докрасна камни лопались с треском, а Павел в шутку кричал: «Ложись!» Но все уже и так лежали на полу укрываясь здесь от нестерпимой жары. Выходить из парной во время процедуры парения было категорически запрещено. Зато, когда эта процедура заканчивалась, молодежь бежала купаться на речку, а пожилые люди выливали на себя ведро холодной воды и отдыхали в предбаннике неторопливо ведя беседу. Зимой, когда речка замерзала, валялись в снегу. Мылись мужчины в отличии от женщин недолго. Молодежь всегда терла пожилым спины, помогала натянуть на спину рубаху, если кто не мог по старости справиться сам. Выходили из бани помолодевшими и довольными, шли в деревню гуськом, не спеша, отдыхая по пути. Иногда дядя Павел приглашал зайти к нему в дом на чай. У них к его приходу из бани самовар всегда стоял вскипяченный с заварным чайником на самоварной трубе. Себе и мужчинам дядя Павел наливал по рюмке водки, а всех остальных угощал пахучим травяным чаем с медом. Колька любил бывать у дяди Павла в гостях. Любил он также, когда дядя Павел приходил в гости к ним. От него веяло какой-то уверенностью и добротой. Его лицу очень шли пышные усы и полускрытая в них добродушная улыбка. Если он узнавал, что у кого-то из соседей неполадки, он без приглашения приходил и помогал. А если кому-то был нужен дельный совет, шли к нему и он подсказывал наилучший вариант разрешения той или иной проблемы. Ну, а в плотницком мастерстве ему равных в округе не было. Во многих домах стояли сделанные им двери, оконные рамы, а то и просто дом был срублен им. Вместе с Николаем Нееловым он руководил возведением всех колхозных построек животноводческого назначения, научив за время строительства плотницкому мастерству много мужиков. Хотя ему уже шел шестой десяток лет, он был крепок, бодр и выглядел моложе своих лет. Приходясь Полине двоюродным дядей, он был еще и ее крестным отцом. Видимо, поэтому он относился всегда к Зоревым радушно, по-родственному, они отвечали ему тем же. Противоположностью дяди Павла была его жена Татьяна. Трудолюбивая, симпатичная в молодости, но строгая, ворчливая, неприветливая. Женился он на Татьяне по приказу своего отца, ибо у нее, кроме красоты, было еще и богатое приданое, из-за которого он потом и мучился с ее несносным характером всю жизнь, любви у них из-за этого не получилось. Детей было только двое, что по тем временам было очень мало. Она и старше была Павла на десять лет. Пока они были молоды, этой разницы почти не было заметно, но сейчас она уже выглядела старухой, а он был еще крепким мужчиной. Она это понимала и злилась на него пуще прежнего, а он все больше и больше заглядывался на молодых вдов, оттаивающих сердцем от военных ужасов и все более хорошеющих с каждой новой весной, несмотря на тяжелую жизнь.

К весне 1951 года плотники закончили в Бродской бригаде строительство коровника и телятника. Было сформировано колхозное стадо, насчитывающее более пятидесяти голов. К этому времени и колхозники почти все обзавелись личными коровами. Зоревые тоже, скопив за несколько лет деньги, купили в Бору, в деревне за рекой Лугой себе буренку по кличке «Веселка».

Пастухом деревенского общего стада назначили Николая Самсонова. Так как вместе паслись и личные коровы, то ему в помощь ежедневно по очереди назначали одного человека от личных хозяйств. Как правило, это были мужчины или мальчики-подростки. Одинокие вдовы сами ходили пасти коров. В деревне Брод пастбищ не было – только пахотные земли. Стадо приходилось гонять на дальние пастбища по прогону, специально выгороженному жердями среди полей и по обочинам дорог, чтобы не допустить потравы колхозных полей.

Колька Зоревой любил смотреть на коров, когда стадо возвращалось домой с пастбища. У мальчишек была своя примета. Если первой в деревню входит красная корова – значит, завтра будет теплый, солнечный день. Если первой в деревню входит черная корова – день будет пасмурный, холодный. Это, конечно не всегда совпадало, но ребятишки внимательно за этим следили. С приходом в деревню стада воздух наполнялся запахом молока, капавшим из разбухшего вымени, теплотой, слышалось мычание. В том дворе, где корову встречали чем-нибудь вкусным, она сама бежала домой, в хлев. Туда, где ее ничем не встречали, корова не шла, упиралась – хозяевам приходилось гоняться за ней по всей деревне.

Особый восторг у ребятишек вызывал бык по кличке Васька – огромный, красный, с сильной шеей, глазами навыкате и кольцом в носу. Если ему что-то не нравилось, Васька опускал голову и пытался рогом поддеть землю, бил копытом так, что комья земли летели на несколько метров. При подходе быка ребятишки, по настоянию матерей, прятались за забор и оттуда наблюдали за ним. За стадом шли пастух и подпасок. Когда пас коров отец Кольки, он приносил из леса ребятишкам лесные ягоды. Некоторые несли с пастьбы сплетенные за день корзины, туеса – кто что умел мастерить. Когда колхозных коров загоняли на ферму, а личных – по хлевам, деревня успокаивалась. Хозяйки шли доить коров, ребятишки ждали вкусного парного молока.

За предыдущую зиму Зоревым дядя Павел срубил и поставил за избой хлев для Веселки. Там же держали овец, поросенка и кур. Полина брала блестящий подойник, кусочек хлеба и шла доить корову. Она угощала Веселку хлебом, долго и ласково разговаривала с ней, гладила ее, растирала ей вымя и только потом приступала к дойке, о чем говорили Кольке звонко застучавшие по дне подойника струи молока. Через полчаса мать приносила полный подойник молока. Отливала на питание семье примерно одну треть, а остальное отец шел сдавать государству. Принимали молоко в молочной на берегу реки, где бил холодный ключ, в котором охлаждали молоко. Принимал молоко Николай Прошин. Он заливал молоко в молокомер, затем вносил запись в специальную книжку, а потом уже выливал молоко в большой молочный бидон. Иногда Федор брал с собой на молочную Кольку. С тех пор, как Колька стал ходить с отцом на молочную за деревню , он понял, что мир, оказывается, огромен, а не ограничен своим двором, деревней, и был этим очень удивлен. Кругом так много интересного в этом большом мире, он манит к себе. Хочется пойти за деревню и в другом направлении, а не только в сторону молочной. Старшие ребята уже давно одни ходят в лес, а Кольку одного не пускают за деревню родители. В один из летних дней он пошел на ров за земляникой. Здесь ее было много. Красная ягода грелась на откосах рва, подставляя свои бока солнечным лучам. На рву земляника и созревала раньше, чем в других местах. Вкусную, пахучую ягоду Колька клал в рот одну за другой, и так незаметно дошел до соседней деревни Кшева. На пригорке у деревни он увидел небольшую черную избу без окон, от которой исходил незнакомый, но сразу понравившийся запах. Оттуда доносились звонкие удары. Он тихонько подошел к дверям – они были приоткрыты, и заглянул во внутрь. Посреди черного помещения, перед круглым чурбаком стоял, как показалось Кольке, такой же черный мужчина с большим молотком в руках. Перед ним на каком-то предмете интересной формы лежал раскаленный кусок металла. Мужчина бил молотком по этому раскаленному металлу, удерживая его большими щипцами. Заметив Кольку, прекратил работу и сказал:

- О! У меня гости! Заходи, заходи, не бойся. Чей будешь? – спросил он.

- Я - Колька Полин.

- Знаю, знаю, - мужчина широко улыбнулся, - а я дядя Саша, кузнец. Это моя кузница.

Несмотря на лето, дядя Саша был в рукавицах и на нем был передник, на лбу большие очки. Колька рассмеялся и кузнец, понял, что развеселило его гостя.

От деревни Брод, между тем уже шла бабушка и звала Кольку. Дядя Саша, услышав ее голос, подтолкнул Кольку к дверям и сказал:

- Иди – бабушка тебя ищет. Ты, наверное, не сказал, куда пойдешь? В следующий раз ты ее предупреди, что пойдешь ко мне, и приходи в кузницу. Я тебя здесь многому научу. Как видно, парень ты любознательный.

Колька кивнул головой и вышел навстречу бабушке. Она отругала его за то, что он далеко ушел из дома, не спросясь и сказала, что если он еще раз так сделает, она его крапивой отстегает. Кольке не хотелось крапивы и он, миролюбиво прижавшись к ее коленям, сказал:

- Я, бабушка, буду теперь у тебя спрашиваться, но у дяди Саши в кузнице так интересно!

Бабушка Анна, засмеявшись, ответила:

- Да, дядя Саша хороший человек и настоящий мастер – вон, какие он вещи делает из металла, - она показала на выстроенные в ряд уже отремонтированные кузнецом плуги, бороны, косилки и грабилки, а также лежащие в куче привезенные для ремонта тележные колеса и другой мелкий инвентарь.

После «открытия» кузницы Колька стал в ней частым гостем. Через год он уже хорошо разбирался во всем ее оборудовании, помогал кузнецу нагнетать мехами воздух в горн, дергая за веревку привязанную к мехам. По-взрослому рассуждал с кузнецом о том, хороший ли привезли в этот раз уголь для кузницы. Здесь же он находил себе игрушки, подбирая ненужные гайки, болты и шпильки. Ими он делился со сверстниками, у которых тоже настоящих игрушек не было. Дружбу Кольки и кузнеца заметили и взрослые. Они подтрунивали, что Саша в детство упал – с малышом связался, да еще и чужим, другие приветствовали то, что малыш интересуется кузнечным ремеслом. Кузнец же на все эти шутки серьезно отвечал:

- Старый уже становлюсь – смену себе готовлю.

Когда ему говорили, что у него самого сын растет – вот и готовил бы его в кузнецы, он с тоской говорил:

- Не каждый может быть кузнецом. Вот Николай сможет им быть, если захочет.

У Кольки от такой похвалы становилось приятно на душе и он по-детски решил, что когда вырастет, конечно, будет кузнецом. Ему нравился запах жженого металла и процесс работы на наковальне, когда вдруг из бесформенного куска железа под молотом кузнеца получалась красивая, нужная и полезная вещь. Кольке пока этот молот было еще не поднять, но зато он хорошо умел разогреть металл до нужного оттенка в горне, знал, когда пора подложить свежего уголька. Но больше всего он любил просто смотреть на красивую работу дяди Саши.

Глава 5

В мае 1952 года Полину вызвали на совещание в правление колхоза. Она взяла с собой подготовленный отчет о работе, чтобы не попасть впросак, если на совещании спросят о работе бригады. Но на совещании говорили о росте производства сельскохозяйственной продукции и развитии новых направлений ее получения. В своем выступлении председатель колхоза Басов поделился с присутствующими на совещании бригадирами, счетоводами и учетчиками планами организации в колхозе овощеводства и садоводства. Ранее в этих северных районах производством томатов и огурцов, а также выращиванием яблок в больших масштабах не занимались. А сейчас в Скреблово под городом Лугой, в соседней области. Уже был заложен и хорошо рос первый сад. Для этой работы в колхозе, конечно, нужны специалисты. Совещание и должно было сформировать группу молодежи, которая поедет учиться в область на садоводов, овощеводов, механизаторов. Из бродской бригады решили направить на учебу овощеводом Машу Петрову, садоводом – Лиду Пинтешеву, механизаторами – Тоню Грищихину и Федора Денисова. Это были молодые, в возрасте до двадцати лет девушки и парни, которым предстояло, получив образование, поднимать на новый уровень сельское хозяйство. Далее председатель сообщил, в этом году на учебу будут направлены и несколько перспективных учетчиков для подготовки их на должность счетоводов. Это касается не только тех, кто работает учетчиком, но и тех, кто занимает должность счетовода, но не имеет специального образования. Объем выполняемых специальных учетов уже давно выходит за рамки ранее утвержденных норм. В связи с этим в районе, а значит, и в колхозе, будет произведена соответствующая реорганизация. В соответствии с этим решением все счетоводы бригады будут объединены в единую колхозную канцелярию. Те, кто не имеет восьмилетнего образования, будут сокращены, а на их место будут приняты те люди, которые вернутся после завершения учебу в сельскохозяйственном техникуме. На базе техникума в области организованы курсы по подготовке специалистов сельского хозяйства. Тут же, на собрании, Полине было предложено перейти работать в канцелярию колхоза. Полина глазами поблагодарила Анну, не забывшую ее, и сразу согласилась. Теперь ей не нужно будет ходить по полям бригады, ежедневно проходя десятки километров. Но самой большой радостью для Полины было то, что теперь в Броду закрывалась канцелярия. Семья сможет выкупить эту избу и сразу станет просторнее и спокойнее. Ведь в канцелярию приходят люди, когда им вздумается и ничего не скажешь – это колхозное учреждение. Их нужно в любое время принять и выслушать. Полина спешила домой, чтобы обрадовать свое семейство этой новостью.

Придя домой и рассказывая обо всем, что узнала на собрании, Полина заметила, что муж со свекровью как бы встревожены чем-то посторонним и не слушают ее внимательно. Она перестала рассказывать и спросила:

- Мама, Федя, что случилось? Может, о Геннадии что стало известно? Вы же меня совсем не слушаете?

- Нет, Поля, о Генке ничего нового нет, - сказал Федор, - мама от нас собирается уйти от нас жить обратно в Речку.

Полина вопросительно посмотрела на свекровь: она ожидала услышать все что угодно, только не это. Жили они все дружно, Полина всегда советовалась с матерью мужа также, как когда-то со своей родной матерью. Свекровь относилась к ним тоже хорошо, ее очень любят дети и она их – и тут такое заявление.

Анна потупила глаза и сказала:

- Простите меня, вы ничем меня не обидели. Мне тоже тяжело было принять такое решение. Просто, Федя, у меня в Речке, кроме тебя еще две дочки и внуки. Им сейчас тяжело. Анна с Николаем начали пилить лес на новый дом – не жить же в этом глинобитном бараке несколькими семьями. А работать в колхозе, в своем хозяйстве и строить дом просто невозможно. Вам сейчас легче. Федя уже большой, школа рядом. Коля тоже скоро в школу пойдет, за ним присмотра уже не надо. А у Зайчиковых двое малых детей, да еще строительство дома. Я должна быть у них. Они меня уже давно просят перейти жить к ним, да я все молчала – боюсь вас обидеть. Мне у вас очень хорошо, к внукам сердцем прикипела. Да ведь и там родные все, и там Люба с Витей – такие же внуки, и я их тоже люблю всем сердцем. Да, и еще одна важная причина. Ничего не могу сказать плохого о людях Брода. Что бы это было, если бы, например, Самсониха была точно такой, как моя подруга Анновичева Анна? Это была бы полная скукотища, не жизнь. Приняли меня в деревне очень хорошо, как будто я здесь век отжила. Но не моя это деревня, поймите меня, пожалуйста. Утром просыпаюсь – петухи поют, как и в деревне. Но не так поют бродские петухи, как реченские. Выйду на улицу и не вижу Луги-реки, как в Речку. Не обижайтесь… Деревни друг от друга на расстоянии трех километров. Сейчас реченский колхоз начал лаву строить через реку вместо парома, так что с переправой сложностей не будет. Чаще станем друг друга навещать, - Анна вопросительно посмотрела на сына и невестку. Полина вздохнула и, обняв свекровь, сказала:

- Ну что, Федя, нужно, видимо, отпускать маму в Речку. Она права – там она сейчас нужнее. Низкий поклон тебе, мама, за то, что все время думаешь о нас всех, а не о себе, - Полина низко поклонилась свекрови и хотела встать на колени.

Анна всполошилась, кинулась к ней, не позволила этого сделать:

- Ну что ты, Поленька, спасибо тебе, что приютила меня тогда, когда в Речке житья не было в этом бараке. Я так благодарна тебе за все и за то, что и сейчас ты меня правильно поняла.

Федор все это время стоял и молчал. Перед ним были такие родные женщины для него женщины, которых, как ему казалось, давно хорошо знал. Сейчас они открылись, как изумруд – как-то новой, неведомой гранью. И ему от этого стало на сердце хорошо и светло. Он подумал: «Видимо, поэтому я так Полину и люблю, что до сих пор не узнал ее до конца и продолжаю изучать, а она поворачивается ко мне все новыми и новыми гранями, от которых дух захватывает. Оттого ее все более и более хочется любить. Только ее и никого другого». Вспомнилось, что бродские вдовушки, заходя на конюшню за конем, не прочь были позаигрывать и полюбезничать с ним. Он, правда, внимания им не оказывал, несмотря на все их старания.

От этих размышлений его оторвал голос жены:

- Ну что ты, Федя, молчишь? Как ты думаешь?

- Родина есть Родина, что тут говорить… Я и сам с удовольствием переехал бы жить в Речку, если бы там, конечно была Поля и ты. Собирайся, мама, отвезу тебя, как появится свободное время. Несколько дней, думаю, можно подождать, а Николаю и Анне сообщи, что собираешься.

Через несколько дней баба Анна, к удивлению бродских жителей, в хорошем настроении села на воз со своими пожитками, и сын повез ее в Речку. Она по пути, сидя на возу, прощалась с выглядывающими из окон соседями. На рву ее ждала Анна Анновичева, которая вышла провожать свою подругу за деревню. Они попрощались, Анна вскарабкалась на телегу, и Федор, тронув лошадь вожжами, повез мать через заупорский мост в Речку.

Вызов на учебы в техникум счетоводам и учетчикам колхоза «Сталинский путь» пришел на 15 октября. К этому времени в колхозе, да и на личных приусадебных участках, была уже закончена уборка урожая. Все чаще по ночам земля покрывалась инеем – начались первые заморозки.

Урожай 1952 года был небогатый. После сдачи государству обязательных поставок сельскохозяйственной продукции, закладки семенного фонда и распределения на трудодни в колхозе почти ничего не осталось, но все же вырученных средств хватило на приобретение первой автомашины. Она поступила из района до отъезда счетоводов на учебу. За рулем ее был молодой симпатичный водитель. Он остановил полуторку у правления колхоза, посигналил и, улыбаясь, вышел из кабины. Затем вошел в правление и представился председателю:

- Сергей. Прислан к вам работать на новой автомашине.

- Ждем вас, ждем, - улыбнулся Иван Ксенофонтович, пожимая водителю руку, - Пойдемте, девчата, - обратился он к счетоводам, - посмотрим новую технику.

Все вышли на улицу посмотреть новую машину. Последней пришла Анна, разговарившая все это время, пока шофер знакомился с девчатами, с районным управлением сельского хозяйства по телефону. Басов, заметив появление главбуха у автомашины, представил ей водителя:

- Знакомьтесь, Анна – это Сергей, водитель нашей автомашины. Берите его на учет, узнайте в районе, сколько ему положено трудодней за работу в месяц.

Анна, знакомясь с шофером, протянула ему руку. Сергей взял ее руку в свою и долго держал в своей, легонько пожимая. Анне стало неудобно и она начала вызволять свою руку, слегка покраснев. А в это время девчонки уже забрались в кабину и там чему-то громко смеялись. Машина была новая, кузов еще издавал характерный запах масляной краски. Обходя с председателем машину кругом, шофер заметил:

- Все в порядке, но придется самим борта наращивать – уж больно они низкие. Ну сколько с такими бортами, например, можно на автомашину погрузить сена, - сам себя спросил шофер и сам же ответил, - две кучи.

- Да, это правильно – по нашим грузам эти борта маловаты.

Сергей сел в кабину, завел мотор, проехал несколько сот метров по дороге, развернулся и поехал в сторону правления. Подъехав к правлению, резко затормозил, демонстрируя качество тормозов новой автомашины. Выйдя из кабину, обошел машину кругом, сильно стукнув ногой по каждому колесу, как бы проверяя, целы ли они.

Председатель, улыбнувшись водителю, сказал:

- Сразу видно, хватка шоферская у тебя есть. Береги машину – она у нас первая, но, надеемся не последняя. Встанет колхоз на ноги, разбогатеем, купим помощнее. А эту береги, у нас не город – автомастерских нет. И людей лишних нет. Ты сам будешь и шофер и слесарь, и столяр по ремонту этой машины. Местность нашу знаешь?

- Знаю, - ответил Сергей, - дороги по колхозу только летом. Да и то, когда они сухие. Я партизанил здесь в группе разведки. Знаю здесь и дороги, и тропинки в окрестных лесах и многих местных жителей.

- Ну, тогда ты у нас приживешься, - обрадованно заметил председатель. – Вот нужно подумать, куда тебя поселить на квартиру. Желательно, чтобы ты жил поближе к правлению.

- А вы его, Иван Ксенофонтович, к Анне поселите, - вмешалась в разговор Полина. – Она живет недалеко от правления, и дом большой, а их только трое: сама, мать и сынишка.

Анна так посмотрела на подругу, что все поняли: предложение Полины ей по душе.

- Анна, возьмешь постояльца? – спросил председатель.

- Если хочет, пусть живет – места хватает, - покраснев ответила Анна.

- Согласен, - сказал Сергей, - о плате за жилье потом договоримся, дома.

После работы Анна поехала на машине домой. На второй день Сергей поставил у ее стола стул и просиживал рядом с ней все свободное от езды время, не меша ей, а только иногда перебрасываясь короткими фразами.

Отправляя счетоводов на курсы, председатель разрешил им подъехать на колхозной машине до станции Передольская. Всю дорогу девчата шутили с шофером, спрашивали, когда у них с Анной свадьба. Сергей отшучивался, говорил что они с Анной обязательно подождут их с курсов, а уж потом… Надя Саратова – счетовод и тоже подруга Анны, ехавшая с Полиной на курсы, тоже пыталась заигрывать с водителем. Но он дал понять, что Анна ему действительно нравится, и что все зависит от нее. Он готов хоть сейчас сделать ей предложение, но чувствует, что пока это делать еще рано, так как к этому еще не готова Анна.

Федор с сыном шагали по деревне в конюшню. Оба – заложив руки за спину – Федор по привычке, Колька – подражая отцу. У конюшни отец достал из потайного места ключ и открыл двустворчатые двери. В лицо Кольке ударил резкий запах навоза и пахнуло теплом лошадиным тел. Лошади заржали, зная, что пришел конюх, который будет их сейчас кормить и поить. Конюшня была длиной метров 75. Посреди был проход шириной около двух метров, а по сторонам налево и направо разгорожены через каждые три метра стойла. В одном конце конюшни стояли рабочие лошади, в другом кони и подрастающий молодняк, еще не объезженные. В конце конюшни были тоже двустворчатые двери, закрытые изнутри на длинную жердь, концы которой вставлялись в кованые металлические скобы, вделанные в стены конюшни. В отдельном, более вместительном и сделанном из толстых досок стоял жеребец вороной масти по кличке «Цыган». В конце конюшни несколько загородок было занято огромными ящиками с поднимающимися крышками, в которых хранилось зерно, овес для кормления лошадей. Рядом с конюшней стояло несколько стогов сена, и в помещении самой конюшни также было специальное отделение, где хранилось сено на случай ненастной погоды, чтобы не выходить на улицу, а кормить коней этим сеном. Все помещение конюшни освещалось через окна дневным светом, а для освещения в темное время суток Федор использовал фонарь «летучая мышь», который заправлялся керосином и висел на столбе при входе в помещение. Вокругконюшни на расстоянии около двухсот метров со всех сторон был выгорожен жердями загон, в котором кони резвились, когда их выпускали на улицу. Один конец загона подходил к речке, где кони могли напиться воды. Зимой у конюшни выставлялись специально выдолбленные из толстых осин корыта, в которые Федор наливал воду, нося ее ведрами из проруби, чтобы кони могли попить и зимой, когда речка замерзнет.

- Пошли, Коля, познакомлю с конями, - сказал отец, когда они вошли в конюшню.

Они шли по проходу, и отец, гладя высунутые из загородок лошадиные морды, называл их клички:

- Майка, Звездочка, Вороной, - лошади отвечали тихим ржанием, как бы понимая, что с ними знакомятся.

За последней загородкой находилась лошадь по кличке «Нивка» и маленький полумесячный жеребенок красной масти. Отец сказал:

- У него клички еще нет. Коля, даю тебе право дать ему имя.

Жеребенок был кругленький, резвый, прыгал вокруг матери и весело ржал.

- Давай, папа, назовем его «Мячик».

- Мячик так Мячик – согласился отец и написал кличку на дощечке, прикрепленной к загородке, - он скоро к ней привыкнет и будет отзываться.

Коля через дверь загородки смотрел, как отец выпускает коней на улицу. Когда лошадь понимала, что дверь открыта, она как можно галопом пускалась к речке, чтобы напиться. Когда все лошади, кроме Цыгана, были выпущены на улицу, отец в каждую кормушку насыпал по ведру овса и принес по охапке сена. Когда корм был разложен, Колька с отцом пошел смотреть, когда кони закончат водопой. А они возвращаться в конюшню не спешили: бегали по загону, валялись на спине по земле, стараясь перевернуться с боку на бок. Молодые кони гонялись друг за другом, стараясь легонько укусить убегающего, а тот подкидывал зад кверху, обороняясь от настигающего коня. Долго и степенно пили воду только рабочие лошади. Они пили, тяжело вздыхая, посматривая на резвившуюся молодежь, как бы говоря: «Бегайте, бегайте, пока не стали работать. Когда начнете работать, как мы, вам тоже будет не до беготни». Напившись воды, нарезвившись на улице, кони сами забегали в конюшню, зная, что их там ждет вкусное сено и овес. Последним выпускали Цыгана. Пока он пил, ему в кормушку положили две нормы овса и сена. Напившись воды и повалявшись на улице, жеребец возвращался в конюшню. Цыган, проходя по проходу, старался ударить ногой по загородке, оскаливал зубы, громко ржал, заявляя, что идет хозяин и предводитель табуна. Ему громким ржанием отвечали молодые кобылы. Отец закрывал жеребца в стойле, и конюшня наполнялась хрустом переживаемого сена и овса.

Кольке понравилось ухаживать за конями и он теперь ежедневно ходил с отцом на конюшню. Федор пообещал ему, что когда он еще немного подрастет, он научит его верховой езде и будет летом брать его в ночное, как и старшего брата.

У Федора после работы на конюшне еще оставалось несколько часов свободного времени, и он иногда выполнял по наряду бригадира небольшие разовые работы, чтобы заработать дополнительные трудодни. Бригадиру это тоже было выгодно, так как постоянно не хватало рабочих рук. В один из дней он поручил Федору разобрать остатки Оськиной риги, сгоревшей в войну, чтобы сухие бревна использовать на дрова для водогрейки коровника. На эту работу Федор взял с собой и Кольку. Гумно и рига Оськиных находились на берегу речки напротив дома Зоревых. Они взяли с собой лом, пилу, топор и пошли на работу. Разбирая ригу, Федор стал поднимать половые доски. Когда он воткнул лом между половичин и вынул его, то увидел, что лом погрузился во что-то белое, похожее на муку. Оторвав доску, он увидел яму, наполненную неизвестным веществом белого цвета с синими прожилками. Федор взял это вещество на ладонь, потер его между пальцами – оно заскрипело, понюхал его и понял, что это чистейший крахмал. Коля в это время складывал оторванные отцом небольшие доски в отдельную кучу, так как они сразу годились к отправке на водогрейку, в отличии от длинных, которые еще нужно пилить.

- Коля, иди сюда, - позвал отец, - мы с тобой настоящий клад нашли – целую яму крахмала! Сейчас отведу тебя домой, а сам буду его потихоньку ведрами носить в кладовку.

Коля сидел и ждал из школы брата, а Федор носил домой крахмал. Яма оказалась большая и глубокая: видимо, здесь было спрятано у Оськиных во время войны несколько тонн картофеля, который теперь превратился в крахмал. Принеся домой несколько ведер крахмала, Федор рассказал о находке соседям и посоветовал им тоже набрать этого добра. Все были рады находке Федора. Из крахмала с небольшим добавлением картошки поучались вкусные блины. Правда, он получались неприятного синего цвета, но их вкус от этого не ухудшался.

Вечером Федор сказал сыновьям:

- Давайте удивим маму – к ее приезду напечем блинов.

Федор и дети уже соскучились по Полине. Она всегда вносила в семью что-то новое, интересное. Рассказывала деревенские новости – работая в колхозной бухгалтерии, общаясь с людьми, приходившими в правление колхоза, она всегда знала обо всех событиях, происходивших в деревне. Она в семье была той искрой, которая зажигала всех и делала жизнь интересной и радостной. В доме, в основном, звучал ее голос, звонкий, как колокольчик. Федор и дети только вставляли в разговор фразы. Правда, иногда рассказывали что-то и они сами. А теперь они вечерами втроем проводили время скучно и неинтересно, все думая об одном и том же: «Скорее закончились бы курсы, и мама вернулась домой».

Учеба в техникуме на курсах счетоводов шла своим чередом. Программа была напряженной. Счетоводы изучали основы бухгалтерского учета, основы счетоводства, нормы выработки и начисления трудодней. Учились быстро считать на счетах, выполняя на них все арифметические действия: сложение, вычитание, умножение и деление. Вечером обучались основам культурно-просветительской работы в селе. Их учили, как организовывать самодеятельность, проводить коллективные чтения книг, диспуты, вечера.

На курсах был образован хор, драматический и танцевальный коллективы, каждый из которых готовил к выпуску свою программу. Полина занималась в драмкружке, ходила на репетиции хора. Она твердо решила с приезда домой изменить стиль жизни деревенских жителей, которые в зимние вечера ложатся спать уже в семь часов вечера с целью экономии керосина. Нужно будет в деревне организовать художественную самодеятельность. Она рассчитывала на помощь молодой учительницы, молодых соседок-вдов. Еще была уверена в помощи Самсонихи и дяди Павла: они за собой на репетиции приведут старшее поколение. Нужно жизнь менять – хватит чего-то бояться, оглядываться, плакать. Надо жить полной красивой жизнью. После войны прошло уже восемь лет, пора ее ранам заживать. Она с нетерпением ждала окончания курсов, чтобы быстрее увидеть мужа, детей и начать новую, интересную жизнь, сделать досуг односельчан богаче, интереснее.

Программу курсов Полина усвоила хорошо и выпускные экзамены сдала успешно, получив Почетную грамоту от руководства техникума. На выпускном вечере состоялся концерт объединенного коллектива художественной самодеятельности, на который были приглашены также и местные жители. Самодеятельных артистов зрители награждали аплодисментами и приветствиями – «Молодцы!» После концерта всем участникам художественной самодеятельности руководители курсов вручили книги. Полине подарили книгу Шишкова «Угрюм-река». Она сразу подумала о том, что как только приедет, после решения неотложных семейных дел созовет соседей на чтение этой книги вслух, а потом уже с их помощью создаст художественную самодеятельность.

Домой Полина добиралась вместе со своей подругой и коллегой Надей Саратовой и счетоводом из реченского колхоза. Поезд на станции Передольская остановился, когда было уже около девяти вечера, а Полине до своей деревни нужно было идти еще десять лишним километров. В эту зиму выпало много снега. Дороги практически не было, только была узкая, натоптанная ногами, тропинка, да две колеи от санных следов. Стоило только от тропинки ступить в сторону, и ноги проваливались в снег выше колена. Крепчал мороз, над головой было звездное небо. Хорошо, что ярко светилалуна и женщины шли при лунном свете, видя перед собой тропинку. До переезда шли все вместе, а после переезда Полина осталось с Надеждой. Счетоводы Реченского колхоза пошли домой через деревню Заупора. Пока они были все вместе – они шутили, смеялись, то когда остались вдвоем, приуныли, им стало вдруг страшно. Еще до деревни Заполье идти не страшно. А за этой деревней сразу начиналось кладбище. Перед следующей деревней Подгорье тоже было кладбище, развалины старой церкви и помещичьего дома. Об этой местности в округе всегда ходила дурная слава. Несмотря на то, что днем они обе здесь бывали неоднократно, у обеих на этом кладбище были похоронены близкие, тем не менее проходить мимо него в ночное время было жутко. К кладбищу с тыльной стороны примыкал большой кустарник, переходивший в лес, который тянулся на десятки километров. Именно по таким местам в зимние ночи подбирались волки к деревне Заполье, где была колхозная овчарня. Хищники так обнаглели, что пытались выбить стекла и залезть внутрь овчарни. Председатель колхоза был вынужден выставлять у овчарни вооруженного ружьем сторожа. Полина с Надей тихо разговаривали, нагоняли тем самым друг на друга страх, приближаясь к кладбищу. Куст лопухов казался им чем-то живым и как бы двигался в их сторону. Слева за кладбищем возвышалась большая сопка, которая затеняла лунный свет и в створе было особенно темно и неприятно. Женщины, не сговариваясь, пустились бежать бегом до деревни Подгорье. Они оступались в глубокий рыхлый снег, падали, подымались и бежали дальше, пока не достигли деревни. Здесь остановились, отдышались и пошли уже шагом.

На том конце деревни Подгорье жила Анна – их подруга и начальник. К ней они и решили зайти на ночлег, не решаясь идти в такую ночь дальше. Если Наде до дома оставалось около километра, то Полине до дома по пустынной местности нужно было пройти еще километра три. И еще ей предстояло преодолеть Игнатьевский ручей, русло которого пролегало по естественной лощине, переходящей в дремучий лес. По этой лощине тоже, как правило, к деревне из леса подходили волки, которых в зимние вечера местные жители видели неоднократно. У всей округи на устах была страшная история о том, как в прошлую зиму стая волков напала на учительницу Некрасовской школы, шедшую поздно вечером в соседнюю деревню Лужа к родителям учеников. От учительницы остались только ноги, обутые в валеные сапоги, да обгоревшие тетради, которые она жгла, отпугивая волков.

Подойдя к дому, женщины постучали в темное окно Анниного дома, но им не открыли. Они постучали еще раз и стали ждать. Через некоторое времяв окне показался тусклый свет керосиновой лампы, а затем в сенях послышался сердитый мужской бас:

- Кто там по ночам шастает? Людям спать не дает!

Надя с Полиной узнали голос Сергея, обрадовались людям после пережитых страхов и рассмеялись. Он тоже узнал их голоса и открыл дверь. Из-за его плеча выглядывала растревоженная Анна, узнав подруг, вскрикнула:

- Ой! Девочки вернулись! – и кинулась их целовать – замороженных, заиндевевших, но веселых и радостных от встречи с друзьями.

- Заходите, девочки, заходите, - суетилась Аня, пропуская их вперед себя в дом, - а мы с Сережей думаем – кто это к нам в глухую ночь рвется в дом?

С печки послышался голос тети Ксении:

- Аннушка, кто там пришел?

- Спи, мама, - ответила Аня, - это Надя с Полиной с курсов вернулись. Останутся у нас ночевать – не идти же им в такую ночь домой.

Пока подруги раздевались в прихожей, Сергей по-хозяйски затопил печь.

- Сейчас согреетесь с мороза, - сказал он и стал нарезать хлеб.

Полина с Надеждой переглянулись. Аня, уловив их взгляды, сказала:

- Не удивляйтесь – мы с Сережей поженились. Можете нас поздравить.

Саратова, засмеявшись, сказала:

- Да мы и не удивляемся! Чему тут удивляться? Глупо было бы такого мужика упустить. Тем более, из своего дома.

Теперь уже смеялись все, в том числе и Сергей, который тоже все слышал.

- Раз такое дело, давайте это сейчас и отметим. Аня, накрывай на стол, а вы, девчата, подходите поближе к печке, - приглашал он, - погрейтесь с мороза.

Поужинав и выпив по стопочке водки за счастье молодых, подруги втроем забрались под одно одеяло на кровать и проговорили чуть не до утра. Они вспоминали свою юность, жизнь на хуторах. Как бегали друг к другу с одного хутора на другой, никого и ничего не боясь, как начали гулять с ребятами, будущими своими мужьями. Полина и Надя рассказывали про курсы, делились своими заботами, плакали, вспоминая погибших друзей. Заснули под утро. Спали тревожно, переживая во сне еще раз свой откровенный женский разговор.

Проснулись около десяти утра, а домой Полина добралась только к обеду. Федор и дети обрадовались Полине, как будто она уезжала из дома на несколько лет, а не на три месяца. Не знали, где ее усадить. Угощение, конечно, выбирать не приходилось, потому что в печке были только щи и блины из картошки с крахмалом. Этим блюдом они ее и удивили. То, что это были блины с картошкой, Полина поняла сразу, а вот что еще в них было добавлено – этого она понять не могла. И, конечно, ее удивил цвет блинов – синий. Пришлось Федору рассказать про найденный в риге крахмал.

После обеда Федор с Полиной пошли вместе на конюшню кормить и поить лошадей. Федор закрыл двери конюшни с внутренней стороны на засов и они пошли в отделение, где лежало пахучее сено. Полина упала на сено и потянула Федора за собой:

- Как тут у тебя хорошо! Милый! – она счастливо засмеялась и от удовольствия закрыла глаза, которые поцелуями покрывали жаркие губы мужа. На конюшне они пробыли несколько часов.

Вечером Полина показала Федору подаренную ей на курсах книгу. Федор сам пригласил на первое чтение дядю Павла, Алексея Егорова, а женщин пригласила Полина. Накануне выходного к Зоревым пришли вечером несколько человек на коллективное чтение. По просьбе Полины Самсониха принесла свою трехлинейную керосиновую лампу, чтобы было светлее читать. Перед чтением Полина объяснила всем, что она привезла с курсов интересную книгу Шишкова «Угрюм-река» и решила, что будет интереснее, если ее прочесть вместе с соседями вслух, а не читать ее у себя дома, как было раньше. Присутствующие одобрительно зашумели, а дядя Павел надел очки и начал чтение. Читал он очень хорошо – размеренно, не торопясь, четко выговаривая целые предложения и малознакомые выражения. Так как места в избе было немного, Федор с Колей забрались на печь и слушали чтение из-за занавески. Минут через тридцать слушатели уже были полностью во власти книги и вместе переживали за Громова и Анфису. Книга так захватила слушателей, что даже заядлый курильщик Алексей сидел молча, держа в зубах незажженную цигарку с самосадом более часа и только, когда менялись чтецы, попросил для всех перерыв, чтобы можно было перекурить, не пропуская содержание книги. В течение вечера Полина, дядя Павел и учительница Людмила Петровна как чтецы менялись неоднократно и закончили чтение около 12 часов ночи. Расходились соседи шумно, обсуждая содержание книги. Это событие, естественно, не могло остаться незамеченным, особенно в такой деревне, как Брод. Бродских жителей люди из соседних деревень всегда звали «Смола», тем самым подчеркивая их стремление подражать друг другу. Если, например, Володя Пинтешов поставил вокруг своего огорода оскобленный палисадник, то такой палисадник следующей весной будет стоять почти вокруг каждого огорода. Если Мартыныч сложил дрова не в кладницу на улице, а построил дровяной сарай, то такие сараи через некоторое время будут у всех.

Так получилось и с коллективным чтением. Многие заметили, что у Зоревых очень долго и необычно ярко горел в доме свет, а за полночь из дома выходила группа людей, что-то обсуждая. Утром уже деревенские бабы обговаривали это событие у колодца, держа коромысла на плечах. Это тоже была деревенская традиция – этим они как бы подчеркивали, что у них нет времени на долгие беседы.

Вечером к Зоревым уже нельзя было протиснуться. Пришли еще вдовы Николькина, Терина, Онушкина, несколько мужчин. После часа чтения из-за отсутствия достаточного количества кислорода начали тухнуть керосиновые лампы и пришлось делать перерыв с проветриванием помещения. Федор с Полиной заметили, что во время чтения книги Нюша Терина не сводит своих красивых раскосыхглаз с дяди Павла. Через несколько дней он по окончании читки сперва шел к ней домой, а уже за полночь шел к себе мимо дома Зоревых, похрустывая валенками. Полина с Федором его за это не осуждали, полагая, что хоть когда-то у человека должно быть счастье, пусть даже такое. Дядя Павел молодел на глазах. Во время чтения его глаза искрились светом любознательности, доброты, сочувствия к положительным героям, а то и сверкали искрами ненависти к подлецам и пройдохам. Несмотря на то, что книгу читали и Полина, и Людмила Петровна, все говорили, что книгу читал дядя Павел, а женщин как бы не замечали. Но они не обижались. Они понимали, что, растормошив людей, разбудив их чтением книг, односельчан легче будет организовать для художественной самодеятельности. Но без обаяния дяди Павла им это сделать вряд ли удастся. Они это понимали, и в эту зиму не решились увлеченным чтением соседям предлагать что-то новое. Книги читались одна за другой. Была прочитана почти вся школьная библиотека, кроме детских книг. Передвыходными днями на лыжах с рюкзаком за плечами за книгами посылали в деревню Подгорье Федора-младшего. Там находилась большая колхозная библиотека, располагавшаяся при начальной школе. Чтение книг духовно обогащало всех деревенских жителей, особенно, детей волей – неволей участвовавших в познании прочитанных родителями или прослушанных книг, которые они обсуждали дома.

На весь колхоз насчитывалось несколько детекторных радиоприемников, один из которых был в Броду у Василия Назарова, лежащего без движения уже несколько лет после обострения болезни позвоночника, в который он был ранен на войне. Наушники с него снимали только тогда. Когда он засыпал. Батареи для приемника Василию из райсобеса поставляли бесплатно. Он, конечно, в деревне был самым информированным человеком. Но получать информацию от человека, обреченного на смерть, люди не стремились, и навещать его приходили редко. А он был рад каждому человеку, с удовольствиемделился с ним новостями, услышанными по радио. Когда к его племяннику Кольке Назарову приходили дети Зоревых, он и с ними был рад побеседовать об их детских делах. 6 марта 1953 года, когда Коля и Федя зашли к Назаровым, они увидели Василия плачущим навзрыд. Увидев ребят, он снял наушники и тихо сказал:

- Вчера умер товарищ Сталин. Что теперь с нами со всеми будет?

Услышав эту новость, старший брат взял Колю за руку и сказал:

- Пошли быстрее домой – в стране объявлен траур.

Когда пришли домой, Федя сказал, чтобы Колька не баловался и не смеялся, раз траур. Коле это не понравилось, и он, не понимая еще ничего, по-детски сказал:

- Ну и дурак, что умер.

Брат немедленно влепил ему оплеуху и сказал:

- Что ты мелешь – хочешь, чтобы нас всех из-за тебя посадили?

Коля успокоился и занялся своими детскими делами.

Вернувшись домой из правления колхоза, Полина рассказала, что на работе был митинг в связи со смертью товарища Сталина. Все очень плакали, особенно председатель сельсовета Михайлов. После митинга правление направило в Кремль траурную телеграмму.

Смерть Иосифа Виссарионовича, несомненно, была событием, но она не очень долго занимала крестьянские умы. Конечно, люди, умудренные жизненным опытом, понимали, что произойдут большие перемены во всей жизни. Не знали только, в какую сторону повернется сейчас жизнь: станет жить легче или тяжелее. Несмотря на военную разруху, при Сталине они чувствовали поступательное улучшение жизни ежегодно. К 7 ноября и к 1 мая, как правило, снижались цены на целые группы товаров или отменялись карточки. Не зная, что будет дальше, люди предпочитали молчать. В этой местности, к чести ее жителей, в то время не было ни одного осужденного «врага народа» потому что в органы НКВД от жителей не поступало ни одной жалобы или анонимки. Поэтому здесь не ждали амнистий или либеризации законодательства. Но дух какой-то вольности, как по волшебству, вселился в людей именно после весны 1953 года. Люди стали как бы распрямляться, чаще при общении стали звучать шутки-прибаутки. Это время для жителей деревни Брод сталопримечательно еще и тем, что они закончили восстанавливать разрушенное войной колхозное хозяйство и приступили к новому строительству, в том числе и в личных хозяйствах. Василий Павлов, работавший в Передольской МТС, из старой молотилки и других, только ему известных деталей, с помощью кузнеца соорудил станок для изготовления из осины дранки, или, как ее называли жители, лучинки для покрытия крыш домов. Эта лучинка должна была заменить на крышах солому, которой были покрыты в деревне все дома без исключения. Это она являлась причиной пожаров в деревне, стоило только попасть на солому хоть одной искорке из печной трубы. Дом с «соломенной» растопкойсгорал за двадцать минут. Этот станок был устроен очень просто. На деревянном столе были установлены металлические направляющие, смазанные салидолом, по которым с помощью коленвала в двух направлениях ходил металлический нож, настроенный на снятия с чурбака осины дранки определенной толщины, которая попадала в прорезь стола. Коленвал приводился в движением колесом, на которое шла ременная передача от старенького трактора «Фордзон», вращавшего другое большое колесо, приспособленное к нему от молотилки. На испытания станка собралось почти все мужское население деревни. Здесь же, как всегда кружились дети. Станок установили у Павловых во дворе. Завели трактор, закрутились колеса, забегал по направляющим нож. Василий взял в руки чурбак осины и медленно стал его опускать на нож. Из-под ножа брызнула первая партия лучинки, пахнущая свежим деревом, удивительно гладкая. Мужики ее брали в руки, рассматривали, а Василий опускал на нож все новые и новые чурбаки, которые ему подавал Мартыныч. За несколько минут выросла большая куча лучинки. Брод начал менять крыши. Работа это была большая. Нужно было, кроме лучинки, еще заготовить новую опалубку, на которую пилили длинные и ровные ольховые жерди. Оттесать их так, чтобы к ним можно было прибивать дранку. Снять старую солому и опалубку, а уж потом крыть крышу, ряд за рядом прибивая к опалубке лучинку. Одному крыть крышу лучинкой – несподручно и очень долго. Да и частые дожди, которые всегда в этой местности надоедают людям, делают эту работу аккордной. Значит, ее нужно делать сообща и быстро, раскрыв крышу дома. Мужчины собрались на толоку, помогая друг другу. Подростки и дети подавали лучинку на крышу, сортировали ее и оказывали взрослым разную другую помощь. После общей работы хозяйки накрывали стол и угощали всех работников обедом. Мужчины к этому угощению втихаря, где-нибудь в лесу, выгоняли самогон и им тоже угощали взрослых работников. Видимо, по этой причине в выходные на крышах становилось многолюднее, и деревенские крыши стали быстро менять свой цвет. Мужики, осмелев, все ближе и ближе к деревне стали переносить самодельный винозавод. В конце концов они его перенесли в ближайшие к деревне кусты, именуемые Гришкиными суками. Там четвертушки, поллитровки и литровочки наполнялись запрещенным зельем, затем переносились домой, а после толоки веселили мужиков. Так продолжалось до тех пор, пока о винозаводе в Гришкиных суках не прознал участковый инспектор. Милиционер Саша нагрянул в Гришкины суки неожиданно, преднамеренно оставив свой мотоцикл в соседней деревне, чтобы не спугнуть самогонщиков. Испуганные и смущенные мужики не знали, что им делать – ноги не слушались от страха. Сашка протянул стакан и сказал:

- А ну-ка, плесните.

Вася Егоров трясущимися руками налил ему полный до краев двухсотграммовый стакан. Сашка выпил, крякнул и сказал:

- Хороший гоните самогон. Но еще раз поймаю за этим делом – пеняйте на себя, сейчас на первый раз просто предупреждаю.

Он ногами разбил всю аппаратуру, бутылки и ушел. Ошалевшие мужики в растерянности вытирали холодный пот. Каждый из них сейчас был одной ногой в тюрьме. С этого раза массовое самогоноварение в деревне прекратилось. Самогон в небольших количествах гнали, чтобы не тратить деньги на дорогую водку, но тщательно замаскировавшись.

В один из выходных дней Зоревые, взяв с собой старшего сына, пошли в лес, чтобы напилить осины на лучинку. Подыскав подходящую осиновую делянку, Федор набрел на кучку растущих елей. Ели были как на подбор – одной толщины и довольно вислые. Он подсчитал их и позвал жену с сыном:

- Полина, Федя, идите сюда, я нашел много елей. Давайте спилим их и будем строить кухню. Лучинки мы всегда напилим – осины в лесу много. Нам нужно отделить комнату от кухни. А то как мать встает топить печь, чугунками гремит и спать уже никому не дает. Нас уже два мужика, думаю, осилим эту работу. Правда сын? – обратился отец к Феде.

Федя вначале засмущался, а потом, справившись со смущением, уверенно сказал:

- Давай, папа, пилить. Справимся.

Несколько выходных дней Зоревые ходили пилить лес для кухни. Мужчины пилили, Полина обрубала сучки и помогала, чем могла. Они подготовили лес к трелевке, и Федор, взяв свободного коня, вечерами ездил в лес и трелевал распиленные по размеру деревья для вывозки в деревню. Когда все подготовленные бревна были уже под окном у Зоревых, они наняли рубить кухню Николая Неелова. Иногда в свободное время ему помогал дядя Павел. Два опытных мастера небольшую кухню срубили до начала весенне-полевых работ. Поставили в течение лета ее на фундамент, сделали крышу, накрыли дом и кухню лучинкой. До начала морозов Неелов в новой кухне сложил русскую печь и остеклил окно. Для того, чтобы в доме было теплее, он сложил еще отопительные щиток, который топился из кухни, а основная его обогревающая часть находилась в комнате. До весны 1954 года кухня была полностью отделана, из комнаты убрана старая русская печь и Зоревые стали жить попросторнее.

Зима 1953/54 годов выдалась малоснежная. Жители деревни использовали благоприятные погодные условия, чтобы напилить осины на замену крыши. А кто эту работу уже закончил, пилил лес на различные пристройки или новое строительство. Работа это была тяжелая и требовала много сил и времени. Поэтому Полина и в эту зиму не заводила с людьми разговор об организации в деревне художественной самодеятельности. Вечера коллективного чтения у Зоревых по-прежнему продолжались: Федя Зоревой менял в колхозной библиотеке книги, дядя Павел читал вслух.

К весне 1954 года в деревне выросли срубы новых домов у Мироновых, Пашкиных, Петра Егорова, Анновичевых, Матушкиных. Улица в деревне покрылась толстым слоем щепок. Прав был Николай Неелов, когда говорил бродским мужикам, что придет время и они сами себесрубят новые дома. Все эти дома были срублены самими хозяевами. Только иногда требовался совет опытных плотников.

Глава 6

Перед весенне-полевой кампанией 1954 года в правление колхоза «Сталинский путь» приехал председатель райисполкома Горячев и представитель областного управления сельского хозяйства Иванов. Они собрали в клубе колхоза собрание актива и главных специалистов бригад. В своих выступлениях гости рассказали, что в сентябре 1953 года в Москве состоялся очередной Пленум ЦК КПСС, на котором были осуждены ошибки, допущенные в руководстве сельским хозяйством и в развитии этой важнейшей отрасли народного хозяйства. В подтверждение этих слов они привели некоторые примеры и назвали цифры из доклада на Пленуме ЦК:

- Производство зерна находится на дореволюционном уровне. Не уделяется внимание подготовке специалистов. Из 39 председателей колхозов только один имеет высшее образование, да и то не сельскохозяйственное. Цены на сельскохозяйственную продукцию не соответствуют затратам труда на ее производство. Так, центнер ржи приравнивается по своей стоимости к полутора квадратным метрам ситца, и девятистам граммам сахара, или пятистам граммам растительного масла. Неудовлетворительно используется техника, которой катастрофически не хватает, а та, которая есть, не соответствует затратам требованиям времени. Верховный совет СССР в связи с решением пленума ЦК КПСС принял постановление «О новом порядке исчисления сельскохозяйственного налога». В связи с этим постановлением денежный налог с каждого колхозного двора уменьшался в два раза. Повышались заготовительные цены на сельскохозяйственную продукцию. Упразднялась система обязательных государственных займов для сельских тружеников. Предстоит увеличение поставок новой техники в колхозы и совхозы, улучшится их финансирование. Все перечисленные недостатки непосредственно относились к колхозу «Сталинский путь». Только подготовкой специалистов занимались тут серьезно. От колхоза в различных учебных заведениях области уже учились несколько человек, в основном девушек. Через год молодые специалисты должны были прибывать на работу в свое хозяйство в новом качестве. Особенно люди обрадовались снижению налогов и ликвидации обязательных государственных займов, доводивших тружеников деревни до крайней нищеты. Появление в деревне финансово-налогового инспектора в синей шинели с блестящими пуговицами расценивалось жителями как появление кори или холеры. А он методично обходил все крестьянские дворы и заставлял людей за последние деньги покупать облигации и выплачивать налог. Никакие уговоры не принимались во внимание, неуплата расценивалась как саботаж. Поэтому люди отказывали себе во всем, но налоги платили. Они до сих пор ходили в военных шинелях и гимнастерках. Все дети бегали в черных штанах из «чертовой» кожи и босиком. Женщины ходили в грязных фуфайках зимой, а летом – в платьях из дешевого ситца, одной расцветки на весь район. Теперь у них появилась надежда: можно будет больше тратить на одежду, питание, приобретение инвентаря. На собрании были намечены неотложные меры, которые должны быть приняты в колхозе для увеличения производства сельскохозяйственной продукции в ответ на решения Пленума ЦК КПСС и постановление Верховного Совета СССР. По Бродской бригаде было принято решение начать выращивать помидоры и огурцы по технологии северного овощеводства под руководством Марии Петровой, только что закончившей курсы овощеводов в Новгороде.

Полина, придя вечером домой с совещания, рассказывала мужу и детям хорошие новости. Разговорившись семь стала мечтать о лучшей жизни и решать, кому и что они теперь смогут купить. Старший сын попросил купить ему гармонь. Он всегда, как завороженный, смотрел на игру бродского гармониста Васи Егорова и его гармонь-хромку, сверкающую перламутром. А играл Василий так, что ноги сами в пляс пускались. Путь к такому мастерству у него был долгий. В молодости он влюбился в красивую девушку Шуру Назарову. Она поставила ему условие – научиться играть на гармошке, только тогда она станет его женой. Сделать это Василию было нелегко, ибо на войне он потерял два пальца левой руки, а пальцы правой руки были ранением деформированы. Василий не стал унывать, купил гармонь и вечерами, уходя за деревню в гумно, упрямо совершенствовал свое мастерство, даже не замечая, что раненая рука становится более подвижной. В один из вечеров на молодежном гулянии он взял в руки гармонь и заиграл так, как до этого в деревне никто не играл. Шура сразу же подошла к нему, села рядом и весь вечер сидела с ним на скамейке, забыв о танцах. А счастливый Вася играл все новые и новые песни и танцы, не уставая. После гуляния Шура пошла к нему домой, а через несколько недель они поженились.

Колька во время обсуждения покупок для родителей и старшего брата молчал. Когда его спросили, что он хочет, ответил:

- Мне, мама, в этом году в школу.

Родители переглянулись. Это означало, что ему нужно очень много новых вещей: школьную форму, ботинки, книги, тетради и другие школьные принадлежности. Хорошо еще, что школа рядом – не нужно ни верхней одежды, ни особой обуви.

- Да, тебе, Коля, много что нужно купить, - сказала мать, - а денег, которые мы получаем на трудодни, вряд ли хватит. У меня есть одна идея, - продолжала она. – Давайте будем все вместе зарабатывать весной и летом деньги. Тогда мы сможем купить все, что спланировали и даже больше.

- Каким образом, Поля? – удивленно спросил Федор.

- Таким, каким зарабатывают их неработающие в колхозе инвалиды и пенсионеры. Будем подрабатывать на дарах природы и вторсырье. Перед пасхой можно поехать в Ленинград продавать вербу, навязав ее в пучке. Она в изобилии растет у развалин Некрасовской и Подгорской церквей. Там же растет сирень. Когда она зацветет, можно поехать продавать ее. С весны до середины лета можно драть ивовую кору и сдавать ее в заготконтору. Она, правда, принимается в сушеном виде, но это не страшно – за лето высохнет. Цена на нее хорошая – в сушеном виде двадцать копеек за килограмм. У отца летом много свободного времени. В ночном может кротов ловить. Их шкурки – по пятьдесят копеек у старьевщика купим специальные капканы. Федя с Колей – вы уже большие, нам во всех этих работах поможете. Да и сами можете ловить рыбу, собирать ягоды и грибы. У нас подрастает сад, посаженный несколько лет назад. Видимо, уже скоро начнет плодоносить – будем продавать яблоки и ягоды дачникам.

Посовещавшись Зоревые приняли «семейную экономическую программу» и договорились ее пока держать в тайне от соседей – «смоляне есть смоляне». Если узнают, инициативу перехватят, а так хоть начало каждой работы по этапам Зоревые смогут провести без конкурентов. Труднее всех, конечно, будет молчать самой словоохотливой Полине.

Перед Пасхой Зоревые, взяв сумку и сложив в нее мешки для вербы, под видом того, что пошли в деревню Речка навестить родственников, отправились в Некрасово к разрушенной церкви, где росли заросли вербы. Придя к церкви, увидели, что верба начала распускаться. Федор нагибал ветки, а Полина аккуратно их обламывала и складывала рядом в кучку. Когда Зоревые наломали достаточное количество веток, они стали сортировать и вязать пучки для продажи, чтобы не нести домой в мешках лишнюю тяжесть. Всю эту работу они закончили к позднему вечеру, сложили пучки в мешки и, согнувшись под тяжестью ноши, пошли по темноте домой, радуясь, что в темноте соседи не увидят их. Пока шли домой четыре километра, пришлось несколько раз отдыхать – свежая верба была тяжела. Дома вербу уложили в два фибровых коричневых чемодана и рано утром Федор отправился на станцию Передольская, чтобы оттуда ехать в Ленинград. На время его отсутствия Федора на конюшне заменяла Полина и дети ей помогали.

Деревня мучилась. Многие видели, что Полина на лошади провожала Федора на станцию. В телеге лежали два больших фибровых чемодана, никто не знал. И это «смолян» раздражало. Они понимали, что Федор поехал чем-то торговать, но чем? Не картошку же он повез в фибровых чемоданах!? Утром у колодца Полина соседкам как бы невзначай заметила, что Федор поехал в Ленинград навестить своих братьев.

Вербу Федор продал в Ленинграде на Сенном рынке в канун Пасхи. Торговля шла бойко, и к трем часам дня он освободился. Доход от продажи вербы был ошеломляющим: Зоревые выручили больше двух месячных зарплат. Только когда Зоревые провели такую же операцию с сиренью, соседи узнали, чем они занялись, и тут же последовали их примеру. В Некрасово и в Подгорье на глазах местных жителей менялся ландшафт. Бродские жители обламывали сирень и складывали ее в мешки. Это продолжалось до тех пор, пока их не прогнали местные жители, сами ранее не додумавшиеся до этого.

Выручив хорошие деньги, Зоревые купили всем высокие резиновые сапоги, чтобы было в чем ходить в весеннюю распутицу и драть ивовую кору, или, как ее называли местные жители, задубу. Полине купили кофточку, Федору – выходные брюки, остальные деньги потратили на мелкие, но необходимые в хозяйстве вещи. Еще удалось отложить деньги младшему сыну на школьную форму и принадлежности, а старшему – на гармонь.

С наступлением паводка в мае началось сокодвижение в деревьях. Можно было начинать драть задубу. Ива зарослями росла вдоль реки Кшевки, петлявшей вокруг всей деревни, особенно много ее было на болотах около Островских, Качаловых и Полины Мышенских хуторов. Зоревые решили сначала драть задубу в Мышанье, подальше от соседских глаз. Там ее было и проще сушить, потому что сохранился когда-то построенный Полиным отцом Василием сарай, который хорошо проветривался. Зоревые скрывались от соседей не потому, что корье было каким-то ценным материалом, который запрещено добывать. Наоборот, ива – такой кустарник, который ничего, кроме вреда, крестьянскому хозяйству не приносит. Правда, если он где-то на поле начал расти – пора подумать об осушении этого поля. Зоревые, как обычно, скрывали свой промысел потому, что как только «смоляне» узнают об их начинании, придется эту работу проводить в условиях жесткой конкуренции, несмотря на то, что ивы в этих местах, как и черемухи, растет великое множество и хватит ее не на одну весну интенсивной работы. Зоревые понимали, что задуба – не верба, ее в чемодан не спрячешь, и долго им свое занятие скрывать не удастся. Но все же, никому ничего не говоря, они по вечерам и в выходной день планомерно продолжали ходить в Мышанье и драть кору. Сперва соседи над ними подшучивали: «Что вы там – заново хутор восстанавливаете или грибы собираете?». Зоревые тоже, как могли, отшучивались, но все держали в тайне. Когда соседи поняли, что походы Зоревых в Мышанье приобрели системный характер, а значит, они там занимаются чем-то серьезным, они перестали гадать и отправились за ними в разведку. Увидев, что больше таиться нет смысла, Федор решил поменять тактику и ободрать ивовые кусты на берегу реки Кшевки у бродских бань и держать инициативу в своих руках. Когда забелели голые ивовые кусты на берегу реки у бань, а куча ивовых пуков начала стремительно расти, «Смола» поняла, что делали Зоревые в Мышанье, и все кинулись на доходный промысел. Благо пахать еще было рано – поля еще не освободились от излишней влаги талого снега, а больше в колхозе пока делать нечего. К этому времени у Зоревых в Мышанье подсыхало в хорошо проветриваемом помещении около двух телег ивового корья. С начала массового промысла задубы вид ландшафта вокруг деревни снова менялся на глазах. Зеленые ивовые кусты, окружавшие деревню по берегам речки, сперва становились белыми, а через некоторое время – красными. Черными им предстояло стать потом, когда начнутся дожди, чередующиеся с солнечной погодой. Затем они высохнут и будут годны только на топку чугунок, которые, как правило, топили именно засохшими ивовыми ветками, дававшими большое количество тепла. Драть задубу – работа интересная, но нелегкая: подрезав ножом кожуру у корня, ее нужно всю поднять вверх, а она обычно заворачивается чулком, то есть, сделать это нелегко. Нужна сила, и немалая. Так как эту работу выполняли, как правило, стоя в воде в резиновых сапогах, некоторые люди простужались, получали ревматизм и другие болезни. У Кольки Зоревого в паху начал созревать фурункул. У Феди фурункулез обложил всю нижнюю часть тела. Зоревые сперва детей лечили сами. У Федора фурункулез прошел, а когда Кольку показали врачу, он пришел в ужас и велел немедленно его доставить в ближайшую амбулаторию на операцию. Амбулатория, в которую не страшно было обратиться за помощью, находилась в деревне Торошковичи Лужского района Ленинградской области за восемь километров от деревни Брод. Чтобы отвезти Кольку туда на операцию, отец запряг коня в телегу, застелил ее сеном, покрыл сено одеялом, на него усадил Кольку, рядом села мать, и они втроем поехали в Торошковичи, а Федор-младший остался дома на хозяйстве. Это была первая Колькина поездка далеко за пределы деревни. Телега переваливалась по ухабам, разгоняя колесами лужи, утопая по ось в новгородской грязи, медленно ползла по разбитой суглинистой колее. Каждый ухаб отдавался болью в Колькином фурункуле, он хныкал, а мать его успокаивала, поглаживая по голове. Был хороший погожий день, но Кольке было не до этой красоты. Он лежал с закрытыми глазами и постанывал, а за деревней Ручьи, где дорога была хоть и грязная, но поровнее, он заснул и проспал до самой амбулатории. Врач к операции по вскрытию взбухшего фурункула приступил немедленно. Продезинфицировав вокруг фурункула кожу, он стал выкачивать шприцем гной. Покачивая головой, он говорил:

- Что вы, мать, сразу к нам не обратились? Я такой фурункул первый раз в своей жизни вижу – шесть стаканов дряни выкачал.

- Да его видно не было, Коля только несколько дней назад пожаловался.

- Правильно, - смирился врач, - он рос внутри – еще немного и прорвался бы. Получилось бы общее заражение крови. Вряд ли мы смогли бы помочь парню. А теперь нормально. Я ему сделал полную чистку, пластырь снимите через неделю. Если, мало ли какое осложнение, немедленно везите к нам. Это у него, видимо, от простуды крови. Сделайте ему лекарство – на спирту нужно настоять корни дедовника. Давайте пить по столовой ложке три раза в день. Это лучшее лекарство от фурункулеза.

Он позвал медсестру и сказал ей, чтобы выдала Зоревым двести граммов спирта для лекарства.

Получив спирт и попрощавшись, Зоревые отправились в обратный путь. Настроение у Кольки теперь уже было совсем другое. Все, что он видел вокруг себя, было ему интересно – он то и дело крутил головой и задавал вопросы родителям.

- Мама, что это за изба такая гладкая? – спросил он показывая на магазин, обшитый дранкой и оштукатуренный.

В Броду все дома были из бревен. Полина объяснила ему все, что он спрашивал, терпеливо и подробно. Когда телега поднялась на Торошковскую гору, Колька впервые увидел реку Лугу. Старшие ему о ней раньше рассказывали, но сам он ее видел впервые. По сравнению с Кшевкой это была большая река, извивающаяся по равнине, образую обширные заливные луга. В полукилометре от русла и слева высились крутые обрывы, обозначающие ее старое русло. По ним было видно, что когда-то река была действительно многоводной, судоходной, и соединяла Финский залив Петербург и Новгород. Еще перед самой войной по Луге ходил от города Луги до станции Передольская небольшой пассажирский катер, но во время войны реку чистить было некому, ее дно заилилось и судоходство прекратилось, видимо, навсегда. Жители близлежащих деревень утратили еще один путь, по которому они добирались до города, чтобы там продать выращенные овощи и другие продукты.

Напротив деревни Ручьи Колька увидел величественное для этой местности двухэтажное белое здание. Мать, уловив его взгляд, сказала:

— Это, Коля, школа, где учится наш Федя. Вырастешь, и ты будешь в ней учится. Это место зовется Некрасово. Когда-то здесь жил помещик по фамилии Некрасов.

На ручьевской горе отец показал ему немецкие подбитые танк и танкетку, стоявшие здесь с момента военных действий и до сих пор еще не убранные. Танк, как бы споткнувшись, уперся стволом в край большой воронки от разрыва снаряда, танкетка валялась на боку и была вся искорежена взрывом. В этой местности, где шли тяжелейшие бои за Ленинград, еще много валялось различной военной техники, снарядов и оружия. Да и земля у деревни Брод в некоторых местах перемешана с порохом так, что пацаны знают, в каком поле можно набрать порох столбиками черного цвета, на каком – столбиками желтого цвета, на каком – плитками. У старой заброшенной бродской кузницы за анновичевой избой в земле много патронов от французской винтовки. Их особенно ценили ребятишки, так как у этого патрона пуля была без рубашки из чистого свинца, которую они использовали на грузила для ловли рыбы на удочку.

Фурункул у Кольки заживал быстро, и через некоторое время мать сняла повязку, которой был забинтован пах. Вечером старший брат попросил разрешения с этого лета и Кольке ходить в компанию старших ребят, так как он осенью уже пойдет в школу. Родители, посовещавшись, разрешили Кольку брать с собой к старшим ребятам, но предупредили Федора, чтобы он сам попросил ребят принять его в их компанию и не учили Кольку плохому. Федор заверил родителей, что Кольку ничему плохому ребята не научат, так как все они ведут себя хорошо и ничего запретного не делают. Компания старших ребят деревни состояла из Саши Гурина, Вовы Матюшина, Толи Самсонова, Вовы Самсонова, Сашки Пинтешева, Вовы Терина, Мишки Прошина, Кольки Назарова, Вали Парфеева, Саши Парфеева, Вальки Пинтешева, Только Николькина. Девочки пока играли в своем кругу и мальчишки с ними не водились. Местом встречи ребячьей компании была старая, заброшенная бродская кузница, стоявшая на краю деревни за анновичевой избой. Федор вместе с Колькой радостно побежали к ребятам. Там уже несколько ребят играли в зубарики. Вовка Самсонов тащил зубами из земли забитый туда клин. Все остальные его подбадривали:

- Давай, давай! Поешь земельки, может вытащишь.

Это было наказанием проигравшему – тащить из земли клин, вбитый туда ручкой ножа. Каждый игрок ударял ручкой ножа по клину столько раз, сколько раз у него нож, брошенный с колена, втыкался острием в землю. Так как клин был размером около десять сантиметров, игроков всегда много, да и ловкости у ребят хватало, то и проигравшему всегда приходилось клин зубами доставать из земли. Отсюда и название игры «зубарики». Увидев Федора с Колькой, ребята настороженно встали, а старший в компании Колька Назаров спросил:

- Федя, ты зачем его-то с собой привел?

Федор, подталкивая Колю вперед себя, сказал:

- Он в этом году в школу пойдет – значит, не маленький. Ну сколько я с ним, ребята, буду сидеть в заулке? Пусть будет с нами.

- А ябедничать взрослым не будешь? – спросил Назарыч.

- Возьмите, ребята, к себе. Ябедничать не буду, - ответил Колька.

- Не-е-т, - растягивая слово, сказал Валька Парфеев, - одного твоего заверения мало. Выдашь ты нас. Вот давай с нами покури – тогда ты нас не выдашь, самому попадет за курево.

На том компания и порешила. Назарыч достал большой окурок козьей ножки из самосада, прикурил его, несколько раз с удовольствием затянулся, а затем протянул Кольке.

- На, покури, тезка.

Колька взял окурок в рот и потянул в себя дым, как это делал Назарыч. Дыхание у него перехватило, он задыхался, из глаз потекли слезы, он не мог ничего сказать и думал, что потеряет сознание. Ребята, стоявшие вокруг испытуемого на верность, смеялись:

- Ха-ха-ха, ну и куряка. Чем так курить, лучше совсем табак не портить.

- Зато он теперь тоже с нами курил, - довольно заметил Парфеич, автор испытания, - теперь он нас не выдаст.

Спазм горла у Кольки постепенно прошел, он стал нормально дышать, вытер выступившие слезы и спросил:

- И как только вы такую гадость курите с таким удовольствием?

Ребята снова засмеялись. Окурок уже шел по кругу и жег пальцы Вальке Пиштенову, курившему его последним. Так как окурки – «чинарики» были у пацанов на вес золота, то Кольку больше ребята курить не заставляли. Сам он тоже не стремился. Остальные ребята все курили, а перед тем, как идти домой – сигаретный запах чем-нибудь заедали. Колька в ребячьей компании стал своим. Уважая Федора, ребята спокойно приняли и его брата, и никогда его не обижали. Колька платил товарищам преданностью и не жаловался взрослым на кого-либо из ребят. Встречающиеся трудности при различных играх и путешествиях по округе он переносил спокойно, с упорством преодолевая их без нытья, несмотря на то что он был самым маленьким среди ребят. Это закаляло его характер, тело становилось выносливым и сильным.

Все ребята летом помогали конюху – отцу Феди и Кольки. Эта подработка являлась существенным подспорьем для каждого мальчишки. На бродской ферме уже стояло более тридцати коней и много молодняка. У деревни такой табун пасти было негде – кругом пахотные земли. На ночь коней нужно было гонять в ночное в чуглевский лес за четыре километра от деревни, а утром, к началу рабочего дня пригонять обратно. Одному конюху столько лошадей в связке нельзя, а гонять вообще опасно, так как еще везде валялись снаряды, и кони могли подорваться. Их в ночное можно было доставлять только по одному или в маленьких связках – по два-три коня. Выход Федор нашел – на лето к этой работе привлекались ребятишки. Правление колхоза с его предложением согласилось, а детям на привод коней начислялись трудодни, по которым они получали, как и все колхозники, заработанную продукцию и немного денег. Ну а кто из мальчишек откажется прокатиться верхом четыре километра? Они делали это с удовольствием. В чуглевском лесу нашли поляну, где не было снарядов. На опушке Федор с ребятами построили шалаш такого размера, чтобы в него все могли уместиться на ночевку или укрыться от дождя. В него наносили сухого сена, в углу соорудили небольшой стол, перед шалашом сделали кострище, чтобы согреваться и отпугивать волков. В костре ребята готовили свое любимое лакомство – печеную картошку. Отправляясь в ночное в семь часов вечера, возвращались в деревню к шести утра.

За обедом отец, как бы, между прочим, сказал:

- Коля, если ты теперь со всеми деревенскими ребятами наравне, вечером поедешь с нами в ночное. Пока со мной на Цыгане, а когда научишься, будешь ездить на своем Мячике. Он уже вырос, зимой обкатаем его на снегу – будет работать, как все кони. Учиться будешь на Майке – она старая, ходит тихо, да и норов у нее спокойный. У всех ребят свои кони, они только своих коней водят в ночное, привыкли к ним. Вот и ты будешь набирать себе свою связку коней постепенно.

- Папа, а мама пустит меня с вами? – спросил Коля.

- Придет из канцелярии – спросим ее. Но я думаю, она против не будет – раз ты с ребятами наравне, значит, должен и работать наравне со всеми. Иди помоги старшему брату полоть грядки. Вместе быстрее сделаете дневную норму и готовьтесь в ночное.

Колька не мог дождаться вечера, добросовестно помогая Федору полоть грядки. Федор тоже был рад помощнику и подбадривал его:

- Молодец, Коля! Раньше сделаем дневную норму, успеем до ночного еще к ребятам сбегать к кузнице.

Вечером пришла Полина. Конечно, она согласилась отпустить всех своих мужчин в ночное, но просила одного Колю на лошадь не сажать.

К семи часам вечера все ребята и Федор собрались у конюшни. Обуздали коней, связали из в связки. У Федора за плечами было одноствольное ружье, впереди себя он посадил Кольку, чтобы придержать его одной рукой. Они с Колькой на Цыгане впереди, остальные ребята в строю за ними. Ребятишки подшучивали друг над другом, похваливали своих коней. Так чинно ехали до конца Лешиковщины – поля, которое располагалось сразу за деревней. Дальше повернули на мощеную чуглевскую дорогу, и деревня скрылась из вида. Саша Гурин спросил:

- Дядя Федя, ну а теперь можно в галоп?

- Можно. Только смотрите – осторожно. Ты, как всегда, старший. Приготовьте костер, стреножьте коней и ждите нас. Печь картошку будем вместе.

Федор свернул с дороги в сторону, и вся ребячья ватага с гиканьем и свистом понеслась по дороге. Ребят как подменили: их лица светились такой радостью и удалью, что Коле стало завидно. Заметив это, отец его успокоил:

- Не переживай. Чтобы так ездить на коне без седла, нужно целое лето тренироваться. Будешь и ты так ездить через год. А сейчас сиди спокойно со мной на коне и учись держаться на нем. Когда приедем в Чуглево, увидишь, что будет, - отец засмеялся.

Колька с радостью представил, как он на Мячике скачет галопом среди ребят. Цыган все время порывался тоже пуститься в галоп за свои табуном, громко ржал и оскаливал зубы. Федор его успокаивал и придерживал, натягивая поводья.

К их приезду кони уже были стреножены и спокойно щипали на поляне траву. Уже горел большой костер. В кучке лежала картошка и другие съестные припасы – хлеб, соленые огурцы, яйца, молоко. Мальчики, как показалось Кольке, довольные своей ездой и удалью, смеялись и весело смотрели на них с отцом. Федор остановил Цыгана у костра, кони приветливо заржали, увидев своего вожака, он им ответил тем же.

- Саша, прими Колю, - позвал отец Гурина.

Саша Гурин протянул Кольке руки, он об их оперся и оказался на земле. Коля хотел шагнуть по направлению к костру, но не мог и шага сделать – ягодицы пронзила адская боль. Он растопырил ноги и смешно поковылял в шалаш. Ребята хохотали, держась за животы. Только теперь Колька понял, что имел в виду отец, когда говорил ему, что ему еще нужно научиться держаться на коне. По дороге до Чуглево он незаметно сбил себе до крови заднее место. Колька лег на сено, на глаза навернулись слезы, но плакать при всех было нельзя, и он крепко сжал зубы.

— Это мы, Коля, все проходили. Не переживай, до свадьбы заживет, - успокаивал его подошедший старший брат, - без этого на коне ездить не научишься. Через несколько дней заживет и опять захочется на коня. А потом привыкнешь и не будешь сбивать заднее место. Видел, как мы скачем? – спросил Федя.

- Видел. Здорово! Только когда я так смогу?

Пока все готовили ужин, пекли картошку, Кольке стало легче, резкая боль утихла, и он осмотрелся вокруг. Кони паслись на широкой красивой поляне, поросшей клевером и тимофеевкой. От клевера и сена, лежавшего в шалаше, исходил приятный запах, успокаивающий и терпкий. По поляне кучками росли красивые развесистые березы. Часть поляны уже была скошена, и сено лежало в кучах готовое к стогованию. Это сено отец заготавливал на зиму для лошадей и для своей коровы.

Ужинать все сели кружком у костра. Ребята постарше вытаскивали из костра черные спекшиеся картофелины и, перебрасывая их с руки на руку, передавали ее младшим и Федору. Колька разломил картофелину, поданную ему Сашкой Гуриным. Она жгла пальцы, но от нее шел вкусный запах. Дымящуюся, он положил ее в рот и запил молоком. Это было блаженство! Такой вкусной картошки он никогда не ел! Ребята, увлеченные едой, примолкли, только слышалось довольное причмокивание. Насытившись, все развалились на сене. Федор пошел посмотреть коней и обстановку вокруг поляны. Увидев его, приветственно заржал Цыган, гулявший по поляне бок обок с молодой кобылкой Звездочкой. По краю поляны Федор осматривал прилегающие кусты, ища только ему одному известные приметы. На низком вересковом кусте он заметил серый клок шерсти, взял его в руки и стал рассматривать. Сомнений не было – это была шерсть старого матерого волка. Вчера при осмотре кустов Федор ее не видел. Значит, стая волков побывала здесь утром или днем. Ничего не сказав ребятишкам, чтобы не беспокоить их, Федор подошел к шалашу и сказал Назарычу:

- Коля, приготовь мишени из газеты, сейчас постреляем из ружья, потренируемся.

Все ребятишки повскакивали и бросились готовить мишени. Они цепляли куски газеты на кусты, мерили шагами расстояние до мишени, определяя его в пятьдесят шагов, не подозревая, что таким образом Федор решил отпугнуть от коней хищников. Пострелять хотелось каждому, но Федор разрешил стрелять только старшим ребятам, притом сам страховал стреляющего, находясь у него за спиной. После всех и сам выстрелил несколько раз. Отстреляв половину патронов, разрядив ружье и убрав патронташ, пошли смотреть попадания в мишень. Патроны были заряжены картечью и газеты были испещрены пробоинами. Патроны, заряженные пулями, Федор приберег на случай, если все же волки придут. Но по опыту он знал, что после такой стрельбы, чуя запах пороха, волки побоятся напасть на табун.

Солнце уже село за лес. Над травой стала появляться чуть заметная дымка, которая через пару часов превратится в густую мокрую росу. Кони спокойно на поляне пощипывали траву и отдыхали от тяжелого трудового дня, иногда тяжело, почти по-человечески вздыхая. Только молодые необъезженные кони резвились друг перед другом. Ребятишки тоже почувствовали дневную усталость и улеглись на сене, готовые заснуть в любую минуту. Федор со старшими ребятами наломали сушняка, чтобы хватило на ночь поддерживать огонь в костре и тоже пришли в шалаш, когда все собрались, Валя Пинтешов обратился к Федору:

- Дядя Федя, расскажи что-нибудь интересное.

В ночное это было традицией – на сон грядущий Федор им всегда рассказывал пару сказок, которых знал великое множество, или несколько историй из жизни. Под его рассказ ребята один за другим засыпали, погружаясь в крепкий ребячий сон, а он караулил их и табун, поддерживая в костре огонь. Днем Федор спал дома до обеда, а потом работал на конюшне.

Да я уже, ребята, вам все сказки и истории пересказал, - ответил Федор, - ну, впрочем, одна еще есть, - смеясь сказал он. – В некотором царстве, некотором государстве жил-был царь. У царя был сад, в саду был пруд, в пруду был рак. А кто слушал – тот дурак.

Ребятишки засмеялись, довольные шуткой.

- Давайте, ребята, спать, - сказал Федор.

Ребятишки покорно затихли, а через некоторое время послышалось их спокойное посапывание.

Ночь прошла спокойно. В июне ночей почти и нет. Где-то на полчаса сгущаются сумерки и появляется в воздухе дымка, но все равно сохраняется почти полная видимость. Это бродские белые ночи. Только соловьи соревнуются по всей округе, да изредка где-то ухнет филин, а ему откликнется в болоте выпь. Кони, наевшись, сгрудились в кучи и стоя дремали, закрыв глаза и иногда похрапывая. Тишина в ранее утро стоит такая, что слышно, как в Броду за четыре километра запели петухи, а доярки на ферме гремя подойниками, готовясь доить коров. Значит, время около шести часов утра, пора будить ребят и собираться в обратный путь. Федор вошел в шалаш. Мальчишки лежали, раскинувшись на сене, ему было жаль их будить, но работа есть работа. Он по-военному крикнул:

- Подъем!

Мальчишки вскочили, - надо было вовремя доставить коней в деревню на работу, протирали глаза, толкаясь, миролюбиво ворчали друг на друга, собираясь в обратный путь. В половине седьмого утра конный строй чинно вступил в деревню. Минут через пятнадцать кони, напившись, заняли свои стойла, ожидая, когда за ними придут колхозники. Ребятишки, спрятав свои узлы в конюшне, попрощавшись с Зоревыми, пошли по домам завтракать и спать до обеда, договорившись после обеда встретится у старой кузни.

Отправились отдыхать и Зоревые. Мать уже ушла на работу, выгнав в поле Веселку, оставив им бидон свежего молока, чугунок сваренных ею рано утром кислых щей да свежеиспеченный каравай пахучего вкусного хлеба.

Глава 7

Весной и в начале лета бригада бродских плотников под руководством дяди Павла, наряду со строительством ранее начатых объектов животноводческого назначения, рубила рассадники для выращивания рассады помидоров и огурцов по методу северного овощеводства. Председатель колхоза поставил задачу закончить эту работу до сенокоса, который начинался после праздника Тихвинской иконы Божьей матери. Этот праздник отмечался 8 июля и праздновался два дня.

Рассадники представляли из себя срубы из осиновых бревен, поставленные на землю под углом тридцать градусов в сторону солнца, так, чтобы оно как можно раньше начинало попадать внутрь рассадника. Высота рассадников была около восьмидесяти сантиметров, ширина около одного метра и длина – произвольная, в зависимости от того, сколько рассады необходимо посадить. Наверху каждого рассадника были установлены двойные остекленные рамы, открывающиеся на дверных завесах. Дело это было новое, и, конечно, у плотников поочередно перебывала вся деревня, чтобы полюбопытствовать, что же это такое – рассадники? Особенно доставалось всегда присутствующей здесь Маше Петровой – бригадиру овощеводов, начавшей такое сложное дело. Она была очень молода и, по мнению старейшин не соответствовала своей должности по возрасту. Старики посмеивались над ней:

- Не растет у нас, Маша, помидор и никогда не рос. Смотри, посадишь помидор, а вырастет капуста или картошка.

А Маша упрямо занималась своим делом и отвечала им:

— Это он раньше не рос. А теперь расти будет. На следующий год весной увидите.

Но основной секрет – как достичь того, чтобы помидор созрел в этой местности, она не выдавала. Как только не пытались старики у нее это выведать! На все вопросы она отвечала уклончиво, давая понять, что, когда придет время, все узнают, а пока еще рано. Сейчас самое главное, говорила она, успеть до сенокоса сделать рассадники, установить их на свои места, чтобы за лето они успели высохнуть. Осенью нужно подготовить поле, а следующей осенью Маша обещала угощать всех помидорами.

- Ну-ну, - в усы усмехались старики, - посмотрим, что из этого получится.

Самым пристальным вниманием пользовались рассадник, как и любое новое начинание в деревне, у Алексея Егорова, который проводил здесь все свободное время, выкуривая при этом половину кисета самосада. Алексей был троюродным дядей Полины и жил по соседству напротив. Это был интересный самобытный старик. Уже в преклонном возрасте он добровольцем ушел на фронт воевать против немецких захватчиков. Всю войну с начала и до конца прошел в действующей армии и вернулся домой живой и не озлобленный. Под окном своего дома он сделал скамейку и подолгу просиживал на ней, наблюдая деревенскую жизнь. Чувствовалось, что у Алексея что-то сильно болит внутри, но открыто на состояние своего здоровья он никому не жаловался. У его дома росли несколько тополей, посаженные им в довоенное время, сохранились они и во время войны. Весной он сделал и прикрепил на каждый тополь по два скворечника. Сперва в них заселились воробьи, а потом прилетевшие скворцы, постепенно отвоевывали их у воробьев, точно зная, что скворечники Алексей сделал для них. А он, сидя на скамеечке, наблюдал птичьи баталии, ругал воробьев и радовался, когда скворец попадал в скворечник. Скворцы благодарили его чудесными трелями, озорными посвистами, которым он радовался, как ребенок и призывал соседей послушать эти песни:

- Вы только послушайте! Какую песнь выводит, шельмец! Точно соловей, - довольно говорил Алексей, нахваливая своих скворцов.

Алексей Егоров по возрасту и по состоянию здоровья не мог работать в колхозе, но всегда помогал колхозникам в сенокос убирать сено. У дома посадил большой сад. Среди бродских ребятишек особенно славились яблоки «красный аркат» - яблони, как нарочно, были посажены у самого забора. В саду устроил пасеку из десяти ульев. Когда приходила пора медосбора, он устанавливал медогонку, нарезал полное блюдо медовых сот и приглашал в гости бродскую ребятню. Угощал он их со счастливыми глазами и в шутку подтрунивал:

- Ну что, мед вкуснее моего арката?

Ребятишки, не избалованные таким лакомством, вволю отъедались медом и стыдливо прятали глаза при упоминании о сладких красных яблоках.

Провожая их, наставлял:

- Когда в следующий раз буду приглашать на мед, приходите со своим хлебом, без хлеба много меда не съешь, - смеялся им вслед добро и ласково.

Только после этого у него начинала жужжать медогонка и шла основная гонка меда.

Он готовил много ольховых дров, распиливая их не кое-как, а на поленья одной длины по мерке. Затем во дворе выкладывал аккуратные поленницы дров. В одну из зим стал замечать, что по ночам у него из поленницы пропадают дрова. Дед Леша, сделав в поленьях пазы, начинил верхний ряд дров небольшим количеством взрывчатки. А утром у соседки Нюши Онушкиной из русской печи с грохотом вскочили чугунки со щами и картошкой. На взрыв сбежались соседи. Пришел и Алексей. Все спрашивали:

- Что случилось? Отчего такой грохот, хотя печка цела?

Нюша отвечала, что не знает, что чугунки ни с того, ни с сего вдруг с грохотом выскочили из печи, а сама, покраснев, умоляюще смотрела на Алексея. Он засмеялся, а потом серьезно сказал соседям:

— Это иногда бывает. Видимо много сажи скопилось в дымоходе, вот она и взорвалась.

Несмотря на плохое здоровье, Алексей нещадно курил самосад. Выращивал он это зелье на своем огороде. Когда табак созревал, он его сушил, а потом, сидя под окном на скамеечке, рубил его в специальной ступке. Процесс рубки продолжался до тех пор, пока он сам не начинал чихать. Когда начинал чихать, то довольно говорил:

- Все. Табак готов. Теперь мне на зиму хватит.

Табак у него был крепкий и курить его в деревне мог только еще один человек – Михаил Миронов, тоже заядлый курильщик. Он всегда по достоинству оценивал табак Алексея. Для остальных мужиков такой табак был крепким, и они курили папиросы, докуривая их, к сожалению, бродских ребятишек, до самого мундштука. Дед Леша и был для них основным поставщиком хороших, больших чинариков, которые они курили тайком.

Жена Алексея Мария была трудолюбивой порядочной женщиной, родившей троих детей. Не любила она пустой болтовни. Двое их сыновей жили отдельно со своими семьями, а последняя, очень поздняя их дочь Нюша оставалась связующим звеном их семьи. Она была покладиста, аккуратна и красива. Алексей любил ее и баловал, как любимое дитя. Когда Зоревые построили кухню, дед Леша стал приходить к Полине и Федору побеседовать. Эти беседы начинались в пять часов утра и заканчивались после того, как печь Полиной была вытоплена, все приготовлено, и пора было завтракать перед работой. Алексей на протяжении всего разговора не выпускал изо рта свою цигарку. Тут уж словоохотливые дядюшка и племянница «перемывали» кости не только соседям, но и всей округе, обсуждая последние новости, принесенные Полиной из правления колхоза. Правда, делалось это не по злобе, а просто для разговора. Колька Зоревой знал: если из кухни по утрам не доносится глухой голос деда Леши, значит, ему сегодня сильно не здоровится. В другие дни он приходил на утренние беседы, как на дежурство.

Приближалась Тихвинская – главный праздник жителей Брода. В Броду праздновали два больших праздника: 8 июля – Тихвинскую, 7 ноября – Дмитрия, совпадающего с днем Великой Октябрьской социалистической революции. Эти праздники праздновались в деревне еще до первой мировой войны и были заветными. В то время в Броду по неизвестной причине падеж скота. Тогда еще никакой ветеринарной службы в этой местности не было. Когда в деревне осталось несколько коров, люди пригласили священника, который привез с собой из Тихвина икону Божьей матери. Вся деревня собралась на прогоне, по которому на пастьбу гоняли скот, на общую молитву. Священник и деревенские люди молились перед иконой несколько часов. Падеж скота прекратился, а люди дали завет следующим поколениям праздновать восьмое июля как праздник Тихвинской иконы Божьей матери и приглашать в деревню священника. Со временем упоминание иконы как-то ушло и сохранилось только название праздника, а люди стали праздновать Тихвинскую только как пивной праздник. Такие заветные праздники, но по другим поводам, были и в других окрестных деревнях. Сроки праздников были различные, как будто кто-то распределил так, чтобы люди могли раз в три месяца, а то и чаще, отдохнуть от повседневных забот, повидаться с родственниками, навестить их. С празднованием Дмитрия проблем не было – он совпадал с государственным праздником и праздновался в то время, когда все крестьянские работы были уже закончены. Праздновать Тихвинскую было сложнее – середина лета, сенокос. К тому же, праздновали два дня. До 1953 года праздновали по вечерам, если праздник приходился не на выходной день. В 1954 году жители деревни, не сговариваясь, решили праздновать Тихвинскую с прежним размахом. Родственники и друзья, жившие в окрестных деревнях и городах, тоже заранее сообщили, что собираются в Брод на празднование Тихвинской.

За две недели до праздника Федор с Полиной поехали в город Лугу на рейсовом автобусе «Луга - Торошковичи», который пустили только в этом году, чтобы купить для праздника кое-что себе и детям, да и продуктов для праздничного стола. Дети на хозяйстве остались одни. К вечеру родители вернулись домой с огромными рюкзаками. Коля с Федей не могли дождаться, когда развяжут рюкзаки и достанут покупки. Кроме рюкзаков, Федор внес еще в дом картонный ящик, замотанный веревкой, и, переглянувшись с матерью, поставил его в угол. Из рюкзаков достали несколько батонов белого хлеба, мешочек муки высшего сорта и дрожжи для пирогов, макароны, сахар, изюм, немного колбасы, две бутылки водки, лимонад, несколько килограммов соленой трески. Всем членам семьи родители купили по обновке: детям – по костюмчику, состоявшему из коротких черных штанишек и белой рубашки, отцу – новую рубашку, матери блузку и юбку.

- А еще мы купили, - заговорщически сказала мать, - что бы вы думали? – и вопросительно посмотрела на детей.

- Мы купили баян. Не гармонь, как просил Федя, а настоящий баян, - отец достал из коробки сверкающий перламутром зеленого и белого цвета бая и подал старшему сыну. Мальчики в деревне видели только гармонь у бродских гармонистов. Этот же инструмент был намного больше, с большим количеством кнопок. Мать рассказала, как к ним в Луге подошел незнакомый человек и предложил купить почти новый баян, только без футляра. Они не знали, что делать, а он достал его из коробки и так красиво заиграл, что они решились на эту покупку, тем более что денег за него он запросил столько же, сколько стоит новая гармонь. Но баян – не гармонь, а намного лучше. На гармошке старший сын Зоревых уже играл, значит, научится играть и на баяне, - решила мать.

Федя сел на табурет, взял на колени баян, надел на плечи ремни и стал играть так, как раньше играл на гармошке. Но он извлекал из баяна какие-то хоть и красивые, но несуразные звуки. Тогда он начал по-разному ставить пальцы на клавиши и, наконец, нашел определенную последовательность извлечения звуков. Колька тоже попросил подержать баян. Когда отец поставил ему баян на колени, инструмент закрыл половину лица. Все засмеялись, но Коля решил, что тоже научится играть на этом инструменте.

Весть о том, что Зоревые купили баян, в тот же вечер обошла всю деревню. Соседи стали приходить к Зоревым, чтобы взять в долг – кто соли, которая вдруг кончилась, кто спичек, кто керосина, но все, конечно хотели увидеть покупку. Пришел и гармонист Василий – он помог Феде разобраться в клавиатуре. Юные Зоревые постепенно, по очереди, стали осваивать новый музыкальный инструмент. Через неделю Федор уже сносно играл на нем несколько вальсов, танго и фокстротов. За ним следовал и Коля, повторяя его успехи. Этому была несказанно рада бродская молодежь, среди которой не было ни одного гармониста, не говоря уже о баянистах. Когда Коля освоил баян настолько, что смог сам подбирать музыку, он стал играть свои любимые мелодии. Они у нег очень хорошо получались, только не давался ему местный наигрыш, под который парни пели мужские частушки, чаще всего с озорным содержанием. Зато у Феди это наигрыш получился сразу, чем он снискал уважение молодежи не только Брода, но и окрестных деревень. Тем самым Федор становился перспективным парнем для местных девушек, ибо русские народные песни, на которых они воспитывались, делали любовные отношения с гармонистами и баянистами романтичными. Подражая брату, Колька быстрее совершенствовал свое мастерство. А потом вдруг понял, что, играя для других, сам баянист остается как бы в стороне от общего веселья. Сделав такое открытие, он стал меньше времени уделять игре на баяне.

За несколько дней до праздника деревня начала готовится к приему гостей. Люди подметали заулки, выносили из деревни мусор. На речке женщины и дети драили песком самовары, противни для выпечки пирогов, чугунки и другую кухонную утварь. Полина тоже дала детям задание отдраить на речке песком самовар и противни. Федя и коля делали эту работу с удовольствием, так как им очень хотелось праздника, а эта работа его приближала. В канун Тихвинской Полина, наряду с постоянной выпечкой домашнего хлеба, растворила в подойнике тесто для пирогов и приготовила для них начинку из пареного мака с изюмом, из творога и из тушеной капуты. К вечеру отец достал из печи большой чугун и поставил его на стол.

- Федя, Коля, идите сюда, будем холодец разбирать.

Это праздничное блюдо у Зоревых было любимым, но готовилось редко. Отец открыл крышку чугунка, по дому пошел вкусных запах распаренного мяса и костей. Дети с радостью подсели к столу, сообразив, что здесь им будет чем поживиться. Отец доставал из чугунка кости, отделял от них основную часть мяса, остальное отдавал детям. Они обсасывали их, выбивая на ложку мозги и с удовольствием поглощая их. Когда отец мелко нарезал чеснок и добавил его в чугунок с горячим холодцом, запах стал еще вкуснее. Затем холодец разлили по тарелкам, вынесли на холод в кладовку, чтобы застыл. Под вечер все сообща убрали дом, мать надраила гверздой деревянные полы так, что они заблестели, и вымыла их теплым щелоком. На окна повесила чистые занавески. Высохший пол застелили только что сотканными Самсонихой новыми половиками. В доме воцарилась праздничная атмосфера. Когда мать попросила старшего сына принести из кладовки соленую треску, чтобы ее немного вымочить перед тем, как тушить, Федя вдруг так покраснел, что не заметить было невозможно. Мать, заподозрив что-то неладное, сама бросилась в кладовку. Оттуда раздался вздох облегчения. Мать вошла, неся на противне рыбу. У трески были отрезаны все плавники и от каждой трещины было понемногу отрезано мяса, так что торцы были белыми. Федор, предупреждая взбучку, взмолился:

- Мама, не ругайся, я ее только немного подровнял.

Все засмеялись, а у Полины выступили слезы. Она строго сказала:

- Смотри, чтобы это было в последний раз. Никогда не бери чужого без спросу, иначе испортишь себе жизнь. Коля, это и тебя касается, - уточнила мать.

Этот урок Коля запомнил и всегда следовал ему.

Вечером отец принес из сарая в дом пустые бутылки, с сеновала – огромную бутыль синего цвета с самогоном, именуемую четвертью, и, плотно завесив окна одеялами, начал его разливать по бутылкам. Дом наполнился неприятным запахом, и Колька подумал: «Зачем взрослые пьют такой невкусный напиток?» Спросить у отца он не осмелился, но сам про себя решил, что уж он-то его точно пить не будет. Ложась спать, подумал: «Скорее бы утро – мать наготовит много вкусной еды. Придут гости, в доме будет праздник и веселье». На спинке кровати висели его и Федины отглаженные черные штанишки на лямках и белые рубашки, которые они наденут перед тем, как придут гости.

Утром Коля проснулся раньше обычного, вместе с матерью, когда она встала топить печь. Он подумал, что сейчас, значит, еще только пять часов утра, рано очень, но сон уже к нему не шел, и он, лежа в кровати, прислушивался к звукам, доносившимся из кухни. Мать попросила отца, чтобы принес свежей воды из колодца перед тем, как идти на конюшню поить и кормить лошадей. Отец загремел в сенях ведрами, а мать открыла заслонку в печке, нащипала ножом лучины и подложила ее под дрова, которые она складывала в печь с вечера, чтобы они подсохли. Затем чиркнула спичкой и зажгла лучину. Через некоторое время послышалось потрескивание – значит, дрова загорелись, а еще через несколько минут до Кольки стал доноситься спокойный ровный гул – это горели все сильнее и сильнее дрова в печи. Мать ухватами ставила в печь чугунки – слышалось, как по ошостику и поду печи катается каток. Потом послышалось пошлепывание по чему-то мокрому – мать начала замешивать тесто для пирогов. Отец принес домой воды и пошел еще раз к колодцу, чтобы напоить домашний скот. На улице стало уже светло, и мать задула керосиновую лампу, горевшую на кухне. Примерно через час до Кольки стали доноситься запахи праздничной еды. Отец, сделав работу по дому, пришел к матери на кухню, и они еще раз обсудили праздничное меню. Оно состояло из тушеной картошки с мясом, холодца, тушеной трески в томатном соусе, макарон с изюмом и сахаром, компота из сухофруктов, лимонада, водки и самогона. Ну и, конечно, пирогов нескольких сортов с разными начинками: с маком, творогом, капустой, яблочным повидлом, рыбой. Пирогов пекли столько, что еще хватило всем гостям дать с собой домой для угощения не пришедших родственников. В деревне из одного хозяйства невозможно уйти всем в гости на два дня, кто-то должен обязательно остаться дома, чтобы ухаживать за скотиной.

Когда дети встретили родственников из Речки, Коля сразу договорился с бабушкой, что она ляжет спать с ним, как и раньше, на печке. Федя сказал, что он будут спать на сеновале, так как ему хочется подольше побыть на гулянии, где будут танцы. К Зоревым пришли в гости двоюродные братья Полины – Иван и Алексей с семьями, сестра Катя из деревни Заупора, подруги Аня и Надя с мужьями. В комнате уже стоял большой накрытый стол, все чинно сидели и беседовали, дожидаясь священника из Торошковской церкви, отца Василия. Он должен по традиции прочитать молитву, все должны помолиться, затем освятить еду и питье. После этого можно было садиться за праздничный стол. К Зоревым отец Василий пришел в час дня, прочитал несколько молитв, освятил еду и питье. Молились женщины и дети, мужчины смиренно стояли, опустив головы. Федор как глава семьи поблагодарил за отслуженный в доме молебен, при этом поцеловав священнику руку, а тот благословил его. Федор передал ему в подарок десяток яиц, которые принял служка. Священник ушел, отказавшись сесть за стол, ибо, как он сказал, его ждут и в других семьях.

Полина пригласила всех за стол. Гости садились за стол шумно и с большим удовольствием, не скрывая этого. С края стола сели Полина с Федором и дети. Если раньше Зоревые, да и в других семьях также, ели все из одной большой чашки, то теперь для каждого стояла отдельная маленькая тарелка с вилками и ложками, в которые накладывали еду из больших чашек, которые подносила Полина. Посреди стола отец поставил большую бутылку торговой водки с зеленой этикеткой, а сам гостям и себе наливал водку из другой бутылки, которая стояла под столом. По запаху Коля понял, что это самогон. Детям налили лимонада и компота, наложив в тарелки много всякой вкусной еды.

В этот момент деревня как вымерла. Во всех домах люди сидели за столами, ели, пили, вели беседы. Многие из гостей Зоревых увиделись впервые на празднике после войны. Поэтому основной темой разговора был очередной рассказ о том, как рассказчик пережил войну, и какие трудности выпали на его долю. Мужчины, разгоряченные спиртным, шумно рассказывали, как они браво воевали – мол, если бы не его участие в военных действиях, то война наверняка была бы проиграна.

К вечеру люди кучками стали собираться на улице, но гармонь еще не играла, и гуляние еще не началось. Кто-то шел проведать друзей, кто-то беседовал, встретив старого знакомого. Мужики курили, собравшись у деда Леши под окном. И там тоже шли разговоры о военном времени. На праздник в деревню из Ленинграда приехал фотограф с женой. Он был инвалидом войны, без ног, на протезах. Освоил мастерство фотографа, и тем зарабатывал себе и жене на жизнь. Узнавал, где и когда празднуют, приходил туда и предлагал свои услуги. Жена помогала ему носить аппаратуру и вещи, а когда фотографии были готовы, развозила их по деревням и собирала деньги. Люди в праздничной одежде и с праздничным настроением фотографировались охотно. Одна фотография у него стоила двадцать копеек, групповой снимок – пятьдесят, ну а портрет – пять рублей. Сфотографировались у него на память и Зоревые вместе с гостями, а потом отдельно Коля с Федей в новых костюмах у яблони в своем саду. После фотографирования гости снова сели за стол, а через некоторое время то в одной, то в другой избе послышались песни. Пели песни и у Зоревых. Запевали Полина и Сергей-шофер, а все остальные подпевали. Чаще всего в домах звучала такая песня:

Шумел камыш, деревья гнулись,

И ночка темная была.

Одна возлюбленная пара

Всю ночь гуляла до утра.

А поутру она проснулась –

Кругом помятая трава.

Но не одна трава помята,

Помята девичья краса.

Колька никак не мог понять, кто же помял траву, а заодно и девичью красу, но спрашивать у взрослых было неудобно – они так увлеклись пением, что некоторые пели с закрытыми от удовольствия глазами.

После того, как в деревню пригнали с пастбища стадо коров, и хозяйки подоили своих буренок и справили другую необходимую по хозяйству работу, все вышли на улицу, где собравшаяся молодежь организовала танцы под гармонь. В деревню на гуляние пришли парни и девушки из всех окрестных деревень. Девчата приходили в гости к подружкам, парни – к друзьям, а то и просто так, чтобы повеселиться. Приходили не на один день. Ночевали на гумнах, на сеновалах, в сараях; на завтрак, обед и ужин их обязательно кто-нибудь приглашал в гости. Они потом отвечали тем же, когда праздник был у них в деревне. Да и вообще, любой человек, зашедший в дом в этот день, сразу приглашался и становился гостем, несмотря на то, какие у него были отношения с хозяевами дома до того. Люди, любившие выпить, со всей округи собирались в деревню, где праздновали, и ходили по домам «собирать стопки», по выражению Полины. Иногда такой гость уже еле держался на ногах, но все равно ему было мало, и он ждал заветную стопку. Зашел такой гость и к Зоревым. Это был Иван Левин, уже пожилой человек, живший в покосившейся избе со своей женой и ее сестрой. Жили они бедно, и сами себе организовать праздник не могли, поэтому Иван, любивший выпить, ходил по домам. Но пока дошел до дома Зоревых, уже был сыт и пьян до такой степени, что еле держался на ногах. Его усадили за стол, но есть он отказался, зато рюмку водки попросил. Видя, что он и так сильно пьян, Полина налила ему в рюмку из-под самогона чистой колодезной воды. Иван выпил, крякнул и сказал:

- Слабовата, но берет.

Затем рухнул под стол под всеобщий хохот. Его отнесли на сеновал, где он и проспал до утра вместе с другими гостями. Федор, когда Ивана уложили спать, похвалил его:

- Молодец Иван – настоящий русский мужик! Всяк выпьет, но всяк крякнет. Иван крякнул, значит пил с удовольствием.

Часам к десяти вечера в Брод собралось в общей сложности несколько сотен человек гостей и молодежи. В деревне, протяженностью не более полукилометра, образовалось три круга танцев. Танцевали у дома Зоревых, у дома Парфеевых и посреди деревни на центральном Самсоновом прогоне, где обычно гуляла молодежь. Называли это место пятачком, видимо, потому что зеленая трава здесь была ногами вытоптана в форме пятачка. Танцевали такие танцы, как кадриль «Семеновну» с одновременным исполнением частушек, - «Под Испань». Особой популярностью пользовалась «Русская плясовая». Вальс и танго танцевали редко. Не обходилось без озорных частушек и разных прибауток. На этих гуляньях парни выбирали себе подруг, как правило, из других деревню, а потом провожали их домой. Часто после таких праздников осенью игрались свадьбы. Успокаивалась деревня около двух часов ночи, замирая ненадолго, часов до семи утра. Утром продолжался праздник. Федор вечером и утром вместе со своими гостями ходил на конюшню поить и кормить лошадей. Мужчины помогали ему носить сено и делать другую работу. В праздничные дни коней в ночное не водили. Федор заранее заготавливал на три дня зеленый корм, чтобы можно было кормить на месте. Колька в эти дни ходил с отцом и гостями на конюшню. Ему было интересно слушать хмельные разговоры мужчин, особенно Николая Зайцева, которого все звали просто «Зайчик». Он был очень добрый, балагур и весельчак, знавший много различных историй и умевший их рассказывать. Особенно ему удавались рассказы о войне и об охоте. Дома он держал несколько гончих собак, которые сопровождали его в гости. Он хвастал их умением и тренировкой. Несмотря на то, что охота занимала у него уйму времени, хозяйство он содержал в порядке. Выстроил свой дом, и семья жила в достатке. Войну он закончил в звании старшины, воевал храбро, имел награды и гордился своим военным прошлым, как и большинство мужчин того времени. Он ходил в гости в синих офицерских диагоналевых галифе и хромовых офицерских сапогах.

Второй праздничный день в домах начался с праздничного завтрака, плавно переходящего в обед. К обеду начинались соревнования молодежи в умении петь мужские частушки под гармонь, под местный наигрыш. Из каждой деревни молодежь приходила со своим гармонистом. Они прохаживались с одного конца Брода в другой, демонстрируя свое мастерство. Гармонист в окружении парней шел, играя наигрыш. Самый голосистый запевал частушку, а остальные подпевали ему. В конце исполнения каждой частушки вся братия кричала хором что-нибудь озорное, задиристое. Шиком считалось, когда сам гармонист обладал хорошим голосом. Призов никаких после такого соревнования не присуждалось, но на авторитет парней в глазах девушек это, бесспорно, влияло. На содержание частушек жители деревни не обижались, даже если оно их как-то задевало. Например, какая-то группа парней задиралась:

По деревенке пройдем –

Что-нибудь наделаем.

Кому стекла разобьем,

Кого дедом сделаем.

Иногда по деревне с частушками проходило более десятка гармоней с группами парней-исполнителей. Затем и звали в дома, угощали – поили-кормили.

К обеду второго дня праздника в Брод на мотоцикле приехал Сашка-милиционер. Это было не случайно. Обычно именно на второй день праздника между парнями начинались разборки, иногда преходящие в жестокие драки с использованием кольев из частокола. Причины были разные. Обычно не могли поделить какую-нибудь местную красавицу. Или кто-то, будучи во хмелю, вспоминал вдруг давнюю обиду. В Броду была и постоянная причина – давняя вражда молодежи деревень Брод и Кчеры Уторгшского района. Если из Кчеры в Брод на праздник приходила группа молодежи – значит, быть драке, а после праздника придется ремонтировать заборы, разобранные на колья. Были в деревнях и постоянные заводилы этих драк. В Броду это был зять Метличевых, по прозванью Пеплеш – из-за абсолютно лысой головы, сверкающей на солнце. Он жил с молодой женой в Ленинграде, но на каждый праздник приезжал в деревню на несколько дней. Он всегда заводил драку, и ему всегда больше всех и доставалось. После праздника он обычно уезжал в Ленинград с перебинтованной или заклеенной пластырем головой, но всегда веселый и довольный, что праздник, в его понимании, удался. А если драка не состоялась, он уезжал скучный, прощаясь, говорил:

- Извините, что без скандала. Разве это праздник!

Участковый имел в Броду родственников – Назаровых. Сперва он зашел к ним в гости. Угостившись там, отправился к своим друзьям Зоревым. Уважая его положение, Федор открыл бутылку торговой водки, и в присутствии Саши пили только ее, спрятав самогонку. Сашка был веселый парень – смеялся, шутил, рассказывал анекдоты, которых знал великое множество. Пел вместе со всеми песни, а голос у него был красивый. Хорошо пел на пару с Сергеем-шофером украинские песни: «Запрягайте, хлопцы, коней», «Как при лужке, при лужке», про «Галю молодую», и, конечно, русские песни: «Шумел камыш», «Катюшу», «Бродягу». Сашу в деревнях больше уважали, чем боялись, и одного его присутствия в деревне хватало, чтобы праздник прошел относительно спокойно. Все знали: Саша здесь, парень он храбрый, миндальничать не станет и заводилам драки от него достанется. Но в эту Тихвинскую Пеплеша все же за деревней побили, пока Саша-милиционер, немного нагрузившись спиртного, прилег отдохнуть, чтобы к вечеру быть при исполнении обязанностей.

У Зоревых песни пели под баян. Играл Федя, выучивший к этому времени почти все популярные песни. Гости его хвалили и просили выйти с баяном на улицу, но Федор отказался, сославшись на то, что все же он еще мало умеет играть песен и танцев. Кто-нибудь закажет что-то сыграть, а он не умеет и будет неудобно. Мать его поддержала, сказав, что еще рано – вот в будущем году закончит некрасовскую школу, тогда можно будет ходить к молодежи на гуляния.

Поздно вечером гости начали расходиться по домам. Их провожали за деревню родственники и друзья. Женщины несли в руках узелки белого цвета – это в женские платки по традиции были увязаны пироги для тех родственников, кто не смог прийти на праздник. Некоторые женщины поддерживали под руку покачивающихся мужей. Некоторые шли и пели пьяные песни. За деревней родственники прощались.

Завтра начинается трудная пора в деревенской жизни – сенокос.

Глава 8

В один из выходных дней в конце августа Зоревые собрались поехать в Лугу, чтобы купить Коле новую школьную форму, которую ввели как обязательную с 1954 года. Для мальчиков она состояла из брюк, гимнастерки навыпуск, поверх которой надевался широкий ремень с тяжелой медной бляхой, и черных ботинок. Форма была сшита из теплого сукна мышиного цвета и копировала военную. Форма для девочек выглядела так: коричневое платье с белым воротничком, черный передник на широких лямках, черные туфли. В праздники девочки надевали белые передники, у мальчиков форма не менялась.

Чтобы не ошибиться с выбором размера формы, родители решили взять в город Колю. Раньше он в городе не был. Мать одела его в лучшую одежду, какая была, так как в магазине, на людях, форму нужно будет примерять, раздевшись до нижнего белья. Собрала в дорогу еду, чтобы на это не тратить деньги. Отец запряг Майку, и они до деревни Торошковичи поехали на лошади, которую оставили на день у своих дальних родственников, живших в этой деревне. Задав Майке сена, пошли на автобусную остановку. Автобус пришел точно по расписанию, пассажиры стали занимать свои места. Автобус был не большой, с одной дверью, но довольно просторным салоном. За рулем сидел мужчина средних лет с седыми волосами и мозолистыми руками. Чувствовалось, что баранку он крутит не один десяток лет. Одет он был в кожанную куртку коричневого цвета и светлую рубашку. В салоне командовала белокурая и большегрудая кондукторша. Билеты висели у нее впереди в моточках на специальном приспособлении, подчеркивая и так выступающий бюст. Она всем своим видом и поведением подчеркивала значимость своего положения в автобусе. Покрикивала на мужчин и женщин, тащивших в салон в корзинах гусей и кур, предназначенных для продажи на базаре в Луге:

- Расставили тут всякую нечисть! Не пройти по салону, - кричала она, - берите тогда багажные билеты!

- Милочка, так для того и автобус, чтобы в город возить продукцию, - урезонивал ее дед с большой корзиной яблок.

Но она продолжала руководить в салоне автобуса, а водитель только посмеивался и не вмешивался в эту перепалку, как будто все происходящее в автобусе его не касается. Когда все было уложено, корзины расставлены, пассажиры расселись по местам, кондукторша стала продавать билеты. Подойдя к пассажиру, она недовольным голосом спрашивала:

- Куда билет?

- В Лугу, куда ж еще? – отвечал пассажир.

Она начинала от каждого моточка отрывать по несколько билетов. Если у пассажиров были вещи, заставляла покупать еще и багажный билет.

Когда Зоревые купили билеты на троих, у них получился такой большой моток билетов, что любопытный Колька не выдержал и тихонько спросил у матери:

- Мама, зачем столько много билетов, а не три?

Полина не успела ответить, как тут же вмешалась кондукторша:

- Ишь какой! От горшка два вершка, а уже «почему»! тариф такой, вот почему!

- Соня, не пыли, - вмешался водитель, - и не надоело тебе всем настроение портить? Правильно парень говорит. Видимо, в нашем государстве бумаги много лишней – вся Луга в этих билетах.

Соня, видимо, обидевшись на замечание водителя, села на свое место, отвернулась и надула губы. Водитель улыбнулся Кольке: мол, что поделаешь, если у нее такой характер, завел автобус, и они поехали.

В попутных деревнях в автобус подсаживались люди, и неутомимая Соня продолжала руководить посадкой и воспитывать пассажиров. При въезде в город резко сменился ландшафт – здесь всплошкую росли высоченные сосны с коричневыми длинными стволами. Колька их видел впервые. Вокруг сосен везде виднелся красивый желтый песок. В Луге Кольку поразили высокие, в несколько этажей, дома и огромные церкви. Особенно ему понравилось здание железнодорожного вокзала, находившееся рядом с автобусной станцией – белого цвета, со шпилем и резными колоннами, с часами на фронтоне.

В Луге бросалось в глаза большое количество военных. Коля с завистью смотрел на них, когда те поднимали руку к козырьку фуражки или к пилотке, приветствуя друг друга. «Вот и мне бы так,» - думал Колька. Он не успевал крутить головой – кругом было очень много всего интересного, не виденного ранее.

В магазине «Детский мир» им по справке из колхоза продали новую школьную форму, а отец в подарок купил Кольке черный пистолет, стреляющий бумажными пистонами, накрученными на барабан и подающимися в патронник автоматически при нажатии курка. Колька от счастья был на седьмом небе. Мало того, что в Луге побывал, так ему еще, наряду с формой, купили такой ценный подарок. Такого пистолета в деревне ни у кого не было. Мальчики сами себе делали деревянные пистолеты, из которых стреляли горохом. А тут звук и пламя, как у настоящего. По пути домой из Торошкович Колька сострелял одну ленту, и еще у него остались две не начатые коробочки и одна открытая, в которой было несколько лент. Он предвкушал зависть деревенских мальчишек, не избалованных игрушками, и думал, какую же ему цену назначить за то, чтобы дать пострелять из пистолета пацанам. В том, что они будут об этом его просить, он не сомневался. Подумав, решил, что пары фантиков хватит, особенно, если будут от таких конфет, как «Мишка на севере» или от «Ласточки» - блестящих, переливающихся. Игра в фантики была одним из любимых занятий детей дошкольного и младшего школьного возрастов. Сами фантики ходили между ними как средство обмена, то есть выполняли функцию детских денег. Каждый фантик хранил память о вкусной съеденной конфете, был сам по себе красив, раскрашен красками, а значит имел особую ценность при отсутствии у детей красивых вещей. Из сворчивали конвертиками и хранили в какой-нибудь коробочке как ценность. Игра состояла в том, что с одной лини фантики игроки выстреливали щелчком вперед. Тот игрок, чей фантик улетал дальше других, начинал игру. Он большой палец ставил на свой фантик, а указательным тянулся к ближайшему. Если дотягивался, то выигрывал этот фантик. Если не дотягивался, в игру вступал следующий игрок. Каждому разрешалось, если фантики были далеко друг от друга, щелчком один раз подбить свой фантик по направлению к ближайшему, а уже после этого тянуться пальцами. Если при выстреливании фантиков с одной линии чей-то фантик накрывал собой другой – это был абсолютный выигрыш. Ценность фантиков тоже различалась. Более ценными считались из твердой бумаги или блестящего целлюлоида. Они ценились потому, что летели дальше и точнее, а значит, и выиграть их было труднее. У Кольки в коробочке уже было около пятидесяти твердых фантиков, в основном, выигранных, и около сотни различных мягких, от карамелек.

Дома Коля сразу же надел новую школьную форму. Посмотрел в зеркало и не узнал сам себя, настолько необычно смотрелся он в этом одеянии. После домашней примерки мать форму убрала в сундук и запретила ее надевать до первого сентября, чтобы не испачкать раньше времени.

Учительниуа приехала с летних каникул за неделю до первого сентября. Коля заметил, что она как-то изменилась, стала веселее, лицо ее светилось. Вечером она пришла к Полине и поведала, что ее друг сделал ей предложение, и она дала согласие. В Броду будет учительствовать последний год, так как следующим летом они поженятся, и она уедет к своему мужу по месту его службы на Север, где он служит в Советской Армии офицером. Полина ее поздравила, но сказала, что для детй это плохо, когда учителя меняются. Но жизнь есть жизнь, ничего не поделаешь – замуж выходить надо. Оставшиеся дни Людмила Петровна готовила помещение школы к началу занятий.

Первого сентября Коля встал рано. Умылся, позавтракал, надел школьную форму, обулся в новые ботинки и приготовился идти в школу. Когда дети пошли в школу, он, взяв под мышку книги и тетради, тоже пошел за ними. На пороге школы его встретил русый вихрастый мальчишка:

- Ты что, в этом доме живешь?

- Живу, - ответил Колька и посмотрел на него. Мальчишка выглядел старше Кольки, но взгляд был дружелюбным. Колька улыбнулся ему.

- Вот здорово! – сказал мальчишка, - а мне два километра в школу идти. Я – Мишка Ануфриев из Горки.

- А я – Колька Зоревой. Давай сядем вместе.

- Давай, - согласился Мишка, и они пошли в класс. Там уже рассаживались дети за парты, и они сели на задний ряд, у окна. Но как только в класс пришла Людмила Петровна, она тотчас рассадила всех по-своему. Четвертый и третий классы на задние парты, а первый и второй – перед учительским столом. В начале занятий Людмила Петровна рассказала о правидах поведения на уроках и переменах, для чего нужно расписание занятий. Потом дала задание старшеклассникам и занялась первоклассниками. Она спросила учеников о том, как они готовились к школе, умеет ли из них кто-нибудь читать и писать. Оказалось, никто этого не умеет. Тогда велела всем достать азбуку. И начала занятие с изучения алфавита. Первый час первоклассники сидели тихо и старательно выполняли то, что говорила учительница. На втором уроке уже крутили головами и поглядывали на улицу. Там осталось их настоящее детство, когда не нужно было сидеть в душном классе и учить азбуку. Коля подумал, что не такое уж это простое дело – учиться в школе, сидя за партой несколько часов. Еще он боялся, как бы Людмила Петровна не продемонстрировала особого расположения к нему. Ребята начнут смеяться, а то еще и какую-нибудь кличку дадут. Но его опасения были напрасными – Людмила Петровна называла его по фамилии, как и всех учеников. Коля успокоился. На большой перемене, которая длилась двадцать минут и была в два раза длиннее обычной, он сбегал домой и перекусил хлебом с молоком. Ребята в это время резвились на улице. К концу учебного дня Колька по-настоящему устал от занятий. После трех часов дня Людмила Петровна, напомнив детям, что они школьнику и должны вести себя соответствующим образом, отпустила их домой.

К вечеру Федор позвал Кольку на пятачок, где старшие ребята с помощью взрослых парней делали карусель. Федя обязательно в этой работе должен был учавствовать, Коле с ребятами всегда было интересно, и они отправились вместе. Саша Гурин с Митей Николькиным уже поджидали, когда соберутся все, чтобы сообща закончить работу по сооружение карусели. Нужно было поднять вращающуюся часть карусели на основание, которое представляло из себя толстый осиновый столб, глубоко врытый в землю. Из столба торчал вбитый в него палец от гусеничного трактора, густо смазанный солидолом. На земле лежало длинной осиновое бревно с круглым отверстием посередине. Вот это тяжелое бревно и нужно было сообща надеть отверстием посередине. Вот это тяжелое бревно и нужно было сообща надеть отверстием на торчащий палец гусеничного трактора. На концах бревна были прибиты две ручки, чтобы сидящий человек мог за них держаться. Когда все собрались, ребята по команде Гурина взяли бревно и надели его на палец. Карусель была готова. Началось ее испытание. Двое ребят встали у вертикального столба по разные стороны от него, лицом друг к другу и начали крутить вращающуюсю часть. На конца горизотального бревна, взявшись за ручки, сели первые два пассажира. Те ребята, которые крутили карусель, ходили спокойным шагом, применяя минимальное усилие, а те, кто сидел на карусели, крутились с большой скоростью, ощущая сильное центробежное воздействие, и только благодаря сделанным ручкам удерживались на бревне. У пассажиров быстро закружилась голова. Их сменили два других мальчика. Сашка Гурин всех успокаивал, что это происходит от того, что все нетренированные. Через некоторое время вестибулярный аппарат привыкнет, голова кружиться перестанет.

Карусель придумали Саша Гурин и Митя Николькин. Мите принадлежали идея, а осуществил ее Гурин, обладавший у ребят авторитетом. Уважать его было за что. Кто быстрее всех бегал? Гурин. Кто быстрее всех плавал? Гурин. Кто глубже всех нырял? Кто раньше всех выбегал босиком весной на улицу? Гурин. Саша рос без отца, тот погиб на фронте. В семье были мать и сестра. Мать замуж так и не вышла – не за кого было тогда замуж выходить, и на его мальчишеские плечи легли все мужские заботы. Будучи от природы сильным, он еще более окреп и закалился физически и духовно. Так как мать не могла купить ему обувь, он бегал по снегу босиком до двадцати минут без перерыва и никогда не болел. Когда под грищихиной избой появлялась первая проталина, Гурин сразу же там организовывал игру в биту. Все ребята были в какой-то обуви, а он – босиком. Он в свои четырнадцать лет был не только предводителем ребят, но и пахарем, лесорубом, косцом и хлеборобом. Умел делать всю крестьянскую работу не хуже самого хозяйственного мужика. И еще он очень любил малышню – около него всегда вилось несколько мальчишек намного младше него.

На другой день Колька в школе рассказал Мишке Ануфриеву о том, что у них в деревне на пятачке сделали карусель. Пока старшие ребята еще в школе в Некрасово, они смогут после уроков на ней покататься. Заинтересовавшись каруселью, Мишка предложил не дожидаться окончания уроков, а пойти покататься на большой перемене. Дождавшись большой перемены, все ученики школы пошли кататься на карусели. Напрасно учительница через двадцать минут звонила в школьный колокольчик – школа была пуста. Напрасно она звонила и через сорок минут. В школе никого не было – все катались на карусели, которая очень хорошо была видна из школьного окна. Людмила Петровна не стала кричать на учеников, спокойно пришла к карусели и встала в очередь за последним, как равная. Примерно через полчаса она уже сидела за ручками карусели, на втором конце которой уселся Мишка Ануфриев, и крутилась до тех пор, пока не закружилась голова. Только после того, как она привела всех учеников в школу и усадила их за парты, учительница пошла за перегородку, где была библиотека, и дала волю слезам. Ученики не могли не слышать, что их учительница плачет, и сидели так тихо, что было слышно, как скрипят перья ручек, старательно выводящие заданный письменные самостоятельные работы. Так же тих учительница закончила в положенное время занятия, но перед тем, как отпустить всех домой, каждому ученику, кроме бродских ребятишек, раздала записки с приглашением матерй прийти в школу на разговор о плохом поведении их сына или дочери. Вечером она сама пошла обходить дома бродских учеников. Зашла к Зоревым, считая, что одним из инициаторов этого мероприятия был Коля Зоревой как единственный из деревни мальчишка, который учился в школе.

Когда Людмила Петровна рассказала Полине, что она вызвала в школу всех матерей учеников, чтобы поговорить с ними о поведении детей и об их успеваемости, Полина спросила ее:

- А кого Вы, Людмила Петровна, вызвали в школу от Ануфриевых из деревни Горка?

- Мать, кого же еще?

- Если завтра в школу придет из Горки мать Миши, то напротив школы Вам при жизни поставят памятник как самому искусному врачу, но не как педагогу. Дело в том, что Мишкина мать уже несколько лет парализована, и врачи не могут помочь, куда бы она ни обращалась.

Учительница, опешив, спросила:

- Что с ней? Миша в школу приходит такой чистый, ухоженный, что я даже подуматьне могла, что его мать лежит без движения. Да и по всему видно, что у них в доме достаток.

- Это так. В доме у них достаток – все прибрано, ухожено, хозяйство большое и содержится в порядке, - подтвердила Полина, - но делает это все Алексей, а Шура лежит. Он печь по утрам сам топит, корову доит, шьет, стирает, в огороде работает. И в колхозе тоже нужно работать – никто же его не освободит от колхозной работы.

- Такой мужчина – редкость! – воскликнула Людмила Петровна.

- Подожди его расхваливать, Людмила, - усмехнулась Полина, - послушай лучше, что я тебе расскажу обо всем этом. В болезни Шуры виноват он сам и больше никто – теперь за свою вину и расплачивается такой жизнью. Алексей с войной пришел без единой царапины, хотя и воевал с первого дня войны и все время в действующей армии, в тылу не отсиживался. Были такие счастливчики, которых пули как бы облетали стороной. Он был единственным в деревне мужиком, не тронутым войной физически. Шура, естественно, сразу забеременела Мишей. Ну что им еще нужно было для счастливой жизни? Муж вернулся здоровым, дом цел, даже все хозяйство и утварь сохранились, сама здорова. После такой разлуки, конечно, хочется еще иметь ребенка, благо мир наступил. Алексею летом на колхозной косьбе поручили возглавить звено по заготовке сена. Ну, как и везде сейчас, в звене одни вдовы да девчонки, которые за эти годы соскучились по мужикам так, что их при виде красавца сразу в дрожь кидает и в глазах темнеет. Алексей всегда был мужик видный, красивый, Мишка весь в него – вылитый отец. Подрастет – девки тоже проходу давать не будут. Шура была уже на пятом месяце беременности, а Алексей на косьбе, на природе, загулял с одной местной красавицей. Она задумала его у жены отбить и завладеть таким красивым мужиком, тем более, что и некрасивых – то нет – одни калеки кругом. Она его так приворожила, что он начала подумывать о разводе с Шурой, которой уже пора было рожать. Кто-то из соседок ей все и рассказал. Она написала письмо детям в Ленинград – там у них живут сын и дочь, уже взросллые дети, еще довоенные. Они сразу приехали домой – отца на путь истинный наставлять. Кое-как уговорили – остался он в семье. Шура после рождения Мишки на удивление похорошела, помолодела на несколько лет. Алексей свою зазнобу забыл, в семье воцарился мир. Но не забыла его эта женщина и не отказалась от своего плана завладеть им. Нашла какую-то ворожею и, заплатив ей, попросила избавить ее от Шуры. Та ей дала заговоренную иголку, велела уколоть ею свою соперницу и сказать «на десять лет и на смерть». Следующим летом Шура тоже поша работать к мужу в звено. Эта женщина подошла к Шуре, уколола ее, как бы в шутку, и сказала эти слова. Шура сначала ничего не поняла, и даже не подумала, что ее укололи иголкой, а через неделю слегла в постель и с тех пор встать не может. Женщина эта сразу уехала из деревни в неизвестном направлении. Мы молодыми с Шурой дружили, вместе на супрядки бегали. Узнав, что она тяжело заболела, я пошла ее навестить. Вот она мне это и рассказала. Потом Алексей искал и свою бывшую зазнобу, и колдунью, которая загубила жену, но безуспешно. Врачи помочь ей ничем не могут, куда они ее только не возили на обследования. Сейчас, после нескольких лет лежания, у нее такие пролежни на спине! Знала бы ты, Людмила, как она кричит, когда Алексей ее каждое утро переворачивает и протирает тело раствором от этих пролежней. Алексей, конечно, уже давно раскаялся в своем грехе, но поздно. Не нужно испытывать свое счастье, как бы несчастья не случилось. Алексей женщин сейчас не заводити делает все, чтобы облегчить участь жены, помочь сыну. Развел огромное хозяйство, пчелиную пасеку, целый день в работе, как будто он в ней исцеление для жены ищет. Вот такая, Людмила Петровна, история.

- Да, Полина, хороший ты мне урок преподала, - сказала учительница.

Она встала, собираясь уходить, и уже от дверей сказала:

- Нужно мне будет обойти все семьи учеников – посмотреть как они живут. Ну, а вы сильно Коля за карусель не ругайте. Не специально они сорвали уроки. Просто мало у них игрушек и развлечений. А тут хоть и простенькая, но карусель. Ведь крутится! Сама каталась, - засмеялась учительница.

Вечером мать и отец пожурили Кольку за то, что они прогуляли урок всей школой, и напомнили ему, что он уже не маленький и должен отвечать за свои поступки.

Этот год в колхозе. В том числе и в бродской бригаде, был црожайным. Под Бродом, отдавая золотом, стояли хлеба. Конные лобогрейки, косцы с косами косили хлеб весь световой день. Женщины за ними вязали рожь и пшеницу в снопы и складывали их в копны на просушку. В течение дня поле покрывалось хлебными надолбами, и было его столько, что люди видели – одной подберезской молотилке столько хлеба до затяжных осенних дождей не обмолотить, как ни старайся. Нужно было что-то делать, чтобы хлеб не пропал. Выход нашли в том, чтобы для спасения урожая использовать материальную заинтересованность колхозников в дополнительном заработке хлеба для себя. Правление объявило, что, сдав установленную норму для каждой бригады, остальной хлеб колхозники могут убирать, сдавая государству только половину. Колхозники стали срочно приводить в порядок почти уже заброшенные гумна и риги, сохранившиеся за рекой. Там можно было сушить и обмолачивать хлеб даже тогда, когда пойдут дожди. В течение недели плотники подремонтировали эти помещения, печники подправили сушильные печи в ригах, подвезли к ним дрова метрового размера. В выходной день все печи в ригах начали топиться, набирая тепло в огромную массу кирпичей, чтобы через несколько дней топки отдать его влажному хлебу и высушить его. Люди работали для мебя и в выходной день. Для сушки и обмолота своего хлеба был составлен поочередный график пользования ригами и гумнами. Зоревым эту работу выпало проводить в выходной день. Федор на телеге подвозил к гуриной риге снопы, сваливал их на землю, а Полина с детьми носила в ригу и укладывала на печь. Через некоторое время снопы снимали и преревозили в гурино гумно, где их укладывали колосьями внутрь кругом. Затем Федор и Полина цепами били по колосьям, вымолачивая зерна, а дети в деревянными совками ссыпали вымолоченный хлеб в мешки. Затем на гумне его еще раз просеивали и снова, уже чистый, ссыпали в мешки. За первый день работы Зоревые высушили, намолотили, просеяли и прибрали более десяти мешков хлеба. А за два отработанных дня они для себя набрали хлеба столько, сколько его необходимо семье на два года. Так делали все соседи. Поставки зерна государству и в колхоз бригадой были выполены уже давно, и за сбором хлеба уже никто не следил, а опыт людям подсказывал, что двух подряд урожайных годов не бывает. Значит, хлебом нужно запастись сейчас, чтобы потом не сидеть голодными.

В ноябре пошли затяжный дожди. Дороги превратились в сплошное месиво из суглинка. По ним телеги прерваливались как лодки по безбрежному водному пространству. Речка Кшевка разлилась так, как разливалась только весной, и то в те годы, когда выпадало много снега. Вода затопила даже мост на Андреевом прогоне, протекая по нему бурлящим потоком и размывая за ним мощеную булыжником дорогу, ведущую на Остров. В конце месяца установилась тихая погода, небо просветлело, а затем удрили морозы без снега. Разлившаяся водная масса за одну ночь покрылась толстым льдом. Бродская ребятня все свободное время стала проводить на льду. Коньков не было, но они делали их сами, с помощью дяди Саши-кузнеца, который гнул для них из стального прута что-то похожее на снегурки. Это приспособление они прикручивали с помощью тонких сыромятных ремней на валенки и катались, как на настоящих коньках. Благо места для катания было очень много, а глубина разлившейся водной поверхности была маленькая неопасная. Ребята доезжали до Мышенских болот по речке и обратно. Особенно нравилось лавировать среди деревьев залитого леса. Однажды Назарыч увидел подо льдом большую щуку. Стали присматриваться и увидели, что подо льдом довольно много щук. Взрослые объяснили, что эта рыба по большой воде зашла в кшевку из Борковского озера, расположенного от Брода за десять километров. Взрослые парни изготовили большие деревянные тумаки, и рыбу начали глушить, ударяя по льду в том месте, где стоит щука. Щука от удара переворачивалась и некоторое время находилась в таком состоянии подо льдом. За это время с помощью ледоруба ее нужно было успеть достать из воды. Иногда это удавалось. Случалось, что щука переворачивалась и уплывала, но все равно занятие это было интересное и азартное.

Особую удаль в играх на льду демонстрировали Саша Гурин, Назарыч и Валя Парфеев. Они расшатывали молодой лед прыжками до такой степени, что он гнулся, но не проваливался. Если по нему быстро бежать на другой берег, то за бегущим образуется ледяной вал, за первым валом – следующий, но лед не проваливается. Так по зыбушке бегали до тех пор, пока какой-нибудь удалец не оказывался в воде под общий хохот ребятишек. Хорошо, что речка была неглубока, и смельчак отделывался тем, что вынужден сушиться дома на печке, в то время как его сверстники еще бегают по льду. Со льда уходили только тогда, когда становилось совсем темно. Родители не ругались, зная, что когда выпадет снег, игры на льду прекратятся, а им на смену придут лыжи и санки, которые делал для всей деревни дядя Павел Андреев. На его изделиях катались дети, взрослые ходили в лес по дрова и на охоту.

Через несколько дней после Дмитрия выпал снег, а еще через неделю началисьсильные ветра. На косогорах Луги-реки заработали ветряные мельницы – горская и реченская. Они находились друг от друга в трехстах метрах, на самых гребнях речных косогоров, чтобы поймать крыльями ветер, разгулявшийся по водной поверхности, который дул здесь сильнее всего. Это были солидные конусообразные сооружения около двадцати метров высотой, с вращающейся головой, на которой крутились четыре широких крыла с натянутой на них поверх обрешетки парусиной. Крылья были такими большими, что, казалось, они могут с такой высоты зацепить землю, пролетая мимо нее. С обратной стороны к голове мельницы была прикреплена балка со стопором, при помощи которой голова разворачивалась по ветру, направления которого показывал жестяной флюгер, установленный на самой высокой точке мельницы. Сбоку в корпусе мельницы была массивная деревянная дверь, закрывающаяся на сложный кованный замок изнутри мельницы. Весь корпус мельницы мельницы был покрыт дранкой, которую раньше где-то закупали хозяева мельниц.

Федор и Полина на своей русской печке еще раз подсушили несколько мешков зерна, и в выходной день Федор запряг Цыгана, чтобы отвезти зерно на мельницу для помола. Отец взял с собой детей, сказав им, что они будут держать мешки у лотка мельницы, чтобы мука не просыпалась мимо. Подъезжая к мельнице, отец предупредил детей, чтобы они на мельнице не баловались и вели себя достойно, так как дядя Леша Сиволотов и так не любит, когда на мельницу приезжают с детьми – боится, как бы не случилось беды. На мельнице много вращающихся шестерен, а дети могут угодить в них рукой. Тогда ему не здобровать, так как за безопасность людей на мельнице отвечает мельник. Продолжая наставлять сыновей, Федор, между тем, уже подъезжал к мельнице. Привязал коня у коновязи и пошел на мельницу, оставив детей на возу. Коля и Федя стали рассматривать мельницу. Крылья от свежего крепкого ветра крутились быстро, скрипя и хлопая натянутой на них парусиной. От крыльев внутрь мельницы шел толстый металлический вал, который, видимо, и приводил в движение все механизмы, находящиеся внутри мельницы.

Через некоторой время из дверей мельницы вышел сам мельник и позвал ребят:

- Ну, идите сюда, помощники! Помогайте отцу, раз приехали.

Видимо, он был доволен, что Федор сперва спросил разрешения присутствовать детям при помоле муки. Мельник был весь белый. Мука была у него в волосах, в бороде, на одежде, да и вообще казалось, что он сам из муки. Войда внутрь мельницы Колька был оглушен шумом от вращающихся шестерен и других механизмов. Они скрипели, пищали, издавали какие-то страшные звуки. Казалось, что мельница сейчас развалится, и двадцатиметровая махина всех погребет под собой. Человеческая речь внутри мельницы не была слышна вообще, при разговоре приходилось кричать. Детям отец дал мешок и поставил их к лотку делжать мешок так, чтобы мука не сыпалась мимо. Сам принялся носить полные мешки на второй этаж мельницы по лестнице. Мельник потрогал зерно, попробовал на зуб и показал Федору большой палец, крикнув в ухо:

- Молодец! Зерно сухое – хорошая получится мука и крупы.

За несколько часов работы Зоревые на мельнице намалоли муки и надрали разных круп. Федор расплатился с мельником, поблагодарил его за проделанную работу и довольный тем, что теперь не надо будет молоть зерно на ручной мельнице, поехал с ребятами домой. Уставшие, но довольные, братья сидели на мешках с мукой и обсуждали мельницу. Федя рассказывал Коле, что Назарыч успевает на мельнице схватиться за крыло при движении его у земли и на крыле сделать несколько оборотов не свалившись, а потом соскочить на землю. Это он проделывал на горской мельнице по пути в некрасовскую школу, естесвенно, пока мельник не видит. Коля не верил брату, они спорили, а отец успокаивал их и довольно смеялся.

Как-то перед Новым годом, Полина, придя из правления сообщила мужу, что девчонки-счетоводы хотят на Новый год организовать застолье вскладчину и всем вместе встретить Новый год.

Федор поддержал это предложение:

- Это, конечно, интереснее, чем встречать Новый год как всегда, каждому у себя дома.

Полина добавила:

- Но они хотят новогодний праздник организовать у нас, а не в Подберезье.

- А почему именно у нас? – поинтересовался федор.

- Будет на празднике все правление во главе в председателем, а они боятся лиших разговоров. Здесь подальше от центра, Федя, - продолжала разговор Полина, - отказать нельзя. Во-первых, это мои лучшие подруги и коллеги по работе. Во-вторых, нам же и дальше всем работать. Как они на меня посмотрят, если мы им откажем в этом? Да, еще все тебя просят – сделать немного самогоночки, чтобы не покупать много водки. И последнее. Перед Новым годом председатель разрешил бригадиру зарезать одного годовалого жеребенка с твоей конефермы на мясо. Резать его бригадир поручит тебе. Так ты возьми мяса с учетом этого праздника. Остальное, как всегда, сдашь в кладовую для сдачи государству.

- Не нравится мне все это, - поморщился Федор.

- А что ты предлагаешь? – спросила Полина. – Пойти всем наперекор и продемонстрировать, что вот, мол, мы какие правильные! Да после этогомне там не работать больше. И ничего плохого в том, что мы соберемся все на Новый год, не вижу.

- Да я не о том, что соберемся, пусть даже и всем правлением, - вспылил Федор и повысил голос. – Я о том, что правление думает только о себе, а всех колхозников забыло. И еще очень жеребенка жалко. Из него через два года рабочая лошадь получится. А вы его на мясо… Это не по-хозяйски.

- За это ты не беспокойся – скоро вообще гачнут конефермы в колхозе сокращать. На сменц коням придут трактора, - успокаивала Федор жена. – Уже в этом году у колхоза заказано по трактору в каждую бригаду. На прошлой неделе за них деньги перечислили в район. Вот если ты хочешь, чтобы твою ферму сократили первой, то давай откажемся от гостей. Скажу, что принять мы их не можем.

Федор махнул рукой и сказал:

- Да пусть приходят. Только конефермы сокращать – большая глупость. Вот это ты в прадении от моего имени скажи, если у них ума хватит поднять этот вопрос. Никогда техника не заменит ни людей, ни животных. Все должно жить в гармонии. Делать ставку на что-то одно – просто глупо.

На этом Зоревые разговор закончили и к нему не возвращались. Стали готовиться к встрече Нового года и приему гостей с центральной усадьбы колхоза. Зоревые решили поставить в комнате елку и нарядить ее. Так как игрушек было мало, Полина с детьми взялись за изготовление самодельных игрушек из цветной бумаги. Они сделали цветные бусы, фонарики, звездочки, снежинки из белой бумаги, корзиночки, кораблики. Все лишнее в доме убрали. Отец съездил в подберезский лес и привезоттуда красивую елку. Ее поставили в угол комнаты так, чтобы потом вокруг нее можно было водить хоровод. Как только поставили в комнату елку, помещение наполнилось еловым запахом, почувствовалось приближение праздника. Елку украсили игрушками, наверх накидали белой ваты, а поверх всего растянули золотистый и серебрянный дождик. Из конины Зоревые приготовили холодец, котлеты, Полина напекла пирогов, отварила карошки. Федор выгнал несколько литров самогонки. Остальное угощение привозили гости из центральной усадьбы. Они в встрече 1955 года стали в дом Зоревых собираться заранее. Женщины помогали Полине накрывать стол, мужчины привязывали коней за двором, давали им сена. Столько народа в доме Коля видел впервые.

Ему привезли много конфет, пряников. Каждый старался потрепать его по щеке и сказать:

- Вот какой уже у вас большой парень – настоящий богатырь

Довольная Полина говорила:

- Уже школьник – не маленький.

Колька с удовольствием принимал подарки и делился со старшим братом. Федор приготовил баян – ему предстояло веселить гостей весь вечер.

Когда гости уселись за стол, Иван Ксенофонтович сказал тост, все выпили и стали с аппетитом закусывать. Их лица с мороза и от выпитого спиртного раскраснелись. Через некоторое время гости стали петь песни, а потом все пошли в хоровод вокруг елки. Федор подыгрывал гостям на баяне, все его нахваливали за хорошую игру. После встречи Нового года и взаимных поздравлений в двери дома резко постучали.

- Не закрыто, входите, - крикнул Федор.

Это в гости пришли ряженные. Они как вихрь ворвались в хоровод у елки. Шумно плясали, пели частушки. Хватали гостей за руки и тащили их в круг плясать. Одеты они были в такие наряды, что их нельзя было узнать, и выглядели страшно. На головы были надеты пчелиные маски, вывернутые наизнанку, на тело – вывернутые овчинные полушубки, из валенок торчали какие-то лохмотья. Поясом служили полотенце или занавеска. Плясали они под свою музыку. Один играл на пастушьем рожке, другой бил в медный таз колотушкой, третий играл на стиральной доске. У кого-то из них под одеждой то и дело звонил будильник и мигал фонарик. Повеселив гостей, они остановились. Федор поздравил их с Новым годом и подарил ряженым бутылку водки. Они, довольные подарком, шумно благодарили и ушли в следующий дом, где встречали Новый год.

В разгар плясок, когда в доме стало жарко, Колька попросил у матери напиться. Она, занятая гостями, махнула ему рукой:

- Иди, сам возьми на кухне в ведре воды.

Колька увидел на кухне у ведра воды синюю кружку. В кружке была какая-то жидкость. Он подумал, что это вода, и жадно приложился к кружке. Когда допил до половины, понял, что это не вода. Его замешательство увидела мать, взяла кружку, попробовала. Это был самогон, первач, который отец здесь разводил водой, так как неразведенным это пить было нельзя такой он был крепкий. Кольку заставили насильно пить холодную воду, пока ему не стало плохо. Мать переполошилась и ругала отца за то, что он где попало ставит первач. Федор оправдывался, но не чувствовал себя виноватым. А Коле становилось все хуже. Голова кружилась, пол уходил из-под ног, и он попросил, чтобы его отнесли в кровать. Для него встреча Нового года закончилась. Через некоторое время он лет лицом вниз и заснул.

Проспал он до обеда следующего дня. Гости уже разъехались, остался только председатель колхоза. Он сидел с Федором за столом и опохмелялся. Полина подносила им блюда, накладывала в тарелки закуски и уговаривала Басова закусывать. Председатель закусывал мало, а все просил Федора, чтобы налил еще по рюмочке. Председательский конь, запряженный в санки, с утра стоял наготове, чтобы везти хозяина домой. Только во второй половине дня Федор погрузил председателя на санки, а прирученный конь трусцой повез его по направлению к Подберезью. Ни в этот день, ни через неделю председатель колхоза так и не попал домой. Он продолжал отмечать встречу Нового года почти две недели, объезжая дома колхозников и не выходя из пьяного угара. Несколько раз его безуспешно искали представители районных властей по телефону, а потом, поняв, что председатель в очередном загуле, искать его перестали. Через несколько дней в правление колхоза приехал председатель райисполкома Горячев и тоже не нашел Басова ни в конторе, ни в деревнях, которые специально посетил. Колхозники скрывали своего председателя, но участь его как руководителя колхоза была решена. Когда он приехал в район с повинной, его там заставили написать заявление об уходе с должности по состоянию здоровья, а через неделю в колхозе провели общее собрание колхозников, которое утвердило его просьбу. Вторым вопросом повестки дня было преименование колхоза. По предложению Горячева колхоз назвали "Новый путь".

Глава 9

До февраля правление колхоза работало без председателя. В феврале снова собрали общее собрание колхозников с повесткой дня: "Избрание председателя колхоза". Люди мучились догадками: кого же сельский совет выдвинет на эту должность? Мнения были разные, но преобладало одно, что, видимо, на должность председателя выдвинут кого-то из активных, ранее особенно настаивавших на снятии Басова с должности за пьянство. Но все эти догадки не оправдались. На собрание из района приехала представительная делегация из нескольких человек во главе с председателем райисполкома Горячевым. Двух представителей сельского хозяйства, которые курировали колхоз, колхозники знали А вот молоденького лейтенанта Советской Армии, приехавшего с ними, никто не знал. Люди подумали, что это, видимо, новый уполномоченный НКВД, обслуживающий их район, и его взяли с собой, чтобы представить им.

Собрание колхозников открыл председатель сельсовета Михайлов и предоставил слово Горячеву. Председатель райисполкома сперва долго говорил о новых задачах, которые сейчас ставит партия перед тружениками сельского хозяйства, о том, что она направляет сейчас на работу в село своих лучших представителей. В конце выступления он сказал, что райком партии и райисполком рекомендуют общему собранию колхозников колхоза "Новый путь" избрать председателем колхоза Владимира Александровича Полякова. При этих словах с места встал молоденький лейтенант и поклонился собранию. Он только что демобилизовался из армии и попросился на работу в деревню. Собрание замерло от неожиданного поворота событий, а лейтенант улыбался, снимая и надевая очки в роговой оправе, которые явно ему подходили. Собрание еще несколько минут было, как бы в шоке. Люди просто молча сидели. Лейтенанту на вид нельзя было дать и двадцати пяти лет, а его выдвигают в командиры колхозного производства. Сперва прошел шумок, а потом все явственнее стали слышны крики в зале протеста. Приезжие в президиуме ерзали на стульях, Горячев явно нервничал, а лейтенант спокойно стоял и улыбался. Затем из зала слышалось:

- Чего он там улыбается? Не на танцы же пришел! Пусть сам выступит и расскажет нам, как он собирается работать.

Зал одобрительным гулом поддержал это предложение, и Горячев жестом показал лейтенанту на трибуну. Владимир Александрович перестал улыбаться и быстро пошел к трибуне. Он рассказал о себе, о своей семье, о том, что собирается здесь поселиться не на один год, а осесть навсегда. Говорил он уверенно, но в его словах была просьба поверить ему и, несмотря на его молодость, доверить колхоз. Видимо, это и подкупило колхозников. Поляков был большинством голосов избран председателем колхоза, у которого действительно с этого момента начался новый путь.

Председатель снял себе в Подберезье квартиру у одинокой старушки и через несколько дней после собрания переехал к новому месту жительства вместе с женой и двухлетней дочкой. Он не стал сразу принимать никаких решений по управлению колхозом, а попросил агронома исполнять его обязанности в течение нескольких недель. Это тоже удивило людей, следивших за каждым шагом председателя. А он с помощью конюха запряг в председательские санки лошадь и стал знакомиться с бригадами колхоза, объезжая их по очереди и находясь в каждой бригаде по нескольку дней. В Подберезье он приезжал только спать. Спешки в знакомстве с бригадами он не проявлял. Досконально осматривал все: коровники, телятники, конюшни, свинарники, овчарни, кузницы, амбары и кладовые, гумна, риги, водогрейки, молочные и другие деревенские помещения. Подолгу разговаривал с людьми о нуждах и заботах. Побывал на уроках в подгорской и бродской начальных школах. Объехал все основные поля, куда был доступ по снегу. Побывал в окрестных лесах. В каждой деревне он узнавал о старейших людях, живших и работавших здесь десятками лет. С каждым из них он провел по нескольку часов, расспрашивая о жизни и работе в этих местах. Люди, видя, что он берется за дело основательно, охотно раскрывались перед ним, делились своими знаниями и опытом.

На бродскую конюшню он приехал тогда, когда Федор привез за полкилометра в двухсотлитровой бочке лошадям воду для питья. У конюшни вода в мелкой речке зимой быстро замерзала. Федор привезенную воду наливал в выдолбленные из осины корыта, затем выпускал коней, и они пили. Чтобы напоить всех коней, нужно было сделать несколько рейсов. Поговорив с Федором о нуждах конюшни, Поляков в записной книжке записал: вода, продажа коней. Уезжая, успокоил Федора:

- Не беспокойтесь, Федор Николаевич, конефермы будем расширять, а не сокращать. Без коней, как я уже сейчас понимаю, нам не обойтись. По-моему, конь всегда будет нужен в деревне. Его не сможет заменить никакая машина - он для души нужен крестьянину Вот породу нужно разнообразить, чтобы выращивать не только местную рабочую лошадь, но и скакунов на продажу.

В правлении колхоза он стал появляться только через две недели, да и то вечером, когда работников там уже не было, кроме сторожа-истопника, охраняющего контору и топившего три круглые печки. Он спрашивал, искали ли его из района, что ему передавали. Если искали из района, то звонил туда и разговаривал с теми, кто его искал. Затем приводил в порядок сделанные днем наспех записи, долго размышляя над ними, пока за ним не приходила его жена Руфина и не звала его домой. Через месяц Поляков, как многим казалось, еще не приступив к исполнению своих обязанностей, знал, как зовут всех главных специалистов колхоза и бригад, старейших людей и многих колхозников. Люди при встрече с ним здоровались, как со своим, приветливо. Он старался всегда поздороваться первым и обращался ко всем по имени-отчеству.

Через месяц, в начале марта, он собрал расширенное заседание правления колхоза, пригласив на него не только главных специалистов колхоза, как это было принято раньше, но и бригад на котором изложил свою программу развития хозяйства на пять лет, призвав всех обсудить ее и, если у кого-то будут замечания, поправить его или дополнить.

Вкратце эта программа состояла в том, что колхоз в ближайшее время должен перейти на денежную, более прогрессивную, оплату труда колхозников по твердым нормам выработки, отменив трудодень. Нужно найти дополнительные средства для развития колхоза, которые он видит в продаже в город ольховых дров. Ольхи в окрестных лесах хватит на десятки лет - только не ленись, пили ее зимой, когда в колхозе практически нечего делать всем полеводам. Выращивать и продавать нужно не только крупный рогатый скот, но и коней. В полеводстве перейти на выращивание дорогостоящего льна, оставив под традиционные культуры столько площади, сколько необходимо для выращивания кормов для животноводства. Он поддержал начатое в бродской бригаде выращивание теплолюбивых овощей по методу северного овощеводства и сказал, что этой же весной в деревне Подгорье около колхозного клуба будет заложен большой колхозный сад. Заработав деньги, нужно будет электрифицировать все фермы, конюшни деревни, чтобы облегчить деньги, труд людей в колхозном и домашнем хозяйстве. Дать им свет, тепло, воду, радио. Построить в колхозе несколько магазинов, чтобы люди не тратили время на поездки в город. В бродской бригаде, где подрастает много молодежи, построить клуб, где можно будет потанцевать, посмотреть кино.

При обсуждении выдвинутой новой колхоза, программы председателем, новых идей развития по зарабатыванию дополнительных денежных средств не поступило. Но несколько дельных предложений, как правильно использовать эти средства, люди внесли. Одним из них было предложение приобрести зерноуборочные комбайны и построить новую, большей мощности, стационарную зерносушилку. Это было действительно необходимо, так как до сих пор в колхозе зерновые убирались еще дедовским система способом с помощью конных лобогреек и косцов с косами. Сушилось зерно в ригах, отапливаемых дровами. А вся эта система не обеспечивала своевременного и качественного сбора урожая хлеба.

Расширенное заседание правления колхоза проголосовало за принятие программы с дополнениями единогласно. После этого Поляков поставил перед правлением и бригадирами первостепенные задачи. Они сводились к следующему. Уже на следующий день бригадирам сформировать и направить в лес бригады дровосеков на заготовку стандартных метровых дров. Разрешить желающим семьям готовить дрова для продажи в город через колхоз. Наладить вывоз дров на конях к большой дороге. Учетчикам, переведенным ранее в правление колхоза счетоводами, вернуться в бригады и организовать учет напиленных и вывезенных дров к дороге и бригадами, и семьями. Также подготовиться к учету работ по твердым нормам выработки в связи с переходом на денежную оплату труда и отменой трудодней. На заготовку и вывозку дров привлекались все, кроме животноводов, овощеводческого звена, которое уже приступило к закладке парников, и колхозников, занятых по совету стариков сооружением ледников для охлаждения летом молока.

Жизнь Полины Зоревой в очередной раз круто менялась. Она это поняла, как только посмотрела на Анну, которая опустила голову, давая понять, что помочь ничем не может.

Вечером в домах колхозников обсуждались нововведения председателя. Они все их поддерживали, а сам подход председателя к решению проблем колхоза вкупе с заботой о людях, поднимал в их глазах его авторитет на невиданную высоту. Местные жители всегда сетовали, что деревни в буквальном смысле зарастают ольхой, а идея продавать дрова пришла в голову человеку, который живет здесь лишь месяц.

Сообщению Полины, что ее снова переводят на работу в свою деревню, муж и дети обрадовались. Особенно рад был Федор, с которого теперь снимались многие обязанности по дому . Да и дети понимали, что когда мама дома, им лучше.

На заготовку дров люди пошли с энтузиазмом. Во-первых, потому, что они всегда идут с большой охотой на работу в большом коллективе, на работу, пронизанную духом соревнования. Во-вторых, потому, что за зиму, соскучившись по настоящему делу, они впервые получили реальную возможность заработать для себя и своей семьи живые дополнительные деньги. На другой день после собрания окрестных лесах колхоза, а в Броду у самой деревни на Лешковщине запели двуручные пилы. Полина готовила себе метровую линейку и в валенках по глубокому снегу ходила от одной семьи к другой замеряя дрова. Одиночки, в основном, вдовы, объединились небольшие бригады. Работа не прекращалась и в выходной день. В воскресенье подключались и школьники. Подростки обрубали сучки разжигали костры, чтобы в перерыв можно было у них погреться и перекусить, складывали в штабеля тонкие бревна.

Как нельзя более кстати из района пришло сообщение, что колхоз может получить пришедшие для него трактора ДТ-54. Через неделю Федор Денисов и Тоня Грищихина приехали в Брод на новеньких тракторах. Ранее колхоз пользовался для вспашки полей услугами кустовой МТС, но это было дорого. В основном, работали на лошадях. Новые трактора были снабжены прицепными, на одном колесе, пятикорпусными плугами для вспашки полей. Другого инвентаря к ним не было. Перед местными умельцами встала задача. Как можно быстрее и дешевле придумать приспособление для перевозки грузов в летнее и зимнее время. Было найдено несколько решений этой проблемы, но самыми удачными были придуманные мастерами МТС Толей Капитоновым и Васей Павловым деревянные тракторные сани. Сделал эти сани дядя Павел Андреев. В МТС изготовили прицепные металлические листы. На санях легко было перевозить грузы зимой, а на листе - летом. Сани и лист с помощью чеки и серьги цеплялись к трактору - получалась жесткая сцепка, позволявшая трактористу управлять ими. С приходом тракторов работа по вывозке дров к большой дороге, как здесь называли шоссе Луга-Медведь, значительно ускорилась, а кони высвободились для трелевки дров из леса до поля, куда могли подойти трактора с санями. На тракторные сани помещалось двадцать кубометров дров, которые на коне нужно было перевозить не один день. Полине и Федору, которые ухаживали за лошадьми, председатель определил среднюю сумму заработка так же, как и всем, кто участвовал в этой работе. Люди были этим довольны.

На большой дороге за месяц со всех бригад скопилось несколько сотен кубометров вывезенных дров. А большая их часть все еще оставалась в лесу. Пришла пора организовать их продажу. На этой стадии работ появились трудности. Проще всего было дрова на машинах возить в Лугу или поездом отправлять в город через станцию Передольскую. Но железнодорожный подвижный состав для колхоза никто заранее не планировал, и достать его оказалось невозможным. На одной колхозной машине такую массу дров нужно вывозить несколько месяцев. Это было нереально. И еще возникли препятствия. Ленинградская область была готова купить хорошие ольховые дрова, но начальство Новгородской области было против чтобы просто так отдать дрова из области, не получив для области ничего взамен. Пришлось Полякову искать компромиссное решение этой задачи. Выход нашли в том, что дрова в Ленинградскую область закупочные организации вывезут на своем транспорте с большой дороги, a часть денежных средств, заработанных колхозом от продажи дров, будет перечислена в район. Колхозу это было выгодно. Лужские машины приступили к вывозке дров, а в колхозную кассу стали поступать деньги. Через полтора месяца работы получили часть заработанных денег и колхозники.

Председатель все это время по-прежнему ходил в военной форме, только срезал погоны. Правда, другой одежды у него и не было. Впрочем, он этим не тяготился. Через месяц узнал, что колхозники его между собой зовут «наш генерал». Генерал на коне целыми днями мотался по лесам и полям. То появлялся у людей, вывозящих сено, то на ферме, то у лесорубов, то на дороге, откуда шла отправка дров. Везде у него было дело, везде его с радостью встречали люди и делились своими проблемами.

Несмотря на то, что люди сильно уставали на заготовке дров, их внимание к рассадникам, где овощеводы уже в марте начали работу, не ослабевало. При каждой возможности люди старались зайти на рассадники и своими глазами посмотреть, что там делают девчонки. За зиму они из соломы навязали толстые маты для того, чтобы укрывать рассадники. К рассадникам на лошадях навозили торфа и сена. Как-то девочки-овощеводы пришли к Федору на конюшню и попросили у него несколько телег конского навоза. Федор сказал, что этого добра на конюшне хватает, пусть берут сколько нужно, он им поможет нарывать, так как все равно ему навоз вывозить. В последний момент привезли из кладовой двойные остекленные рамы, плотно закрывающие рассадники. После этого начали их закладку. В деревянные срубы рассадников слоями, как пирог, они укладывали конский навоз, сено, торф, и снова в том же порядке, пока рассадники не заполнили до верха так, чтобы до рам оставалось сантиметров двадцать. Затем рассадники закрыли плотно рамами и покрыли рамы соломенными матами. Через несколько дней в рассадниках начался процесс горения всей этой массы, дающий большое тепло, которое днем усиливалось от греющего мартовского солнца. Полив верхний слой торфа, они посадили в него семена помидоров и огурцов. Снова закрыли рассадники плотно рамами, и рамы соломенными матами. На следующий день, придя к рассадникам, они увидели, что рамы закрыты не плотно - кто-то лазил в рассадники. Туда попал холодный воздух. Видимо кто-то из любопытных односельчан смотрел, что делается в рассадниках. Пришлось Маше обращаться к бригадиру за помощью. Бригадир на ночную охрану рассадников выставил вооруженного берданкой с холостыми патронами Ивана Левина, жившего по соседству. После этого в рассадники никто не лазил. Через полторы недели появились первые всходы. Днем открывали рамы, чтобы растения набирались необходимой им солнечной энергии. В конце апреля на растениях появились первые завязи бутонов цветов. В мае с наступлением тепла рассаду высадили в подготовленные грядки за Самсоновой избой на площади в несколько гектаров. Всю плантацию огородили забором, а Ваня Левин охранял колхозный огород. Теперь уже все видели, что эксперимент наверняка удастся - теплолюбивые растения с мая по сентябрь вырастут, и плоды успеют созреть. Поляков на собрании хвалил овощеводов, ставил их в пример, подчеркивал, что они уверенно и настойчиво добивались своей цели.

Первого июня бродские школьники попрощались со своей учительницей, уезжающей к новому месту жительства, и отправились на летние каникулы. Ребятам, конечно, хотелось посмотреть, что вырастает на колхозных огородах, но останавливал страх перед сторожем с ружьем. Правда, на огородах поживиться еще было нечем, зато в небольшом еловом подберезском лесу дрозды уже начали откладывать в гнезда яйца. Ребятишки отправились на тихую охоту. Выйдя на пастьбу из деревни, сперва, как водится, покурили махорки. Ее Валька Парфеев набрал у деда из кисета. Потом, убедившись, что собрались все, пошли лес. Стояло теплое июньское утро. Кругом благоухала только что распустившаяся листва деревьев. Зацветали травы. На поляне, поросшей клевером, порхали птички и жужжали дикие пчелы и шмели. В лучах солнца еще играли радужные блики на невысохших росинках. Детские ноги были мокрыми, но им было тепло по-летнему. Дошли до первых елок, вспугнутые дрозды стали, щебеча, разлетаться со своих гнезд, обнаруживая их. Пацаны полезли за яйцами, соревнуясь в силе и ловкости. Ребята поменьше принимали яйца в шапки. Брали только по два яйца, остальные оставляя на выводок. У певчих дроздов яйца были нежно-голубого цвета с точечками, у непевчих - серого цвета в крапинку. Полностью забирали только сорочьи яйца, так как сороки считались в деревне вредными птицами: они воровали цыплят. По пути к краю леса идущий впереди Назарыч обо что-то споткнулся. Это оказался большой снаряд. Ребята осмотрели все вокруг, но больше снарядов не нашли. Стали обсуждать, что с этим снарядом делать. Оставить его на месте и звать кого-то из взрослых - бесполезно. В чуглевском лесу этих снарядов лежат штабеля, и с ними ничего не делают, а тут всего один снаряд. Просто так его оставить тоже нельзя - вдруг чья-нибудь корова забредет с пастьбы и наступит. Может взорваться, если наступит на взрыватель. Валька Парфеев предложил развести большой костер, наверх положить снаряд и таким образом взорвать его, а самим пойти на опушку леса в оцепление. Посовещавшись, ребята это предложение приняли и начали готовить костер. Наломали сушняка, уложили его колодцем, под костер положили сухих веток поменьше и сухой травы. Все вместе, не трогая взрыватель, с трудом отнесли снаряд к костру и укрепили его там сушняком. Назарыч чиркнул спичкой о коробок, поджег траву и мелкие сухие ветки. Убедившись, что костер загорелся, ребята бросились бежать на опушку леса. Пробежав метров триста-четыреста, хотели остановиться под цветущей ивой. Еe ветки с мягкими, цыплячьего цвета, цветущими котиками, спускались до самой земли, образуя шатер. Но назарыч сказал, что это близко, сюда долетят осколки, и, послушавшись его, ребята добежали до опушки леса. Был полдень, в деревнях звонили на обед звонки. Солнце стояло высоко. Если в лесу было прохладно, то на поле уже пригревало основательно. Ребята, отдышавшись, стали собирать дрова для костра. Было самое время отведать печеных яиц. Но когда костер был уложен, оказалось, что они впопыхах в лесу у костра забыли спички. Мероприятие срывалось. Идти к костру за спичками было уже опасно, а от голода падало у всех настроение. Ребята легли на траву и молча ждали взрыва. Прошло еще около получаса, a взрыва всё не было. Валька Парфеев высказал предположение, что костер прогорает неравномерно, колодец наклонился, и снаряд откатился в сторону. Значит, взрыва ждать бесполезно. Нужно пойти к костру и посмотреть, что там происходит. На его предложение Назарыч грубо обозвал дураком, желающим всех погубить. Валька не стерпел обиды, между ними началась потасовка. Они тузили друг друга, как вдруг Федя Зоревой крикнул:

- Прекратите, от Подберезья едет в лес подвода.

Ребята снова бросились на траву. Посмотрев в сторону деревни, увидели, что в сторону леса, где горит их костер со снарядом наверху, едет телега. На телеге , свесив ноги, сидит мужик и, управляя лошадью, подгоняет ее кнутом. Лошадь бежит трусцой и быстро приближается к опушке леса. Видимо мужик едет за палисадом - в это время дрова не возят, а сенокос еще не начался. Назарыч уверенно сказал:

- Как только телега выедет к опушке леса, нам придется открыться и остановить его. Иначе будет беда он попадет под осколки. Тогда нам всем придется отвечать, а так только от родителей взбучку получим.

Валька Пинтешов захныкал, что его и так сегодня первый день как выпустили на улицу после недельного наказания за собирание патронов, а теперь строгии отец на месяц оставит дома - придется пол-лета грядки полоть. Да и других ребят перспектива родительского наказания не устраивала, и они шепотом стали возражать Назарычу

Телега между тем уже подьезжала к лесу. Назарыч поднялся, остановить но его за кустами не было видно вознице. Вдруг раздался взрыв оглушительной силы. Назарыч упал на землю, а все втянули головы в плечи. Над лесом засвистели осколки. Возница кубарем скатился с телеги на землю и, тащась на вожжах, пытался остановить испугавшуюся лошадь. Наконец, это ему удалось, он снова сел на телегу, развернул коня обратно к деревне и, показав кому-то кулак, принялся нахлестывать и так перешедшую на рысь лошадь. Ребята облегченно вздохнули ненадолго. Они понимали, что взрыв такой силы не слышать в деревне не могли, а значит, их все равно ждет наказание. Не исключено, что их уже ищут родители. Нужно пойти к костру, найти спички или головешку, на опушке поджечь приготовленный костер и напечь яиц. Время давно перевалило за полдень, и есть хотелось нестерпимо. Когда дошли до ивового куста то увидали, что его ветки посечены осколками, а часть их валяется на земле. Назарыч торжествующе сказал:

- Ну, видели? А вы здесь хотели остановиться. Горе-взрывники, - и посмотрел на притихшего Парфеича.

На месте взрыва была огромная воронка, диаметром более семи метров. На дне ее пульсировала накапливающаяся вода. Кругом все было покрыто свежей, выброшенной взрывом из воронки, землей. Ни головешек, ни спичек нигде не было. Мероприятие сорвалось окончательно, и голодные ребята пошли в деревню, по дороге договариваясь, что отвечать взрослым.

На подходе к деревне их уже встречала тетя Дуня, мать Кольки Назарова, с большой хворостиной в руке.

- Все живы? Слава Богу! Это кто в лесу взорвал снаряд? - спросила она, приближаясь к Кольке.

Но он, поняв ее намерение, пятился в другую сторону.

- Это не мы, тетя Дуня, - оправдывался Валька Парфеев.

- Сам взорвался, - съязвила она и замахнулась на Парфеича хворостиной. Ребята бросились врассыпную.

- Ничего, вечером придешь домой— я тебе задам трепку,- кричала она вслед сыну.

Но чувствовалось, что ее голос был не таким уж сердитым. Она была рада, что все пацаны живы и здоровы. А то, что снаряд взорвали мальчишки, она не сомневалась, как и все взрослые в деревне.

Со всеми детьми в этот день родители вели серьезный разговор о том, что нельзя трогать ни снаряды, ни мины. После войны прошло несколько лет, взрыватели у них проржавели, может случиться так, что прикосновения к снаряду или мине может быть достаточно, чтобы взорвался взрыватель, а за ним и весь снаряд. Взрослые просили детей не ходить в лес без надобности.

Полина при встрече с председателем колхоза рассказала ему о взрыве, проведенном детьми, и просила его походатайствовать перед военными властями, чтобы скорее провели сплошное разминирование территории колхоза.

Председатель спросил:

- Они сознались, что организовали этот взрыв?

- Нет, молчат как партизаны, - сказала Полина.

Председатель рассмеялся:

- Это дело серьезное. Буду просить военных ускорить сплошное разминирование. Оно в области проходит, но не успевают они везде. Слишком много этого добра осталось в земле-матушке. А пока передайте Федору Николаевичу от меня, пусть организует вывод коней в ночное с ребятами. Кони лучше поедят на хорошей траве, и дети будут целы.

Федор с детьми стали водить лошадей в ночное. Все этому были рады. В свободное от ночного время детей в это лето наблюдали, как созревают на колхозных огородах помидоры, как строится подвесная железная дорога для вывоза навоза из коровника. С Иваном Левиным они нашли общий язык, и он иногда угощал их молодыми огурчиками, первая партия которых была уже отправлена в город на продажу.

Строительство подвесной железной дороги шло медленно. Были смонтированы рельсы на п-образных деревянных опорах, установлены подъемные механизмы, а самих люлек, на которых нужно будет вывозить навоз, еще из района не поступило. Дядя Павел, монтирующий дорогу, пообещал им, что как только люльки поступят и их смонтируют, он на них, пока они чистые, покатает ребятишек.

Раньше навоз из коровника выносился ведрами или накапливался до такой степени, что коровы хребтами задевали потолочные балки. А весной их нельзя было заставить спуститься с этой возвышенности. Теперь навоз в люльках будет вывозиться ежедневно, не накапливаясь. Это намного легче, чем таскать его в руках, тем более, после того, как эти руки три раза в день выдоят по двадцать коров.

В июле установилась жара. Термометр поднялся до тридцати градусов по Цельсию. Река Кшевка стала быстро мелеть. Ребята готовились к рыбной ловле руками. Они знали, что пройдет еще несколько дней, проточная речка поделится на отдельные ямы и ямки, в которых будет легко ловить оставшуюся в мелкой воде щуку. А пока воды в реке еще оставалось достаточно, ребята все свое свободное время проводили на рву, в месте, где по дороге к деревне Селищи он соединялся последний раз с петляющей Кшевкой. Здесь, среди ольховых и ивовых кустов была наиболее глубокая, более полутора метров, яма с чистым песчаным дном. Вода здесь отличалась необыкновенной чистотой. На дне ямы бил сильный родник, и она никогда не пересыхала. Когда лето было прохладное, в этой яме купаться было невозможно. В это лето вода прогрелась хорошо, и в ней купались и дети, и взрослые после трудового дня. Жара не спадала и в августе. Начала трескаться земля. Все меньше оставалось воды в водоеме на рву, где купались дети. К обеду они так смешивали воду с песком, что она становилась желтой. Нужно было искать новое место для купания. За два километра от деревни была река Луга, и ребятишки, изготовив из длинного орешника удочки, решили освоить и ее водные просторы. Родители просьбу детей отпустить их половить рыбу на Лугу встретили без энтузиазма. Река Луга намного больше Кшевки, в ней больше таких опасных мест, как водовороты, образовавшихся авиационных на месте воронок от разрыва бомб, глубоких природных впадин, различных затонувших коряг, обломков их деревьев, принесенных весенним половодьем, огромных щук, которые тоже небезопасны для маленьких детей. Взрослых успокаивало лишь то, что дети в деревне, несмотря на большие различия в возрасте, жили большой дружной компанией, старшие никогда не обижали младших, а, наоборот, помогали им. Среди старших ребят было немало хороших пловцов и ныряльщиков. Поэтому взрослые, проинструктировав всю компанию, отпустили ее на рыбалку на Лугу-реку. В деревне из-за жары накопать червей не удалось, поэтому решили спуститься в старое каменистое устье Кшевки, где она не пересохла, и набрать колодочников для наживки. Их здесь всегда было много; для ловли плотвы и красноперки лучше наживки не найти. Бредя по щиколотку в воде, дети поднимали маленькие плитки и ветки, вспугивая притаившихся под ними пескарей, и снимали с них колодочников в круглых каменистых домиках.

Вдруг Вовка Терин всех позвал к себе:

- Ребята, идите сюда, я нашел гранату.

Когда все подошли к Вовке, то увидели, что он в руке держит большую противотанковую гранату с целым, незаржавевшим взрывателем. Было неясно, как она так хорошо сохранилась в воде. Как всегда, стали решать, что с ней делать. Сперва хотели кинуть в Лугу и наглушить заодно рыбы, но Назарыч сказал, что все-таки граната старая, и это опасно. Да и осколки от нее полетят далеко, а берега пологие, спрятаться негде. Лучше всего бросить ее вниз с окопов, находящихся наверху косогора старого русла Кшевки. Это безопасно, так как граната взорвется далеко внизу, а пока она летит с косогора, бросающий ляжет на дно окопа. Так и сделали. Все легли на дно окопов на косогоре, а Вовка Терин, по праву нашедшего гранату, приподнявшись на локте левой руки над краем косогора, правой рукой сильно метнул ее вниз, и сам залег на дно окопа. Раздался взрыв, осколки ударились в косогор, не причинив никому вреда. Встав, ребята побежали смотреть место взрыва гранаты, споря на ходу, большая ли будет воронка. Воронка была небольшая, граната попала в маленький холмик. Из него торчал кусок синей материи и кости. Дети испугались - они поняли, что граната угодила в чью-то могилу. Стали думать: умолчать о могиле или сходить за взрослыми и рассказать им все. Но решили все-таки рассказать взрослым. В деревню отправились Валя Парфеев и Толик Николькин. Через некоторое время они вернулись с дядей Павлом Андреевым и Нюшей Териной, Вовкиной матерью. Она, взяв в руки материю, опустилась у могилы на колени, прижала материю к лицу и зарыдала, причитая. Она сразу узнала, что это был рукав свитера, который она перед войной связала своему мужу Ивану. В этот свитер он был одет, когда его забрали из дома немцы. Вовка Терин угодил гранатой прямо в могилу своего отца, которую до этого никак не могли найти. Дядя Павел в тот же день сделал новый гроб. Останки Ивана Терина сперва привезли в деревню, а затем по полному обряду с проводами из деревни и поминками торжественно захоронили на Запольском кладбище. Присутствовали все колхозники, знавшие Ивана и пришедшие проводить его в последний путь.

Никто не знает, о чем думала в эти ночи Нюша, пока гроб с останками Ивана стоял в часовне. Через несколько недель после похорон, каким-то образом уговорив председателя колхоза, она скрытно продала дом и уехала с Вовкой из деревни в неизвестном направлении. Это было ударом для дяди Павла: он заболел и стал чахнуть на глазах.

Глава 10

За неделю до первого сентября Сергей-шофер привез в деревню новую учительницу. Она приехала с семьей и домашним скарбом. Они с дочкой лет пяти-шести сидели в кабине автомашины рядом с водителем, а муж сидел в кузове на венском стуле, кабины, придерживая руками зеркальный шкаф, поставленный вдоль борта автомашины. Весь кузов был заставлен коробками, ящиками, тюками и свертками. Сергей, заехав к Зоревым в заулок, подал машину бортом к крыльцу школы. Учительница с дочкой вышли из кабины, муж спрыгнул с кузова прямо на крыльцо, и они стали открывать школу. Учительница была лет тридцати, полная, но выглядела моложаво и полнота шла ей. Светло-русые волосы вокруг полного лица подчеркивали ее доброту. Она иногда улыбалась при разговоре обнажая белый ряд здоровых зубов. Одета она была в цветастое платье, на ногах - белые босоножки. Она была чуть выше среднего роста, и ее пропорции соответствовали умеренной полноте. Муж тоже был выше среднего роста, одет в серые брюки и синюю рубашку, на ногах черные туфли. У него был большой открытый лоб, русые волосы зачесаны назад. Они часто спадали на бок, он то и дело поправлял их пятерней правой руки. Девочка была одета в короткую юбочку, синюю косоворотку, на ногах были белые гольфы и белые сандалии. В руках она держала большую куклу.

Полину с Федором, смотревших в окно, учительница явно заметила, но не поздоровалась с ними и не подала виду, что видит их. Они сразу с Сергеем стали разгружать машину, не приглашая никого на помощь. Тут только Полина с Федором поняли, что учительница собирается в школе жить, раз не поехали разгружаться к Андреевой избе, а выгружают вещи у школы. Значит, приехала не просто учительница, приехали новые соседи. Это Зоревых насторожило неизвестно, что они за люди. Настораживало то, что не поздоровавшись с соседями и не представившись старожилам, сразу стали заниматься своим делом, как будто никого кругом и нет. Разгрузив машину, муж учительницы покурил с Сергеем на улице и, попрощавшись с ним за руку, пошел в школу. Сергей зашел к Зоревым. С порога спросил Полину и Федора:

- Ну, видели? Новых соседей вам привез!

- Видели. Только мне, Сережа, показалось, что она неприветливая. Ведь видела, что мы в окно смотрим, а даже головой не кивнула, - сказала Полина.

- Тебе действительно показалось. Хорошие, добрые, грамотные люди. Увидишь: будут хорошими соседями. Я плохих не привезу, - засмеялся он. - Дайте мне напиться, пожалуйста, да поеду я домой.

Полина спросила, как дела у ее подруги, немного поговорили, передала Анне привет. Сергей, пригласив Зоревых к себе в гости на выходной день, уехал.

Так стесненно себя в собственном дворе Полина с Федором еще никогда не чувствовали. Им даже не хотелось лишний раз выходить на улицу. А новые соседи в школе гремели посудой, двигали мебель, разбирали вещи и устраивали свой быт, но на улицу не выходили. Только один раз муж учительницы с ведрами в руках сходил к колодцу. Зоревые поняли, что он знаком с деревенской жизнью, так как журавлем с первого раза зачерпнул в колодце воду, а когда нес ее, она не плескалась из ведер. После того, как с поля пришли коровы, работу Полина справила работу по хозяйству, Федор сделал на конюшне. Они уже хотели сесть ужинать, как в дверь громко постучали.

- Войдите! - ответила Полина, сразу догадавшись, кто к ним идет. Жители Брода не стучались в дверь. Вошел муж учительницы и, не рассчитав высоты дверной притолоки, ударился головой об нее. И ему, и хозяевам стало неудобно, но он не подал вида, что ему больно. Шагнув в комнату, представился:

- Колобов Александр, муж вашей новой учительницы.

Федор назвал себя и протянул Александру руку.

- Мы приглашаем вас к себе на ужин, чтобы поближе познакомиться. Нам же жить вместе не один год, пожалуйста, приходите вместе с детьми, у нас дочь - пусть дети тоже знакомятся.

Зоревые поблагодарили за приглашение сказали, и что соберутся и минут через пятнадцать придут. Полина стала примерять свои платья (их у нее было три), но, надев все по очереди, она посчитала, что сегодня они сидят на ней как-то неуклюже, и надела белую кофту с черной юбкой. Взяли с собой трехлитровую банку молока и пошли в гости к новым соседям.

Войдя в школу, Зоревые поздоровались. Учительница представилась сама и представила дочь. Ее звали Евдокия Петровна, дочь - Вера.

Представились и Зоревые, сказав, что пришли втроем, так как старший сын ушел с баяном на гулянье к молодежи. Евдокия Петровна предложила Полине с Федором перейти на "ты" и называть друг друга по имени, а по отчеству ее должны называть только ученики. Увидев застеснявшегося Кольку, который стоял сзади матери и не решался проходить, подошла и подтолкнула вперед, сказав:

- Проходи, Коля, не стесняйся, мы с тобой будем дружить. Учительницей я тебе буду только на уроках.

Затем обратилась к дочери:

- Верочка, займи гостя, видишь, какой он стеснительный. - Посмотрите, как мы устроились, - продолжала она.

Парты были сдвинуты в одну сторону, в углу стоял накрытый стол на семь человек. Часть книжных шкафов из помещения библиотеки тоже была вынесена. Видимо, туда Колобовы сложили вещи. В углу стояли зеркальный шкаф, тумбочка и диван.

- Мы с Сашей решили жить здесь по нескольким причинам, - сказала учительница, - во-первых потому, что с этого года в школе остается только пятнадцать учеников. В перспективе, которую в РОНО просчитали на несколько лет, учеников в бродской школе больше и не будет. Поэтому часть помещения можно будет отгородить от класса и там жить. Нам не придется платить за жилье, a живем мы на одну зарплату. Саша заочно учится в электротехническом институте. Ему учиться еще три года, если, конечно, будет вовремя сдавать экзамены. А пока у него есть хвосты за предыдущий курс.

Муж укоризненно посмотрел на жену: мол, зачем сразу чужим людям все выкладывать. Евдокия Петровна, заметив его взгляд и поняв его, продолжала:

- Ничего, Сашенька, не переживай, пусть люди о нас знают столько же, сколько мы о них. Нам в районе и в правлении колхоза много рассказывали о вашей семье. Вот и вы должны знать побольше о нас. Ну, что это я раскудахталась, - оборвала сама себя учительница, - пожалуйста, проходите и садитесь к столу, отметим - наше знакомство и приезд.

Полина поставила на стол молоко и сказала Евдокии:

- Попробуйте молочка от нашей Веселки.

Евдокия Петровна молоку обрадовалась - сразу налила по кружке Вере и себе.

- Хорошее молочко, жирное и вкусное, - сказала учительница, - а тебе, Саша, я не наливаю - ты любишь от бешеной коровки. Доставай его и угощай гостей.

Александр, смеясь, достал из шкафа бутылку коньяку, поставил рюмки и налил всем взрослым понемногу.

- Предлагаю тост за знакомство, за то, чтобы нам всем дружно жилось, - произнес Саша.

Колобовы угощали Зоревых коньяком, консервами, огурцами, картошкой. Эти кушанья Коле были знакомы. Но из кастрюли, которая кипела на керосинке, доносился неизвестный ему ранее запах. Евдокия Петровна выключила керосинку и достала вилкой на тарелку тонкие длинные колбаски светло-розового цвета и поставила на стол. От них шел такой приятный аромат, что Коля вопросительно посмотрел на мать. Полина, нагнувшись к нему, сказала:

- Это сосиски, Коля.

Евдокия Петровна, услышав это, спросила:

- Ты что, Коля, никогда сосисок не ел?

- Откуда они у нас, Евдокия, - ответила за него Полина.

Евдокия Петровна пододвинула к себе Колькину тарелку и положила сосисок, картошки и огурчиков. Затем поставила ее перед Колькой и сказала:

- Ешь, Коля, не стесняйся. Это вкусно, особенно с картошечкой и огурчиками.

Когда дети поели, Колька поблагодарил за вкусный ужин, а Вера спросила у матери:

- Мама, можно я включу патефон, и мы пластинки послушаем?

- Послушайте, - разрешила Евдокия Петровна.

Она помогла дочери достать из большого ящика ящичек синего цвета, поменьше. Поставила его на тумбочку, открыла крышку. Внутри ящичка Коля увидел бархатный круг, на котором лежала блестящая трубка с толстой головкой, из которой торчала иголка. На этот крут Евдокия Петровна положила тонкий круг поменьше диаметром, развернула блестящую трубку и головку опустила на крут иглой. Сбоку ящика она покрутила блестящую ручку, и из ящика полилась красивая музыка, потом женский голос запел: "Валенки, валенки, эх, да не подшиты, стареньки". Красота голоса певицы Кольку очаровала - у них в деревне так красиво никто не пел.

- Это Лидия Русланова, - пояснила Евдокия Петровна и спросила, нравится ли.

- Нравится, очень красиво поет, - ответил Коля.

- Ну, слушайте с Верочкой, - сказала Евдокия Петровна, а мы еще поговорим.

У Колобовых было много разных пластинок. Они их, видимо, покупали регулярно. Больше всего Кольке понравились песни в исполнении Руслановой и Козловского. Эти песни были просты и понятны и исполнялись такими красивыми голосами, что сердце замирало. Учительница, иногда отвлекаясь от разговоров со взрослыми, поясняла детям, кто это поет, и рассказывала об исполнителях.

Утром Полину у колодца уже ждали соседки, чтобы узнать мнение о новой учительнице и ее семье. Того обстоятельства, что она учительница, для деревенских жителей было достаточно, чтобы ее уважать. Здесь привыкли уважать интеллигенцию. А когда Полина рассказала, что и муж учительницы учится в электротехническом институте на третьем курсе, это подняло семью Колобовых в глазах односельчан на еще большую высоту.

Учительская семья быстро перезнакомилась с соседями, а с Зоревыми у них завязалась настоящая дружба. Через несколько дней Евдокия договорилась с Полиной, что будет покупать у нее молоко от Веселки по три литра в день, так как в деревне вкуснее молока не найти, сколько она его не перепробовала. У деревенских жителей считалось правилом хорошего тона новых жителей деревни обязательно угостить молочком от своей коровки. Вот они и носили Колобовым регулярно молоко от своих буренок. У Полининой Веселки молоко по вкусу действительно было редкое. Она давала его, по сравнению с другими коровами, немного, но оно было жирное и вкусное.

Александр Колобов курил папиросы «Беломор-канал». И теперь у деда Леши Егорова появился напарник по куреву. Они при этом доверительно беседовали о житье-бытье. Когда Колобов шел заниматься, дед Леша рассказывал мужикам, над какой очередной задачей электротехники бьется их новый сосед, какую контрольную, посланную по почте, у него приняли в институте, а какую – нет.Таким образом, соседи были хорошо осведомлены о жизни новой семьи, переживали за неудачи студента и радовались его успехам.

Занятия в этом году в бродской школе начались как-то по будничному, спокойно. Раньше Полина из школы часто слышала голос учительницы с нотками металла на высоких тонах, как будто от этого ученики быстрее освоят новый материал. Теперь же голоса учительницы не было слышно вообще, как будто и занятий в школе нет.

В конце сентября Колобовы купили большой радиоприемник на батарейках с названием «Родина». Теперь Зоревые вечерами часто ходили к ним слушать передачу «Театр у микрофона». Садились все в кружок у радиоприемника и слушали, затаив дыхание, театральные постановки. В один из таких вечеров Полина поделилась своим замыслом с Евдокией Петровной организовать в деревне коллектив художественной самодеятельности. Учительница эту идею одобрила, и они решили, что сразу после уборочной начнут репетиции. Первый концерт, пусть даже и небольшой, подготовят на Новый год. Пригласят всех сельчан и учеников на елку, где проведут концерт и организуют новогодний карнавал. Евдокия попросила Полину продумать, кого можно пригласить для участия в художественной самодеятельности, а сама решила подобрать репертуар и продумать всю организацию вечера. Еще она сказала, что нужно будет обязательно через колхоз устроить для детей новогодние подарки в виде сладостей. Полина заверила ee, что самодеятельности будет достаточно, так как людям давно надоело в зимние вечера ложиться спать сразу после ужина. Все с удовольствием будут заниматься - это проверено на чтении вслух книг в доме Зоревых. И Полина рассказала, как они на протяжении нескольких зим организовывали коллективные читки книг, на которые народу набиралось столько, что лампы тухли от отсутствия кислорода.

Уборочная в этом году шла тяжело. Все увеличивающееся с каждым годом количество минеральных удобрений, вносимых в почву, пропорционально повышало урожай зерновых, которые до сих пор убирали конными лобогрейками и косили косами. Председатель колхоза ездил по бригадам и уговаривал людей сделать все возможное, чтобы до дождей убрать хлеб, и клялся своей должностью, что если в следующем году на поля не выйдут комбайны, то он, Поляков, не достоин быть председателем колхоза. Люди, искренне уважавшие своего «генерала», работали с полной отдачей и хлеб убрали вовремя и качественно. На колхозном огороде регулярно, раз в неделю, шла уборка помидоров, которые отправляли на продажу. В середине сентября колхозная уборка помидоров закончилась, и всем колхозникам разрешили оставшиеся мелкие и средние помидоры собрать для себя. Сразу после школы бродские ребятишки шли на огороды и лакомились вкусными плодами, набирая их, заодно, и для семьи. К октябрю уборочная была закончена. Только на скошенных лугах еще продолжал вылеживаться на обильных осенних росах лен-долгунец, который будет лежать до самых заморозков. Потом его соберут, высушат в ригах и начнут обработку. Сперва машинную, a потом женщины руками на трепалках будут выбивать его до тех пор, пока он не превратится в длинные шелковистые пряди, похожие на русые косы деревенских красавиц. Их соберут в тугие связки, промаркируют и отправят на сдачу. Вот только тогда в колхозе уборочная будет закончена полностью. После поступления в казну денег за лен можно начинать готовить годовой отчет о работе правления и председателя колхоза за истекший год, начислять колхозникам окончательную зарплату по итогам работы за год, планировать расходование средств на следующий год для закупки новой техники, приобретения оборудования для ферм и на другие общественные нужды. Венцом всей этой работы будет отчетно-перевыборное общее собрание колхозников, на котором по итогам работы за год держит экзамен председатель и правление колхоза. После этого собрания правление оставляют работать на новый срок или переизбирают полностью или частично общим голосованием. С нетерпением ждут отчетно перевыборного собрания и колхозники, так как после его проведения они получат окончательный расчет в деньгах за предыдущий год. Те, кто внес особенно значимый вклад в колхозное производство, прямо на собрании получат из рук председателя премии и ценные подарки. И еще ждут люди этого собрания потому, что в этот день для них из района привезут обязательно новый кинофильм и покажут колхозном клубе. Это событие бывает здесь один раз в год.

В октябре Полина и Евдокия обсудили примерный репертуар, который они должны будут подготовить к Новому году, и начали приглашать людей на репетиции. Полина в течение нескольких дней обошла людей, которых они решили привлечь к участию художественной самодеятельности, и поговорила с каждым из них. Все согласились. Первую организационную репетицию назначили на выходной день. Когда все собрались, перед ними выступила Евдокия Петровна и рассказала об их с Полиной замыслах. Обсудив их предложения, было решено создать хор, танцевальный коллектив и организовать выступление гармонистов и баянистов Зоревых. Все дни распределили так, чтобы эти коллективы занимались через день не мешая друг другу. Другого помещения, где можно было репетировать, в деревне не было. Через несколько дней занятия поняли, что без сцены выступать будет трудно - зрители ничего увидят. Дядя Павел, Саша Колобов и Федор взялись за сооружение в школе небольших подмостков. Евдокия Петровна шутила, что потом там поставит парты озорников, чтобы их лучше было видно от учительского стола. Она сшила большой цветастый занавес для сцены.

На одну из репетиций в школу пришла Самсониха с несколькими пожилыми женщинами. Самсониха заявила:

- Мы на вас обижены. Если мы немного и постарше вас, это не значит, что на концерте мы должны присутствовать только как зрители. Принимайте нас тоже в самодеятельность.

И, не дожидаясь ответа, женшины стали рядом друг с другом запели старинные свадебные причитания. Да запели так красиво, содержание этих песен было таким волнующим, что на глазах выступили слезы. Это был готовый номер. Женщин пригласили петь в хоре, на что они с радостью согласились.

Через несколько дней на репетицию пришли два Николая - Мартынов и Анновичев, которые удивили своеобразной игрой на балалайке и ложках. Так постепенно пополнялся и разнообразился репертуар коллектива художественной самодеятельности, репертуар которого к декабрю уже занимал около полутора часов времени. Этого уже было достаточно. Самодеятельным артистам оставалось только совершенствовать свое мастерство.

В декабре почтальон Зина передала Зоревым записку из деревни Речка. Николай с Анной сообщали, что к маме из Ленинграда приехал старший сын Василий, и они приглашают Полину, Федора и детей на выходной к себе в гости, чтобы повидаться и решить один вопрос. Зоревым, естественно, хотелось повидаться с Василием и родственниками. Они и так с нетерпением ждали бы выходного. Приписка о том, что нужно решить какой-то вопрос, их заинтриговала. В выходной, с утра пораньше, Зоревые отправились в Речку. Как только пришли к Зайцевым поздоровались с Василием, мамой и другими родственниками, Федор сразу же спросил:

- Что это за вопрос у вас появился, который нужно решать?

- Не беспокойся, ничего у нас не случилось. И у Николая с Аней тоже все в порядке, - засмеялся Василий, - просто мама захотела пожить одна, своей жизнью, как жила раньше. Просит нас построить ей рядом с домом Николая отдельную маленькую избушку. Мы считаем, что каждый человек вправе устраивать свою жизнь, как ему хочется. А при наличии таких здоровых сыновей и зятьев она правильно делает, что просит нас помочь ей в этом. Я думаю, что нам не составит труда пойти в лес, напилить деревьев на сруб дома и срубить его. Тем более, что половина из нас люди мастеровые, и работу эту знают. Вон Николай какой дом себе построил! для этого и приехал, У меня сейчас отпуск и есть возможность помочь маме.

Федор с Полиной эту идею поддержали. Мужчины решили сразу же пойти в лес, а празднование встречи отложить на вечер, когда вернутся с работы.

Василий был в деревне еще две недели. За это время мужчины напилили осиновых бревен на избу, вытрелевали их и привезли на тракторе к дому Зайцевых. С приходом весны можно было начинать рубить дом.

За неделю до Нового года Полину и Евдокию Петровну вызвали в правление колхоза. Там кассир им выдала деньги на приобретение детям подарков и вручила подготовленный сельсоветом список всех детей в возрасте до двенадцати лет из деревень, посещающих бродскую школу. В списке были фамилии пятидесяти детей дошкольного и школьного возраста до пятого класса. Полина предложила Евдокии сразу поехать в Лугу, чтобы не терять времени и купить необходимые для подарков сладости, так как в колхозном магазине в Подгорье никаких конфет, кроме бомбошек, не было. Они пошли пешком в деревню Торошковичи, чтобы оттуда автобусом поехать в Лугу. Поездка оказалась удачной - в течение двух часов они мандаринов, елочных игрушек купили конфет, печенья, яблок, и кое-что себе на новогодний праздник. Только когда закончили все покупки, поняли, что не рассчитали, какой большой груз им придется нести из Торошковичей до Брода. Но их тревоги по этому поводу были напрасными. В Торошковичах их на коне, запряженном в сани, встречал Федор. Женщины стали его благодарить. Он, улыбаясь, спросил их:

- Может, и нам с Сашей догадались какой-нибудь подарочек к Новому году купить? Это он мне посоветовал поехать встречать вас автобусу - где, мол, они могут быть целый день?

- Догадались, догадались, - ответила Полина, поудобнее усаживаясь рядом с мужем, - все равно вы молодцы - нам же такой груз было бы не донести. Погоняй Цыгана, а то мы замерзнем сидеть на дровнях после теплого автобуса.

Федор тронул Цыгана вожжами. Застоявшийся и замерзший конь сам побежал рысью по направлению к своей деревне. Под полозьями весело скрипел снег, и настроение седоков тоже было хорошим. До Брода доехали за сорок минут. Решили, что подарки будут готовить перед самым Новым годом, чтобы это как можно дольше сохранить в тайне от детей, сделать им новогодний сюрприз. Новогоднюю елку и концерт назначили на три часа дня 31 декабря. Народу в зале набралось столько, что в нем разместились только дети и женщины, мужчины стояли в коридоре при открытых дверях. Впрочем, им там было удобнее: можно беспрепятственно курить, кое-кто уже был навеселе и балагурил, Праздник же - Новый год с елкой и концертом! Такого здесь еще никогда не было. Из деревень Селищи и Горки люди приехали на лошадях. Пришлось для них устраивать временную коновязь у забора. Женщины по случаю праздника достали из сундуков теплые шерстяные платки и шали. Мужчины надели тужурки и фуфайки поновее. Но скоро все поняли, что оделись так тепло напрасно. От большого скопления людей было и так тепло, а тут еще школьный истопник, тетя Таня Андреева так натопила печки, чтобы все видели - зарплата ей платится не зря, работу свою она выполняет исправно. Она виновато смотрела на потеющих соседей, но не оправдывалась, а люди спокойно переносили жару, с нетерпением ожидая концерт. Новогодний вечер вела Евдокия Петровна. Она поздравила присутствующих с наступающим Новым годом и предоставила слово для краткой лекции мужу. В это время в дверях школы появился председатель колхоза с женой. Он махнул рукой, чтобы на него не обращали внимания, а продолжали вечер. Полякову и его жене люди подали два табурета, чтобы гости могли сесть. Александр Александрович начал свою лекцию. Он рассказал о новых достижениях народного хозяйства страны, о ходе восстановления разрушенных городов и крупных заводов. О нарастающей мощи Советских вооруженных сил как факторе сдерживания империалистов в их агрессивных устремлениях. О мирных инициативах Советского правительства. Более подробно он на остановился вопросах развития энергетики в стране и возможности строительства атомных элетростанций. B конце выступления он высказал уверенность в том, что пройдет еще немного времени, и электричество по проводам придет и в деревню Брод. А это сразу резко изменит жизнь людей к лучшему - станет легче работать и интереснее жить. Зрители наградили лектора громкими аплодисментами. Ведущая уже хотела объявить первый номер концерта, но с места встал дед Леша Егоров и сказал:

- А как же без вопросов?! У меня есть вопрос!

Он продемонстрировал соседям, что не зря с Александром курит на скамеечке под своим окном, что в электротехнике он тоже разбирается. Улыбающийся Александр Александрович ответил кратко на вопрос деда Леши. Но у других мужчин появились тоже вопросы по международному положению. Колобов еще долго и терпеливо отвечал на них. Первый номер концерта Евдокия смогла объявить только минут через тридцать после окончания лекции. Довольный тем, что его выступление заинтересовало людей, Александр вышел покурить с мужиками на улицу, а хор стал петь первую песню. Bce номера концерта люди принимали с благодарностью и награждали самодеятельных артистов щедрыми аплодисментами. Но особенно зрителям понравились выступления танцевального коллектива школьников, баянистов и трио Самсонихи, исполнявшее свадебные причитания. В конце вечера пришел дед Мороз со Снегурочкой, поставил мешок с подарками и увлек детей в хоровод. Самых маленьких он заставлял читать новогодние стишки и потом раздавал им подарки. Еще долго в школе звучал детский смех и стихи. Без подарков не остался никто. В конце вечера на сцену вышел Поляков. Он поздравил присутствующих от имени правления колхоза с наступающим Новым годом, пожелал всем крепкого здоровья. Поблагодарил самодеятельных артистов за хороший концерт и высказал сожаление, что они не выступали перед всем колхозом на отчетно-выборном собрании. Потом он обратился к присутствующим мужчинам:

- Мужики, видели, как наши люди умеют красиво отдыхать? Им нужен клуб. Давайте все вместе построим его. Вы напилите леса, срубите и поставите его сообща, а правление поможет приобрести все оборудование для клуба.

Предложение председателя колхоза было принято под аплодисменты к обоюдному удовольствию. Довольные концертом, люди расходились по домам. Дети открывали свои подарки и угощали взрослых сладостями. Многие дети сегодня впервые попробовали мандарины и шоколадные конфеты. Этот Новый год они запомнят надолго. Люди не хотели после такого красивого вечера расходиться по домам и друзьям и шли на встречу Нового года к соседям, где за накрытыми праздничными столами обсуждали концерт. Этот Новый год был значимым еще и потому, что у людей появился постоянный дополнительный доход: деньги от продажи дров, которые можно заработать зимой в любое время - только не ленись! А значит, уже было на что справлять встречу Нового года. Евдокия Петровна пригласила председательскую чету остаться в школе на встречу Нового года вместе с коллективом художественной самодеятельности, и в эту ночь в школе еще долго звучали песни и шли пляски.

Под утро над деревней разыгралась пурга, как будто ее разбудили концертом. Свирепый ветер волком завывал в печных трубах, хлопал плохо привязанными калитками. Обильный снегопад с ветром нес к деревне с полей в заулки сугробы снега

К вечеру метель успокоилась, небо очистилось от туч, а к утру ударил сильный мороз. Трещали стены деревянных домов - это лопались балки и доски от попавшей в щели влаги. На речке лопался лед, будто что-то взрывали. Морозы отстояли несколько дней, температура понижалась до минус тридцати градусов по Цельсию. Потом все пришло в обычную зимнюю норму, и родители выпустили детей на улицу. Ребята пошли на ров, где они зимой катались на лыжах с его откосов, но рва как такового не было. Снежная буря все сровняла, и на месте рва было только небольшое возвышение над прилегающей местностью, также покрытой двухметровой толщей снега. Ребята уже начали думать, что зимние каникулы у них пройдут в скуке и бездеятельности, но Саша Гурин внес предложение: разбиться на два лагеря, построить две снежные крепости и брать их штурмом. Он обещал школьникам помощь старших ребят, которых приведет на строительство в выходной день. Мокрый снег морозы сковали как кирпич в печи. Из него ребята лопатами резали ровные кубы снега и укладывали их в стены крепостей. Работа по строительству крепостей продолжалась несколько дней. Постепенно в это увлекательное занятие втянулась вся молодежь деревни. Ребята постарше нарезали снежные кирпичи и подносили их к стенам крепостей, другие устанавливали их на стены. Через несколько дней крепостные стены были подняты на высоту более двух метров. В это же время остальные в тайне друг от друга рыли вокруг крепости ходы, секретные лазы, ловушки. Как только потеплело, стали лепить снежки - основные боеприпасы. Во время оттепели стены крепости немного оттаяли, а потом их сковало умеренным морозцем. Гарнизоны были готовы к сражению. Над крепостями появились флаги: над одной - белый, над другой - красный. По жребию Коля Зоревой оказался в крепости под белым флагом, Федор под красным. Дома им очень хотелось поделиться друг с другом тем, как у них идет подготовка к генеральному сражению, которое уже было назначено на воскресение, но не позволяла военная тайна. Они подтрунивали друг над другом, пытаясь выведать о противнике что-нибудь существенное, но ни у одного, ни у другого это не получалось. Мать с отцом посмеивались над ними: такие они были смешные со своей военной тайной. В белой крепости гарнизон возглавлял Назарыч, в красной - Валька Парфеев. В самый последний день перед сражением Назарыч откуда-то принес кусок красной резины и с помощью нескольких досок сделал из нее пушку, метающую снежки на солидное расстояние с большой силой. Этого красные не знали, но зато не знали и белые, что у стен крепости красных наделано несколько ловушек. Не повредив поверхностный покров снега, красные умудрились вынуть снег на глубине и тайком занести в крепость.

В воскресенье, завершающее зимние каникулы, после обеда началось сражение гарнизонов. Зрители расположились поодаль на естественном возвышении, которое образовалось от занесенного снегом рва. По жребию первыми в атаку пошли красные. Со снежками в руках и с деревянными лопатками за поясом они с криками "ура!" приближались к стенам крепости белых. На них из бойниц крепости и стен полетел град снежков. Через некоторое время после начала штурма вылетел из снежной пушки большой снежок, способный сбить с ног малыша. Штурм был отбит, уставшие красные отошли, но около полуметра стены они успели подрыть. За ними сразу пошли в атаку белые. На подходе к стенам крепости Валька Пинтешов провалился в ловушку и барахтался там, вызвав веселый смех зрителей. Он никак не мог из этой ямы выбраться, и его в упор расстреливали снежками. Атака белых тоже захлебнулась, и они отошли в свою крепость под защиту стен. Зрители советовали, как лучше взять крепости, шутили, смеялись, кидались снежками, подбадривали гарнизоны, которые уже по нескольку раз ходили в атаку, но безуспешно. Крепости стояли непоколебимо. Во время очередной атаки Вальке Парфееву выпущенный из пушки большой снежок попал в глаз, и на некоторое время гарнизон красных остался без командира. Валька вынимал из глаз снег и потирал ссадину. Этим воспользовались белые и вышли из крепости в рукопашный бой. Некоторое время перевес был на их стороне, пока не вступил в бой раненый командир. Когда появился злой Валька с синяком под глазом, белые поняли, что лучше всего снова укрыться в крепости. До наступления темноты так и не удалось прорваться ни красным, ни белым. Крепости были построены на славу, а гарнизоны защищали их храбро. Тогда стали принимать решение зрители, кто победил в этой баталин. Хотели отдать предпочтение гарнизону под белым флагом, но красные возмутились, что они не проиграли. И вообще красные всегда побеждают - об этом во всех книжках пишут. Пришлось присудить ничью, с которой гарнизоны радостно согласились. Ребятишки усталые, голодные, но довольные интересной игрой, пошли по домам ужинать и залечивать раны от снежков.

С понедельника в школах начались занятия. Старшеклассники уехали в школу-интернат поселка Батецкий, из некрасовской школы ученики приходили, когда уже было темно, и поэтому больше крепостных баталий в эту зиму не было. Постепенно малыши подкопали снежные стены, и они в первую оттепель рухнули. В марте снова начались сильные заморозки по утрам. В выходной день Колька, взяв лыжи, вышел на улицу, надел их на валенки и поехал вдоль деревни по наезженной лыжне. Подъехав к дому Василия Егорова, увидел, что из большого сугроба снега напротив своего дома он вырезает снежные кирпичи и делает из них что-то подобное их крепости. Притом Василий укладывал по всему периметру сооружения один ряд снежных кубов, а потом поливал их водой. Озадаченный Колька остановился напротив и удивленно смотрел на работу дяди Василия. Заметив Колькино удивление, Василий позвал его к себе:

- Подойди сюда, Коля! Думаешь, что дядя Коля в детство впал? Крепость себе делает? Это будет ледник. В нем летом будем охлаждать продукты и молоко. В нашей деревне в этом году открывается магазин, я буду там продавцов. В магазине должен быть холодильник. Но так как у нас пока еще электричества нет, нужно строить ледник. Без него не разрешат открыть магазин.

Глава 11

В середине мая на поля бродской бригады вышли колхозные трактора пахать землю. Раньше в колхозе было только два маломощных колесных трактора марки "Фордзон". Они не успевали с ранней весны и до посевной вспахать все земли, потому что были уже старые и часто ломались. Брать трактора из передольской МТС было дорого. Поэтому, в основном, под все овощные культуры земля в бригаде вспахивалась конными плугами. С точки зрения агротехники конные плуги землю обрабатывали лучше, качественнее. Плуг брал отвал пашни строго определенной толщины и глубины, переворачивая только плодородный слой, не задевая суглинок. Но труд пахарей очень тяжел. Это, пожалуй, самая тяжелая работа в крестьянском хозяйстве. Пахарь руками должен все время держать плуг на весу, чтобы он глубоко не забирал землю, регулировать ширину отвала пашни и идти вслед за плугом по борозде, управляя конем. При вспашке одного гектара земли пахарь проходит около восьми километров. При этом не один раз за это время у него вспотеет спина, намокнет и высохнет от весеннего солнца рубашка на теле. Поэтому выход на колхозные поля сразу двух тракторов марки ДТ-54, за фракционами которых сидели Федя Денисов и Тоня Грищихина - местные парень и девушка, было для колхозников большим событием. На прицепных пятикорпусных плугах, крепко держа в руках рули, сидели плугари Коля Назаров и Валя Парфеев, окончившие семилетнюю школу в прошлом году. Круглой баранкой путем нескольких шестереночных передач плуги опускались и подымались, когда это было необходимо: при начале вспашки борозды или при переезде дорог и улиц. Для безопасности плугари были пристегнуты к сиденью цепью, чтобы не упали под плуг, задремав в металлическом сиденье.

Трактора встали по краю поля один за другим. Взревели, из труб вырвался синий дым кольцами, и, натужась, трактора потащили плуги. За один заход сразу за двумя тракторами вспахивались десять борозд. Сделав одну оборотку, вокруг поля, трактора остановились. Бригадир с присутствующими мужиками брали в руки землю и растирали ее. Они были чем-то недовольны.

- Надо настроить плуги на вспашку помельче, а то так забираете суглинок и мешаете его с гумусом. От этого плодородность нашей и так бедной почвы уменьшится, - сказал бригадир.

Трактористы и плугари перестроили плуги на мелкую вспашку и сделали еще одну оборотку вокруг поля. Мужики, потрогав пашню руками, остались качеством вспашки довольны и, показав трактористам большой палец, с улыбкой махнули им руками: мол, продолжайте, теперь пашете нормально. На свежевспаханное поле сразу прилетели вороны и, каркая, стали собирать червей. Колька Зоревой, придя из школы, пошел за ров посмотреть, как работают трактора. Увидев его на краю поля, Федя остановил свой трактор и, протянув ему руку, крикнул:

- Прыгай быстрей в кабину, покатаю тебя.

Колька оперся о его руку и прыгнул в кабину. Он на такую щедрость трактористов не рассчитывал, когда шел смотреть, как они работают. Федя закрыл дверь трактора, дал газу, трактор снова взревел, дернулся и поехал. Колька обернулся - с плуга ему махал улыбающийся Назарыч. В кабине было широкое, мягкое сиденье для двух человек, обитое черным дерматином. Перед трактористом доска с приборами. Внизу, у ног - несколько педалей, а перед грудью - две ручки, которые Федя поочередно тянул на себя, управляя трактором. Иногда тракторист оборачивался назал и смотрел плугаря, как он там себя чувствует, так как другой связи между ними не было. Потом они эту связь придумали сами: от плутарява протянули обыкновенную пеньковую веревку, за которую дергали когда нужно было обратить внимание плугаря или тракториста. Кольке все в тракторе нравилось, кроме ужасного грохота, которого не слышно было, что говорят. В кабине была также сильная вибрация, как будто тело массируют невидимые руки массажиста. Колька катался на тракторе до наступления сумерек и постепенно, освоившись в этой ужасной обстановке, стал засыпать. Федя тоже зевал за рычагами и, закончив очередную оборотку остановил трактор на краю поля. Показал Назарычу, чтобы он подня плуги, выехал на место стоянки и остановился. Затем, несколько раз дав газу, заглушил трактор. У Кольки в ушах все еще стоял гул. Заговорив с Федей, он, как в кабине, закричал. Все засмеялись Назарыч был чумазый, его лицо покрывал толстый слой пахотной пыли, одежда была в масляных пятнах, но он был счастлив, что занимается такой интересной работой. Тоня тоже закончила работу, показала Вальке, чтобы он поднял плуги, и поставила свой трактор рядом с Фединым. У Вальки Парфеева вид был такой же, как у Назарыча. Трактористы отпустили плугарей отдыхать до шести часов утра. С ними пошел и Колька, поблагодарив Федора за то, что покатал его на тракторе. Назарыч с Валькой шли домой хоть и грязные, но гордые за свою специальность, как и подобает рабочему человеку. Федя с Тоней, помогая друг другу, готовили трактора к следующему рабочему дню: шприцевали солидолом агрегаты, смазывали подшипники, подтягивали цепи. Потом, забравшись в кабину Тониного трактора, целовались. Ибо был месяц май, они были молоды и любили друг друга. На осень у них была назначена свадьба - первая послевоенная свадьба в бригаде и в округе.

Этой весной деревня Брод стала особенно нарядной: впервые зацвели посаженные после войны сады. Саженцами снабжала односельчан Лида Пинтешова, выучившаяся на садовода и работавшая в одном из местных питомников. Естественно, лучший в деревне сад был у ее отца, посаженный и ухоженный ею по всем правилам садоводства. Зацвел сад и у Зоревых: несколько яблонь, около десятка слив и вишен. Была надежда, что в этом году уже будут свои фрукты. В предыдущие годы они ездили за яблоками в Мышанье, на хутор Полины, где еще хорошо плодоносили старые яблони, не пострадавшие во время войны. Этот сад посадил Колькин дед Василий. Его Колька никогда не видел. Дед умер еще до войны. Но яблоки его ел с удовольствием и вспоминал при этом своего деда.

Может, дед Василий сажал этот сад и думал о будущих своих внуках, которым удастся полакомиться его яблоками. Видимо, думал. Иначе зачем ему, больному, было сажать такой большой сад? Время шло, сад без ухода старел. Яблоки год от года становились мельче и кислее. Также запустели сады и на других хуторах, где раньше жили и работали окрестные жители: в Червищах, на Грядке, в Дорожевицах, в Острову, в Крыльской загородке, в Ретилях, в Чуглево, в Лому. Только иногда они давали небывалый урожай, как будто в последний раз, прощаясь с людьми, посадившими и не забывающими их.

в выходной день Федор Зоревой с Михаилом Мироновым поехали на хутор в Чуглево, где накопали молоденьких саженцев лип, тополей, березок. Привезли все саженцы в деревню, выставили их аккуратно у забора. Отобрали для посадок у своих домов, а остальные стали раздавать соседям. Увидев это, подошли Колька с Мишкой Ануфриевым. Попросили и им дать саженцев.

- А где вы думаете сажать саженцы?

Колька сказал:

- Мы посадим у школы несколько деревьев. Остальные Мишка возьмет в Горку, у них там нет саженцев. А завтра из Горки привезет для посадки куст сирени и акации. У школы через несколько лет станет красиво.

- Молодцы, сажайте, - похвалили их Федор и Михаил, - пусть и о вас останется в деревне память будущим поколениям. Они посадили у школы липу, березку, тополь, куст сирени и два куста акации. Колька ежедневно поливал деревца и кусты, пока они прижились и выпустили новые листочки.

В мае в Брод как-то приехал председатель колхоза и зашел к Зоревым. Поздоровавшись, Поляков сказал официально:

- Я к вам, Федор Николаевич, по делу.

Федор пригласил его присесть. Председатель стал излагать свое дело.

- Вы не подумайте, что мы недовольны вашей работой. Правление колхоза очень довольно состоянием дел на вашей конюшне. Кони у вас ухожены, все в порядке. Но у правления колхоза есть предложение направить вас на обучение специальности комбайнера. Вы сразу ответа мне не давайте, подумайте. На обратном пути я зайду, и скажете ваше решение. вышел. - Поляков встал и вышел.

Предложение председателя было неожиданным и для Федора, и для Полины. Они сначала растерялись и не могли сразу решить, что им делать. Было ясно, что механизаторы больше получают денег за свою работу. А тут не просто механизатор, а комбайнер. Убирать выращенный хлеб - почетно. А там, где хлеб, там и достаток в доме. Но Федор не любил техники и сказал Полине:

- Думаю, комбайнера из меня не получится по нескольким причинам: Во-первых, образование у меня недостаточное председатель этого не знает. Во-вторых, боюсь, что в грязи на комбайне может возобновиться туберкулез легких. А в-третьих, очень прикипел душой к животным, а комбайн кусок железа. Холодный и бездушный. Эта работа не по мне. И из дома не хочется уезжать - намотался я по белу свету достаточно. Самое большое для меня счастье - быть дома со своей семьей.

- Значит, отказываемся? - уточнила Полина.

- Отказываемся, - ответил Федор, - может, кто и хочет быть комбайнером, не буду я занимать чужое место.

Когда к ним пришел Поляков, он, не спрашивая ответа, сразу сказал:

- Вижу, на учебу Федор Николаевич не едет?

- Не едет, - с улыбкой ответил Федор.

- Я, честно говоря, рад этому решению, неожиданно сказал Поляков, - это было предложение правления направить вас на учебу, а мое мнение другое. Но я как председатель сперва должен выполнить решение правления колхоза. А мне бы очень не хотелось передавать коней кому-то другому. Я рад. Тогда вступает в силу другой вариант, - улыбаясь, сказал Поляков. - Это кто, если не секрет? - спросила Полина.

- Секрета нет. Это - Николай Мартынов, - сказал председатель.

- Вот это предложение правильное, - сказала Полина, он все время работает на лобогрейках и на косилках. Хоть они и на конной тяге, но основное-то в них - техника. Он ее любит. У него всегда и лобогрейка, и косилка в порядке, готовы к работе. А если что сломается, он спать не уйдет, пока не починит. Вот из него действительно получится хороший комбайнер. Думаю, что он согласится.

- Я тоже так думаю, - улыбаясь, сказал председатель, было мое мнение - направить Николая на учебу. Хороший у меня сегодня день, удачный, сказал Поляков, - это - все идет, как задумал. Федор отказался от комбайнерства. Тетю Сашу Грищиху уговорил отдать половину дома в аренду колхозу под магазин. Теперь в деревне в ее избе будет магазин. Ну а Николая Мартынова, думаю, тоже сейчас уговорю. У меня к вам, Полина Васильевна, просьба. Продавцом будет Василий Егоров. Он не умеет считать на счетах, а без них у него ничего не получится - он одного человека будет час отпускать. Научите его считать на счетах, пожалуйста. Он к вам придет сегодня. Я ему подсказал, к кому он может обратиться.

- Если Василий придет, я его быстро научу мужик-то он толковый, поймет быстро. А техника счета сама придет, с практикой.

Председатель поблагодарил Зоревых за то, что они оправдали его надежды, и, широко улыбаясь, вышел на улицу и пошел к Мартыновым. Там он был недолго. Да, видно было, что день действительно выдался удачный. Все его планы сбывались.

Через неделю Николай уехал учиться на курсы комбайнеров. В эту же группу из соседнего колхоза послали учиться зятя Зоревых Николая Зайцева. Дядя Павел и Коля Неелов приступили к реконструкции Грищихиной избы под магазин. Сделали перегородку между жилым помещением и магазином, прилавок, полки, оборудовали складское помещение. Грищиха бегала вокруг мастеров, охала-ахала, старалась им помочь, но больше мешала. Женщина она была энергичная, худенькая, подвижная, с нескандальным добрым характером. Вдова с двумя детьми - дочерью Тоней, выучившейся на трактористку, и сыном Михаилом, который учился в седьмом классе. Она много работала, выращивала очень хорошие овощи на своем приусадебном огороде и продавала их в Луге на базаре, чтобы заработать лишнюю копейку. А было ей уже шестьдесят лет. Теперь она готовила дочь замуж. Антонина только что стала работать, и пока еще ее заработка не получали. А приданое, по мнению матери, она должна иметь такое же, как все девушки до войны, несмотря на все трудности. Теперь для нее сдача половины дома в аренду под магазин было большим подспорьем. Там же, в магазине, она будет работать сторожем и уборщицей. В колхозе она сможет больше не работать. Но уговорить ее Полякову было нелегко. Она свято хранила заветы покойного мужа, который ей еще до войны говорил, что дом - основа всего. Его надо беречь. Когда-то семья ее мужа была богата, дом в деревне был одним из самых добротных. Семья много работала. Войдя в эту семью, и она приняла их темп и жизненные принципы. Когда соседки звали отдохнуть, она ee отвечала:

- Извините, не могу. Как меня мой Гришенька завел, с тех пор и бегаю. Так и буду бегать до последних дней моих.

Василий к Полине пришел вечером учиться считать на счетах. Она с ним позанималась пару вечеров, и этого было достаточно. Он быстро усвоил эту премудрость. Через несколько дней ему выделили колхозную машину, и он завез в магазин основной товар, сделав несколько рейсов в район. А вместе с товаром ему в РАЙПО выдали двое весов для взвешивания больших и малых грузов, набор ценников, счеты, спецодежду продавца. Несколько дней Василий все раскладывал по полкам, сортировал, считал, в общем, готовился к открытию магазина. Когда все было готово, он открыл двери и запустил в магазин первых покупателей, в основном - женщин. Они встали в очередь, громко разговаривая, смеясь, в шутку толкаясь между собой. Чувствовалось, что у всех праздничное настроение. Да, событие это в деревне - не рядовое! Магазины в деревне, где всего тридцать дворов, открываются не каждый день. На полках лежал белых и черный хлеб, разные крупы, соль, мыло, спички. На складе стояла двухсотлитровая бочка керосина, мешки с черной и белой полосой, в которых была ржаная и пшеничная мука, мешки с сахаром-песком и сахар большими головами. Конфеты-бамбошки, карамель, леденцы, в отдельной коробке были дорогие шоколадные конфеты «Мишка на севере». На полках лежал цветастый ситец. мужские рубашки, резиновые и кирзовые сапоги. В отдельной большой нише стояла водка «Московская», с зеленой этикеткой и вино марки «Агдам» и «Солнцедар». Чувствовалось, что столько товара "Райпотребсоюз" выделил магазину по случаю открытия. Ещё в коробках стояли различные консервы и разная мелочь, необходимая в хозяйстве, а также ведра, баки и бачки, тазы и лоханки из оцинкованной жести.

Василий сразу успокоил женщин:

- Бабы, не шумите! Пожалуйста, потише. Товара хватит всем А если будете шуметь - я запутаюсь и обсчитаю вас или себя.

Женщины успокоились, и продавец начал торговлю. Василий отпускал товар медленно, несколько раз проверяя на счетах сумму денег, которую покупатель должен уплатить за товар.

После обеда к магазину стали подходить жители близлежащих деревень: Кшевы, Горки, Селищи. Теперь и им стало ближе ходить в бродский магазин, чем в подгорский. Через некоторое время в магазин пришла группа мужиков и попросила отпустить им без очереди водки и вина. Василий сказал, что очередь в магазине устанавливают по правилам торговли сами покупатели, а не продавец и предложил обратиться к очереди. Женщины разрешили им взять водку и вино без очереди. Женщины об этом потом неоднократно жалели, но традиция прижилась. Мужики сели на лужайку у магазина и стали отмечать его открытие.

Через некоторое время "Райпотребсоюз" предложил Василию организовать выпечку хлеба для магазина прямо в деревне и освободить женщин от еще одной необходимой повседневной работы Были определены три хлебопека - три женщины, которые в деревне пекли самый вкусный хлеб. Это - Дуня Назарова, Самсониха и Полина. Дуня и Самсониха были основными хлебопеками, Полина - подменным. Это дело организовали так, что, несмотря ни на что, в магазине был всегда свежий и вкусный хлеб. С этим в жизни женщин окрестных деревень и Брода наступили перемены.

Когда в магазине регулярно стал продаваться хлеб неограниченном количестве, а цена его была мизерная, женщины в деревнях постепенно перестали его выпекать сами. Сперва пропала закваска, потом рассохлись квашонки, заржавели протвини. Через некоторое время они весь этот инвентарь за ненадобностью выкинули в ров за деревней, где было отведено место для мусора. Правильно это было сделано или нет, рассудит время - самый справедливый судья. А пока деревенские женщины радовались, что в их жизни наступило очередное облегчение.

С открытием магазина желающих стали принимать в члены районного потребительского общества «Райпотребсоюза». Для вступления нужно было уплатить внушительный членский взнос, который был не всем по карману. Зоревые, набрав необходимую сумму, в это общество вступили. Им выдали членскую книжку, удостоверяющую, что они являются пайщиками этого общества. Пайщикам чаще доставался дефицитный товар. А иногда было и так, что дефицитный товар привозился только для пайщиков. Теперь в деревню из "Райпотребсоюза" регулярно стал приезжать старьевщик на лошади, запряженной в широкую телегу. Он принимал в обмен на дефицитные товары тряпки, кости, пушнину, кожи, овец, свиней, коз, коров, цветные металлы: олово, свинец, медь, бронзу. Рассчитывался он порохом и дробью для охотничьих ружей, капканами для ловли кротов и мелкого зверя, крючками и леской для ловли рыб, глиняными горшками и кринками, подойниками, цветными женскими платками, детскими игрушками: надувными цветными резиновыми шариками, различными свистульками, пистолетами с пистонами. Жители деревень считали этот обмен выгодным, собирали вторсырье и ждали старьевщика. С ним можно было договориться о том, чтобы он привез какой-то определенный товар. Старьевщик, в свою очередь, предупреждал, что для покупки завезенного товара нужно собрать такое-то количество тряпок, костей или цветного металла. Как правило, люди ему заказывали резиновые сапоги, которые в магазин поступали почему-то только 41 размера. Может, это делалось специально для старьевщика, а может, просто от обыкновенной безалаберности.

Колю удивляла организация порядка в вещах и сырье в тележке старьевщика. На первый взгляд, в телеге старьевщика была полная неразбериха. Непонятный ворох грязного и рваного тряпья, на котором восседал, свесив ноги, такой же грязный, в рваной одежде старьевщик Исай. Он казался самым несчастным человеком на земле. Но это только казалось. Когда он принимал вторсырье, взвешивая его на бронзовом безмене, то добрые люди, жалея его, не обращали внимания на то, что на усушку и утруску он берет больше положенного, а его безмен всегда на пару фунтов настроен в его пользу. Исай всегда знал, где и что у него лежит в этой свалке вторсырья. Он лез под тряпки и безошибочно вытаскивал нужную вещь.

Коля Зоревой с братом, как и все дети, тоже собирали для сдачи старьевщику цветной металл - гильзы от снарядов, кости, тряпки и все, что считалось вторсырьем и принималось Исаем. Он все это сушил на солнце за своей избой, готовя к сдаче. Отец, видя их старания, подсказал им, что в крыльской загородке (место для пасьбы коров в деревне Крылы) есть старый коровий могильник. Сейчас там уже вырос лес, так как коров там давно не пасут, а поле после войны так и не пахалось. Но по углам и впадинам найти могильник можно, если этим заняться. В нем захоронено несколько десятков коров, умерших в разное время от различных заболеваний. Но коров с заразными болезнями в нем не хоронили и поэтому раскапывать его не опасно ни для жизни людей, ни для животных.

Идти вдвоем в лес было страшновато, и братья позвали с собой еще нескольких ребят. Взяв лопаты, топоры и ломы, искатели пошл в крыльскую загородку. Найти могильник оказалось делом непростым. В загородке вырос ольховый лес, при бомбежке в войну образовалось много воронок. Полдня они рыли пробные шурфы стараясь обнаружить кости. И зря. Только к вечеру они наткнулись на первую могилу и вырыли несколько костей. Было уже поздно, и основную работу ребята перенесли на следующий день.

На следующий день они вскрыли несколько могил и стали носить в деревню в джутовых мешках тяжелые коровьи кости. Этой работой они занимались несколько дней и наносили внушительную кучу костей, которые высушили на солнце и приготовили к сдаче старьевщику. Когда Исай принял у них кости, взамен они выбрали себе леску и крючки для рыбной ловли, капканы для ловли кротов, конфет, печенья, по праздничной футболке. В общем, они этим промыслом остались довольны.

К середине лета Василий, освоившись в должности продавца завел в райпо связи. Он объявил жителям, что к ним больше Исай приезжать не будет. Все вторсырье, черные и цветные металлы будет принимать в магазине он в обмен на деньги и товары. Для складирования металлов он за Грищихиной избой сделал огороженный заборной сеткой склад и привез из райпо еще одни большие весы для взвешивания металла.

Василий в субботу собрал мужиков в магазине и предложил организовать на следующий день воскресник по сбору черного металлолома вокруг деревни. Мужики с удовольствием согласились, предвкушая, что этот воскресник закончится общим праздником на вырученные деньги. Металлолома вокруг деревни за предвоенные и, особенно, за военные годы накопилось много. Валялись конные, теперь уже не нужные, парные плуги на колесах, окучники, бороны, косилки и снарядов и грабилки, остатки разбитой военной техники, гильзы от различный другой металлолом. Меньше было цветных металлов - почти все уже было сдано Исаю. В воскресенье началась массовая чистка деревни и прилегающей территории. Мужики, парни, подростки, мальчишки все, что можно, тащили к магазину на склад, где Василий все взвешивал на весах, записывал в тетрадь и складывал металлолом за сетку: черный металлолом в одну кучу, чугун- в другую, цветные металлы - в третью.

у Федора Зоревого за общей баней было поставлено несколько сломанных плутов и старая соха. Когда он с сыновьями подъехал к бане, чтобы забрать этот металлолом, то увидел, что на берегу речки у колодца, из которого они брали воду для бани, на огромном снаряде сидит Толя Николькин и молотком пытается его разбить, видимо, чтобы легче было нести. У Федора волосы на голове встали дыбом - снаряд был со взрывателем. Он спокойно подошел к Тольке, чтобы не спутнуть его, резко схватил его и оттащил от снаряда. Затем вытер с лица холодный пот. Все они в эту минуту были на волоске от смерти. Взорвись этот снаряд, ничего не осталось бы не только от людей, но и от бани, и от рядом стоящих за рекой гумен и риг. Испугавшийся Толька, не ожидавший такого обращения с собой и, видимо, понявший теперь какую пупость он делал, громко заплакал и стал просить Федора:

- Дядя Федя, не говорите мамке, а то она меня на улицу не пустит. Я сам понял теперь, что делал глупость, - говорил он сквозь слезы.

Федор спросил его:

- Толя, откуда ты взял такой большой снаряд? Его здесь раньше не было.

- Я его, дядя Федя, из воды вытащил. Там их много еще - y края колодца, где мы воду берем для бани.

Федору стало не по себе: значит, не только они сейчас рисковали, но и вся деревня, если под водой склад снарядов.

Федор закатил снаряд за баню, посадил ребятишек на телегу и поехал к магазину. Там он рассказал Василию, что могло случиться с ними. Они решили срочно собрать всех мальчишек и мужчин, чтобы предупредить их о том, что нельзя без взрослых трогать снаряды и мины. Собрав всех, они еще раз их проинструктировали, чтобы не трогали взрывоопасные предметы. Александр Николькин, знавший саперное дело, пошел к бане и разрядил снаряд. Мужчины решили в следующий выходной взять пожарную помпу и с ее помощью выкачать из колодца воду и достать снаряды, чтобы потом разрядить их или вывезти на чуглевский склад. Настроение у всех уже было испорчено. Мужчины решили больше сегодня металлолома не собирать, а взяв вырученные деньги, организовать на рву мальчишник. Всего за этот день они собрали около пяти тонн черного металла и около двухсот килограммов цветного металла. На полученные деньги они накупили водки, вина, закуски (в основном, рыбных консервов). Детям купили лимонада, конфет и печенья. Мужчины пошли отмечать воскресник на ров, а дети - своей компанией в Гришкины суки, где у них был сделан большой шалаш, в котором они проводили летом время в дождливую погоду. Мальчишки запивали шипучим лимонадом печенье и конфеты, рассуждая о том, что на следующий выходной они снова все пойдут на воскресник. Через некоторое время до них со рва стали доноситься звуки гармошки, а еще через час они услышали, как на pвy Александр Николькин запел под гармонь мужские частушки с озорным припевом. Песни со рва доносились до самого вечера. К вечеру за Колькой и Федором в шалаш пришла сердитая мать и сказала им:

- Ребята, пойдемте со мной, помогите мне загнать в ухожь коней. Отец сегодня не может работать. Напился и спит дома, я его еле смогла домой привести со рва. Ну, завтра я ему устрою головомойку, а сегодня пусть спит. Какой толк с пьяным человеком вести беседу, только обозлится.

Мать, Федя и Колька пошли на пастбище, перегнали коней в ночную ухожь за деревней и пришли домой. Отец спал на кровати в непривычной позе, в одежде, не сняв сапоги. Мать, ворча, разула его, а сама легла спать на печи.

Колька подумал: "Ну зачем отец так напился? Даже разуться не смог".

Было неспокойно и в других семьях. Скандалил со своей женой Саша Николькин. Жена плакала и кричала в избе. А Шура Назорова отчитывала дома Василия - организатора этого мероприятия:

- Вот кто-нибудь из женщин пожалуется в район - ты первый будешь отвечать перед властями! Выгонят тебя из продавцов. Пойдешь снова в бригаду со своими больными руками. Неужели забыл, как они у тебя болят после того, как сено погрузишь или навоз повырываешь из коровника?

Василий оправдывался перед женой, но не скандалил, только что-то бессвязное бормотал в свою защиту.

Утром, пока Полина доила корову, Федор встал и пошел на пастбище посмотреть коней. Кони все были на месте. Когда он пришел домой, дети уже встали и вся семья ждала отца завтракать. Мать накрывала на стол. Лицо у отца было серое, помятое. Полина поставила перед ним миску со щами, налила щей себе и детям, а когда села за стол, стала отчитывать мужа. Он не оправдывался, молча ел щи, иногда виновато поглядывая на жену и детей. Полина говорила одна минут двадцать, потом заплакала и сказала:

- Ну ты хоть что-нибудь скажи! Будешь еще так пить или нет? Ну что ты молчишь? На тебя же вчера было стыдно смотреть идешь, а ноги крестом. Меры не знаешь!

Отец встал, обнял мать и сказал:

- Прости. Думали, водка дармовая - вот и наелись до чертиков, а сегодня голова болит.

Мать пошла на кухню и принесла ему оттуда полную рюмку водки со словами: «На, пей, пройдет!»

Федор выпил водку и удивленно посмотрел на жену, как будто впервые ее увидал.

Василий, наслушавшись упреков бродских женщин за организованную массовую пьянку, на следующий воскресник не вышел, а уехал в район, сославшись на то, что его вызвали в райпо.

Мужчины привезли из колхозной кладовой к бане пожарную помпу, раскинули брезентовые рукава и приступили к выкачке воды из банного колодца. Сруб колодца поднимался над водой только на десять сантиметров и почти соединялся с речкой. Поэтому Толик и смог вытащить из колодца такой большой снаряд. Мужчины качали воду по очереди, попарно работая ручками ручной пожарной помпы. Вокруг колодца собралось все мужское население деревни, включая мальчишек. Через минут пятьдесят работы стали показываться первые снаряды и гильзы, кем-то набросанные в колодец во время войны. Гильзы были все медные, большинство снарядов было со взрывателями. Снаряды грузили на телегу и увозили за деревню в Чуглевский лес. После очистки банного колодца мужчины решили почистить и все остальные деревенские колодцы, так как неизвестно, что туда могли накидать тоже во время войны. Во всех колодцах были обнаружены медные гильзы и снаряды. Их вычистили, углубили, дно застлали чистой речной галькой. Теперь можно было спокойно ими пользоваться и пить чистую вкусную воду, раньше ее пили с медными окислами, не подозревая этого.

В понедельник Василий принял у мужчин металлолом, собранный за воскресенье. На этот раз они решили все деньги, вырученные за металлолом, пустить на строительство колхозного клуба и сразу передали их председателю общественного деревенского комитета по строительству клуба Евдокии Петровне. Она была рада такому подарку и сказала, что их вполне хватит занавес для сцены и оконные занавески.

Глава 12

После сенокоса Колька вместе с отцом по выходным дням ходил в деревню Речка, где Зоревые все вместе строили своей матери избушку. Полина вместе со старшим сыном оставалась дома ухаживать за конями и справлять работу по домашнему хозяйству. За это время братья поставили сруб дома, покрыли крышу, вставили дверные и оконные блоки, навели пол и приступили к внутренней отделке помещения.

Бабушка говорила Кольке:

- К зиме у меня будет избушка, придешь ко мне в гости, вот мы с тобой и заживем здесь на зимних каникулах. Позовем еще Любу с Витей и будем вечерами пить чай и играть в подкидного дурачка.

Люба с Витей были дети Николая Зайцева, Колькины двоюродные сестра и брат. Были у него в Речке и старшие двоюродные братья и сестры дети дяди Ивана и дети погибшего дяди Кости. Они были лет на пятнадцать старше Кольки. В Ленинграде у Кольки были две сестры - Нина и Галя, дочери дяди Василия. Всех своих троюродных братьев и сестер Колька никогда не видел, но знал, что их у него много. Все Колькины дядья были внешне очень похожи друг на друга и, как говорила бабушка, на ее покойного мужа и их отца Николая. Братья Зоревые жили между собой всегда дружно, помогали друг другу и своим сестрам Ане и Шуре, которых очень любили. Стержнем этих отношений в родне Зоревых была бабушка Анна, которая своих детей учила только доброму отношению к людям. Она была небольшого, ниже среднего, роста, с круглым морщинистым лицом и добрыми глазами, излучающими тепло. Одевалась она просто. Носила длинную юбку до пят, цветастую кофточку, на голове белый платок, который снимала на ночь, когда шла спать. Колька удивлялся, как такая маленькая старушка могла нарожать таких толстых дядек и тетек, и столько много. Бабушку он никогда не видел сердитой. У нее не было врагов, а друзей и подруг в округе было много. Отец рассказывал, что когда до войны у бабы Анны в деревне Речка был свой дом, который сожгли немцы, в нем находили себе приют странники, и калеки, которых тогда было много, путешествующих стране. Все они, зашедшие в дом, были напоены чаем и уложены спать, несмотря на то, что и своих детей тогда было двенадцать человек. Муж ее умер сразу после рождения последнего ребенка. Всю свою жизнь она работала в Некрасовской церкви у священника. Продавала свечи, просвиры, убирала помещения, пела в церковном хоре и получала по тем временам приличное жалование позволяющее ей содержать такую большую семью. Дети, подрастая, находили себе работу здесь же. Мальчики работали пастухами коровьего, козьего и овечьего стада, девочки помогали в уборке церкви и дома священника. Вся семья Зоревых была искренне верующей. В правом углу дома был красивый иконостас из десятка икон. Иконы она хранила всю войну. Только когда понадобились деньги на лекарство сыну, продала их. При чужих людях баба Анна не молилась и не божилась. Она говорила, что разговор с Богом дело сугубо личное. Не важно, где человек молится, важно, чтобы молитва была обращена к Богу, к Иисусу Христу и чтобы произносилась она искренне, от души. Она знала наизусть много молитв, но чаще всего читала при молитвах «Отче наш». Когда она была одна или с Колей, то становилась на колени перед иконой, произносила «Отче наш» и отбивала поклоны. Она и Колю научила читать «Отче наш». Она не паниковала, что трудно жить, все у нее было просто и шло как бы своим чередом. Она часто говорила:

- Бог все видит и слышит, и все будет так, как нужно, и никак иначе. Мы ничего не решаем, только сами себе мешаем.

Сыновей она наставляла так:

- Любите друг друга и помогайте друг другу. В этом ваша сила.

Уезжая из деревни после летнего отпуска, дядя Вася пригласил Зоревых к себе в гости в Ленинград. Федор приглашение принял с удовольствием и сказал, что приедет на ноябрьские праздники с младшим сыном. Избушка для матери была готова, поклейку обоев на себя взяли дочери, остальную работу обещал сделать Николай, вернувшийся с курсов на новом комбайне. Правда, времени у него было мало: нужно было убирать колхозный хлеб. Осень была сухая и теплая. Два комбайна колхоза «Новый путь», на которых работали Мартыныч и Иваник из деревни Подберезье, хлеб убрали за две недели. Колхозники сосредоточили все свои силы на уборке льна. Раньше много времени уходило на уборку хлеба и его сушку. Теперь можно было быстрее и качественнее убрать хлеб и больше времени уделить уборке льна самой дорогостоящей культуре полеводства. Льнотеребилка, которую таскал трактор, не брала лен с сорной травой, особенно по краям поля. Его нужно было подтаскивать руками. Теперь эти свободные руки появились. Работа эта была тяжелая, но зато значительно увеличивался объем выращенного, убранного и сданного государству льна. За работу и платили по другим расценкам. Это была самая высокооплачиваемая работа в колхозе. На эту работу люди тожк щли целыми семьями, работали дотемна. Правда, потом сильно болели руки и их приходилось лечить, смазывать, вынув занозы, маслом из льняного семени. Льняное семя колхозникам продолжали выдавать на каждого работающего в колхозе твердую норму, несмотря на то, что колхозе уже давно была введена денежная оплата труда. Работа выгонке из льняного семени масла была интересна тем, что у нее был очень вкусный результат. Семя сперва немного поджаривали на сковородках, затем насыпали в холщовый мешочек и ручным прессом, с помощью клиньев, выдавливали масло. Как только масло начинало вытекать из пресса, комната наполнялась неповторимы ароматом. Коля брал кусок маминого хлеба и подставлял его под масло. Вкус этого кушанья был изумительный, особенно, если масло еще немного подсолить. Выгнанное масло сливали в стеклянную посуду и ставили его в холод. Зимой на нем жарили картошку, заправляли винегрет, просто ели со свежеиспеченным хлебом.

Занятия в школе, как всегда, начались первого сентября Евдокия Петровна объявила, что в этом году ученики третьего и четвертого классов будут приниматься в пионеры. Все должны были к этому готовиться заранее, ибо тот, у кого по предметам будут тройки, в пионеры принят не будет. В этом году на районном совещании учителей ее ругали за то, что из бродской школы в некрасовскую приходят ученики в пятый класс, еще не принятые в пионеры. В некрасовской школе была большая пионерская организация со своим знаменем, горном и барабаном. Они проводят пионерские слеты, походы и другие интересные мероприятия. Затем Евдокия Петровна перечислила учеников, которые должны подтянуться в учебе до "4". В их числе она назвала и Кольку Зоревого, у которого по арифметике была тройка, и выше этой оценки он за три года еще не получал. «С тройками в пионеры принимать нельзя» - заключила Евдокия Петровна.

Она говорила Кольке:

- Смотрю, Коля, на тебя, и мне страшно становится. Как же ты будешь в старших классах успевать по математике? Это твое «почему?» даже меня выводит из себя. Арифметика и математика это не литература, где все имеет объяснение. В этих науках надо все воспринимать как принято, а не задавать дурацкий вопрос «почему?» .

Тогда Колька спрашивал ее:

- А кем принято, Евдокия Петровна?

Учительница обхватывала голову руками и со стоном опускалась на учительский стул.

Но самое интересное было то, что она не жаловалась матери Коли на его плохую успеваемость по арифметике, а просто говорила Kone:

- На тебе, Коля, твою тройку. Больше тебе не надо.

Полина ругала детей только за двойки и плохое поведение, отец в школьные дела совсем не вникал. Отец учил сыновей мужской работе - работать топором, молотком, рубанком, косой, плутом.

Коля, чтобы предотвратить материнский гнев по поводу того, что его наверняка не примут в пионеры, вечером издалека завел с матерью разговор жестких требованиях, предъявляемых пионерам. Она посмотрела на него, а потом, улыбнувшись, сказала:

- Пионером быть совсем необязательно, а вот хорошим человеком быть надо! - развернулась и ушла по своим делам в хлев.

Такого Колька от матери не ожидал и подумал, что этих взрослых понять очень трудно: когда думаешь, что будет головомойка, все сходит с рук, когда кажется, что все в порядке, ругают. После этого разговора с матерью у Кольки гора с плеч свалилась, и он вскоре забыл о подготовке к вступлению в пионеры.

B эту зиму у них с отцом все вечера были заняты плетением рыбацкой сети. Старший брат жил в интернате при Батецкой средней школе и приезжал домой только в выходные дни. Отец еще осенью принес с подберезовской молотилки старый длинный прорезиненный ремень. От него отрезали один край и после этого от ремня стали отделяться крепкие прорезиненные нити, годные для плетения сети. Коля отделял эти нити и сматывал их в большие клубки, а отец челноком вязал сеть. Отец сделал для вязания основу, чтобы ячейки получились в один квадратный сантиметр. Они решили связать двухметровую сеть, для чего нужно было провязать двести рядов, в каждом по двести ячеек. Работа эта была нудная и кропотливая, но мужчинам очень хотелось иметь свою сеть, и они по вечерам терпеливо работали, а Полина в это время читала им вслух очередную книжку. Только иногда они ходили к Колобовым послушать радио. Дядя Павел в эту зиму к ним на чтение книг не приходил. Вот уже несколько месяцев он лежал в районной больнице, но врачи так и не могли поставить ему диагноз. А он медленно угасал после отъезда из деревни Нюши Териной. Последний раз он был у Зоревых 1 мая на дне рождения Коли. Дядя Павел подарил ему пять рублей (целое состояние для мальчишки!) и, погладив по голове, сказал:

- Я тебе, сынок, в день рождения пожелаю, чтобы у тебя на всю y жизнь хватило здоровья и желания трудиться. А терпение и труд все беды перетрут.

Перед Hoвым годом Евдокия Петрова собрала в школе участников художественной самодеятельности и объявила, что председатель просит поставить концерт художественной самодеятельности на отчетно-выборном собрании, которое намечено на 31 декабря. После собрания и концерта будет карнавал Нового года всеми членами колхоза в клубе. За несколько репетиций самодеятельные артисты обновили свой репертуар и подготовились к выступлению. Но они сильно волновались. Одно дело - выступать у себя в деревне, перед соседями, другое - в клубе колхоза перед всеми колхозниками. Да и на собрание приедет районное начальство, а это особая ответственность. Решили, что перед собранием они придут в клуб пораньше и проведут генеральную репетицию. На собрание участники художественной самодеятельности приехали на лошадях, запряженных Федором в дровни, пораньше, но смогли только познакомиться со сценой, a отрепетировать выступление не успели. В клубе было уже много людей из других деревень, многие приехали на собрание загодя, так как зимой дома делать в деревне нечего, а тут можно пообщаться с друзьями и знакомыми, купить что-нибудь в колхозном магазине, в который перед собранием привезли новые товары.

Видя досаду артистов, Поляков их успокаивал и, смеясь, говорил:

- Не волнуйтесь напрасно. Это мне нужно волноваться - у меня отчетно-выборное собрание. А у вас хороший самобытный концерт, который всем понравится. Я в этом не сомневаюсь.

Колхозный клуб в деревне Подгорье находился посреди деревни на краю красивого помещичьего сада и парка. Ранее существовавшая усадьба помещика и церковь были разрушены. Остались в парке только их развалины, о которых у жителей деревни сложилась дурная слава. Из развалин доносились иногда какие-то звуки, пугающие поздних прохожих. То ли ветер завывал в разбитых осколках кирпича, то ли веселилась подгорская молодежь, пугая людей. У местных жителей не считалось хулиганством, когда на Рождество, Крещение или Масленицу молодежь, которой в деревнях особенно нечем было заняться, шутила над соседями. Они, одевшись в белые саваны, сделанные из простыней, пугали людей, изображая покойников. А чтобы на них обратили внимание, привязывали дому колотушку, дергая за длинную катушечную нитку, из укрытия стучали по стене, вызывая из дома хозяина, чтобы потом напугать его размалеванным саваном и светящимися глазами, сделанными из осиновых гнилушек. Бывало, намачивали в керосине катушечную нить метров двести длиной и, привязав ее к стене дома, на другом конце пальцами водили по нити. При этом в доме раздавался такой ужасный скрип, который хозяин долго не выдерживал и выскакивал на улицу, но у дома никого не было, а белую нить на снегу не видно. Иногда, проснувшись утром, хозяева обнаруживали, что их дровни находятся на крыше дома. Или кладницы с дровами, которые были за двором, переехали за ночь на дорогу посреди деревни. Это вызывало не злобу, а веселье. Вся деревня собиралась и смеялась. Потом все вместе думали, как достать эти дровни, или помогали хозяину эвакуировать обратно на место дрова.

Ночью в помещичьем парке и в развалинах, видимо, еще и потому было страшно, что в этом месте нет ни одного жилого дома. Деревня парком поделена на две части. А с другой стороны дороги, напротив парка, колхоз посадил свой фруктовый сад. Парк когда-то было посажен хорошим садоводом. Он удачно вписывался окружающую местность, подчеркивал красивые стороны и сглаживал унылые места этой невзрачной, заросшей ольхой местности. Этот парк по своему плану и по возрасту деревьев очень похож на парк у некрасовской школы, только меньшего размера. Возможно, они посажены одним и тем же садовником. Липы, клены, дубы и ясень спускаются к Луге-реке широкими тенистыми аллеями, а посреди парка небольшими кучками растет сирень, акация, жасмин, бузина. Кое-где стайками стоят развесистые белоствольные березы.

На отчетно-выборном собрании в клубе, когда собиралось много людей, было тесно. Люди приходили семьями не только для того, чтобы избрать правление колхоза и председателя. Они знали, что председателем будет тот, кто нужен в районе. Это было одним из развлечений, которых так немного у деревенских жителей. После собрания обычно бесплатно показывали кинофильм. В предыдущие годы они здесь посмотрели и «Чапаева», и «Тарзана». В этот раз будет не кино, а концерт художественной самодеятельности и новогодний карнавал. За клубом тарахтел бензиновый движок, который крутил динамо-машину, дающую электрический ток для освещения клуба. Электрический свет был несравненно ярче, чем от керосиновых ламп, и Колька подумал: «Скорее бы в деревню пришло электричество! Тогда бы можно было бы читать вечерами книги, а так мать не разрешает долго жечь лампу». В клубе Коля сел на скамейку рядом с матерью в первых рядах и слушал, что говорят на собрании. Председатель в своем докладе говорил о том, где, сколько и чего было посажено на колхозных полях, какой собрали урожай, сколько продукции сдали государству, какой вклад в общую колхозную копилку внесли все отрасли колхозного производства: полеводство, животноводство, овощеводство, вспомогательные службы. Председатель хвалил передовиков, ругал отстающие подразделения колхоза и службы. В выступлении Колька уловил приятную весть, что у колхоза появились деньги, чтобы начать поэтапную электрификацию деревень и ферм колхоза. Сперва будет построена своя колхозная электростанция, которая будет работать на мазуте, а потом колхозную электросеть включат в единую областную энергосистему. Монтаж линий электропередач начнут уже с весны. Представители районных властей в своих выступлениях хвалили колхоз и председателя за достигнутые успехи, упоминали какого-то Никиту Сергеевича. Коля, подумав, решил это, видимо, тот, который стал вместо Сталина. В конце собрания вручили денежные премии в конвертах, в основном, по сто рублей. Это были большие бумажки, на которых был нарисован барельеф В. И. Ленина и Кремль. Из-за большого размера мужики в шутку называли их «портянками». Получили премии и Колькины родители, чему были очень рады. При выборах Полякова и нынешний состав правления колхоза избрали на следующий год единогласно. Люди встали и долго аплодировали председателю. Он, конечно, был рад, улыбался и не скрывал своей радости.

После получасового перерыва, во время которого колхозники сходили в магазин и купили себе угощения на полученные премии, начался концерт. Настроение у людей было хорошее, приподняое. Самодеятельные артисты успокоились и выступали красиво, с душой. Зрители не скупились на аплодисменты и крики: «Молодцы!» Колька играл на баяне полонез Огинского «Тоска по Родине», а после аплодисментов на «бис» сыграл марш «Прощание славянки». Больше всех аплодисментов получил он, как самый маленький артист, и трио Самсонихи. После концерта Поляков вышел на сцену, поблагодарил каждого артиста и вместе с завклубом вручил им каждому по новогоднему подарку. Коле подарили набор сладостей женщинам головные платки, мужчинам - перчатки. После этого в клубе были танцы и карнавал, но Зоревые, устав за день, как многие другие, уехали домой. В клубе осталась, в основно молодежь.

У Коли начались зимние каникулы, и он, с разрешения родителей, отправился на недельку пожить к бабушке в Речку. На лыжи и напрямую через поле мимо Кшевы пошел по направлению реченской мельнице. Снег был плотный после нескольких оттепел лыжи скользили по нему хорошо, и он за тридцать минут добрался до бабушкиного нового домика. Он был метров пять шириной метров шесть длиной, с такой же маленькой кухонькой и сенями. Бабушка ему обрадовалась, засуетилась, проверила руки - не замерз ли дорогой. Колька рассматривал внутреннее убранство : в углу кухни стояла большая русская печка с лежанкой, без которой баба Анна, по ее признанию, жить не могла. Вдоль стен были сделаны широкие скамейки из струганых досок. У входа на кухню стояла большая лоханка с водой и висел умывальник. В углу стоял небольшой столик и две табуретки. В правом углу комнаты был сделан иконостас с несколькими иконами. Над иконами, как бы раскинув крылья, парил большой самотканый отбеленный льняной рушник с вышитыми на нем цветными птичками и ангелами. Перед иконами горела лампадка. В левом углу комнаты стоял большой стол, накрытый льняной скатертью. На нем - блестящий самовар, рядом с ним сахарница с большими кусками непиленого сахара. Из сахарницы торчали большие кусачки для колки сахара. Над столом висела трехлинейная керосиновая лампа с чистым стеклом. У стола стояли широкие скамьи и табуретки. За занавесью стояла бабушкина никелированная кровать с большими шарами и различными гнутыми украшениями на спинках. Кровать была застлана самодельным вязаным покрывалом. Кованый сундук, покрытый цветной накидкой, также стоял в углу. В комнате и на кухне было уютно. На окнах висели белые красивые узорчатые занавески. Никаких чугунков и лоханей для того, чтобы готовить корм скотине, в доме не было. У бабушки жила только пушистая кошка Мурка. Зайцевы выращивали свиней, наливали бабушке одну трехлитровую банку молока в день. Зато бабушка выращивала много овощей любила работать на своем огороде. Она, в основном, питалась овощами. Ее любимое блюдо - пареная в русской печке брюква- в доме была почти всегда. И сейчас стояла в чугунке за заслонкой печи.

Баба Анна сняла со стола самовар и поставила его на табурет у печи. В трубу самовара наложила черных березовых углей, нащипала лучины, зажгла ее и тоже положила в трубу самовара. Затем села напротив Кольки и сказала:

- Сейчас закипит самовар. Буду угощать тебя чаем, печеной брюквой и ватрушками с творогом. Как чувствовала, что ты сегодня в гости ко мне придешь - напекла ватрушек.

Бабушка улыбалась и не сводила счастливых глаз с Коли. Справившись о здоровье домочадцев, стала собирать на стол обед. На обед были щи из квашеной капусты, тушеная картошка с грибами, на сладкое каля и ватрушки с чаем. Коля с дороги ел с аппетитом. Это бабушке нравилось, но сама она только делала вид, что ест. Зато когда стали пить чай, Коля выпил один стакан, а она выпила, неторопливо ведя с ним беседу, шесть стаканов. Чай из самовара был необыкновенно вкусный. Вообще, ее рекорд, как она сама признавалась, было двенадцать стаканов чая, выпитых под беседу с одним интересным собеседником. Она пила чай так - наливала его из стакана в блюдечко, долго дула на него, надувая щеки, кусачками откусывала от сахарной головы крохотный кусочек, клала его в рот и отхлебывала чай из блюдечка маленькими глотками. У Коли на такую процедуру не хватало терпения. Он старался выпить чай побыстрее, при этом обжигался. А бабушка смеялась и учила его, как правильно пить горячий чай. К вечеру к ним пришли Люба с Витей. Бабушка угостила их ватрушками, и они сели играть в карты. Играли в подкидного дурачка на пару - Люба с Витей, бабушка с Колей. Брат с сестрой их постоянно обыгрывали, так как Колька играл в карты еще плохо Бабушка, будучи заядлым игроком, переживала и, когда закончили играть, сказала:

- Ну, Николай, будем играть с тобой все каникулы, пока не научишься. А то неинтересно с тобой играть. А научишься – хорошо. В жизни всякая наука пригодится.

Вечером бабушку с Колей Зайцевы пригласили к себе на ужин. За ужином дядя и тетя расспрашивали Кольку об их жизни в Броду. Он рассказывал, как выступал на концерте в колхозном клубе, о том как сам председатель пожал ему руку и вручил новогодний подарок. Зайцевы хвалили Полякова, а про своего председателя говорили, что он у них - ни рыба, ни мясо.

После ужина дядя Коля стал готовиться к охоте на зайцев. Он достал из-под печки специальную форму для изготовления дроби. Поставил в печь на угли в плошке свинец от разбитого аккумулятора. Когда свинец растопился, он через отверстие щипцами вылил его из плошки в форму и стал ждать, когда свинец остынет. Через некоторое время открыл форму. На получившейся свинцовой пластине со всех сторон висели свинцовые бусинки. Он взял ножницы и срезал дробь. Эту операцию он повторял несколько раз. Когда дроби набралось на несколько зарядов, положил ее в большую чугунную сковороду, сверху накрыл перевернутой сковородкой поменьше и стал ее закатывать, чтобы дробь получилась ровная. Когда он дробь высыпал в баночку, Коля увидел, что она была почти такая же ровная, как мужики раньше покупали у Исая. Время было позднее, и они стали решать, кто и где будет спать. Бабушка предложила внуку спать на кровати, но Коля запротестовал и попросил бабушку, чтобы она постелила им обоим на печке. На ночь она рассказала внуку несколько интересных историй про добрых бандитов - Белого, Серого и Смелого, отбиравших драгоценности у богатых и раздававших их бедным людям. А потом они вместе помолились на ночь и заснули крепким сном.

Днем Колька вместе с двоюродным братом и реченскими мальчишками ходил кататься на лыжах с косогоров. В Броду таких круч не было, на пути было сделано несколько трамплинов, и Колька частенько летел в снег, пока не научился прыгать с трамплина. Приходили они с Витей домой к бабушке уставшие, голодные, но довольные, что интересно провели время. Бабушка их кормила, а сама, ворча по-доброму, убирала их мокрую одежду сушиться на печь. На другой день все это повторялось. Каникулы прошли быстро. За два дня до начала занятий в школе бабушка проводила его домой, увязав в платок теплых ватрушек для родителей и Феди. Коля уложил ватрушки в рюкзачок, надел его на спину, встал на лыжи и, отталкиваясь палками, напрямую пошел на реченскую мельницу, а оттуда - в Брод.

Начиная с января, все выходные дни бродские молодые мужчины, парни и подростки ходили в лес на заготовку осиновых бревен для строительства клуба. В эту зиму снега выпало примерно средняя норма, работать было легко, сильных морозов не было. К марту лес был напилен, вытрелеван на опушку, а оттуда на тракторных санях молодой четой Денисовых вывезен к Самсониховой избе. Клуб решили построить сразу за деревней на прогоне, чтобы молодежь, веселясь и играя у клуба, не мешала отдыхать уставшим на работе жителям деревни. Здесь, за деревней - простор! Можно сделать спортивные площадки для летних игр. Шуми, кричи, пой, играй на любом музыкальном инструменте никому не помешаешь. Это место за самсонихиной избой на краю деревни молодежь для летних игр использовала уже давно. Здесь играли в лапту, в рюхи (городки), в волейбол.

Пасха - особый деревенский праздник красивыми и интересными традициями, которые в Броду соблюдаются с давних времен. Когда Коля просыпался утром на Пасху, то сразу лез к себе под подушку. Там лежало крашеное пасхальное яйцо, которым можно было играть, но есть до завтрака было нельзя. На Пасху мать накрывала к завтраку праздничный стол. Отец разрезал на четыре части освященное в церкви яйцо, по количеству членов семьи, и каждому на тарелку клал по четвертинке этого яйца. Посыпал эти четвертинки святой солью, тоже принесенной из церкви. Освященные яйца и соль рано утром из церкви после пасхального богослужения в деревню приносила Анна Лучкина, которая ходила туда на Пасху в любую погоду. Каждый друг другу должен был сказать: «Христос воскресе!» и похристосоваться, то есть троекратно поцеловаться. Ответить нужно было: «Воистину воскресе!», и поцелуй закусить четвертинкой яйца. Только после этого можно было есть все, что было на праздничном столе. А на Пасху мать стол накрывала богатый - для этого праздника специально приберегались и покупались продукты. Но самым главным угощением, конечно, были крашеные в разные цвета пасхальные яйца. Для крашения яиц мать использовала шелуху лука и покупные краски. Во время завтрака на Пасху отец наливал себе рюмку водки, матери вина. Завтракали долго, ведя беседу.

После завтрака дети отправлялись по деревне славить Христа. Нужно было обойти каждый дом. Коля заходил в дом, снимал шапку и говорил:

- Христос воскрес!

Хозяева отвечали:

- Воистину воскрес! - Давали крашеное яйцо и еще какой нибудь гостинец. Яйца были разных расцветок, и собирать их было интересно. Главное, не пропустить какой-нибудь дом. Люди ждали детей и варили яиц столько, чтобы их хватило себе, всем деревенским детям и на пасхальную игру. Если к кому-то в дом на Пасху дети не пришли славить Христа, то человек не просто был обижен - он был потрясен. Ему было над чем подумать, если от него отвернулись деревенские дети. Люди жили дружно, без вражды, а дети в деревне были окружены всеобщей любовью.

К обеду на самое сухое место в деревне, под грищихиной избой, выходила Самсониха и зычным голосом созывала людей на пасхальные игры в яйца. Теперь здесь еще был и магазин. Людей собиралось много. Приходили мужчины, женщины, молодежь и, конечно, дети. Лунку ставили на чурбак под наклоном к земле. Слева и справа от лунки в ряд выставлялись яйца. Затем Самсониха закручивала концы своего платка, а кто-нибудь брал один конец и разматывал. На какой конец выставленных яиц указывал платок, с него и начинали в поставленном порядке скатывать яйца. Кто за кем скатывает свое яйцо, запоминали. Если человек скатывал свое яйцо, и оно задевало другое, то задетое яйцо было выиграно, а его хозяин выбывал из игры до следующего кона. Так яйца катались по очереди, пока не следующий выигрывалось последнее яйцо, а потом начинался следующий кон. Вся эта игра сопровождалась шутками-прибаутками, здесь же пели песни подвыпившие мужики и закусывали в пух и прах разбитыми яйцами, которые с лунки уже скатывать было нельзя. Некоторые заядлые игроки приносили с собой по несколько десятков яиц и проигрывали их здесь или уходили домой с игрища с полным лукошком растрескавшихся яиц. Главной прелестью этого праздника, конечно, было праздничное общение жителей деревни. На Пасху в гости в Брод было ходить не принято, каждый ее справлял в свое деревне. Люди, знавшие все друг о друге с детства, вели себя раскованно, естественно, отдыхая перед весенней посевной. Игры в пасхальные яйца продолжались по воскресеньям несколько недель и заканчивались на Троицу, в день поминовения усопших.

Эти праздники как бы были между собой связаны. Если на Пасху в деревне находилось одно и, от силы, два сухих места, где можно было играть в пасхальные яйца, то на Троицу по всей деревне было уже сухо. За несколько дней до праздника люди после зимы наводили порядок вокруг своих домов и в деревне в целом.Подметались дворы, ремонтировались заборы, поправлялись сточные канавы, за деревню в ров вывозился мусор. После уборки люди шли в лес, срубали там на каждый дом около десятка молодых березок, только что распустивших листочки, и привозили их в деревню. Березки выставлялись с двух сторон у каждого окна дома, чтобы, по поверью, на них в этот праздник могли прилететь души усопших родственников и заглянуть в окно в каждый дом, чтобы видеть, что их не забыли и поминают. К вечеру накануне Троицы деревня в молодой зелени берез преображалась и наполнялась свежим запахом молодых, еще липких березовых листочков. Утром деревенские жители вместе с детьми шли на кладбище. Жители Брода своих родственников хоронили на Подгорском и Запольском кладбищах в четырех километрах от деревни. Так было определено еще предками. Своего кладбища в деревне почему-то не было. Убрав могилки, опахав их свежими березовыми веточками, развязывали свои узелки, из них доставали праздничную еду, питье и поминали умерших родственников, наливая и им в символическую рюмку вина, которая ставилась на могилку, на закуску крошилось яйцо. После поминовения своих родственников ходили поминать друзей и соседей. После обеда люди возвращались в деревню, часто ведя к себе в гости встреченных на кладбище друзей из других деревень. После праздничного обеда все выходили на улицу поиграть в последний раз в этом году в пасхальные яйца. Играли в этот день в яйца до темноты, пока их было видно.

Глава 13

В июне по территории колхоза бригада электриков начала развозить деревянные столбы и бетонные опоры линий электропередач. Столбы были проструганы на специальном станке и все были одной толщины. Сверху они были обработаны какой-то антисептической жидкостью зеленого цвета. На одном конце столба толстой проволокой прикручен бетонный пасынок, а на втором - в два ряда, напротив друг друга вкручено на изогнутых крюках несколько фарфоровых изоляторов. Ребятишки шли к электрикам с утра и пропадали у них до вечера. Помогали расставлять вешки, копали ямки под столбы, подносили инструмент. Всем хотелось, чтобы в деревне поскорее загорелись электрические лампочки. Когда ребятишки спросили у электриков о том, когда уже будет электричество, то ответ их раздосадовал. Им ответили, что не раньше, чем через два года. Сперва нужно приобрести электростанцию, провести линии электропередач по всем деревням (Брод находится дальше всех деревень), смонтировать проводку в домах и на фермах, купить и установить в каждой деревне трансформатор, который тоже стоит больших денег. Только тогда подключат электричество. Когда дети узнали, что электричество будет еще нескоро, интерес к работе электриков пропал, и они занялись обычными летними ребячьими делами. Колхоз купил еще один трактор, трактористом стал Александр Парфеев, Валькин старший брат. На летние каникулы плутарем и помощником к нему пошел Федор, Колькин брат. Он хотел заработать себе денег на новый костюм. Ему уже шел шестнадцатый год, он хорошо играл на баяне и, понятно, хотел поприличнее одеться. Гулял он долго и приходил домой иногда в три, а то и в четыре часа утра. Поспав пару часов, шел работать на трактор. Мать волновалась, что он так мало отдыхает, и ругала его по утрам:

- Зачем ты так долго гуляешь? Смотри, не засни на плугу. А то заснешь и свалишься под плуг. Догуляетесь вы... Тракторист такой же гуляка, тоже днем спит на ходу, - сокрушалась она.

Федор только посмеивался, но матери не перечил. Кольке он рассказывал, когда родителей рядом не было:

- Я, кроме цепи на плуге, еще веревкой привязываюсь. Второй конец ее протянут Сашке в кабину, и он его наматывает на руку. Если он засыпает, я дергаю за веревку, и он просыпается, если я - он меня будит.

Колька уже по опыту знал, что когда долго сидишь в тракторе, несмотря на шум и тряску, засыпается хорошо, особенно, конечно, если не выспался ночью. На гуляние Федор ходил вместе с Назарычем, Валькой Парфеевым и своими соседками Нюшей Егоровой и Ниной Ермошовой. Нина дружила с Назарычем, Нюша - с Витей Енькиным из деревни Горка, а Федор - с девушкой по имени Галя, приезжающей в Подберезье на каникулы к своей бабушке из Ленинграда. Витька Енькин был симпатичный, но драчливый и заносчивый парень. По мнению деда Леши, не пара его доброй и ласковой Нюше. Но они так не считали. Витька к ней приходил ежедневно на свидание, как на работу. Их разговор и смех под утро были хорошо слышны в избе Зоревых. Это значит, Витька провожал Нюшу до дома. Она его отправляла домой, а он не хотел уходить. Они целовались до тех пор, пока дед Леша не вставал и не начинал стучать в доме дверьми. Витька после этого сразу убегал, боясь встречи с ним.

С того времени, как Федя пошел на трактор помощником, Колька стал основной опорой матери по работе на огороде. Однажды около обеда Колька полол на огороде грядки, земля от жаркого солнца запеклась, и трава выдергивалась из нее трудно. Он думал, что дополет эту грядку и пойдет на ров искупаться в прохладной воде, как вдруг послышался какой-то шум и плач. Он вышел на улицу и увидал, что к ним бежит Анна, дочь дяди Павла. Она была глухонемой и, со свойственным глухонемым молчанием, со слезами на глазах начала объяснять что-то Кольке. Он понял, что умер дядя Павел, и она пришла за помощью к его отцу. Отец был на конюшне. Коля показал Анне рукой, чтобы она шла домой, а сам побежал на конюшню. Дядя Павел уже несколько месяцев назад выписался из больницы и медленно умирал дома. Колька бежал, но ему мешали дышать навернувшиеся слезы. Вместе с отцом они пришли к Андреевым. Дядя Павел лежал на спине на кровати. Глаза его были закрыты, руки на груди сложены одна на другую. Рядом в подсвечнике горели свечи. У кровати стояли плачущие дочери Паша, Анна и маленькая Катя, дочь Анны. Тетя Таня молча, без слез, доставала из сундука черные платки и повязывала их на головы дочерям и внучке. Хотя она и не плакала, но лицо ее, как заметил Коля, стало серо-землистого цвета. Отец с тетей Таней обсудили, что нужно сделать в первую очередь для подготовки похорон. Федор взял на себя все основные мужские заботы, как родственник и друг покойного. Он пошел в кладовку, достал топор, молоток, долото, рубанок и другой плотницкий инструмент, которым когда-то работал дядя Павел. Затем он позвал тетю Таню и сказал:

- Крестная, мне нужно попасть на ваш чердак.

Тетя с Павлом крестили его жену Полину, но в деревне было принято, чтобы оба супруга называли крестных родителей жены или мужа как своих.

Она удивилась и спросила:

- Зачем тебе, Федя, на чердак?

- Там у Павла заготовлены на гроб доски, сказал Федор, - он мне об этом сказал вчера, когда я приходил его навестить. Он уже знал, что жить ему осталось недолго. Там же стоит готовый крест, изготовленный им самим для своей могилы. И еще, крестная, пошли девчат, пусть натопят баню. Павел просил меня, чтобы я его намыл, когда он умрет, в нашей бане, в которую мы вместе ходили мыться.

- Да сейчас же лето, жара, Федя, - возразила Татьяна, - он тогда и трех дней не пролежит по обычаю дома.

- Воля покойного - закон. Топи баню, крестная, - ответил Федор.

Федор достал с чердака доски. Они были уже не только оструганы, но и напилены по размеру и форме гроба. Когда доставали с чердака крест, Колька увидел, что крест покрашен и к нему прикреплена табличка с надписью. Когда крест поставили на свет, он прочитал на табличке:

Не гордись, товарищ,

Посетив мой прах.

Я уже дома,

А ты еще в гостях.

Коля спросил у отца:

- Папа, что означает эта надпись?

- Ты об этом, Коля, лучше спроси у бабушки, она в этом деле понимает больше меня. Узнав, что Павел умер, она наверняка придет на похороны.

К этому времени к Андреевым стали подходить люди, узнавшие о кончине дяди Павла. Они предлагали помощь, выражали соболезнование родным. Мужчины взялись делать гроб, а Федор, Шурик, Митя Николькин и Саша Качалов запрягли в телегу лошадь, положили тело дяди Павла на одеяло и повезли его в натопленную баню. Там его вымыли, побрили, одели в чистую праздничную одежду, в которой было принято хоронить в деревне. К этому времени гроб был уже готов. Тело положили в гроб и поставили в переднем углу дома под образами, где горели свечи и лампадка. Когда все это было сделано, Колька заметил, что у дяди Паши изменилось выражение лица. Оно вместо напряженного и изможденного, каким было, как только они с отцом пришли к Андреевым, стало сейчас светлым, морщины разгладились, он лежал в гробу величественно и спокойно, как будто был доволен тем, что исполнили его последнюю волю и приготовили его тело в последний путь так, как он хотел.

Через два дня, когда приехали родственники Андреевых, деревня хоронила дядю Павла. По традиции, все жители деревни провожают покойного за деревню до конца самсонова прогона. Здесь с ним прощаются, и на кладбище едут только родственники и друзья. После прощания с покойным за деревней кто-то благодарит людей за то, что они проводили покойного, и похоронная процессия едет на кладбище. Колю и Федю родители на кладбище не взяли - из близких кому-то нужно было остаться дома на хозяйстве. У Кольки скорбь, перемешавшись с обидой, что его не взяли на кладбище, как чужого, вылилась фонтаном слез. Его успокоили, а потом отвели домой. Он дома лег на кровать и заснул. Коля сегодня впервые познал скорбь по дорогому для него человеку. Дядю Павла он любил за ум, доброту, хозяйственность и ценил его доброе отношение к их семье. В Броду и раньше умирали соседи, но они не были его друзьями. А сегодня он потерял старшего друга, многому научившего его.

Вечером Зоревые все вместе пошли на поминки. Когда все собрались за большим накрытым столом, поставленным буквой «T» вдоль стен, вначале все стоя помолились, потом помянули дядю Павла красным клюквенным киселем и только после этого сели за стол. Взрослые налили себе водки и поминали дядю Павла водкой. Те, кто не пил, и дети поминали киселем и всем, что было на поминальном столе. Мужчины вспоминали о совместной с дядей Павлом работе: сколько им в деревне построено домов и хозпостроек для колхоза! Коля про себя вспоминал зимние вечера в их доме, когда дядя Павел читал книжки вслух, как тогда было интересно и хорошо у всех на душе. А люди, слушавшие его чтение, становились добрее и умнее. От дяди Павла Коле привилась любовь к чтению, к книгам, которые он теперь читал систематически, принося из подгорской библиотеки полные рюкзаки.

Лето 1957 года выдалось теплым, но очень дождливым. Постоянно парило. После теплых и обильных дождей пошли грибы. Их было особенно много в чуглевском и островском лесах. В чуглевский лес родители детей не пускали, а в Острову все поляны косились, и там не было снарядов. Им туда за грибами ходить разрешалось. В дождливую погоду в деревне делать нечего, комбайны и трактора стоят, и ребята собрались за грибами в Островский лес. Надев дождевики и резиновые сапоги, взяв легкие корзинки и ножи, ребята через гору, где росла высокая пшеница, местами уже полегшая от дождей, пошли на Остров, откуда шла дорога в грибные места. Деревня уже скрылась из виду, и вдруг ребята увидели, как через дорогу с одной стороны поля на другую перепрыгнул большой серый волк. Они не все сперва поняли, что это волк. Валька спросил:

- Чего это Мишки Ануфриева собака бегает по полям?

Коля, ходивший к Мише в Горку и хорошо знавший его породистую овчарку Расму, возразил:

- Это не Расма. Она меня знает. Да и вообще, они ее с цепи не спускают, у нее и окрас темнее. Видимо, ребята, это волк.

Все после его слов остановились. Но Федор сказал:

- Что вы испугались? Волки летом людей не трогают, им зайцев хватает. Не бойтесь, пошли дальше, нас много.

Это успокоило ребят, и они пошли дальше. За полем дорога пролегала по болотам, где росли белянки. Зайдя в болотистый березняк, ребята набрали солеников, обходя большие ямы, полные воды. Здесь их родители добывали торф для подсыпки огуречных гряд и закладки рассадников. Вышли на Островскую дорогу и пошли в лес. Островские грибные места начинались сразу после выхода на хуторскую поляну, где раньше был хутор Качаловых. Как и на других хуторах, здесь еще плодоносили яблони, вишни, сливы. Ребята, собирая грибы, еще и лакомились плодами фруктовых деревьев. Между яблонь и слив уже выросли осины и березы, под которыми на скошенной пожне и росли грибы. Выйдя на поляну, ребята сразу поняли, что пришли сюда не зря. На скошенной поляне, как на столе, стояли подосиновики. Их красные головки были видны за десятки метров. На самом краю поля, на перевернутой трактором пахоте и оставленной с осени под пар подосиновики небольшого размера росли семьями. Собрав все грибы на качаловском хуторе, пошли дальше в места, где росли боровики. Это была березовая роща с редкой и тонкой травой. Боровики здесь были светлые - видимо, им не хватало солнца, но росло их здесь много. Осторожно ступая по траве, ребята раздвигали ее и находили крепкие, упругие боровики на толстых ножках. Походив по лесу еще около часа, поняли, что пора собираться домой. Корзинки были полны грибов, намокшая одежда и дождевики были неприятны, тянуло вниз, нестерпимо хотелось есть, но настроение у всех было хорошее - возвращались из леса с грибами.

К концу месяца дожди прекратились, установилась теплая и сухая погода. Затяжные дожди сильно положили хлеба, суглинистая почва на полях размокла и превратилась в месиво, по которому с трудом проезжали комбайны. Если зерновые за несколько солнечных дней высохли и их можно было убирать, то на картофельных полях вода еще стояла в бороздах, а время уборки безвозвратно уходило. На хлебных нивах комбайнам помогали косцы с косами, скашивая полегший хлеб, а для спасения урожая картошки необходимы какие то более эффективные меры. Поляков утвердил прогрессивную. Она состояла в том, чтобы каждый копающий картошку, кроме денежной оплаты труда по твердым расценкам, получал для себя еще и каждое десятое ведро картошки. Это была почти двойная оплата труда, но без нее картошку было бы не убрать. На такую работу, как всегда, шли и млад, и стар. Полина, учитывавшая выкопанные ведра картошки, стояла у кучи и то и дело ставила напротив фамилии копающих картошку крестики. В среднем каждый работающий в день зарабатывал по несколько мешков картошки, в зависимости от физических возможностей и навыков к этой работе. За сентябрь колхозная картошка была выкопана, а люди заработали по тонне с лишним картошки. В конце сезона и Полина получила тонну картошки, среднюю выработанную людьми норму. По просьбе колхозников председатель на один выходной выделил каждой бригаде колхозную грузовую машину, чтобы картошку можно было отвезти в Ленинград и продать на базаре. Шофер Сергей с удовольствием согласился за дополнительную плату поработать и в выходной день. За картошкой и колхозниками в Брод он приехал в субботу вечером, чтобы успеть загрузиться и с утра пораньше в воскресенье быть уже на ленинградском базаре. По воскресным дням на Сенном рынке всегда шла торговля бойко - ленинградцы старались в выходной день пополнить свои съестные запасы. Картошки для продажи было приготовлено столько, что Сергею пришлось каждого ограничить нормой в десять мешков, иначе не выдержат скаты. Уложив удобно груз и разместив под брезентом пассажиров, он завел машину, и они поехали в Ленинград. В кабине у него сидели его жена Анна и Полина. Когда они выехали на большую дорогу, Сергей сказал им:

- Вы, девчата, думаете, что я вас только как родственников посадил в кабину?

- А для чего же еще? - спросила Анна.

- Для того, чтобы вы дорогой песни пели, иначе я после трудового дня засну за рулем, и тогда картошка вместе с пассажирами окажется не на базаре, а в кювете где-нибудь под Лугой.

Все засмеялись, а Полина сказала:

- Ну, Сережа, какой же ты водитель, если довезешь нас только до кювета?

- Ну, во-первых, я не водитель, а шофер.

- А какая разница? - спросила Полина.

- Разница большая. Водитель только водит машину, а ремонтируют ее в автомастерской. А я и езжу, и ремонтирую сам, у себя под окном. Так как мастерской у нас в колхозе нет, одни кузницы, где коней куют. Ну, а во-вторых, все же ночь, ночью человеку спать хочется. Так что, запевайте, девчата!

Полина запела, Анна с Сергеем подхватили, и так они и ехали до Ленинграда.

Шел второй месяц последнего года обучения Коли Зоревого в бродской школе. За перегородкой, как обычно, занимался Александр Александрович. У него тихонько был включен радиоприемник, из которого он черпал информацию о жизни в стране, слушал музыку. Вдруг он резко открыл дверь и вошел в класс. Такого он себе никогда не позволял. Евдокия Петровна встала и вопросительно посмотрела на него.

- Дуся! Ребята! - почти кричал он, - запущен первый искусственный спутник земли! Можно я включу радио громко? - он с мольбой посмотрел на жену.

- Включай, - сказала Евдокия Петровна.

Ребята повскакали со своих мест, и все втискивались в узкую дверь, ведущую в комнату Колобовых. Александр Александрович включил приемник на полную мощность, и по школе зазвучало сообщение о том, как проходит полет первого искусственного спутника земли. Потом ребята услышали его позывные: «бип, бип бип», звучавшие из космоса. Сообщение закончилось, приемника полились праздничные марши.

- Идите все в класс, и ты, Саша, тоже, сказала Евдокия Петровна. В классе Евдокия Петровна села за парту, освободив место за учительским столом, и сказала:

- Раз такое событие сегодня, дальше у нас будет «космический» урок. Проводи его, Саша, и она указала ему на учительский стол.

Александр Александрович долго рассказывал ребятам о земном притяжении, о том, как билось человечество над тем, чтобы его преодолеть и выйти космос, об успехах Советских ракетостроителей, ученых-атомщиках. В конце «космического» урока он выразил уверенность в том, что не за горами то время, когда космос покорится человеку и люди устремятся в космические дали.

На этом уроки были закончены. Евдокия Петровна отпустила ребят домой, даже не оставив на дополнительные неуспевающих учеников. Вечером у деда Леши на занятия лавочке деревенские мужики, покуривая самосад, обсуждали запуск искусственного спутника земли. Александру пришлось и им рассказать все, что он знал о космосе. Они засыпали его вопросами, а он отвечал как мог, в силу своих знаний. Мужики спорили, шумели, будто это событие касалось непосредственно их, а Колобов выступал в роли арбитра, стараясь утихомирить спорщиков. Сейчас в деревне, конечно, было уже больше информации, чем в первые послевоенные годы. Многие из них выписывали газеты: «Правда», «Известия», «Новгородская правда», читали их и имели полное представление о событиях в мире и стране. А значит, имели собственное мнение.

Перед Ноябрьскими праздниками Колька с отцом собрались гости к дяде Васе в Ленинград. Собираясь в дорогу, отец говорил Коле:

- Скоро посмотришь настоящий город.

- А разве Луга - не настоящий город?

- Луга тоже настоящий город, но очень маленький. Ленинград - особый город, неповторимый по красоте и своему духу. Когда побудешь в нем подольше, ты это поймешь. А какие отзывчивые и добрые люди в нем живут! Таких нигде нет – только в Ленинграде.

Мать снарядила им с собой чемодан, в который положила гостинцы для дяди Васиной семьи. Кусок свиного сала, плетку лука, чеснока, картошки, клюквы. Отец дяде послал заранее письмо, и он должен был их встречать на Варшавском вокзале. До Луги Зоревые ехали автобусом. В Луге взяли билеты на поезд "Псков - Ленинград". Этот поезд был местного значения, пропускал вперед все скорые поезда, и на него были самые дешевые билеты. Отец взял билеты в общий вагон. В вагоне было многолюдно. Люди везли на базар в Ленинград всякую снедь: мясо, овощи. Мешки, ящики, корзины стояли на полках и в проходах. Проводники и контролеры ругались, заставляли все убирать и освобождать проходы. Пассажиры ругались с ними и ругали плохое сообщение. Через вагон то и дело проходили на костылях, проезжали на самодельных инвалидных колясках инвалиды Великой Отечественной войны. Часто они были с орденами и медалями на груди, но грязные, пьяные, злые. Они просили подать им на пропитание. Люди - кто чем мог - помогали им продуктами. Федор с Колей нашли себе место в углу вагона. Коля испуганно прижался к отцу, а когда немного успокоился, спросил отца:

- Папа, это что-поезд специально для нищих?

- Да нет, Коля. Просто в этом поезде много всегда едет деревенских жителей в Ленинград. Людям в деревне продукты достаются полегче, да и подобрее они. Вот калеки, нищие и находят пропитание в таких поездах. Да, вон уже сколько лет прошло после войны, а беда все не уходит, да и нищета, ее подружка, тоже. Разве такую жизнь заслужили эти люди? С орденами-то и медалями на груди? - со вздохом сказал Федор и отвернулся к окну. Коля тоже стал рассматривать в окно мелькающие пейзажи и станции, мимо которых проходил поезд. А он шел не спеша, пропуская скорые поезда, которые вихрем проносились мимо.

В Ленинград они приехали к вечеру. Дядя Вася встречал их на перроне и очень обрадовался приезду. Они обнялись, их расцеловались; дядя Вася спросил, как дела и здоровье у всех - бабушки, мамы и остальных. Федор отвечал, что все нормально, только брат Иван жалуется при встрече на свою жену - совсем не стало с ней жизни. Да и какая с ней жизнь: одни деньги у нее на уме.

- Да, тяжело Ивану с одной ногой да еще с такой сумасшедшей женой, - сказал дядя Вася, и сам как-то при этих словах сник.

А потом сказал брату:

- Да и у меня, Федя, не все дома нормально. Катерина тоже сходит с ума и тоже ей все денег мало, хотя я их и зарабатываю столько, что ими можно всю комнату оклеить.

При этих словах дяди Колька с уважением посмотрел на него, а дядя, замявшись, сказал:

- Да ну их... Пошли-ка лучше в закусочную. Я вас покормлю, а то нам еще до Колпино долго ехать.

Дядя Вася был одет в новое черное пальто, на голове у него черная кепка, из-под пальто был виден модный серый костюм. Брюки с отворотами красиво лежали на черных начищенных ботинках. Было видно, что дядя действительно неплохо зарабатывает, так как хорошо одетые люди на вокзале встречались очень редко.

Дядя Вася заказал всем по порции отбивной с картошкой, Коле лимонада, отцу и себе - по кружке пива. Подкрепившись, Коля рассматривал Варшавский вокзал. Вокзал был красив. Было видно, что он недавно отремонтирован. Но и здесь было много нищих и калек. Но особенно выделялись цыгане. Они ходили по вокзалу большими компаниями, приставали к людям, предлагая им погадать. Разговаривали они на своем языке громко, никого не стесняясь, будто бы они были на вокзале одни. Их дети были грязные, оборванные, они скандалили между собой, кричали. Неожиданно вылезали из-под материнских широких юбок и тоже просили есть и деньги.

Дядя Вася взял вещмешок Зоревых себе на правое плечо, дал Коле левую руку и сказал:

- Сейчас пойдем на Балтийский вокзал пешком, здесь недалеко. А оттуда поедем на метро до нашей станции, потом электричкой и автобусом.

Вокзал действительно оказался близко. Коля подумал, что примерно, как от Брода до Кшевы. Они подошли к вокзалу и вошли в двери, над которыми висела большая буква М. Навстречу им ударил сильный поток теплого воздуха. Дядя Вася достал монеты, опустил в щелочку турникетов и пропустил гостей вперед, потом прошел и сам. Коля увидел две бегущие навстречу друг другу лестницы, на которых стояли люди, как в очереди, только эта очередь двигалась сама. Кольке о метро отец уже раньше рассказывал, но такой красоты он увидеть не ожидал, хотя считал, что представление об этом сооружении он имеет. Они сели в электропоезд, и он помчался с такой скоростью, что у Кольки дух захватывало и становилось как-то не по себе. Станции были одна красивее другой. Они делали несколько раз пересадки, чтобы Коля как следует посмотрел метро, а потом, накатавшись, поднялись наверх и на электричке поехали в Колпино.

Дядя Вася на Ижорском заводе работал в ремонтно-строительной бригаде, владел несколькими строительными специальностями и еще по выходным дням ремонтировал квартиры своим знакомым. Работал он качественно. Люди месяцами ждали, пока он освободится, чтобы мог сделать ремонт в их квартире. Его постоянные клиенты других мастеров не берут.

7 ноября он должен был вместе со своим коллективом идти на демонстрацию и пригласил с собой Зоревых. Они с радостью согласились, так как ни Федор, ни Коля на демонстрации никогда были.

Встретила Зоревых дяди Васина семья хорошо, особенно были рады Колины двоюродные сестренки - Нина и Галя. Тетя Катя накрыла богатый праздничный стол, у всех было хорошее настроение. Подвыпившие братья оживленно беседовали, a сестренки повели Колю на балкон показать ему вечерний город. Он действительно был красив в праздничных огнях, зажженных в честь Великой Октябрьской социалистической революции. Девочки рассказывали о школе, о друзьях из класса. Коля им рассказал о деревенской жизни, о своей школе, о художественной самодеятельности. Когда сестренки узнали, что он играет на баяне и любит музыку, то все пошли к взрослым и стали просить дядю Васю, чтобы он поиграл на гармошке. Дядя Вася хорошо играл на гармошке. У дяди Васи была не распространенная тогда везде хромка, или немецкая гармонь, а с особым настроем венская гармоника. Ему на фронте ее подарил друг. Она была дорога ему еще и тем, что друг в одном из боев погиб, а гармонь память о нем, осталась у дяди Васи навсегда. Особенность этой гармоники заключалась в том, что когда дядя Вася растягивал меха, было одно звучание, а когда меха сжимал, те же нажатые клавиши звучали совсем по-другому. Поэтому и игра отличалась тем, что меха растягивались и сжимались не плавно, как при игре на баяне, а постоянно дергались и сжимались понемногу. Но музыка, которая лилась из дядиной гармоники, была особенно красива. Дядя Вася сыграл «Катюшу», вальс «В лесу прифронтовом», «Землянку», а потом заиграл и запел веселые частушки. После каждого куплета все смеялись, а воодушевленный дядя Вася пел все новые. Вечер прошел очень интересно, а за весь день у Кольки было столько впечатлений, что они переливались через край. Когда они легли спать, он долго не мог заснуть, а когда заснул, ему снилось метро и металлический голос, обьявляющий станции.

На демонстрацию гостей дядя Вася разбудил рано, когда еще все спали. Они привели себя в порядок, позавтракали и поехали к месту сбора. На улице было прохладно, но людей на демонстрацию от Ижорского завода пришло много. Они были с лозунгами и плакатами, флагами и искусственными цветами из бумаги. Дядя Вася представил своих гостей бригаде, они перезнакомились, взяли отца и дядю Васю под ручку, и все вместе пошли к заводской колонне. Кольку посадили к детям на грузовик с открытыми бортами, украшенный кумачом, который вез какой-то высокопроизводительный токарный станок. Дети его облепили так что этого станка и видно не было, машина двигалась медленно, останавливалась и снова двигалась черепашьим шагом. В колонне играл оркестр: гармошки, баяны и аккордеоны. Люди весело по ходу колонны пели, танцевали, чтобы не замерзнуть, а чтобы было еще веселее, с краю ряда что-то наливали и передавали по цепочке в стакане. Через некоторое время Коля заметил, что и отец что-то кричит вместе со всеми и весело поет. Когда их колонна проходила победитель мимо трибун, из громкоговорителей донеслось: «Да здравствует славный коллектив Ижорского завода – победитель социалистического соревнования в честь годовщины Великого Октября!» у Коли на душе стало так приятно и радостно, как будто он сам работал на этом заводе.

После демонстрации Зоревые пошли к автобусной остановке. Навстречу попадались веселые, радостные люди. Они поздравляли с праздником совершенно незнакомых людей, улыбались им, пели песни и танцевали прямо на улице. Чувствовалось, что они были по настоящему счастливы: у всех была любимая работа, Великая страна и уверенность в завтрашнем дне, который хоть на немного, но становился лучше, чем предыдущий. Зоревые пришли домой усталые, но в хорошем праздничном настроении. Их ждал накрытый праздничный стол и радушные хозяева. Тетя Катя подкладывала Коле в тарелку все новые угощения, а ему все хотелось попробовать. Чувствовалось, что хозяйка старается угодить гостям, и дядя Вася тоже был счастлив. Он говорил брату:

- Вот, Федя, всегда бы она вела себя так, как сегодня... Знаешь, как я сегодня счастлив и рад, что вы приехали! Ну что нам не жить - ведь все есть, ан нет... Уверен, что как только вы уедете, она мне такой концерт закатит, что свет будет не мил.

Но дядя Вася ошибся. Скандал из-за какого-то пустяка начался раньше, когда гости еще не уехали. Дядя Вася с тетей Катей поочередно приглашали Федора в арбитры и старались в споре склонить его на свою сторону. Это, может быть, продолжалось бы еще долго, но начался праздничный салют, и девочки всех позвали на балкон смотреть это красивое зрелище. Салют сгладил эту неудобную ситуацию: он, конечно, был красив, и Коля его видел впервые. Но настроение уже было подпорчено, и после салюта все пошли спать, а утром дядя Вася проводил их на вокзал.

Домой они добрались только к вечеру. Они рассказали дома, как гостили у дяди Васи, раздали матери и брату гостинцы, поужинали; в этот день в деревне они легли спать последними. Кольке снился Ленинград. Он что-то говорил во сне, переживал еще раз всю эту поездку. В школе Коле пришлось несколько раз ребятам и девчонкам рассказывать о Ленинграде, о метро, о демонстрации, о салюте. Ребята не всему верили, а Колька обижался и доказывал свою правоту. Bce разрешилось на последнем уроке. За полчаса до окончания урока Евдокия Петровна попросила его еще раз рассказать о Ленинграде всем классам. Пришлось ему повторяться еще раз. Если раньше он рассказывал ребятам урывками, сбивчиво, то теперь, пересказанный несколько раз, рассказ получился стройным и интересным. Евдокия Петровна похвали его и подтвердила, что все, о чем рассказывал, так там и бывает. После этого Колькин авторитет в глазах ребят заметно вырос, и он успокоился, что ему поверили и не сомневаются в его искренности.

Глава 14

В деревне наступило самое неблагоприятное время - середина ноября. Вот уже несколько дней подряд, с небольшими перерывами, идут проливные, холодные дожди, часто с сильным ветром. Дождь задувает везде - под крыши домов и сараев. Дома, сараи, хлева стоят мокрые и черные. Темно-синие тяжелые тучи проносятся, кажется, над самыми крышами домов, выливая на суглинистые дороги целые потоки воды. Тяжелый суглинок размокает, превращаясь в сплошное месиво, засасывающее в себя резиновые сапоги так, что их приходилось вытаскивать из него с трудом. Трактора, перепахивающие поля, при переездах по деревне с одного поля на другое делают на дороге глубокие рытвины в ширину гусениц, наполняющиеся водой и черной жижей. Между деревнями Брод и Кшева по верху рва остается узкая тропинка, по которой более-менее сносно можно пройти из одного населенного пункта в другой. В пять часов вечера уже темно. Не знаешь, куда себя деть в эти длинные вечера. Хорошо, что есть печка - когда ее топишь, в дом приходит уют. Люди ждут - недождутся, когда наступят морозы и выпадет снег, который накроет все это безобразие, и можно будет обуться в теплые мягкие валенки. В такие вечера Зоревые делали ту работу, которую только и делать тогда, когда хочется тепла и уюта. Полина пряла на ручной прялке шерстяную пряжу на варежки и носки, отец подшивал дратвой на валенки кожаные задники, чтобы валенки не так быстро снашивались. Коля вслух читал «Дубровского» Пушкина. В окно дома постучали, так обычно стучал Федор-младший. Полина положив прялку, встала и сказала:

- Федя домой приехал.

Отец недоуменно посмотрел на нее была только среда, а он приезжал домой из Батецкой только по субботам. Мать открыла дверь, и в комнату действительно вошел Федор.

- Я, мама, сильно заболел, - сказал Федор и стал раздеваться. Мать помогала ему. Выглядел он слабым и безо всякого настроения. Мать его накормила, постелила ему постель и уложила отдыхать. Вся семья подсела к его кровати, и Федор рассказал, что он чувствует неимоверную усталость во всем теле. Периодически болит голова после головной боли из носа идет кровь, и кровотечение с каждым днем увеличивается. Полина достала градусник, встряхнула его и поставила Федору под мышку. Через семь минут она достала градусник, температура была нормальная. Было видно, что Федор расстроен своим состоянием. Мать стала его успокаивать и сказала, что завтра она вызовет участкового врача, который его вылечит. Федор стал засыпать, немного успокоившись и согревшись дома.

Назавтра к обеду из Подберезья пришел участковый врач Виктор Иванович, проклиная дорогу и погоду. Он прослушал легкие, простучал спину и сказал, что легкие чистые, да и вообще простуды нет.

- У него что-то другое, пока мне не известное, - сказал врач.

Федя сказал, что у него сейчас сильно заболела голова, значит, скоро снова пойдет кровь.

Виктор Иванович остался у Зоревых и стал ждать, беседуя с Полиной о ее жизни, о том, как рос и развивался Федор, чем он болел в детстве. Через некоторое время у Федора действительно из носа пошла кровь. Виктор Иванович велел положить ему на переносицу холодное мокрое полотенце и сделал Федору один укол. Кровотечение прекратилось. Выдав пачку таблеток, которые велел принимать во время кровотечения, доктор ушел, сказав, что придет завтра с новым лекарством.

Начались морозы, пошел снег и за неделю земля покрылась толстым слоем свежего, рыхлого снега. Доктор на санях приезжал к Зоревым ежедневно. Он менял лекарства, несколько раз брал на анализ кровь, но улучшения не наступало. Ежедневно к Федору приходили друзья Колька Назаров и Валька Парфеев, старались его развеселить, но он быстро уставал и засыпал, а ребятам ничего не оставалось делать, как идти домой. Приближался Новый год, но Зоревым было не до праздника. Федору с каждым днем становилось все хуже. Кровотечение теперь уже начиналось по нескольку раз в день. Мать оставила работу и сидела все время у кровати Федора. Виктор Иванович уже решил отправить Федора в областную больницу в Новгород, но ждал оттуда результаты анализа крови, отправленной им в областную лабораторию. Анализ почему-то не приходил. Третьего января, в Федин день рождения, у него открылось сильнейшее за все время болезни кровотечение. Мать не успевала менять полотенца, а кровь невозможно было остановить она шла сгустками. Была уже полночь. Отец собрался в конюшню запрягать Цыгана, чтобы ехать в Подберезье за врачом. Он вышел на улицу, у Егоровой избы стояли Виктор с Нюшей. Увидев его, молодая пара подошла и спросила:

- Куда, дядя Федя, на ночь глядя?

- За врачом, - ответил он, - Феде совсем плохо, не остановить кровь.

-Так мы мигом сбегаем, - сказала Нюша и потянула Виктора.

Они побежали к Подберезью так быстро, что Федор даже рта не успел раскрыть. Они вернулись вместе с врачом на лошади через полтора часа. Виктор Иванович сделал укол, и кровотечение прекратилось. Одновременно у Федора перестала болеть голова. Когда опасность миновала, Виктор Иванович сказал:

- Я к вам собирался утром. Нам теперь известен диагноз. Из области мы получили ответ на анализ крови.

Зоревые вопросительно смотрели на врача, ожидая, что он скажет.

- Страшного ничего нет. Федора Федоровича никуда лечиться отправлять не будем. Справимся сами. Это у него малокровие и истощение организма, оттого и упадок сил. Это следствие недоедания в военное время и следствие нашей трудной жизни. Как известно, все мы - дети не только своих родителей, но и своего времени. Буду приходить к вам каждый день и делать Федору уколы хлористого кальция. Это укрепляющее средство. Примерно через неделю кровотечения прекратятся. Ему нужно сейчас хорошее питание: обязательно мед, молоко, сметана, морковный, клюквенный и свекольный соки. Друтих витаминов, к сожалению, сейчас нет. И все остальное питание должно быть покалорийнее. Со школой ему на этот учебный год придется попрощаться. Пока - только постельный режим. Когда он окрепнет, мы его в постели не удержим, он сам захочет встать и бегать по девчатам. В общем, как говорят, "до свадьбы заживет", - с улыбкой сказал Виктор Иванович, попрощался и уехал в Подберезье.

А Федя уже в это время спал. Спокойно заснули и все остальные, в первый раз за несколько недель.

Болезнь отступала медленно. Сперва кровь стала идти меньшими дозами, затем в кровотечении появились перерывы по несколько дней. Только через месяц кровотечение прекратилось полностью, и Федя постепенно стал восстанавливать силы. Коле хотелось помочь брату. Ему было жаль, что такой энергичный парень сейчас лежит без движения. Он стал думать, где бы ему раздобыть для Феди витаминов, каких-нибудь ягод или фруктов. И вспомнил, что на Качаловом огороде росла одна яблоня с такими крепкими и кислыми яблоками, что их никто не собирал, в том числе и хозяева . Яблоки просто падали на землю, потом их накрывала листва и выпавший снег. Этот участок огорода находился рядом с огородом Зоревых, и Качаловы его уже не обрабатывали. Колька решил, придя из школы, пока нет никого дома, залезть в Качалов огород, разгрести снег и посмотреть, не сохранились ли под снегом яблоки. Так он и сделал. Когда Колька лопатой разгреб снег и снял слой листьев, под ними лежали яблоки, только сверху они были замерзшие. Он разгреб листья до земли и обнаружил совершенно хорошие яблоки. Коля сходил за ведром и набрал полное ведро крепких яблок. Когда отец пришел с работы, Колька показал ему свою находку. Отец посоветовал залить их холодной водой, чтобы оттянуло мороз, потом погреть и попробовать. Они замочили яблоки холодной воде, погрели, а когда попробовали, оказалось, что они совсем другого вкуса, чем летом. Они оказались не просто съедобными, а очень вкусными. К апрелю Федя поправился настолько, что уже выходил на улицу и гулял по деревне. Школу ему пришлось оставить, родные не хотели его больше отпускать в интернат. Да и Федор не хотел ехать туда. Дома жить сытнее, да и сил у него еще было мало, чтобы жить одному в интернате. Зоревые решили, что и на трактор Федору идти работать нельзя, когда он поправится. Там на плуге всегда грязно, лучше пойти в полеводческую бригаду. Хотя там заработки меньше, зато на чистом воздухе быстрее восстановится здоровье.

Весной 1958 года на совещании главных специалистов колхоза Поляков рассказал о том, что правительство приняло постановление о реорганизации МТС. В связи с этим постановлением вся принадлежащая МТС техника передается колхозам и совхозам. Колхозы получают дополнительное количество автомашин, комбайнов, молотилок, сушилок и другой мелкий тракторов, инвентарь. Теперь не нужно будет платить МТС большие деньги, чтобы вовремя обработать поля и убрать урожай. А в МТС часто техника бездействовала, так как нанимать ее колхозам было дорого. В колхозы теперь возвратятся все специалисты-ремонтники, ранее перешедшие на работу в МТС. Поляков, понимая, что специалистов выгоднее использовать на работе по специальности, дал указание на базе двух кузниц открыть две ремонтные мастерские: одну на центральной усадьбе колхоза в деревне Подберезье и другую в деревне Горка. Все остальные маленькие кузницы ликвидировались. Из MTC в кузницы перевезли токарные, сверлильные, шлифовальные станки и другой инструмент. Кроме обычных полеводческих тракторов колхоз «Новый путь» получил несколько сильных тракторов марки С-80 и С-100, которые можно было использовать на раскорчевке полей, заросших ольхой и черемухой. Особенно много заросших полей было в бродской бригаде. За военные и послевоенные годы заросли частично поля в Мышанье, на Грядке, в Острову, в Лому, в Чуглево. Но чтобы начать работу по раскорчевке полей, нужно было сперва разминировать местность, чтобы трактора не подорвались на снарядах или минах, захороненных в земле. Поляков повторно обратился к военным властям за помощью. То ли подействовали доводы, что простаивает техника и поля выведены из севооборота из-за того, что они не разминированы, а может, просто освободились саперы с других мест, но он получил письменное сообщение, что сплошное разминирование территории начнется в июне.

В день рождения В.И.Ленина в Бродской школе состоялось собрание по приему в пионеры учеников 3-го и 4-го классов. Коля Зоревой и еще несколько учеников, имеющих тройки по предметам, в пионеры приняты не были. Остальных всех расспрашивали о целях и задачах пионерских организаций, об обязанностях пионеров и приняли, повязав им красные галстуки и прицепив на грудь красные значки с маленьким Володей Ульяновым. В душе Кольки шевельнулась зависть - ему тоже хотелось носить такой значок. Но математика ему была не по плечу, а значит, и путь в пионеры заказан.

В конце мая Колю Зоревого, Мишу Ануфриева и Катю Пашкину выпускали из бродской начальной школы. Евдокия Петровна сказала им добрые напутственные слова, зачитала выдаваемые характеристики и вручила табели успеваемости. У Коли, в общем, характеристика была хорошей, но отмечалось, что он не принят в пионеры из-за слабых знаний по математике.

Наступало лето - интересная пора летних каникул, в которые Коля уже не являлся учеником бродской школы, но и не был еще зачислен в некрасовскую школу. В первое утро июня Колька проснулся от непонятных звуков гармоники. То, что это были звуки гармоники, сомнений не вызывало, но они были такие сильные и неприятные, как будто кто-то издевался над инструментом. Коля быстро вскочил с кровати, в одних трусах и майке выбежал на улицу.

Мать стояла у палисадника перед домом и приветливо улыбалась, к ней навстречу шел мужчина лет сорока, несмотря на лето, в зимней фуфайке, в сапогах и в синих диагоналевых галифе. За спиной у неги был рюкзак. У правого уха он держал гармонику. Нажимая левой правой рукой на все голоса и басы, растягивал меха гармоники и был автором этих ужасных звуков. Шел он, приплясывая; по его поведению было видно, что человек этот душевнобольной. Подойдя к Полине сложил гармонь, приобнял ее и сказал:

- Здравствуй, Поленька! Опять к вам пришел плести корзиночки.

На звуки его гармошки выходили люди, подходили к нему, здоровались с ним. Многих он обнимал, как родственников, они от него не отстранялись. Соседи называли его ласково Мишенькой. Говорил он скороговоркой, иногда заикаясь:

- Меня к вам прислал председатель. Я у вас в бригаде буду плести корзиночки. По речке хорошие ивовые прутики растут, и много их. Вот я и пришел к вам. Если нужно, заказывайте и себе разные корзиночки, о цене договоримся. работать буду в гурином гумне, а жить поставили на квартиру к Андреевым.

Люди стали хвалить его работу и говорили, что его корзинки еще с прошлого раза им служат и не развалились. Мишенька довольно улыбался. Кто-то из соседей попросил, чтобы он поиграл на гармошке и поплясал. Мишенька довольно расплылся в улыбке и пуще прежнего стал растягивать меха гармоники, приплясывая и напевая какие-то нескладушки собственного сочинения. Поиграв немного, Мишенька сложил гармонь, поклонился и сказал:

- Ну, мне пора на работу, в лес за прутиками, - развернулся и пошел к Андреевым.

Полина взяла Колю за руку, обняла и сказала:

- Пойдем, сынок, домой. Не дай Бог такой судьбы, как у Мишеньки Деденского.

Дома Коля спросил у матери:

- Мама, расскажи мне, кто этот Мишенька Деденский?

Полина начала рассказывать:

- Он из деревни Дедино соседнего Уторгошского района. У них до войны была большая работящая семья. Миша в семье был младшим, но ему перед войной было уже шестнадцать. Был он здоровым, умным парнем, как и все Деденские. Жили они справно и дружно. У нас в деревне жил его средний брат Иван. Мы сейчас живем в их усадьбе. Он перед самой войной куда-то уехал, а избу продал колхозу под амбар. Поэтому мы и знаем эту семью. C началом войны вся семья Деденских сразу ушла в партизанский лагерь, и они все - и мужчины, и женщины, воевали против немцев.

Но однажды при бомбежке партизанского лагеря авиационная бомба угодила в их землянку. В живых остался только Мишенька, да и тот контуженный. Он был засыпан землей. Когда его отрыли, он увидел всю свою семью, разорванную взрывом на куски. Все одиннадцать человек погибли в одно мгновение. У него помутился разум. До конца партизанской войны в области он был в партизанском отряде. Там он однажды подобрал у убитого бойца эту гармонику. С тех пор он с ней не расстается. Врачи его лечили во многих больницах, но помочь так и не смогли. Сейчас его деревня носит название их фамилии "Дедино", в честь этой большой русской семьи. Какой-то добрый человек обучил Мишеньку ремеслу: плести корзинки под картошку, под ягоды, разных размеров. Вот этим ремеслом он и кормится. Ходит по колхозам области и предлагает свои услуги. Часть заработанных денег откладывает на зиму. Снимает у какой-нибудь старушки на зиму угол и живет. У нас в колхозе он плел корзинки сразу после войны. Уже прошло более десяти лет, а его большие пятидесятикилограммовые корзины служат до сих пор. В каждой семье по всей округе имеются его изделия. Настоящий мастер своего дела. Колхоз ему заказал сто пятьдесят корзин под картошку. Люди тоже закажут. Кто знает, когда он опять придет к нам? Ему здесь работы хватит на полгода. Видимо, и зимовать в Броду на этот раз останется. Человек он сильный. На большие картофельные корзины режет прутья чуть меньше грабловища и скручивает их руками в жгут. Поэтому корзинки и служат долго, высыхая, становятся прочными и легкими. С ними легко работать, они намного легче, чем деревянные ящики. Больше такого мастера по корзинам нигде нет - Мишенька один. Только, Коля, сам к нему в гумно, когда он работает, не ходи. Он не любит, чтобы кто-то смотрел, как он работает. Боится, что человек обучится его мастерству и отберет его хлеб. Это, конечно, он зря так думает. Кто же станет обижать больного человека? И скажи ребятишкам, чтобы не вздумали его дразнить. Большой грех дразнить больного человека. Ну, а потом, если его кто-то рассердит, унять его трудно. Рассказывали, что в одной деревне какая-то женщина пристала к нему и как-то обозвала его. Так он ее ивовым прутом чуть до смерти не забил. Мужики еле отняли. А бил он ее по заднему месту, так она потом полгода не могла сесть. И смех и грех. А так человек смирный, никого не трогает, если его не тронешь. Любит, чтобы его похвалили, как он хорошо играет, любит приласкаться, приклонить голову к человеку. Ведь ему тоже хочется ласки и человеческого тепла. Кто же его не хочет? - Полина вздохнула. - Вот, сынок, какая у него страшная судьба.

Коля поблагодарил мать за рассказ, выпил кружку молока с черным хлебом и пошел на улицу. Сегодня Катя Егорова, дочь Василия-продавца, обещала научить кататься на дамском велосипеде. Велосипед был в деревне один. Ее отец купил себе мотоцикл, а ей - велосипед через свой же магазин. Колхозникам пока такие покупки были не по карману. Велосипед стоил пятьсот рублей. На него в бригаде нужно было работать два года, не есть, и не пить. Катя была доброй девочкой и позволяла всем детям учиться кататься на велосипеде. Чтобы они не спорили, сказала, что дети сами установили очередность: кому за кем учиться ездить на велосипеде. Сегодня была Колькина очередь. Катя выехала на велосипеде к обеду. Сперва объехала деревню сама, потом стала учить Колю. Вначале он поводил его за руль, учась поворачивать, затем встал на педали, а она его держала и подталкивала вперед, обучая держать равновесие. Но у него это не получалось: он заваливался то на один. то на другой бок. Только потренировавшись около часа, он научился держать равновесие. После этого она его заставила сесть на сидение, поставить ноги на педали и крутить их самому. Катя сзади придерживала велосипед за седло. Она ему говорила, чтобы он не смотрел на колеса, а смотрел на дорогу, а то зарулит в забор. Так они тренировались еще около часа. Она сперва поддерживала за седло, а потом он вдруг почувствовал, что едет сам, никто его не держит. Стало страшно, он перестал смотреть вперед и очутился в канаве, велосипед лежал на нем. Катя стояла рядом и, смеясь, говорила:

- Ничего, так бывает у всех. Ездить ты уже научился.

На другой день старший брат попросил Колю, чтобы он помог ему объезжать картошку на Лешиковщине. С июня Федя пошел работать в полеводческую бригаду. Сам он шутил:

- Буду работать старшим там, куда пошлют.

Сегодня его послали объезжать картошку на кобыле по кличке Майка. Это была старая, опытная лошадь, которую бригадир всегда давал на работу новичкам. Майка знала свое дело, а начинающему пахарю при объезде картошки нужно было просто держаться за ручки окучника и вовремя его поставить в борозду. Но у Майки был один недостаток: она засыпала в борозде и из-за старости ничего не слышала. Поэтому Федя и попросил брата поводить ее за уздцы, чтобы побольше окучить картошки за день. Коля не мог отказать брату, и они поехали на Лешиковщину. Майка тащила по дороге окучник, подымая дорожную пыль, а старший брат рассказывал младшему, как вчера вечером гулял в Подберезье. Он вчера ждал, что из Ленинграда к своей бабушке приедет Галя, но она не приехала. Так, беседуя, они дошли до Лешиковщины. На этом поле, расположенном на горе, почва была легкая, песчаная. Работа пошла быстро. Подгоняемая лошадь ходила в два раза быстрее, не спала в борозде, и они заканчивали одну оборотку вокруг поля за другой. К обеду со стороны деревни Кшева показались военные машины и с ними на мотоцикле председатель колхоза. Поровнявшись с ребятами, Поляков поздоровался с ними, спросил, как работается, а затем сказал, чтобы они с обеда на работу не выходили, так как здесь будет проходить трасса, по которой будут вывозить снаряды с чуглевских артиллерийских складов. Военные сразу по трассе выставили постовых с красными флажками на расстоянии видимости одного от другого. Несколько военных машин остановилось в деревне, с ними был бригадир. Он показывал им, где ранее в деревне находились боеприпасы и где их складировали теперь. Военные, ВЗЯВ миноискатели, похожие на маленькие сачки для ловли бабочек, стали проверять всю территорию деревни и окрестностей. Они шли цепью, медленно осматривая один участок земли за другим. Кое-где они втыкали в землю красные флажки. Это означало, что там они обнаружили какой-то металлический предмет. Военные в бродской бригаде отработали две недели. В это время всем было запрещено до трех часов дня покидать свои дома, пока работали саперы. Только после трех часов деревня начинала жить своей обычной жизнью. Временный лагерь военные образовали в Чуглево на самой большой поляне. Там они установили свои палатки, там же стояла вся их техника. Вечером оттуда доносились их четкие команды. Деревенским пацанам очень хотелось посмотреть, как они там живут, но это было им категорически запрещено. Ночью лагерь охранялся часовыми. Солдат в увольнение в деревню не пускали, так как часть выполняла, по словам бригадира, военную задачу. Колхозники несколько раз отвезли им по бидону молока, домашнего хлеба и овощей. К военным в деревне относились с уважением. У некоторых женщин сыновья сейчас тоже служили в армии, и они, помогая чужим детям, надеялись, что, может, где-то и их сыну чужая мать тоже нальет кружку молока. В последний день работы военных в бригаде бригадир обьявил, чтобы все оставили открытыми в домах окна, так как в Чуглево будут взрываться на месте снаряды, не подлежащие вывозке. Если окна не открыть, то они могут от ударной волны потрескаться. В течение дня в Чуглево прогремело несколько взрывов огромной мощности, от которых содрогалась не только деревня, но и земля вокруг нее. Бывалые мужики говорили, что они слышали, как при этом над деревней летели, шелестя, осколки. К вечеру последнего дня работы саперов в бригаде они снялись и проследовали мимо деревни по направлению к Подберезью. Сплошное разминирование территории бригады было закончено. На другой день после ухода военных из Чуглево ребятишки, собравшись, пошли посмотреть, что там делается после взрывов. В первую очередь они нашли место, где стояли палатки военных, и обследовали сго. Там валялись банки из-под тушенки, коробки из под папирос «Север», и больше ничего примечательного ребята нашли. В стороне от поля, в лесу, они обнаружили несколько огромных воронок, оставшихся после взрыва боеприпасов, не подлежащих вывозу. На дне этих воронок стояла вода, набравшаяся за ночь из бивших на дне ключей. Обратно ребята решили идти напрямую через крыльскую загородку, чтобы зайти в крыльскую болотину, где у Тольки Николькина было надрано несколько пуков задубы. Он попросил ребят помочь ему отнести их в деревню. Когда они шли через лес, Толька заметил вход в землянку времен войны. Стали осторожно обследовать ее и близлежащую территорию. В землянке нашли две винтовки. Деревянные приклады их сгнили, металлические части были целы, но слегка покрыты ржавчиной Винтовки были в полном сборе. Толька достал затворы. Они были в старой смазке и почти не заржавели. Валя Пинтешов, обследуя территорию вокруг землянки, ударил ногой по бугорку, похожему на кротовый домик. Под слоем листьев в обоймах лежало несколько сотен патронов. Обоймы были замотаны в промасленную бумагу. Сняв бумагу и протерев патроны, ребята увидели, что они нисколько не проржавели и годны к употреблению. Они пересчитали патроны - их было 350 штук. Такого арсенала они не находили никогда. Мысли передать это оружие взрослым у них, конечно, не возникало. Они были в том возрасте, особенно Толя Николькин и Валька Пинтешов, когда уже знаешь, как найденное использовать с пользой для себя. По дороге в некрасовскую школу и возвращаясь вечером домой, им не раз приходилось обороняться зажженными факелами от обнаглевших волков. Ходить с оружием намного надежнее. Они решили из винтовок сделать два обреза. Договорились, что о находке не скажут и старшим ребятам. Винтовки - это не снаряды, отберут и присвоят себе. Кольке, как другу кузнеца, поручили сходить к дяде Саше и попробовать раздобыть у него если не ножовку, то хотя бы несколько полотен. Иначе стволы отпиливать напильниками придется очень долго, все руки будут в кровавых мозолях. Ребята оружие спрятали на рву, в своей будке, подложив его под стену будки и замаскировав свежими ветками, патроны спрятали в другом месте, рядом. На следующий день Колька пошел в кшевскую кузницу. Дверь в кузнице была, как всегда, приоткрыта, но навстречу Кольке не ударило привычным теплом постоянно горевшей печки. Кузница, по решению председателя, ликвидировалась, а дядя Саша перешел работать кузнецом в подберезскую ремонтную мастерскую. Из кузницы уже увезли наковальню, горн. Печка была потушена. Дядя Саша собирал оставшийся мелкий инструмент и куски металла в два чемодана, дожидаясь машину. Колька вошел, поздоровался и по привычке потянул в себя воздух. В кузнице было неуютно, холодно, но она еще хранила в себе свои запахи. Коля, как всегда, сказал:

- У-у, как хорошо пахнет!

- Да нет, Коля, это уже не кузница. У нее сердце вырвали – нет печки и наковальни. Дядя Саша был печален и не скрывал этого, глаза у него были - влажные. Он отвернулся от Кольки и сказал:

- Очень рад, что ты пришел сюда попрощаться. Тяжело мне, Коля. Здесь я был сам себе хозяин, а там я буду просто ремонтник, как все. Возьми, Коля, себе на память что-нибудь из инструмента. Потом будешь работать и вспоминать меня.

Он открыл чемодан и сказал, показывая на него рукой, как бы приглашая Колю:

- Возьми что хочешь сам, что тебе нужнее всего, мне там новый инструмент дадут.

Колька выбрал ножовку по металлу. Дядя Саша достал из пачки еще три новых полотна и протянул ему:

- Возьми еще несколько полотен, они часто ломаются. Мне будет приятно вспоминать, что ты работаешь моим инструментом. А если захочешь металлическим воздухом подышать, прибегай в Подберезье. Это всего два километра.

Коля поблагодарил за подарок и, попрощавшись, пошел домой. Когда он подходил к деревне, у кузницы остановилась колхозная автомашина. Колька, минуя дом, пошел на ров, где его ждали мальчишки. Они не ожидали, что им так повезет.

- Таким инструментом мы обрежем стволы винтовок за день, довольно сказал Толька. Он принес веретенки от бабушкиной швейной машинки «Зингер» и смазывал затворы винтовок. Они работали безотказно. Начали отпиливать стволы. Двое держали ствол, чтобы он не крутился, а один пилил. Через некоторое время ребята менялись. Ствол в месте реза разогрелся, металл стал мягче и резался хорошо. До обеда отпилили один ствол, но сломали одно полотно. После обеда отпилили второй ствол. Обрезы были готовы, их можно было испытывать и носить под рубашкой, чтобы никто не видел. Отстреливать свое новое оружие пошли на второй день в Чуглево, подальше от деревни. В лесу нашли толстую осину и решили стрелять в нее. Первым стрелял Толька. Он открыл затвор, положил патрон и дослал его затвором в патронник. Обрез был взведен. Толька направил обрез в сторону дерева и нажал курок. Раздался очень громкий выстрел, из обрезка ствола вылетел сноп огня. Толька с более дальнего стрелял в дерево с расстояния около десяти метров. Когда подошли к дереву, то увидали, что пуля ушла далеко в ствол дерева. Значит, можно стрелять из обреза на поражение и с более дальнего расстояния. Это получилось настоящее боевое оружие и шутить с ним нельзя. Толька всех присутствующих проинструктировал, чтобы обрез заряжали только перед самой стрельбой, с заряженным обрезом не крутились и смотрели только в сторону мишени. Выстрелив в осину каждый по нескольку раз, ребята пошли в деревню. Не доходя до деревни, спрятали обрезы и остатки взятых с собой патронов. И это они сделали не зря. Их в деревне уже ждали. Такие громкие выстрелы, которые слышны при стрельбе из обреза, в деревне не могли не услышать. Родители снова занялись воспитанием, а Вальку Пинтешова отец снова посадил под домашний арест на две недели. Но допытаться, из какого оружия ребята стреляли, родители так и не смогли. Но через несколько дней Колькин отец догадался, из какого оружия была эта стрельба. Он водил в кузницу коней подковать и разговорился с Сашей-кузнецом. В разговоре кузнец спросил, пилит ли Коля что-нибудь подаренной ему ножовкой? Федор удивленно сказал, что в глаза ее не видел. Он поблагодарил кузнеца за такой подарок, а сам подумал, что стрельба эта была из обреза, который мальчишки сделали при помощи этой ножовки. Так громко не стреляет ни одно известное стрелковое оружие, кроме обреза русской винтовки. Это Федор знал точно. Вечером за ужином отец спросил у Кольки:

- Коля, почему ты не поделился с нами, что дядя Саша-кузнец сделал тебе такой ценный подарок, и где у тебя эта ножовка?

Коля покраснел и сказал, что собирался рассказать родителям о подарке, но забыл ножовку в шалаше на рву. Тогда отец сказал, что теперь ему ясно, из какого оружия стреляли в Чуглево. Он велел принести ножовку домой, отругал за то, что не рассказал родителям о подарке, и сказал:

- Вместе с ножовкой заодно принеси и обрез, который вы сделали, а то я сам пойду на вашу базу и ее ликвидирую, чтобы вы там не занимались тем, чем заниматься еще рано. Ножовку положи к нашему инструменту в ящик. Когда нужно будет ею работать, тогда и возьмешь.

Кольке ничего не оставалось делать, как собрать по тревоге ребят. Они решили, что один обрез придется отдать, зато они сохранят второй и патроны. Колька принес домой один обрез, три обоймы патронов и ножовку. Отец взял обрез, покрутил его, открыл затвор и, улыбнувшись, сказал:

- Хорошие мастера, ничего не скажешь. Оружие сделали настоящее и содержите в порядке. Только рано вам еще с оружием возиться, до беды недалеко, еще друг друга по неосторожности подстрелите.

Отец взял обрез и ушел с ним на конюшню. Больше Колька обрез у отца никогда не видел.

Глава 15

В конце июня через деревню Брод, грохоча широкими траками гусениц, прошел отряд тракторов С-80 и С-100 и направился на Лешиковщину. Впереди у тракторов были стальные рога, у нескольких тракторов впереди были овальные ножи. К двум тракторам сзади были прицеплены стальные листы. Один трактор на таком же металлическом листе тащил за собой бочки с соляркой и бочонки со смазочными материалами. Чувствовалось, что механизированный отряд прибыл в эту местность на длительную работу. В бродской бригаде началась раскорчевка лесов, выросших на ее полях за последние 30-50 лет. Когда-то все эти поля пахались, а сейчас на них вырос такой ольшняк, что его уже рубили на дрова сразу за деревней. Свою базу трактористы устроили на горушке Лешиковщины. Сразу за тракторами пришли посмотреть их работу вездесущие мальчишки. Трактора были необыкновенной силы. Натужась и ревя, они с корнями вытаскивали из земли деревья и несли их в один общий вал, растянувшийся на всю ширину раскорчевываемого поля. Толстые ольшины, осины, березы при этом ломались как спички. Кругом стоял треск сломанных деревьев. В целях безопасности трактористов кабины тракторов были зарешечены частой сеткой, сваренной из десятимиллиметровой проволоки. Иногда от деревьев отщеплялись большие лунки, пригодные для игры в пасхальные яйца. Ребятишки замечали, где они находятся, чтобы потом придти их забрать. За первым валом примерно через метров сто шел следующий. Несколько тракторов на стальных листах свозили в одну кучу обнаруженные камни. Некоторые камни были таких размеров, что их на лист рогами толкали сразу два трактора, так как одному с этим было не справиться. Два трактора со стальными овальными ножами ровняли маленькие горушки и засыпали образовывающиеся при выкорчевке ямы. Поле становилось ровное, только вал щетинился множеством сломанных деревьев, торчащих из него в разные стороны. Посмотрев, ребята определили, что в лесах Бродской бригады работы по раскорчевке хватит на несколько лет. И они не ошиблись. Рев тракторов, треск сломанных деревьев стал привычным фоном жизни Брода на два года. Работа эта проводилась грамотно, она не нарушала установившийся в этой местности природный баланс пашни и водных запасов, а, наоборот, восстанавливала его в прежних пропорциях. За это время полеводам были возвращены десятки гектаров полей вокруг деревни и включены в севооборот. Были раскорчеваны леса в Лому, Чуглево, Мышанье, на Грядке, в Острову. Лес отступал от деревни. Вместе с ним отступала мошкара, комары и слепни, от которых летом страдали люди и, особенно, животные.

В июле другой механизированный отряд начал строительство насыпной дороги от деревни Подберезье в сторону деревни Брод. Сбывалась мечта бродских жителей иметь весной и осенью под ногами твердую почву, а не суглинистое месиво, по которому ни пройти - ни проехать. Насыпную дорогу делали из гравия, который добывали на берегу Луги в карьере у деревни Заполье. Сперва трактор С-100 ножом поднимал старую дорогу на высоту около метра, забирая почву с боков ее, потом ее укатывали катком и наверх возили самосвалами гравий, насыпая его более двадцати сантиметров. Затем дорогу снова укатывали металлическим катком.

По выходным дням и вечерами мужчины и парни продолжали строительство клуба. Уже была покрыта крыша, вставлены дверные и оконные блоки, сделано крыльцо, кинобудка и сцена. Клались печки и стелился пол. Инициативный комитет во главе с Евдокией Петровной готовил открытие клуба на 7 ноября очередную - годовщину Великой Октябрьской социалистической революции. На это же время строители планировали сдачу новой дороги, а электрики - выставить до деревни Брод электрические столбы. Но в июле эти работы пришлось приостановить - начался сенокос. В этом году деревенским жителям место для покоса выделили в Острову, за три километра от деревни. Коля Зоревой в свои одиннадцать с небольшим лет уже понимал, что взрослые дяди-руководители с организацией покоса для личных коров делают что-то ненормальное. Для колхозного стада - пожалуйста, коси у самой деревни. И клевер, и тимофеевку, и просто траву, а для личных коров покос выделяется за три километра, в лесу, на небольших полянках, с которых еще сено нужно руками вынести на пожню, чтобы оно высохло.

Бригадиру из колхозного фонда на личную корову выдавалось две тонны готового сухого сена, так как ему, якобы, некогда косить. Может, поэтому он и не думал об остальных. Ведь любая льгота, предоставленная кому-то, бумерангом бьет по остальным членам любого общества. Этот закон действует безотказно во всех сферах человеческой деятельности.

На обеденный перерыв обычно все семьи собирались в одном месте: на Качалов хутор в Острову. В этот раз тоже все семьи отдыхали и обедали вместе. Только что отзвонил бродский колокол, извещавший, что настал полдень время обеда. Люди расстилали друг возле друга скатерти, ставили нехитрую еду. В основном, молоко, хлеб, яйца, огурцы и лук. Отцы с жадностью пили свой квас, сделанный на хлебных корках. Некоторые уставшие люди, немного перекусив, спрятав голову в тень куста, тут же засыпали, используя короткий перерыв, как, например, молодые парни и девчата, отгулявшие ночь чуть ли не до самого утра. Вдруг раздался тревожный, частый колокольный звон, извещавший, что в Броду случилась какая-то беда и нужна помощь всего населения. Люди бросили обед и бегом, как могли, побежали в деревню. Впереди бежали молодые мужчины и парни, за ними, приотстав, люди постарше и дети. Когда выбежали на гору перед деревней, увидели, что горит дом Пети Егорова. Соседние избы Николькиных, Петровых и Парфеевых, слава Богу, не горят. В деревне стоит гомон, гремят ведра, значит, подоспели люди на помощь из Кшевы и с Горки, расположенных к Броду немного ближе, чем покос в Острову. Прибежав в деревню, люди стали тушить пожар. Дом Петра тушить было уже бесполезно. Люди, выстроившись цепочками к колодцам, отстаивали от огня соседские избы, поливая их стены и крыши. Члены пожарной дружины выкатили из амбара пожарную помпу, подключили брезентовые рукава и протянули к колодцу. Подача воды ускорилась, но она очень быстро стала убывать в колодцах. Пожар в деревне в июле - это просто беда, это трагедия. От высокой температуры нагревшегося воздуха разницы температур и окружающей атмосферы подымается ветер, который разносит по деревне огненные шапки. Они падают где попало, в том числе и на крыши соседних домов. В деревне существует пожарное расписание, что делать и какой инструмент нести с собой на пожар. Его изображение на деревянной табличке прибито на углу каждого дома, чтобы хозяин в экстремальных условиях не путался и не забывал, что он должен обязательно захватить с собой. На одних табличках были изображены ведра, на других - багры и ломы, на третьих – лестницы и так далее.

Когда Коля Зоревой с ребятами прибежали к пожару, рыдающая тетя Вера Егорова обнимала своих троих детей, спасенных соседями. Они были одни дома. Соседние крыши от высокой температуры начинали уже дымиться, а остов дома Егоровых все горел и не падал вниз. Сейчас самое главное - не допустить, чтобы загорелся еще один дом. Если это случится, не исключено, что сгорит вся деревня, так как силы людей и количество воды в колодцах ограничены. Мужчины, взяв багры с длинными ручками, раскачивали остов сгоревшего дома, пытаясь его завалить, чтобы он догорал в куче, а не на уровне крыш, наиболее легко воспламеняющихся. Вот сейчас люди поняли: случись этот пожар, когда крыши были соломенные, сгорела бы вся деревня дотла, и никто бы не в силах был бы противостоять огненной стихии, по цепочке передали, что в одном колодце кончилась вода. Эта цепь стала выстраиваться к последнему незадействоваийому колодцу. В это время раздался треск, в небо взмыл столб горящих исир - это рухнул сгоревший остов дома Егоровых... Еще некоторое время поливали крыши соседних домов, а когда они намокли и перестали уже высыхать, переключились на стены. А через некоторое время поливали стены соседнего Николькиного дома, так как для дома Петровых и Парфеевых опасность миновала. Мужчины баграми растаскивали сгоревший остов дома и заливали водой головешки. Когда все было потушено, головешки сложили в одну кучу и еще раз их пролили, чтобы не произошло повторного возгорания. Тетя Вера продолжала плакать, люди ее успокаивали:

- Не плачь, Вера. Самое главное осталось цело. Детей спасли, а скотина вся пасется в поле.

При упоминании о скотине Вера начала причитать:

- Ой, а куда же сегодня с поля придет моя коровка!

На нее цыкнул муж:

- Вера, хватит мокроту разводить. Пошли к родителям, они нас приглашают к себе жить. Слезами горю не поможешь и пожар не зальешь.

Они взяли детей и пошли к деду Леше Егорову. Вечером, по существующей традиции, каждая семья оказала погорельцам посильную помощь. Несли, кто что мог, кто ведро, кто одежду, кто продукты. Егоровы благодарили людей за помощь, низко кланялись каждому в пояс. Мужчины обещали Петру, что помогут в строительстве нового дома на новом месте. На сгоревшем фундаменте дома не строили.

Общение жителей деревень Брод, Кшева, Горка, Подберезье, расположенных на левом берегу Луги-реки и деревень Княжья гора, Речка, Бор, Некрасово, расположенных на правом берегу реки, затрудняло отсутствие должной переправы. Единственный в этом районе мост через Лугу реку находился у деревни Заполье в восьми километрах от Брода. Особенно проблема переправы через эту реку осложняется во время весеннего и осеннего паводков, когда река в некоторых местах разлива становится шириной до полукилометра. Такое широкое место как раз и находится в промежутке этих деревень. Здесь нет крутых берегов, а строить мост такой длины не по средствам местным колхозам. Для переправы через реку жители правого берега пользуются челнами, выдолбленными из распаренной липы; камейками - двумя спаренными малыми челнами выдолбленными из осины, или плотами. Это удобно тем, чьи, деревни находятся на самом берегу реки. А из деревни Брод не понесешь же на себе до реки челн или камейку. Поэтому сперва сделали ручной паром простой массивный плот с поручнями, который по тросу руками перетягивается с одной стороны реки на другую. Однажды этот паром весенним паводком из-за недосмотра унесло вместе с прибрежным льдом. После него сделали лаву - несколько плотов с поручнями, соединенных между собой жесткой сцепкой. Лава на время паводков вытаскивается на берег реки, а зимой люди ходят по льду. Больше всего хлопот река доставляла родителям детей, жившим на левом берегу реки и учившимся с пятого по восьмой класс в Некрасовской восьмилетней школе. С девочками было спокойней: они мирно во время паводка жили в интернате при школе и домой шли через Запольский мост только на выходной день. Мальчишки упорно не хотели жить в интернате и выдумывали самые мыслимые и немыслимые, но всегда с долей риска, способы переправы через реку. Они делали самодельные плоты, переползали через реку по только что вставшему льду, толкая перед собой командирскую сумку с книжками и тетрадками. Эти сумки были самыми модными у мальчиков той поры. Переходили реку по мелководью на ходулях, переплывали реку весной на льдине, упираясь шестом в дно реки. И к их чести, в то время ни один ученик на реке не утонул. Хотя «купались» в паводковой воде мальчишки не раз. И не один раз они связывали ремни командирских сумок, чтобы кинуть их попавшему в беду товарищу и вытащить его из воды или полыньи, куда он, по неосторожности, попал. Кольке Зоревому и Мишке Ануфриеву повезло, что они пошли учится в пятый класс некрасовской школы с левого берега не одни. С ними в школу из Брода ходил семиклассник Толя Николькин, который им передал все навыки переправы через реку и им самим ничего выдумывать не пришлось.

Первого сентября Толя зашел за Колькой к нему домой в семь часов утра. Коля уже уложил в сумку тетради и ручку, коробку цветных карандашей. Книжки должны были выдать в школе. Его гордостью было, конечно, купленное в Ленинграде новое перо «Звездочка» с наплывом на конце, которое не царапало бумагу, как остроконечные старые перья. Положил в сумку две лепешки и яблоко на обед.

Провожая, мать просила Анатолия:

- Толя, ты постарше и поопытнее, пожалуйста, присмотри там за Колей, особенно, когда реку будете переходить.

- Не беспокойся, тетя Поля, Я их там в обиду не дам и в беде не брошу. Мы же свои, деревенские, будем держаться вместе и жить дружно.

Мать перекрестила их и они пошли в школу. Катя Пашкина шла немного впереди их так, чтобы не мешать мальчишкам разговаривать, но и не уходила далеко. На повороте из Горки к ним присоединился Миша Ануфриев, а у реченской мельницы их догнали подберезские ребята: Антонина и Толик Ивановы, Люся и Люби Дерябины, Борис из деревни Подгорье. Люся с Толей учились и седьмом классе, а остальные шли учиться в пятый. По пути пятиклассники расспрашивали семиклассников об учителях, о порядках в школе, традициях среди учеников. Толя сказал, что гроза в школе - директор. Ее боятся и учителя, и ученики.

Колька спросил:

- Это Евгения Степановна, что ли? Она мамина подруга.

Толька цыкнул на него:

- Только не вздумай этого в школе сказать. Сразу кличку какую-нибудь дадут и смеяться будут. Тогда будет не учеба, а каторга.

- Дружочек! - ехидно съязвил Мишка Ануфриев.

Все засмеялись, а Только сказал:

- Вот видишь! - и обратился к Мишке: - Ты, Мишка, это брось, мы между собой должны жить дружно. И не смейся над товарищами, ты же наш, левобережный. Там в школе есть несколько человек из деревни Русыня, которые пытаются всеми командовать. Но мы им и раньше не поддавались, а уж теперь и подавно. Вон нас сколько! Так что, давайте держаться вместе и помогать друг другу, - заключил Толик.

И продолжал свой рассказ о школе:

- Вам повезло с классным руководителем. У вас им будет Ольга Васильевна, учитель физкультуры. Она своих в обиду не дает. Ее все уважают, в том числе и директор.

По берегу реки ребята дошли до лавы. Она плавала между берегами. За лето бревна в воде набухли так, что когда на лаву ступаешь, она уходит на пять сантиметров под воду. Идти по такой переправе страшно и неудобно.

Многие учителя школы жили в окрестных деревнях правого берега реки и тоже по утрам ходили вместе с учениками в школу.

Сегодня ребята шли в школу немного пораньше, чтобы до торжественной линейки успеть рассказать друг другу накопившиеся за летние каникулы новости. Пятиклассники хотели познакомиться со школой и прилегающей территорией. За боровским кладбищем начинался большой некрасовский парк, который тянулся на полкилометра. Его завершало на втором конце здание школы, утопающее в зарослях сирени и акаций. Парк был спланирован и посажен очень красиво, удачно смотрелся с левого берега реки. Его аллеи под естественным уклоном берега спускались к воде. Деревья огромной толщины говорили о том, что он посажен очень давно. На территории парка были оставлены небольшие полянки для беседок и в самом центре парка были развалины когда-то величественной пятиглавой церкви, в которой работала в молодости Колина бабушка. В метрах пятидесяти от здания школы по другую сторону начинался школьный фруктовый сад и огород. Берег реки напротив школы был из мелкого песка и здесь было хорошо купаться. С левой стороны от школы располагалась братская могила воинов, погибших здесь в боях против немецких захватчиков. На могиле был установлен монумент и памятник. За могилой и памятником ухаживала вся школа. Белое, двухэтажное здание школы с балконами и террасами величественно и, одновременно, как-то по-домашнему смотрится на зеленом фоне парка и сада. Большие двустворчатые двери школы были распахнуты для встречи учеников. Толя показывал ребятам расположение школьных помещений. На первом этаже вестибюль, раздевалка, библиотека, мастерские, младшие классы, кухня столовая. На втором этаже большой зал для торжественных линеек. Из него идут двери в старшие классы. Здесь же слева учительская, справа квартира директора и ее кабинет. Напротив школы стоит небольшой домик завхоза и еще один пустой домик для приезжающих учителей. Невдалеке от школы живут несколько семей местных жителей. Но самое главное в этом красивейшем ансамбле было то, что он весь был создан чьими-то умными и заботливыми руками много лет назад. Каждое дерево и куст были откуда-то привезены в это ольхово-черемуховое царство, заботливо посажены и выращены. По рассказам бабушки Коля представил, какой красоты была Некрасовская церковь. Судя по развалинам очень большая, пятиглавая, величественная. Коле стало жаль тех людей, без чувства прекрасного, у которых поднялась рука на этот храм.

До начала торжественной линейки оставалось несколько минут и ребята собрались на втором этаже, ожидая построения. Они оживленно беседовали между собой, но не кричали и не баловались. Отдельной кучкой стояли новички первоклассники пятиклассники. Учительница физкультуры (как теперь уже знал Коля от Толика - Ольга Васильевна) начала строить классы, подавая им четкие команды по порядку построения. Когда классы были выстроены, из учительской вышли учителя и встали на левом фланге отдельной группой, так чтобы их было видно всем классам. Ольга Васильевна отпустила шутку по поводу плохого построения пятиклассников, назвав их «моими» и велела немного подравняться. Затем подала команду «смирно». Из директорского кабинета вышла Евгения Степановна. Ольга Васильевна по-военному доложила ей о том, что школа построена на торжественную линейку. Директор вышла на середину зала, подала команду «вольно» и поздравила всех с началом учебного года. Все дружно зааплодировали. затем она говорила о задачах обучения, о правилах поведения в школе. Учителя, между тем, оживленно беседовали между собой и было видно, что говорили они о новых синих капроновых чулках, в которых сегодня директор вышла на торжественную линейку. Она это тоже поняла и сердито посмотрела на учителей, потом спросила их:

- Кто еще хочет выступить и что-нибудь сказать?

Выступать больше никто не хотел и она дала команду развести классы по своим кабинетам. На середину зала вышла маленькая первоклашка и несколько раз ударила в колокольчик, но звонка почти не получилось, зато традиция была соблюдена. Все засмеялись и пошли по классам.

Ольга Васильевна, войдя в класс объяснила, что впредь они должны перед каждым уроком стоя встречать учителя и садиться только после его разрешения. Затем она начала знакомиться с классом. Назвала себя, а учеников вызывала по классному журналу, называя номер, имя и фамилию ученика. Всего в классе оказалось двадцать пять человек: десять мальчиков и пятнадцать девочек. Все мальчики сели на задние парты друг с другом. Ольга Васильевна, посмотрев на класс, сказала, что так не пойдет и пересадила мальчиков к девочкам. Коля оказался за одной партой с девочкой из деревни Заупора Валей Осиповой. Еще Ольга Васильевна предупредила, чтобы пионеры носили пионерские галстуки, так как директор за этим следит строго и потом делает внушение, если пионер ходит без галстука. Она говорила, чтобы все ученики ходили в школьной форме. Если с девочками в этом плане проблем нет, то мальчишки за полгода перервут одежду, лазая по деревьям парка, а потом ходят в чем попало. Тут она увидела Колю Зоревого без галстука. Она подошла к нему. У нее были большие от удивления глаза и она явно нервничала.

- Ну вот ты, Зоревой, почему без галстука? В первый же день!?

Колька покраснел: встал и сказал:

- А я: Ольга Васильевна, не пионер.

Ольга Васильевна поняла, что у нее произошла осечка,махнула рукой, сказал, чтобы садился.

Больше она к этой теме не возвращалась, а ребята догадались, что самым шиком считается ходить в школе без галстука.

Далее Ольга Васильевна велела передать родителям, что в сентябре родители должны привести в школу по одному возу распиленных дров для отопления школы. Складывать их будут ученики на уроках труда. Те ребята, которые будут жить в интернате постоянно, должны принести заявления от родителей, привезти продукты питания и сдать деньги на питание. Для тех, кто будет жить в интернате, определен следующий распорядок дня: после занятий - обед, затем два часа свободного времени, следующие три часа самоподготовка наверху в классе под руководством дежурного учителя или директора, проживающего в школе. Потом ужин, уборка столовой и еще два часа свободного времени. После этого сон. Утром - зарядка, туалет, уборка помещения, завтрак и уроки в школе.

Колька подумал: «Все время под контролем. Нужно как-то уходить домой, хоть и далеко». Так думали и остальные мальчишки. Поэтому никто из них в интернат не записался. В интернат записались только девчонки из дальних деревень, находящихся от школы на расстоянии семи километров и дальше.

Далее Олька Васильевна повела свой класс знакомить с территорией вокруг школы. Она показала им сад, парк, братскую могилу. Сказала, что парк и братскую могилу убирают все классы по графику. Когда они вышли на берег реки, она сказала, что весной будет решен вопрос переправы учеников, живущих на левом берегу реки. Районный отдел народного образования покупает школе лодку.

На этом занятия 1 сентября были закончены, учеников отпустили по домам. Все вышли из школы и разделились на две большие группы. Одна группа повернула налево. Это были мальчишки и девчонки, проживающие в деревнях: Лужа, Холуи, Русынья. Другая группа повернула направо. Она была больше. Тут были дети из Бора, Речки, Княжьей горы, Заупоры, Заполья, Горки, Кшевы, Брода. По пути из школы постепенно группа стала разделяться на маленькие компании. В деревню из школы ребята пришли к двум часам дня. Коля с непривычки сильно устал от такой длинной дороги.

Толик его ободрял:

- Ничего, скоро привыкнешь. Я поначалу тоже уставал. А потом несколько раз сходил домой в паводок через заупорский мост - девять километров. Так после этого, пять километров - это не расстояние, а отдых с прогулкой. Ноги будут сильнее.

Перед деревней на поляне у строящегося клуба они увидели большой цветастый шатер. Перед шатром горел костер, над ним стояла металлическая тренога и висел черный котел. Рядом с шатром стояла кибитка с закрывающимся брезентовым верхом, а поодаль пасся конь. Из шатра выбежали трое маленьких цыганят, но увидев подходящих к деревне ребят, спрятались обратно внутрь шатра. В деревню забрела какая-то кочующая цыганская семья. Взрослых цыган рядом видно не было. «Обычно цыгане кочуют табором, а тут как-то странно одна семья» подумал Коля. Правда, в Брод цыганский табор никогда не заходил, видимо, потому, что он находился в стороне от большой дороги. Мать рассказывала, что табор заходил в Горку. Так люди не знали, как от них избавиться. Поворовали в деревне всех кур, пока не снялись и уехали.

Когда Коля пришел домой, мать была на кухне. Она покормила его, порасспросила о школе. Коля все рассказал ей, но об интернате предпочел умолчать, а то еще заставит жить там. Домашних заданий сегодня еще не задавали и Коля уже собирался пойти к ребятам на улицу, как в дом вошла цыганка. За нею вошел светло-русый парень лет шестнадцати, в цыганской одежде, с кнутом за поясом. Они вошли, поздоровались. Цыганка спросила:

- Не дадите ли чего на пропитание малым ребятам, Христа ради?

Полина отрезала краюху хлеба, кусок соленого сала и подала цыганке. Цыганка поклонилась, а хлеб и сало моментально исчезли в складках ее широкого цветастого сарафана такой же расцветки, как стоящий к деревни шатер. Цыганка была примерно такого же возраста, как и Полина, но из-за своей черноты выглядела намного старше. Кроме сарафана, на ней была черная кофта и большая цветастая шаль, но такая старая или грязная, что нельзя было разобрать, то ли маки на ней вытканы, то ли розы. Цыганка и парень были босиком. Цыганка топталась у входа, они не уходили, как будто собираясь попросить еще что-нибудь. Полина подумала: «Только бы денег не просили, самим постоянно не хватает».

Но цыганка вдруг спросила:

- Полина, ты меня не узнаешь?

Полина вопросительно посмотрела на нее, силясь что-то вспомнить, а цыганка сказала:

- А я тебя сразу узнала, хоть столько лет прошло. Мы к вам с отцом моим приезжали на хутор покупать коней и мы с тобой, девочками еще, играли все три дня, пока были на вашем хуторе,- ну, слава Богу, вспомнила, -обрадовалась цыганка, увидев, что Полина приветливо улыбается. Мать пригласила цыган сесть на кухне за стол, а сама показала Кольке глазами, чтобы он тоже присел и никуда не уходил из дома. Цыгане есть цыгане. Про них столько всякого рассказывают: как они с помощью гипноза обманывают людей, и другие разные небылицы, да мало ли чего они могут выкинуть, хоть и знакомые.

Полина нарезала хлеба, открыла заслонку печи, достала оттуда чугунок со щами и налила им по чашке щей с мясом.

- Я, кажется, правильно вспомнила: тебя зовут Рада? - спросила Полина.

- Правильно, - довольно сказала цыганка, продолжая есть. Было видно, что щи им очень нравятся.

Поев, они перекрестились, поблагодарили хозяйку, похвалили щи. Парень встал и что-то сказал на цыганском языке.

Цыганка по-русски ответила:

- Иди, иди, Ванятка, - и, как бы оправдываясь, пояснила Полине у нас дети в шатре одни оставлены, и конь привязан. Его, нужно перевязать на свежую траву, вот он и пошел.

Когда парень вышел, Полина спросила:

- Рада, он же ведь не цыган?

- Нет, цыган, - ответила Рада, а потом, немного подумав, добавила: когда родился, был не цыган, а с того времени, как начал ходить своими ногами - цыган. Я его подобрала в войну. Мы тогда табором кочевали по Украине. Не помню точно, какое это было местечко, да это и не важно. Мы стояли в лесу. Недалеко от табора было украинское село, а в нем, видимо, партизаны. Рано утром налетели немецкие самолеты и начали неистово бомбить это село. Загорались хаты, плач, крики людей все перемешалось. Потом они заметили наш табор и несколько раз прошлись по нам. Многих своих мы там оставили. Я из своей семьи осталась почти одна, все взрослые погибли. Кто из нас остался, схоронили своих и пошли в село посмотреть, что там осталось после такой страшной бомбежки. Смотрим, у одной хаты лежит молодая женщина - мертвая, из спины большой осколок торчит, а под нею -что-то пищит. Перевернули ее, а там маленький, еще грудной мальчик. Улыбается, несмышленыш, губками шлепает, что-то по-детски гулькает, видимо, есть хочет. После бомбежки прошло уже несколько часов. Мать его собой закрыла. Поспрашивали мы у оставшихся людей, есть ли у него родственники, но оказалось, что женщина эта не местная, а беженка и никого там у нее не было. В этом селе много людей погибло, помогли мы их схоронить, а ребеночка этого я взяла себе и дала ему имя моего погибшего мужа. Старший мой сын Стас вынянчил его, воспитал и сделал настоящим цыганом. Мне-то некогда было, я милостыню для них собирала.

- Да, Рада... Мне это тоже знакомо, - сказала Полина,- я тоже в войну двоих растила в Литве. Всем нам, женщинам, досталось, в эту страшную годину.

- Мой старший сын, - продолжала Рада, - ушел в табор и с ним где-то сейчас осел в Прибалтике. А мы с Ваняткой не хотим идти в большой табор там свои, зачастую нечеловеческие, законы. А так мы сами себе хозяева. Ну, мы с Ваняткой не одни у меня трое маленьких подрастает. Я же цыганка. Как повстречаю большой большой табор, глядишь и память о нем остается.

Закончив рассказ, Рада сказала:

- А я, собственно, к твоему мужу пришла. Меня к нему прислал ваш председатель. Хочу у колхоза купить нового коня, а своего оставить колхозу для сдачи на колбасу. Мой конь уже старый, а погуляет до зимы на травке, на сдачу пойдет. Завтра сюда приедет председатель, а сегодня я должна выбрать коня из тех, что посоветует твой муж. Это, видимо, будет мой последний конь. Говорят, что скоро цыганам запретят кочевой образ жизни. Если говорят, значит, так и будет, Рада встала и направилась к выходу. Обернувшись у порога, сказала:

- Приходите вечером к нам к шатру, музыку послушаете, цыганские песни. У нас есть патефон и много пластинок.

- Мне, Рада, некогда, а вот Коля пусть сходит, он музыку любит.

- Приходи, сынок, - сказала цыганка и вышла на улицу.

Вечером у цыганского костра собралась почти вся деревенская молодежь. Горел костер, играла музыка, все слушали пластинки, беседовали с Ваняткой. Он рассказывал о тех местах, по которым они кочевали, о жизни цыган. Разошлись от шатра, когда уже стало темно. На следующий день в деревню приехал председатель колхоза. Рада купила пятилетнюю молодую лошадь, уже объезженную, работавшую и в плуге, и в бороне. Ее коня поставили на неделю в конюшню, чтобы он привык к конюху и не ушел за цыганами. Вечером Рада с Ваняткой снялись и уехали. Приближалась осень время дождей, а им, как перелетным птицам, нужно было до зимы добраться до теплых краев.

Отношения между учениками пятого класса сложились скорее официальные, чем товарищеские. Все почти друг друга называли по фамилии. Девчонки на переменах разбивались на три группы, а ребята на две. Левобережные из всех классов в одном месте, а правобережные собирались - в другом. По успеваемости ученики в классе тоже разделились на три группы. Шесть девчонок и Борис Филатов из Подгорья были отличниками, более десяти учеников в одном хорошистами, или имели по одной «3». К ним относился и Коля. И была еще группа ребят (в ней не было девочек), восседавшая в классе на галерке, которая откровенно не хотела учиться и подчеркивала этом своим поведением и успеваемостью. Среди них было два ученика, оставшихся в классе на второй год. Школьная жизнь шла серо, буднично, как неприятная, но необходимая работа. Кольку его соседка по парте Валя Осипова почти не замечала. В основном, она шепталась со своей подругой Архиповой Лилькой, сидевшей впереди нее. Валя нагибалась вперед к ней через парту и они болтали тихонько. При этом часто рукав Валиного платья залезал в чернильницу, установленную наверху парты в углублении. Рукав намокал чернилами. Это сильно веселило Кольку, он смеялся, а она ему говорила:

- Дурак! Чему тут смеяться, ну не заметила я эту чернильницу.

Она дулась и отворачивалась от него. Правда, сердилась она недолго и всегда позволяла ему списывать задачки и примеры по математике. На другой день это повторялось снова. Дома Колька времени на подготовку математики не тратил. Он списывал ее из Валиной тетради на переменке. Когда собирали на проверку тетради по математике, Колька часто получал даже «4», но если его вызывали решать задачи к доске, он получал «2». Для него это было пыткой. Правда, класс этом случае объединял свои усилия, чтобы подсказать ему с места. Но это было бесполезно он терялся и ничего не слышал. А потом он с нетерпением ждал письменной контрольной по математике, чтобы «исправить» двойку, так как в конце месяца все неисправленные «2» выставлялись в дневник. А за это его мать сильно ругала. По остальным предметам Коля занимался ровно. Если не ленился или в деревне не было какого-то интересного мероприятия, он получал «4» или даже «5». Устные предметы он не готовил вообще, а схватывал информацию на лету на уроке в школе. Много читал книг. Сразу записался в школьную библиотеку. Библиотекарша, удивлялась, что книжки, которые она предлагала, он уже прочитал. С учительницей русского языка и литературы Анастасией Ильиничной, тоже жившей на левом берегу реки в деревне Ручьи, у него были хорошие, дружеские отношения. Он выступал на литературных диспутах, проводившихся в школе редко, но бывших единственными светлыми пятнами серой повседневности обучения. Еще один предмет любили ученики - историю. Не только потому, что директор ее преподавала хорошо, но еще из-за интереса к самому предмету.

Хорошие отношения у учеников сложились с завхозом школы дядей Ваней и его женой Марусей, топившей в школе печки и убиравшей помещения. Также любили дети и повара школы Тетю Ксению. Их влияние на детей было огромно, порою большее, чем некоторых молодых учителей. К ним чаще всего ученики ходили за советом, как поступить в какой то трудной ситуации. Они не имели своих детей и считали учеников школы своими. Переживали за них, а дети, чувствуя к себе доброе, искреннее отношение, делились с ними своими проблемами, горестями, радостями И даже сокровенными секретами.

Глава 16

Зима 1958 года наступила, как никогда, рано. В середине октября ударили морозы, а в двадцатых числах на мерзлую землю выпал снег, который больше не сходил. С каждым днем снега выпадало все больше и больше. Мужчины выкатили из сараев дровни и санки. Старики ранней зимой и обильным снегом были довольны. Они говорили, что это к переменам в жизни и обильному урожаю. Старики с прогнозами никогда не подводили. А перемены в жизни колхозников были явью. В начале октября закончилось строительство насыпной дороги Подберезье - Брод. Теперь колхозные машины, а их уже было несколько, в том числе и у председателя появился «бобик» с брезентовым верхом, в любое время года могли из Брода вывозить выращенный урожай и завозить в деревню все необходимое. Люди теперь могли в любых сапогах, а не только в резиновых, из деревни добираться до автобуса, а оттуда - в город. Тем более, что теперь у них появилась возможность в городе бывать чаще, так как 124-й маршрут лужского автобуса из деревни Торошковичи продлили до деревни Ручьи, отремонтировав этот участок дороги. Дорогу же от Луги стали поэтапно асфальтировать.

У людей стали увеличиваться заработки; это позволяло им больше приобретать товаров. Особенно быстро росла зарплата у механизаторов комплексных звеньев, вытесняющих с полей простых полеводов. Стали больше использовать на колхозных полях минеральные удобрения: фосфаты, аммиачную селитру в сухом и жидком виде. Это давало небывалые ранее урожаи. Механизаторы, получая большие деньги, приобретали для себя и своих семей не только предметы первой необходимости и продукты, но и товары, облегчающие жизнь на селе. У них появились мотоциклы, мотороллеры, у детей велосипеды. Постепенно увеличивалась зарплата и у других тружеников деревни. В октябре в Брод по новой дороге электрики на машинах стали завозить большие бобины электрических проводов и проволоку в бобинах для областного радио, которое должно было монтироваться в первую очередь. Этот ценный груз складывали в кладовую под замок.

В школу Коля с Толиком выходили теперь затемно. Выйдя за деревню, они зажигали факел и шли с ним, освещая себе дорогу до тех пор, пока не рассветало. Факел - металлическая банка, набитая смоченными в керосине тряпками и державшаяся на длинной, жесткой проволоке, сильно коптел. Не раз, когда наступал рассвет, ребята смеялись, глядя на свои чумазые рожицы, которые приходилось, подходя к школе, мыть снегом. Факел им теперь был нужен только для освещения дороги, а для волков у Тольки за ремнем был обрез, или, как они его в шутку называли «аргумент» в разговоре с волками. Они ежедневно, дойдя до игнатьевского ручья за деревней Кшева, делали контрольный выстрел из обреза, чтобы отпугнуть волков. Именно здесь по лощине волки чаще всего выходили людям навстречу.

«Аргумент» пригодился не только для отпугивания волков, но и для того, чтобы раз и навсегда прекратить попытки русынских ребят с помощью кулаков установить свое господство в школе. Для этого Толя несколько дней подряд, выйдя на речьевскую гору, делал по одному выстрелу. Это не могли не слышать ребята, идущие в школу из деревни Русыня. Через несколько дней они стали присматриваться к бродским ребятам. Потом, не выдержав, к ним подошел Вовка Кондратьев и спросил Тольку:

- Это ты стреляешь на горе каждый день?

- Это мы стреляем, - ответил Толик.

- Откуда же у вас оружие? - удивился Вовка.

- Не верите? Тогда завтра слушайте: будет три выстрела.

На другой день, взойдя на гору, Толька выстрелил три раза и один раз выстрелил Колька. Больше русынские ребята не задирались и стали относиться к левобережным с уважением. «Аргумент» помог в школе установить взаимопонимание и хорошие товарищеские отношения между мальчиками.

Придя из школы, ребята делали домашние задания и спешили в клуб, где шли последние отделочные работы. Женщины, заварив крахмал, оклеивали стены клуба сперва газетами, а потом обоями, подаренными клубу правлением колхоза. Руководила Евдокия Петровна, а исполнителей было много. По вечерам в клубе, на сцене, сделанной в первую очередь, шли последние репетиции коллектива художественной самодеятельности. Деревня жила ожиданием приближающегося праздника. По вечерам в клуб приходили старики, покурить с соседом, побалагурить, обсудить последние новости. В помещении клуба было тепло и светло.

Торжественное открытие клуба назначили на 3 часа дня. Заранее собрались самодеятельные артисты. Евдокия Петровна с Полиной еще раз проверяли их готовность. Назарыч, Валька Парфеев и Федор-младший носили от Самсонихи в клуб дополнительные скамейки, так как на праздник, зная, что будет концерт, пришло много людей из окрестных деревень. Уже сейчас было видно, что двадцати скамеек явно не хватит. На колхозной машине из района привезли бензиновый движок с динамо-машиной, чтобы можно было показать кинофильм. Киномеханик устанавливал в кинобудке свою аппаратуру и, повесив на занавес белый экран, регулировал изображение. Движок трещал за клубом. Возле него крутились малыши, раньше не видевшие такой техники, некоторые залезали в кабину машины и крутили баранку. Сергей их не прогонял, только просил, чтобы они там что-нибудь не сломали. Киномеханик был доволен тем, что в Броду клуб построили с отдельной кинобудкой, в которой он расположил киноаппарат. Здесь треск аппарата не будет мешать зрителям, как в других клубах района.

Около трех часов в клуб приехал Поляков с женой и дочкой. Приехали также несколько работников правления колхоза. Зал клуба был уже заполнен людьми так, что молодежь устроилась на подоконниках, уступив место пожилым людям.

Евдокия Петровна с Полиной подошли к председателю и спросили:

- Ну что, Владимир Александрович, можем начинать?

Поляков улыбнулся и сказал:

- Как скажете - вы здесь хозяева. Если все собрались, давайте будем открывать клуб.

Евдокия Петровна взяла его под ручку и они втроем двинулись на сцену, где стоял накрытый красным кумачом стол.

Евдокия Петровна поздравила собравшихся с Днем Великой Октябрьской социалистической революции и с открытием в деревне культурного общественного центра. Поблагодарила односельчан за работу по строительству клуба и предоставила слово председателю колхоза. Владимир Александрович, радостный, улыбающийся, поздравил всех с праздником, низко поклонился деревенским строителям, построившим такой замечательный клуб своими руками, затем он извинился и попросил минут двадцать на краткую беседу о перспективах развития хозяйства. Он рассказал, что с сегодняшнего дня деревни Подберезье, Подгорье и Заполье подключены к колхозной электросети, открытие которой состоялось сегодня, в 12 часов дня. Он выразил уверенность в том, что в этот день через год лампочки Ильича загорятся и в домах бродских жителей. Это сообщение люди встретили аплодисментами и возгласами одобрения.

Владимир Александрович продолжал:

- В Подберезье загорелись лампочки не только в домах и фермах, но и освещают улицы. Сегодня вы с наступлением темноты увидите над Подберезьем большое зарево. Но его не нужно бояться, Это не зарево, а заря новой жизни. Так с приходом в деревни электричества жизнь изменится неузнаваемо. Весной в бродских домах и на фермах бригада электриков начнет монтаж электропроводки и монтаж линии электропередач от Брода до колхозной электростанции. Далее, по решению советско-партийных органов области в хозяйства района дана разнарядка на внедрение новой зерно-кормовой культуры. Теперь будет навсегда решена проблема нехватки животноводческих кормов. Название этой культуры кукуруза. Она теплолюбивое растение, но на корм скоту до молочной спелости будет вызревать и в наших условиях, давая много кормов. А где она вызреет полностью, так это еще тонны вкусного питательного зерна. Это приказ центра. Колхоз должен под эту культуру засеять тридцать гектаров лучшей земли. Бродская бригада под эту культуру должна отвести три гектара. На следующей неделе в бригаду будут уже завезены на хранение семена кукурузы.

Это сообщение народ встретил недоверчиво. B зале скептически улыбались: мол, посмотрим еще, что это за такая культура, жизнь покажет. Но, уважая председателя, не шумели.

После выступления председателя Полина обьявила начало концерта художественной самодеятельности. В зале было много гостей, ранее не видавших концерт бродских артистов и всем аплодировали. Люди увидали своих родственников и друзей с другой, ранее неизвестной им стороны. Были в зале и гости Зоревых, родственники из Речки. Бабушка Анна, сидя в зале рядом со своей давней подругой Анной Анновичевой, не могла нарадоваться на выступление внуков и снохи Полины. А Анна Анновичева даже прослезилась, радуясь за свою подругу и завидуя ей. Ее единственный сын Алексей так и не подарил ей внука, а годы уходили. Он закоренелый холостяк, как по графику, менял вдовушек, но до свадьбы и детей у него дело ни с одной из них так и не дошло. Это сильно угнетало его мать.

После концерта зрители долго аплодировали и кричали «молодцы!». Был объявлен перерыв на полчаса, чтобы проветрить помещение, перекурить, а потом демонстрировался кинофильм «Волга-Волга». В честь открытия клуба сеанс сделали бесплатным, его оплатило правление колхоза.

Когда кино окончилось и люди вышли на улицу, они действительно увидали над деревней Подберезье огромное зарево, как будто горела вся деревня. Но люди были спокойны и радостно смотрели на отблески электричества. Молодежь осталась в клубе на танцы, а бродские хозяева с гостями пошли за праздничные столы. Зоревые, объединившись с Колобовыми, пригласили к себе, кроме родственников, председательскую чету и Анну с Сергеем. Праздник в деревенских домах продолжался долго, а молодежь веселилась в клубе, никому не мешая. Федору-младшему было поручено после танцев навести порядок в клубе и закрыть его.

Федор с гуляния, как всегда, пришел под утро, когда Полина уже встала топить печь и доить Веселку. Гости Зоревых, а вместе с ними и Колька, спали на полу на соломенных матрасах, покрытых простынями. Бабушка ночевала у подруги. Отец и Коля Зайцев тоже встали пораньше, чтобы сходить в конюшню и обрядить коней. Подходя к конюшне, Николай увидел большую стаю куропаток, клевавших у стога сенную труху.

Он удивился:

- Да у вас дичь стаями живет прямо в деревне, а вы не охотитесь! Значит, голодно куропаткам в лесу. Снег замел травы, семенами которых они питаются. Вот птица и подалась в деревню. Нужно будет в следующий выходной сходить поохотиться на нее.

После праздников Сергей на машине привез в бродский амбар три тонны кукурузного зерна на хранение до весны. Жители деревни считали своим долгом пойти в кладовую к кладовщику Ермоше Давыдову и посмотреть на зерно. Оно было крупное, необычной формы и ярко-желтого цвета. Мужики спрашивали кладовщика, как оно растет - колосьями или как-то по другому? Ермоша показал им длинную шишку с ячейками для зерен и объяснил, что это называется початок. Мужики пробовали зерно на зуб и говорили, что рожь и пшеница намного вкуснее и вряд ли ее можно чем-то заменить. Да и нужно ли что-то менять? Ермоша пожал плечами: не мое, мол, это дело, мое дело - сохранить его до весны. Для эксперимента под засев кукурузы было определено поле в три гектара - бывшие хорошо унавоженные огороды овощеводов, располагавшиеся вдоль дороги от Кшевы к Броду. Чтобы приезжающее начальство сразу видело: указание выполнено! Вот она, диво-культура, растет на самой лучшей земле в бригаде.

Перед Новым годом, когда в деревне снежный покров достиг более метра, Федор Зоревой решил, что пришло время объезжать молодых коней. Не случайно выбирается для этого дела именно зима. Выпавший обильный снег ещё не слежался. Молодой конь по глубокому снегу быстро бежать не может и устает, а значит, не разнесет санки и дровни. Если кучер и свалится, то в снег. Кучеров садится всегда несколько, чтобы в этом случае второй взял на себя управление конем. У Федора в конюшне было не объезжено трое молодых коней. Федор попросил молодых мужчин Петю Егорова, Михаила Миронова, Петра Денисова, Александра Качалова помочь ему объездить молодняк. Колька Зоревой с ребятами смотрели за этим интересным зрелищем из-за забора, чтобы не мешать обьезжающим и не подвергать себя риску. Молодой конь, впервые силой запряженный в дровни, ведет себя агрессивно. Первым обьезжали коня по кличке Гнедой. Мужчины приготовили дровни, упряжь. Федор вывел из стойла обузданного молодого коня, держа его за повод. Мужчины силой стали надевать на него хомут, седелку. Затем его завели в оглобли саней и подняли их. Он снова буйствовал, не позволяя засупонить хомут и затянуть чресседельный ремень. Пытался оглобли схватить зубами и укусить их, но ему мешали введенные в рот удила. Наконец, конь был запряжен, его держали за оглобли четверо мужчин. Федор и Саша Качалов сели на дровни, Федор управлял конем. Он дал команду мужчинам отпустить коня, они резко отскочили в стороны и отпустили оглобли. Гнедой, не ожидавший свободы, минуту стоял, ошалело стрижа ушами. Затем, поняв, что его никто не держит, прыгнул на месте, ударил копытами в передок саней, так, что одна доска сразу сломалась, а потом понесся по дороге вскачь, стараясь освободиться от оглоблей, упряжи и мотавшихся сзади дровней. Гнедой прыгал из стороны в сторону, но упряжь была крепкая, новая, сыромятные ремни скрипели, но не лопались, брединовые оглобли были под стать ремням и не ломались. Попрыгав, он снова начинал бешеную скачку по дороге. Тогда Федор снова направлял его в глубокий снег. Конь, увязнув по грудь в снегу, делал отчаянные прыжки двумя ногами, пока не уставал, затем снова переходил на рысь. Сделав на огромной скорости несколько кругов вокруг деревни по глубокому снегу, конь покрылся потом и пеной. Постепенно он стал снижать скорость бега, реже делал резкие прыжки в стороны. Федор снова направил его на наезженную дорогу. Почувствовав под ногами твердую дорогу, Гнедой снова начал свои чудачества и на одном из резких поворотов Саша оказался в мягком сугробе, а Федор поехал дальше. Он снова направил Гнедого в глубокий снег. Так повторялось до тех пор, пока Гнедой не перешел на ровный снег, а затем и на шаг. Он устал, от него валил пар, и конь подчинился человеку. Но до конца он еще объезжен не был. Отдохнув в конюшне в тепле недельку, в следующий выходной он тоже будет сопротивляться, бегать рысью. Правда,не так долго как в первый раз. Потом, поняв, что это не кратковременная затея конюха, а его судьба - возить эти дровии с седоками и грузами, смирится окончательно и превратится в рабочую лошадь. Да и то, первые полгода он будет слушаться только конюха и мужчин, его объезжающих. И только после этого его сможет запрячь любая деревенская баба. А в первые полгода объезжавшие его мужчины получат себе, как бы в награду за опасный труд, персонального коня.

За время, прошедшее после войны, в облике деревень колхоза «Новый путь» произошли заметные изменения. Было построено много новых домов, построена насыпная дорога между Подберезьем и Бродом. От деревни к деревне шагнули электрические столбы. Люди стали жить лучше. Чаще игрались свадьбы, появлялись молодые семьи. Каждый год население деревень пополнялось несколькими мальчиками и девочками. Машины, мотоциклы, велосипеды перестали быть роскошью, а становились средством передвижения и механизмом, облегчающим жизнь и труд людей. Все крепче затягивались раны, нанесенные земле и сердцам людей. Все веселее с каждым годом отмечались деревенские праздники. Только в одной семье жизнь как бы остановилась на отметке «1945» и никуда с нее вперед не двигалась. Это была семья Андрея Фонвизина, осужденного за измену Родине на 14 лет лагерей без права переписки. Маленькая, черная от времени избушка Фонвизиных, стоявшая отдельно от всех домов на краю деревни, одним боком совсем вросла в землю. Второй бок покосился так, что окна были не квадратные, а какой-то неопределенной формы. Под стать избушке были и ее хозяева. Жена Андрея Фрося, вот уже более десятка лет не снимающая черного одеяния, и сестра Андрея - Прасковья, сгорбленная параллельно земле и в таком же одеянии. Но одежда на них была не просто черная, но и перештопанная много раз. А что делать, если в колхозе работает один человек, а у него на содержании двое детей и старуха. Эти женщины отказывали себе во всем, лишь бы сын Гена и дочь Антонина были сыты, обуты и одеты. Фонвизины не чувствовали в деревне, так же как и дети в школе, пренебрежительного отношения к себе. Наоборот, местные люди относились к ним вежливо, стараясь случайно не обидеть их чем нибудь, не задеть самолюбие их детей. Дети Фонвизиных от государства и общества получали все то же, что и дети других родителей. Но все равно, сами Фонвизины в отношениях с соседями чувствовали себя скованно, неуверенно, словно были виноваты за преступление своего мужа, отца и брата. Особенно до тех пор, пока в Броду жила семья Териных, потерявших отца и мужа в результате предательства Андрея Фонвизина. Видимо, поэтому Гена Фонвизин, окончив семилетнюю школу, сразу уехал жить и работать в город, одному ему известным путем получив в правлении колхоза разрешение на выезд. Возможно, председатель колхоза просто пожалел паренька, ни в чем не виноватого, но страдающего более всех за преступление своего отца. Дочери Антонине уже было восемнадцать. Она несколько лет назад окончила семилетнюю школу пошла работать в полеводческую бригаду колхоза разнорабочей. На гуляния и танцы она никогда не ходила. Под ее широкими, длинными черными юбками, такими же кофточками и большим черным платком, который она не снимала даже летом, скрывалась редкая красота. Но из местных парней ее никто не замечал. От отца писем они никогда не получали, но ждали его. Через год кончался назначенный ему срок. Праздников они не отмечали, и к встрече 1959 года не готовились. Поздно вечером, 31 декабря, когда они, не дождавшись Нового года, уже собирались идти спать, в окошко кто то неуверенно постучал.

- Кто там? - спросила Прасковья.

Незнакомый мужской голос стал что-то объяснять, а потом, поняв, что его не понимают, сказал:

- Я привез весточку от Андрея.

Прасковья открыла мужчине дверь и впустила его в комнату. Женщины испуганно и растерянно смотрели на незнакомца. Он был выше среднего роста, одет в меховое полупальто, на голове - меховая шапка, на - ногах черные валенки с калошами. За плечами у него был большой рюкзак. Он топтался у двери, мял в руках снятую шапку и не знал, что ему делать. Его не приглашали проходить в комнату, не предлагали раздеваться, а молча смотрели на него, как в забытьи.

Он поклонился и вежливо сказал:

- Роман Михайлович Фрейдман. Меня к вам прислал Андрей.

Опомнившаяся Антонина всплеснула руками:

- Извините, мы так растерялись. Проходите, раздевайтесь, пожалуйста. Вы от папы? - спросила она и, не дождавшись ответа, сказала, - мама, что же ты не приглашаешь гостя?

Видимо, слова дочери вывели Фросю из забытья и она всхлипнула:

- Господи, не может этого быть! Первая весточка за 14 лет! Жив он там?

- Жив и здоров, все нормально. К весне собирается домой, - уверенно ответил гость, садясь на предложенный ему Антониной табурет. Антонина подкрутила в лампе фитиль, в комнате стало светлее. Роману Михайловичу было на вид лет 40. Лицо приятное, волевое с двумя глубокими морщинами, опускающимися от носа к углам губ, черные вьющиеся волосы с проседью. Было видно, что этот человек прошел уже сложную и нелегкую жизнь

- Извините, - сказала Фрося, - у нас особенно угощать нечем, но сейчас мы отварим картошечки, достанем грибков поставим самовар и поужинаем. А за столом вы нам расскажите об Андрее.

Приготовлением ужина уже занималась молчаливая Прасковья. Она затопила печь, поставила на вьюшки чугунок с водой и чистила картошку. Гость взял свой рюкзак, развязал тесемки и достал из него буханку хлеба, несколько банок рыбных консервов, тушенку, тоже в банках, бутылку коньяка, уточнив:

- Скоро нужно встречать Новый год, - он посмотрел на часы. - Мы с Андреем вместе сидели в лагере последние 10 лет. Меня только что реабилитировали полностью, а отсидел я 12 лет ни за что. У Андрея другая история, я ее знаю, но это нам не мешало подружиться. В жизни всякое бывает. Сейчас я направлен на работу инженером на Лужский тигельный завод. В Сибири мы с Андреем тоже работали на заводе. Он мастером в столярном цехе модельщиков, я инженером. Мы с Андреем договорились, что Новый год я буду встречать у вас. У меня вообще никого нет, только вот друг Андрей. Дорога сюда трудная и места незнакомые, видите, как поздно к вам добрался. Вы уж извините за столь поздний визит.

Роман Михайлович достал из внутреннего кармана пиджака какой-то сверток и стал его разворачивать. Развернув бумагу, он положил на стол пачку новеньких пятидесяток со словами:

- Здесь пять тысяч рублей. Это вам Андрей прислал, чтобы вы до его приезда не бедствовали. Все время молчавшая Прасковья у печки тихонько ойкнула, таких больших денег они в жизни не видели.

До самого утра у Фонвизиных в избушке светились окна. Они в первый раз за много лет с настроением встречали Новый год. Гость пробыл у Фонвизиных несколько дней и почти не выходил на улицу. Только иногда колол дрова за сараем. Потом уехал.

Через несколько недель он приехал снова и забрал с собой в Лугу Тоню, а через два месяца они тихо поженились. Сестра и жена Андрея стали потихоньку распрямляться от тяжелой жизни, дожидаясь его.

Глава 17

На зимних каникулах Коля с отцом и братом ходили в лес заготавливать дрова для отопления дома. Нужно было еще нарубить дров и для школы. Оба Федора пилили их с корня двуручной пилой, которую мужики в шутку прозвали «Дружба-2» Колька обрубал сучки, помогал обносить посильные для него бревнышки и укладывал их в кучу.

Когда заготовили, Коля решил заняться ловлей птиц и попросил отца, чтобы тот их отвез в город на продажу. Отец согласился. У них на чердаке стояло несколько клеток для птиц из проволоки. Колька достал их, почистил и поставил в сенях наготове. Этим тоже зарабатывали себе дополнительные деньги. Щеглы и снегири очень ценились в городе, а держать этих птиц в клетках дома в то время в состоятельных семьях считалось хорошим тоном.

Колька определил место охоты на птиц у Гурина гумна, где сейчас никого нет и никто не будет мешать. Он утоптал ногами снег, сделал ровную площадку, насыпал на нее зерна, затем поставил на одну грань сито от молотилки с высокими бортами. Вторая грань опиралась на палочку длиной около сорока сантиметров. К палочке была привязана нитка и протянута за дверь гумна, где спрятался птицелов. Через некоторое время на приманку прилетели нахальные воробьи. Их прилетело столько, что они в течение десяти минут склевали приманку и улетели. Делать было нечего. Коля вышел из укрытия и насыпал еще зерна. Через некоторое время прилетел первый снегирь. Но он клевал зерно с края и дергать нить было бесполезно. А снегирь продолжал клевать зерно с края и двигался внутрь медленно, склевывая зерна по порядку. Колька в засаде злился: «Ишь ты, какой хозяйственный, по порядку клюет!» Но нитку было дергать рано - по птице мог попасть деревянный край сита и повредить ее. Через некоторое время прилетело еще несколько снегирей и сели прямо по центру. Колька дернул нитку, сито упало и под ним затрепыхалось два снегиря, остальные улетели. Колька пересадил их из-под сита в проволочную клетку, насыпал зерна, птицы сразу принялись его клевать, как будто находятся на свободе. Птицы были очень красивые: один с красной грудкой, другой - c черной. Колька ходил на птичью охоту несколько дней подряд, наловил две клетки снегирей и одну клетку щеглов. Щегол - более редкая на Новгородчине птица, и ценится она дороже - из-за красивого голоса и оперения. Отец отвез птиц в Лугу, там их продал. Вырученные деньги они отложили на велосипед. Их было мало, но почин был сделан.

Каникулы кончились. Нужно было снова ходить в школу, отмеряя ежедневно десять километров ногами. Но ноги у Кольки уже окрепли. Правда, по снегу ходить труднее, чем летом по дороге, и он предложил Анатолию сделать лыжню и напрямую, минуя Горку, сразу на ручьевскую гору, а оттуда через реку в школьный парк. Анатолий согласился. Утром они надели лыжи, Толик – впереди, Коля - сзади стали прокладывать лыжню. Лыжню прокладывать по рыхлому снегу трудно, они несколько раз отдыхали, затем снова шли вперед. В школу на занятия они чуть не опоздали. А Мишка Ануфриев опоздал, напрасно прождавший их, как всегда, у мельницы. Математичка Зинаида Петровна его пожурила, а он, сев за свою парту, показал из-под нее Кольке кулак: мол, из-за тебя мне сейчас влетело. Обратно дорога была уже несколько легче, но все равно, они за этот день так устали, как никогда. Зато на другой день они уже втроем скользили по лыжне шутя. Иногда пурга лыжню заносила, но все равно ее было видно и наезжать ее уже труда не составляло.

Приближалось весеннее половодье. Колька думал, что все-таки им придется недели две пожить в интернате. Но потом решил, что уж лучше он будет жить в Речке у бабушки и от нее ходить в школу вместе с братом и сестрой. Но в один из дней к школе подъехала грузовая автомашина. В кузове у нее стояла новая синяя лодка. Через некоторое время директор школы позвала мальчиков на помощь дяде Ване, чтобы выгрузить лодку и оттащить ее на берег реки. С помощью ребят, как мухи, облепивших лодку, завхоз и водитель легко сняли лодку из кузова, а затем перенесли на берег реки. Там дядя Ваня поставил ее на приготовленные деревянные балки, чтобы просмолить и приготовить к спуску на воду. В лодке лежало две пары весел с уключинами, деревянный ковш для вычерпывания воды. Внутри лодка была не крашена, а покрыта лаком по дереву, вместительна и красива. Особенно радовались этому школьники, проживающие на левом берегу реки - кончились их мучения по переправе через реку в половодье. Днем все теплее грело солнце, начали журчать по косогорам ручьи, по утрам было слышно, как на первых проталинах токуют в полях тетерева. На вербе и на иве появились кошачьи лапки, зацвел кустарник. Значит, идет весна! В природе наступит обновление и начнется новая жизнь.

В мае на поле вышли трактора. Они пахали, культивировали, бороновали землю, готовили ее к севу. В конце мая за Бродом высеяли кукурузу. Сеялку таскал приобретенный колхозом новенький трактор «Беларусь» синего цвета. Мужики насыпали в емкости сеялки зерна, двое вставали сзади сеялки на подножки и регулировали густоту посева. После посева землю закатали металлическим катком, поле стало ровное, как стол. Коля с ребятами по дороге в школу ежедневно проверяли, не появились ли на поле всходы нового растения, но они не всходили очень долго. Первые всходы стали появляться только в начале июня, когда у ребят уже начались каникулы, из земли показались широкие листья сочно-зеленого цвета, непривычной формы, которые, постепенно вырастая, формировались в толстый стебель. К июлю кукуруза была уже высотой более метра. Росла она быстро, за каждую неделю прибавляя в росте более десятка сантиметров, Сперва ее хотели скосить на силос коровам, когда она еще была молочной спелости, но приехавшее из района начальство решило это поле не трогать, а оставить его до полного созревания и убрать только к концу сентября. Так они решили потому, что эта кукуруза в районе была лучшая. На кукурузе початки были полностью налитые, их было много и не исключено, что в это теплое лето они могут созреть полностью. В Брод зачастило начальство. На «бобиках» и легковых автомашинах, небольшими кучками, a иногда, и целыми делегациями в сопровождении Полякова. Создавалось впечатление, что для него сейчас важнее работы нет, чем показывать это кукурузное поле.

Наступал сенокос - самая горячая пора лета в деревне и интерес к кукурузе на время поубавился. В этом году Зоревым покос выделили в Мышанье, вокруг Полиного хутора в связи с тем, что там же Федор пас колхозный табун. Трава выросла высокая, сочная и густая. В основном, сено косил отец во время пасьбы коней в ночном, а сушить сено, переворачивать, кучить его ходили Зоревые днем вместе, если кто-то из них не был на колхозной работе. Младший Федор гулял последнее лето перед уходом в армию. Все вечера он проводил в Подберезье у приехавшей на летние каникулы Галины. Возвращался Федор домой под утро и поспав несколько часов, шел вместе со всеми сушить сено. Он обладал незаурядной способностью спать на ходу. Поэтому, когда они шли в Мышанье, отец ему доверял нести только грабли, а косы нес сам, зная, что он все равно дорогой будет спать. Как только они выходили за деревню, брат клал грабли на плечо и шел по дороге со всеми как ни в чем не бывало, иногда глубоко вздыхая и похрапывая. Кольке становилось скучно идти рядом с этим сонным человеком и он подставлял ему ножку. Федор спотыкался, а затем, поняв, кто над ним так нехорошо шутит, гонялся с граблями за Колькой по дороге. Мать смеялась, Глядя на них, и говорила Кольке:

- Пожалей ты брата. Пусть хоть на ходу выспится, а то девки доведут, что и ходить не сможет.

Федор довольно улыбался и говорил:

- Ничего, недолго осталось, скоро и он будет ходить невыспавшийся. Тогда я ему это припомню.

Иногда утром Федор, тяжело вставая на покос, говорил:

- Все. Сегодня вечером никуда не пойду. Нужно выспаться.

А как только наступал вечер, он надевал костюм и шел в Подберезье. Туда же вместе с ним стала ходить гулять и вся бродская молодежь, а в Броду по вечерам на пятачке стала собираться подрастающая смена.

Братья Зоревые жили между собой дружно. У них не было друг от друга секретов. Федор рассказывал Коле о своих любовных переживаниях и иногда просил совета, хотя Колька был на пять лет младше его.

Придя в Мышанье, они разбивали прокосы свежескошенного ночью Федором сена, переворачивая подсохшие валы. Сухое сено складывали в кучи.

После обеда в воздухе стало парить. Значит, где-то недалеко идет грозовой дождь, который через несколько часов будет здесь. Зоревые торопились сложить высушенное сено в кучи, чтобы дождь его не намочил. Через несколько часов работа была закончена, но уже были слышны первые раскаты грома, а из-за леса показался край грозовой тучи. Они поспешили домой.

Отец сказал:

- У нас полчаса времени. После первых услышанных раскатов грома туча до деревни доходит за полчаса.

Быстрым шагом они пошли в деревню. При подходе к дому упали первые капли дождя. Они были еще редкие, но крупные. Молния сверкала ежеминутно. Резкие, громкие раскаты грома сотрясали дома. Это говорило о том, что эпицентр грозы находится над деревней. Под Егоровым окном, на скамеечке, закрытой от дождя фронтоном дома, собрались деревенские мужики, чтобы наблюдать, как проходит гроза. Зоревые присоединились к ним. За большими каплями дождя в дерево ворвался порыв ветра, который закрутил пыль. Дождь смешался с пылью, а затем, усиливаясь, превратился в ливень. За несколько минут на земле появились большие лужи, по которым плыли образовавшиеся пузыри. Одна из молний ударила в березу у качалового дома. Дерево с треском и скрежетом упало на дорогу, загородив въезд и проход в деревню. Береза была старая, в середине трухлявая, но очень толстая. Мужики прикинули, что им после грозы придется поработать, а то стадо коров не сможет пройти в деревню. Постепенно ветер слабел, молнии сверкали и поражали цели уже где-то за деревней, дождь постепенно прекращался. Через некоторое время снова засветило солнышко. С земли поднимался густой пар, ребятишки выбежали на улицу и босиком, закатав штанишки, бегали по лужам, обдавая друг друга веером теплых брызг, тут же высыхающих на летнем солнце. Люди, уставшие на покосе, радовались, что гроза не наделала большой беды и что теперь несколько дней не нужно будет поливать грядки.

На второй день после грозы Полина работала на колхозной работе, мужчины были дома, так как до обеда на покосе было еще мокро, и сушить сено было нельзя. Его, в лучшем случае, можно было распустить во второй половине дня. В первом часу Полина возвращалась домой с работы на обед. Проходя мимо Самсонова прогона, по привычке посмотрела, не идет ли кто из Кшевы? От Кшевы шел незнакомый парень. Он был еще далеко и узнать его было трудно, что-то в его походке Полине было знакомо. Она на минутку остановилась и стала всматриваться, а потом ее вдруг бросило в жар. Хоть парень был еще и далеко, но он был так похож на Геннадия... Полина, не зная почему, бросилась бежать домой. Вбежав в дом, она растерянно села на табурет. Ее трясло. Испуганные муж и дети спрашивали, что с ней случилось. У нее пропала речь, и она не могла некоторое время ничего им ответить.

Потом, немного отдышавшись, сказала:

- От Кшевы Генка идет! Скоро будет здесь.

Федор сказал:

- Тебе, мать, наверное, показалось.

- Какое там, Федя, показалось! Я его походку среди миллиона людей не перепутаю. Я же мать! Растила, учила ходить, как я могу перепутать.

- Так что же ты не пошла его встречать, а прибежала напуганная домой? - спрашивал недоуменно муж.

- Если бы я знала... Испугалась я почему-то, - ответила Полина.

Все сидели и смотрели в окна, но никто не шел.

Федор встал и сказал:

- Обозналась ты, Поля, вот уже сколько времени прошло, а тут идти-пять минут.

В это время кто-то прошел мимо окна и постучал в дверь.

- Можно войти? - и, не дожидаясь ответа, вошел в комнату, поставил чемодан и сказал: - мама, я вернулся домой.

Полина встала и пошла ему навстречу. Генка еле успел ее подхватить в свои объятия, у нее подкосились ноги. Так они и стояли, осыпая друг друга поцелуями, их слезы перемешивались.

Затем Полина, опомнившись, отпустила Геннадия и сказала:

- Что же это я одна тебя забрала себе? Иди, поздоровайся с отцом и братьями.

Они поздоровались.

Затем Гена сказал Коле:

- Извини, не знаю, как тебя звать?

- Его звать Коля, - ответила мать и все рассмеялись. Коля смущенно молчал.

В двери зашла Самсониха и спросила:

- Ну как тут у вас? Все нормально? А то ведь от радости тоже всякое бывает. В огороде копаюсь, смотрю, идет какой-то чужой парень и спрашивает меня: «Вы не знаете, где живет Полина Зоревая?» Ну, я присмотрелась своими старыми глазами, все же узнала, кто это приехал, и показала ему ваш дом.

Полина всплеснула руками:

- Гена, ты забыл, где наш дом, откуда тебя увозили?

- Забыл, мама. Дайте мне хоть немного опомниться и насмотреться на вас всех. Я так долго ждал этого часа.

Самсониха сказала:

- Ну, раз тут у вас все нормально, слава Богу! Не буду вам мешать, разговаривайте.

Тетя Саша вышла на улицу, проплыла мимо окон с довольной улыбкой на лице. Эта добрая женщина была рада, когда у людей было все хорошо. Она была рада за Полину, дождавшуюся сына, и тому, что она пока одна в деревне знает эту новость. Надо отправляться за водой к колодцу.

Гена был одного роста с Федором и отцом. Одет был Геннадий в серый шерстяной костюм, белую рубашку, на ногах серые туфли. Одежда у него была городская, красивого покроя. Это Колька заметил сразу. Немного отдохнув и поговорив с родными, Геннадий открыл чемодан и стал раздавать подарки. Полине он привез большой пуховый платок и материал на юбку. Отцу белую рубашку. Федору и Кольке - по футболке. Затем он достал колбасу, сыр, булку, конфеты и бутылку сухого вина. Полина охала, благодарила, говорила, чтобы больше так не тратился. А Гена улыбался и говорил, что это все для того, чтобы встреча была праздничной. Зоревые стали собирать стол, чтобы угостить дорогого гостя. За обедом Полина попросила Геннадия рассказать о своей жизни.

Он начал свой рассказ:

- После отъезда из Овсино мы поселились в поселке Красный маяк. Это Волосовский район Ленинградской области. Там крупное лесничество, люди, в основном, работают в лесу. Это не так уж и далеко отсюда, где-то около двухсот километров.

Полина перебила Гену:

- Какой же все-таки Николай бессердечный! Ведь и жил не так уж далеко. Хоть бы одно письмо за столько лет.

- Он, мама, и сам сейчас жалеет, что так поступил. Мне его жаль, а старость его еще больше жаль. В школу я ходил только, четыре года. Потом нянчил детей, пас коз, а как подрос, то и коров. Да, вы же не знаете, у меня четыре сестренки: Наташа, Зоя, Лена и Света. Сестренки добрые, симпатичные, я их очень люблю. Всех их вынянчил я. Как мог, помогал им, и рассказывал все, и они мне дороги. Я сестрам рассказывал все, что помнил о вас. Так что они знают вас и, видимо, захотят сюда приехать. Я отжил с отцом и мачехой до 16 лет. Как получил паспорт, завербовался в Карелию и уехал туда работать на лесозаготовки, так как больше ничего я не умел делать, как только заготавливать лес. Сейчас у меня месяц отпуска, а потом еду под Ригу. Там мое новое место работы, в какой-то воинской части поселка Цекуле. Что я там буду делать, пока не знаю, но контракт уже заключен и подъемные уже получил. Когда там устроюсь, напишу вам, теперь я ваш адрес знаю. Мне его отец дал только через год, как я уехал в Карелию. В семье очень тяжелая ситуация из-за характера матери. Столько злости, как у нее, вряд ли у кого-нибудь еще есть. Отец просил, мама, разрешения приехать к вам в гости. Он хочет попросить у тебя прощения за причиненные боли и тревоги.

- Бог ему судья. Оставь мне его адрес, напишу ему письмо и приглашу его в гости.

Колька сидел за столом и ерзал от нетерпения, но не смел вмешиваться в разговор взрослых. Геннадий сказал, что в 16 лет получил паспорт. Значит, он у него есть. Кольке очень хотелось посмотреть этот документ. Он знал стихи Маяковского про паспорт. Их на концерте читала Евдокия Петровна. Коля же паспорт никогда не видел. У деревенских жителей паспортов нет. Когда они едут город, им сельсовет дает справку, подтверждающую личность человека.

Улучив момент, когда в разговоре взрослых наступила пауза, Колька обратился к Геннадию:

- Гена, покажи мне, пожалуйста, твой паспорт. Я его никогда не видел.

Гена улыбнулся, полез во внутренний карман пиджака и, достав оттуда синюю книжечку, протянул ее Коле со словами:

- На, Коля, посмотри. Только не порви его. Это документ.

Паспорт был в виде небольшой тонкой книжечки. На первом листке была фотография Геннадия. Полистав его, Коля нашел место прописки, где стояло два прямоугольных штампа, затем графа "Особые отметки", там был лист чистый. Ничего особенного в этом паспорте не было, и Коля отдал его обратно Геннадию.

Затем паспорт рассмотрели все.

Мать сказала:

- Ты сейчас носишь фамилию Семеновых. А я думала, когда ты был маленьким, что ты будешь носить фамилию Зоревых.

- Сейчас, мама, менять что-либо уже поздно. Я привык к своей фамилии, да не в фамилии дело.

Вечером в этот день младший Федор в Подберезье не пошел. К Зоревым зашли Назарыч и Валька Парфеев, узнавшие, что вернулся Геннадий. Люди в деревне уже знали, что к Зоревым приехал молодой парень. Мимо дома то и дело сновали девчонки. Полина сказала ребятам:

- Выйдите на улицу. Не томите девчонок, вон, снуют мимо окон - хотят Геннадия посмотреть.

Ребята засмеялись, собрались и пошли на улицу, а затем на пятачок, где их уже поджидала бродская молодежь. По Колькиному настоянию мать постелила всем троим братьям на сеновале в сарае. Раньше Колька всегда спал в доме и родители его загоняли домой уже в 10 часов вечера. А если спать в сарае, то, когда родители заснут, можно пойти к братьям на пятачок. Или хотя бы издалека посмотреть, как танцует молодежь. Летом молодежь в клубе танцы не устраивала, а собиралась на пятачке у грищихиной избы. После десяти часов вечера Колька потихоньку отправился к пятачку. Встал в сторонке, боясь, что его прогонят и смотрел на танцы.

Его заметил Федор и обрадовался:

- Коля, будь другом, подмени меня, я потанцую, - сказал брат.

Коля робко подошел к скамейке, взял баян. Он на танцах еще никогда не играл, хотя дома уже давно выучил весь репертуар старшего брата и песни с пластинок Колобовых.

Его подбодрил Назарыч:

- Не робей, Николай! Нам скоро в армию, вот и подменишь брата.

Коля заиграл Албанское танго, а братья пошли танцевать. Он играл, наблюдая за ними. Молодежь Гену приняла, как своего, сразу. Многие ровесники его помнили, а те, кто был помладше, видели, что новый парень пришел с деревенским авторитетом Назарычем, Парфеевым, Зоревым и этого им было достаточно. Гена танцевал с соседкой Онушкиной Галей, симпатичной и неробкой девушкой. Она приехала к матери на каникулы. В детстве Галя с Геной играли в дочки-матери, а сейчас вспоминали об этом и смеялись. Колька поиграл не много больше часа и пошел спать на сеновал. Засыпал он под звуки баяна. На душе у него было спокойно и приятно, что его не прогнали с гуляния, а приняли за своего. Он заснул и не слышал, как на сеновал пришли братья и еще долго разговаривали, делясь впечатлениями о бродских девчонках.

Утром Полина y колодца делилась своей радостью с соседками, рассказывала им о жизни Геннадия, похвасталась, что у нее есть четыре племянницы. Когда Федор вернулся из конюшни, он пошел будить ребят.

Нужно было собираться на сенокос досушивать сено. Федор посмотрел на спящий детей и позвал Полину:

- Иди, мать, посмотри на наших богатырей и разбуди их сама. Пусть Гену дома в первый раз мать разбудит, ему это будет приятно.

Ребята спали в рядок, разметав по сеновалу руки и ноги. Солнце уже светило в щели. Полина взяла длинную сенину и стала щекотать их по очереди. Они ворочались, что-то говорили во сне, пока не поняли, что их кто-то так играючи будит. Они проснулись с улыбками на лице. Федор им принес ведро холодной воды для умывания. Они, умываясь, фыркали, брызгались друг на друга, смеялись. Генка принес из чемодана зубную щетку, порошок и стал чистить зубы. Зоревые зубы не чистили, так как у них не было ни порошка, ни щеток.

Геннадий это заметил и сказал:

- Коля, чисти зубы, пока ты их не испортил. Я их уже испортил и только в Карелии начал регулярно чистить.

Колька сказал ему:

- У меня нет ни щетки, ни порошка, как же я буду их чистить?

Геннадий принес ему из чемодана новую щетку:

- Буду уезжать, оставлю тебе зубной порошок, чисти зубы, это очень полезно.

Коля помочил щетку в ведро с водой, затем обмакнул ее в порошок и начистил зубы. Во рту стало свежо и приятно.

Быстро позавтракав, все вместе пошли на покос в Мышанье. Погода стояла сухая. До двух часов дня они высушили сено до готовности, пообедали и решили высушенное сено застоговать. Всего уже было готового сена тридцать куч, как раз на стог. Федор запряг в телегу Цыгана и с помощью сыновей сперва подвез кучи к стоговищу, а потом начал крутить стог. Вниз под стоговище подложили нарубленные ивовые ветки, в середину вбили длинную жердь, укрепили ее и стали вокруг жердин обкладывать сено. Ребята подавали сено вилами на стог, а Федор крутил. Коля граблями подгребал кругом стога и тоже подавал сено, пока ему позволял рост. За несколько часов они закончили и скрутили красивый высокий стог. Накрыли его четырьмя связанными на крест длинными ивовыми ветками, чтобы ветер не поднял сено, и пошли домой. Геннадий пробыл у Зоревых до середины августа, а потом уехал в Ригу. Они провожали его на ручьевский автобус, которым он ехал до Луги, а потом в Ленинград, откуда у него по контракту был взят билет на Ригу.

Полина, провожая его, говорила:

- Видишь как, Гена, нами судьба распоряжается. Один раз в Прибалтику тебя немцы насильно вывезли, а теперь ты сам туда едешь. Может, там найдешь свою судьбу, женишься и останешься жить.

Полина, прощаясь, прослезилась, но не плакала. Геннадий обещал писать письма и приезжать в отпуск. Он был уже взрослый, и она ему верила.

Глава 18

К сентябрю кукуруза на полях в Броду выросла высотой до трех метров. Большие початки налились и почти полностью созрели. Они были очень вкусные, и ими лакомилась бродская ребятня. Часто на поле приезжало начальство. Они измеряли кукурузу метром, считали количество початков на каждом стебле, записывали что-то в блокнот. В конце сентября кукурузу скосили специальной машиной для измельчения травы, порезали стебли на мелкие кусочки вместе с початками и заложили в силос. Силоса по количеству полученной массы получилось примерно в три раза больше, чем с такого же поля подсолнечника. Это впечатляло. Когда косили последнюю полосу кукурузы, у поля оказался дед Леша. Он взял срезанный стебель кукурузы, долго рассматривал его, пробовал на зуб почти созревшие зерна и почему-то качал головой, будто был недоволен такой хорошей кукурузой. Он несколько зерен раскусил, положил их на ладонь и стал растирать. За этим занятием его застал председатель колхоза, приехавший посмотреть, как заканчивается уборка урожая, принесшего ему славу и почет не только в районе, но и в области.

Подойдя к деду Леше, он спросил:

- Ну как, дедушка? Вкусная кукуруза? Смотрю, вы ее пробовали?

- Вкусная, вкусная, сынок. И зерна вкусные, и стебли вкусные, питательные для коровок будут в силосе. Предвижу, на сколько коровы после такого силоса прибавят молока. Примерно на 20 процентов.

- Да это же, хорошо, дедушка, - засмеялся Поляков.

- Хорошо-то, хорошо, да ничего хорошего, - засмеялся дед в свою очередь и хитро сощурил глаза, - у тебя есть, сынок, время покалякать со мной?

- Есть, - ответил председатель.

- Ну, тогда вон у забора лежит большое бревно, пойдем присядем туда. Мне, старому, уже трудно стоять. Я сейчас тебе кое что расскажу про эту кукурузу, и радоваться ты перестанешь.

Председатель недоуменно посмотрел на деда, а про себя подумал, что дел просто хочет поговорить.

Они сели на бревно. Дед Леша достал кисет и стал скручивать козью ножку, а председатель достал портсигар с «Беломорканалом» и они закурили. Председатель молча ждал, когда дедушка накурится и начнет беседу.

Наконец, дед сказал:

- Я кукурузу не зря грыз и тер ее в пальцах - и зерна, и стебель. Вон сколько в ней сахара и крахмала! И вымахала она у нас в этом году до трех метров. Это что значит? - спрашивал председателя дед.

Но Поляков молчал, так как он действительно не знал, что это значит.

- Это значит, что эта кукуруза за один год забрала из нашей суглинистой земельки все питательные вещества, копившиеся в ней не один год. Кукурузу же посадили не на худшей земле, а на лучшей. И в этом ошибка! Ошибка, за которую в следующем году придется расплачиваться и, в первую очередь, тебе как председателю. А если бы кукуруза была посажена на плохой земле, она бы в этом году не выросла и начальство бы от тебя отстало. А на этой земле всегда были огороды, сюда регулярно ложился навоз. Так что ж ей не расти на такой богатой земле? - спрашивал дед Леша.

Поляков начинал понимать ситуацию. Настроение его пропало. Он был вызван на пятницу в район, на кустовое совещание руководителей колхозов и совхозов, где должен был делиться опытом агроном колхоза «Новый путь» по выращиванию кукурузы в местных условиях. Полякову также было известно, совещании что на этом им будут вручены почетные грамоты райкома и райисполкома с денежными премиями за выращенную кукурузу.

- Уверен, - между тем продолжал Алексей, - что на будущий год на этом поле кукуруза вырастет в пять раз меньше, если не еще хуже. Ведь и год-то для посевов был хороший. Зимой было много снега, а лето исключительно теплое. Растениям достаточно влаги при высокой температуре воздуха. Я для чего тебя позвал поговорить, мил мой человек? Хочу тебя предостеречь. Глядя на урожай этого года, начальство будет тебя заставлять сеять кукурузу на колхозных полях повсеместно. Не знаю, как ты это сделаешь, но открещивайся от нее, родимой, как можешь. На других полях она у тебя вообще не вырастет.

- Уже заставляют сеять ее на будущий год, - сказал Поляков, - спланировано по колхозу засеять триста гектаров этой культуры. Одну пятую часть пахотной земли.

При этих словах дед Леша схватился за голову.

- Загубят же, ненормальные, весь скот. Он после такого засева следующей зимой весь передохнет. Слушай, сынок, откуда эта мода пошла сеять у нас кукурузу?

- Никита Сергеевич побывал в Америке. Там кукуруза растет хорошая и составляет чуть ли не основную массу кормов. Когда он приехал, на совещании в ЦК рекомендовал ее сеять, там где для этого есть подходящие условия.

- В-о-т, растягивая слово, сказал дед, сеять, где есть условия. А у нас для нее условий нет! Ее нужно сеять там, где есть жирные черноземы, а не суглинки. У нас для корма скота нужно сеять клеверок, тимофеевку, чередуя их с бобовыми культурами и злаками. Ну, естественно, и землю нужно хорошо удобрять. Черные пары оставлять поочередно на годок, пусть земелька отдохнет, сил наберется. Навозика и торфа нужно нашей земле побольше. Вон у нас какие большие болота! Только не ленись, доставай торф из болота и вози на поля. Все равно зимой почти вся техника стоит и людям делать нечего. При этих словах деда Леши Поляков достал блокнот и написал в нем: «Зимой выторфовка болот». Поляков, закуривая еще одну папиросу, протянул портсигар деду Леше. Тот из уважения к председателю взял одну, прикурил ее и всю скурил в три затяжки. Потом достал кисет и стал курить свою козью ножку из самосада. Прикурил, затянулся несколько раз и спросил у председателя, попыхивающего папиросой:

- Моего табачку не хочешь попробовать, Владимир Александрович?

Председатель рассмеялся:

- Нет, спасибо! Уже один раз в Горке у мужиков попробовал самосадику, так потом еле отдышался.

Дед довольно рассмеялся: мол, знай наших!

- Смотрю, сейчас все больше стало поступать минеральных удобрений. Всякие фосфаты, селитры. Ими тоже, по-моему, увлекаться нельзя. У нашего амбара лежала куча этой селитры несколько лет назад. Так до сих пор там трава не растет, стоит выгоревшая земля. Не может такая зараза быть полезна человеку, а значит, и растению.

Поляков возразил:

- Да нет, просто нужно эти удобрения в почву вносить в допустимых дозах, а у вас у амбара целая куча лежала.

Но дед не сдавался:

- Слушай, раньше этих селитр вообще не было. Так что, мы до революции и до войны без хлеба сидели, что ли? Ничего подобного, хлеба у нас всегда хватало.

Они еще немного поспорили. В это время трактористы повезли последнюю тележку измельченной кукурузы к силосной яме у коровника. По которой ездил туда и обратно гусеничный трактор ДТ 54, утаптывая силосную массу.

Поляков встал и сказал:

- Спасибо, отец, за науку. Теперь мне есть над чем подумать, он протянул Алексею руку и крепко пожал ее. И, уже уходя,

оглянулся и сказал:

- Ну и задачку ты мне, дед, подкинул! С тремя неизвестными и все против меня. Теперь мне сегодня ночь не спать, с этой кукурузой.

- Ничего, на то ты и голова, чтобы думать, а не спать. Что-нибудь придумаешь! - Дед Леша, еще немного посидел, покурил, покряхтел и сказал сам себе:

- Еще неизвестно, как себя поведет землица, отравленная этими ядами. Вряд ли ей станет лучше от них. Он встал и пошел в деревню. Нужно было подготовить место под пчелиные домики.

В шестой класс Коля Зоревой из мальчишек деревни Брод ходил один. Толя Николькин окончил семь классов и, как Федор, работал в полеводческой бригаде. Катя Пашкина так и ходила в школу одна и к мальчишкам не примыкала. В темное осеннее и зимнее время утром ее провожал до большой дороги отец, дальше она шла одна, но так, чтобы видеть ребят, идущих в школу, или чуть впереди нее или сзади. Колька получил от Анатолия в наследство обрез и ходил в школу с ним. Прятал он его и патроны во рву в специально оборудованном тайнике. Так что ему и одному было не страшно. Теперь он шел по гребню рва до Горки, там заходил за Мишкой Ануфриевым и дальше они уже шли вместе. Когда Колька заходил к Ануфриевым, отец всегда топил печь и пек Мише блины из белой муки. Дядя Леша часто приглашал и Колю отведать блинов с медом. Колька не отказывался и с удовольствием лакомился медом. Мишка же больше любил жареную картошку с мясом. Иногда их просила зайти в комнату Мишина мать. Она с любовью смотрела, как они собирались в школу и говорила:

- Хорошие мальчики. Я рада, что вы дружите. Мы, Коля, с твоей мамой тоже дружили, пока я была молодая и здоровая. Ну, идите детки, не опаздывайте в школу.

Мишка жалел свою мать, учился по всем предметам хорошо, но был непоседой и часто получал замечания. Он делал все возможное, чтобы эти замечания не записывали в дневник. Ему очень не хотелось огорчать больную мать, которая сразу проверяла дневник, как только Миша приходил домой из школы.

Из Горки они с Мишкой шли через лесок на ручьевскую гору, а за деревней Ручьи на берегу реки всех левобережных ждал на лодке дядя Ваня или, когда у него не было времени, тетя Маша. Так это было ежедневно, пока не начинались морозы. Потом они некоторое время ходили через реченскую лаву, а когда мороз сковывал реку окончательно, ходили по своему постоянному маршруту через реку на лыжах. Как-то после ноябрьских праздников Зина-почтальон зашла к Полине Зоревой и сказала:

- Я к вам с новостями.

Полина усадила ее отдохнуть с дороги и приготовилась слушать.

- Вернулся из тюрьмы Андрей Фонвизин, но сразу же с ним случилось ЧП. Его сегодня чуть Сергей-шофер не задавил. Причем, не случайно, а специально. Андрей шел домой с поезда по Подберезью. Навстречу ему ехал Сергей, увидал Андрея, узнал его и сразу направил на него машину. Тот чудом успел в кювет упасть, хорошо снег уже есть, мягко. А тут, как на грех, и участковый ехал в правление. Увидал это и кричит Сергею: «Ты что же это делаешь?! С ума сошел, что ли?». Он-то не знал, что это Андрей. А Андрей сразу к нему: «Вы видели, гражданин начальник, он меня чуть не задавил!», а Саша говорит: «Конечно, видел», - подошел к Сергею, забрал права. Сам машину отогнал в колхозный гараж и подошел поставил там ее под арест. Но пока он машину отгонял, Андрей ушел в Кшеву. А Сергей хоть бы что стоит упрямо на своем, говорит: «Если встречу гада на дороге задавлю! Рука не дрогнет». Не знаю, чем теперь все это кончится, - закончила свой рассказ Зинаида.

Полина охала-ахала, ей было жаль Сергея, если у него отнимут права. А ведь может быть и еще хуже. Андрей отбыл наказание, и теперь его нельзя трогать, как и любого человека.

Зина пошла дальше разносить почту, а Полина с Федором остались обсуждать возможные варианты наказания Сергея. Но они волновались напрасно: вся эта история закончилась мирно. На второй день Андрей пошел к участковому вставать на учет. Когда его Сашка спросил, будет ли он подавать официально заявление на Сергея, Андрей отказался, только попросил, чтобы участковый предупредил его официально. Неизвестно, о чем Сашка говорил с Сергеем, но через несколько дней Сергей выехал на машине на линию и работал, как всегда.

Через три дня Андрей вступил в колхоз и вышел на работу в бригаду. Вел он себя так, как будто никогда ничего плохого не делал и не сидел в тюрьме четырнадцать лет. Несмотря на такой длинный срок, он сохранил свое здоровье и выглядел мужиком в самом расцвете сил. При встрече с людьми всегда здоровался первым, старался пошутить к месту. Недели две-три люди его сторонились, а потом постепенно стали к нему привыкать и даже обращаться за помощью. После отъезда из Кшевы Николая Неелова и смерти Павла Андреева в этих деревнях не осталось ни одного мужика, умеющего сделать косовище или колесо к телеге. Андрей все это делать умел и люди поневоле пошли к нему с просьбами. Он никому не отказывал, выполнял работу качественно и быстро. Люди его работой были довольны. За первую зиму после возвращения из колонии он один в лесу напилил себе осинника на большой дом, вытрелевал его и доставил в деревню. Сразу окорил и сам начал рубить себе не избу, как у всех, а большой сибирский дом с резным крыльцом. Работал он даже тогда, когда на улице становилось темно. Люди удивлялись тому упорству, с которым он занимался строительством. Удивлялись его здоровью и силе, без которых человек такую нагрузку выдержать не может. Целый день отработать на колхозной работе, а потом еще несколько часов строить дом. И так каждый день. За это же время он обнес новым забором выбранный себе посреди деревни свободный участок земли для строительства дома. Притом, забор он тоже сделал резным и покрасил его разноцветными масляными красками. По всему чувствовалось, что, кроме золотых рук, у него есть еще и деньги.

K очередной годовщине Великой Октябрьской социалистической революции подключить к колхозной электросети Брод, Кшеву и Горку электрики не успели, так как колхоз не смог оплатить сразу все дорогостоящие материалы, необходимые для этого. Поэтому перед ноябрьскими праздниками было решено в этих трех деревнях провести только областное проводное радио, которое транслировало по области передачи первой московской программы и собственную программу. В каждый дом повесили по маленькому коричневому приемнику с белой ручкой для регулирования громкости. Трансляция началась 7 ноября в 10 часов утра с передачи парада и демонстрации трудящихся с Красной площади в Москве. Все люди в Броду сидели у своих приемников и впервые слушали сердце Родины - Красную площадь. Трансляция была настолько качественной, безо всяких помех, что казалось, что сидишь не в избе в деревне, а находишься там, на Красной площади. С этих пор люди, проживающие в деревнях колхоза «Новый путь», стали получать информацию из первых рук. Теперь мужики на лавочке у деда Леши частенько обсуждали события в мире и достижения своей страны. О недостатках почему-то по радио говорили мало. В основном, только занимались развенчанием ореола личности Сталина, хотя многие мужики считали нападки на него необоснованными и вредными для общества.

В декабре, с наступлением сильных морозов, сковывающих бродские болота, началась выторфовка. Это в колхозе сейчас была самая крупномасштабная кампания, в которой были задействованы все механизированные звенья колхоза. Несколько экскаваторов доставали торф из болота и грузили его на металлические листы, прицепленные к тракторам марки «С-80» и «С-100», которые вывозили eгo на поля бродской бригады. Разгрузка была организована тоже при помощи трактора. На заваживаемом поле дежурил один трактор с ножом впереди, который сталкивал торф с листа. Работа шла быстро, люди работали с удовольствием, так как получили возможность зимой хорошо заработать. Продолжали работать даже с наступлением темноты, при свете фар. За декабрь, январь и февраль все окрестные поля вокруг деревень Брод и Кшева покрылись черными торфяными кучами. Дед Леша чувствовал себя героем, так как это по его подсказке делалась такая грандиозная работа. Еженедельно он надевал свои широкие охотничьи лыжи и потихоньку отправлялся к месту выторфовки. Там во время перекура он уже в который раз рассказывал трактористам, как он надоумил председателя использовать для полей природное удобрение. Трактористы, посмеиваясь, с удовольствием слушали старика и угощали его своим табачком. Он, проверив, как идет дело, с чувством выполненного долга шел домой.

В одной из передач Новгородского радио их колхоз упоминался в числе передовых хозяйств, загодя готовивших поля к посеву кукурузы, удобряя их природным торфом. На страницах районной газеты «Красное знамя» появлялись фотографии механизаторов, добившихся выдающихся успехов в вывозке торфа на поля. Опыт колхоза «Новый путь» было рекомендовано распространять на все хозяйства района. И только два человека знали, для чего удобряются эти поля: Поляков и дед Алексей. Но скоро об этом узнали еще и кладовщики, которым председатель поручил закупить, протравить и заложить в закрома семена клевера, Тимофеевки, люцерны, подсолнечника, чечевицы, а не кукурузы. Он радовался тому, что по чьей-то нерадивости в областном звене еще не поступали в хозяйства семена кукурузы, закупаемые областью централизованно. Он знал, что как только откажешься закупать семена кукурузы, сразу же из передового председателя колхоза превратишься в бунтаря и вместо работы придется ездить по заседаниям райисполкома и райкома партии. В колхоз поедет одна комиссия за другой искать причины взбунтовавшегося председателя от столь резкого отхода линии партии. Он уже не единожды повторял заготовленную им речь, с которой выступит на бюро райкома партии, как будет доказывать, что такая хорошая кукуруза в бродской бригаде выросла случайно, и на других полях она такая не вырастет. Он понимал, что доказать ему это вряд ли удастся, так как в районе начальство уже получило за его «успех» свои «пряники» и на попятную не пойдет. Значит, придется отвечать за отход от линии партии ему одному - Полякову. Он уже смирился с тем, что ему могут объявить строгий выговор по партийной линии, но очень боялся, как бы дело не дошло до исключения из партии, а значит, и до освобождения его от должности. Для него сейчас это было смерти подобно. Хозяйство на подъеме, он прикипел душой к местным людям. Они ему в Подберезье построили просторный председательский дом, которому особенно рада его жена Руфина, которой уже за предыдущие годы надоело жить в казармах, общежитиях и на частных квартирах. У них в округе завелось много знакомых людей среди руководителей хозяйств. Отношения с некоторыми из них уже были достаточно дружескими. И Поляков для себя решил, что если его даже и снимут с должности, он никуда отсюда не уедет, а пойдет работать в этот же колхоз на какую-нибудь другую работу, а время все рассудит и расставит по своим местам. С этими мыслями он отправился на заседание правления колхоза по подготовке к весеннему севу.

Сообщение о поступлении в район семян кукурузы пришло в конце марта. Поляков дал указание Анне оплатить семена кукурузы в объеме прошлого года, когда проводилась пробная посадка этой кукурузы. Они с агрономом решили, что засеют кукурузой те же поля, что и в прошлом году. Бухгалтерия и кладовщики выполнили его указание, как всегда, четко. Оплатили и получили семена кукурузы в районе. Некоторое время Полякова не трогали. То ли районное начальство находилось в шоке от выходки председателя, то ли начальству еще не поступила информация, что колхоз «Новый путь» не получил все причитающиеся ему семена, а выкупил только буквально одну десятую часть. Поляков старался поменьше бывать в конторе, а больше времени проводил на полях, в бригадах с людьми. Он следил за подготовкой к весеннему севу, так как знал, что времени у него для посева кормовых культур будет очень мало.

Его вызывали в район перед самыми майскими праздниками, когда уже на сухих полях в колхозе начали сев клевера. С ним беседовали в райисполкоме, затем в райкоме партии. Поляков доказывал, что такая кукуруза выросла в силу особо благоприятных условий: она была посажена на лучшей в Броду земле, в почве было много влаги, а лето выдалось жарким. Но начальство его понимать или не хотело, или не могло. Ему отечески намекнули, что это он по молодости погорячился, но нужно делать так, как делают все опытные председатели колхозов, закупившие семена кукурузы для засеивания сотен гектаров полей в каждом хозяйстве. Молодость его и горячность понятна, поэтому ему дается неделя времени, чтобы исправить свою ошибку. Время еще есть, сев только начинается.

Поляков из района приехал не расстроенный, а, наоборот, по деловому собранный. У него была целая неделя, чтобы засеять клевер в сжатые сроки и тем самым как бы сжечь за собой все мосты. Вечером он собрал правление колхоза и пригласил на это заседание всех членов партии. На этом заседании он впервые обнародовал свою программу этого весеннего сева и просил поддержки актива колхоза. Актив колхоза его поддержал, за тем небольшим исключением, которое есть почти в каждом коллективе и которое всегда заглядывает в рот большому начальству. За неделю в колхозе клевер, травы и бобовые засеяли, а семена кукурузы так и остались лежать на районном складе. Полякова вызвали на бюро райкома партии. Он там еще раз пытался доказать свою правоту, но ему объявили выговор с занесением в учетную карточку. Вопроса о снятии с должности не ставили. Поляков был счастлив. Видимо, у районных властей хватало информации о том, что колхозники своего председателя в обиду не дадут и вопрос о снятии его с должности ставить не стоит. Кукурузой засеяли те же поля, что и в прошлом году.

В конце мая Федору-младшему и Вале Парфееву пришли повестки из районного военкомата. Их призывали в Советскую Армию. Повестка встревожила Полину. Хоть сейчас и мирное время, но тревога не покидала ее. Служба в армии - ответственное дело. Но больше всего она боялась того, чтобы не случилось так, что ее сына не призовут в армию из-за малокровия. Это для парня, по местным понятиям, хуже всего, если не призовут в армию из-за плохого здоровья. А то еще выдадут белый билет, то есть признают полностью негодным к воинской службе. Тогда от него отвернутся все местные девчонки и выход у такого парня остается один: нужно уезжать из этой местности туда, где тебя никто не знает и там начинать новую жизнь. Полина весь день переживала, пока ребята были на призывной комиссии. Но ребята вернулись с комиссии веселые и сообщили, что их обоих призвали на службу в группу советских войск в Германии. Отправка в часть назначена через две недели. Полине было радостно за то, что у ее сына все нормально со здоровьем и одновременно было жаль с ним расставаться на три года. Она иногда потихоньку плакала, чтобы не видели мужчины. Ребята по закону получили в колхозе расчет и отдыхали перед отправкой в часть. Гуляли с девчонками, ходили друг к другу в гости. Всего из колхоза, вместе с бродскими парнями, призывалось около десяти парней. Иногда Федор в соседней деревне находился по несколько дней, а потом дома отсыпался. Полина журила его за это и говорила, что очень волнуется за то, чтобы они перед армией не натворили чего-нибудь плохого. Он ее успокаивал и говорил, что они уже не маленькие. Рекруты всегда гуляли перед армией. Там гулять не дадут. За два дня до проводов Зоревые начали готовиться к празднику проводин. По традиции на проводины приходят деревенские мужчины, родственники и друзья-молодежь. Так как из Брода уходило в армию два парня, то проводины решили делать вместе у Зоревых под окном. Молодежь устроила большой стол, матери его накрыли. Полина собрала сыну в дорогу все то, что было указано в повестке: кружку, ложку, пару нательного белья, носки, туалетные принадлежности, документы, продукты на трое суток и деньги на дорогу. Еще она положила ему несколько конвертов, бумагу, чтобы смог написать с дороги письмо, семейную фотографию, где были сфотографированы все вместе с бабушкой Анной. Бригадир Александр Николькин поздравил призывников с призывом в армию, пожелал им хорошей службы и счастливого возвращения домой со славой и почетом, а потом поднял тост за счастливую дорогу. Постепенно менялись ораторы, каждый мужчина что-то рассказывал из своей боевой биографии. Все заметно хмелели. Матери уже плакали за столом, не скрывая слез. Мужья их успокаивали. К обеду за призывниками пришла колхозная автомашина Молодежь запела песни, женщины заплакали, призывники пошли прощаться с односельчанами. Они заходили в каждый дом, из которого люди не были на проводах и прощались с ними, как с родственниками. Когда обошли все дома, стали прощаться с присутствующими на проводах, и в самый последний момент с родными. Вся молодежь ехала их провожать на машине до райвоенкомата. Когда все сели в машину, а матери стали плакать особенно сильно, бригадир махнул водителю рукой, чтобы он уезжал. Мол, нечего разводить напрасно мокроту. Машина поехала, молодежь пела песни и махала руками оставшимся.

С отъездом брата в армию Коля почувствовал в доме какую-то пустоту, ему Федора явно не хватало. Было больно смотреть на скучающих родителей и, особенно, на мать. Он старался в это время быть поближе к ней, чаще ласкался. Через несколько дней Валя Парфеев вернулся домой: ему из-за полученной в дороге травмы дали отсрочку до выздоровления. Но травма была настолько серьезная, что он в армию в этом году призван так и не был. Федор прислал с дороги письмо. Писал, что все нормально, следует в часть. Через некоторое время он прислал второе письмо и сообщил, что в часть он прибыл. На обратном адресе значился номер полевой почты. Значит, он действительно был за границей. После этого Полина успокоилась и жизнь в доме пошла своим чередом.

В июне в деревню из района приехала бригада электриков и начала в домах колхозников монтаж внутренней электропроводки. В бригаде были молодые ребята, только что окончившие училище в Новгороде. Они в течение двух дней познакомились с жителями деревни, побывали в каждом доме, узнали у людей, сколько они хотят в доме розеток, выключателей. Они давали советы: розеток в каждую комнату нужно не менее двух, так как не пройдет и года, как все захотят приобрести себе электрические радиоприемники, утюги, а потом и телевизоры. Если розеток будет мало, потом их придется ставить уже за свои деньги, а сейчас платит колхоз. Люди с благодарностью внимали советам и делали так, как советовали ребята. Один из электриков вечером пришел в дом к Зоревым, постучался.

Когда его пригласили пойти, вошел в дом и, поздоровавшись, представился:

- Меня зовут Петькой, - просто сказал он. - Я - бригадир электриков. Тетя, - обратился он к Полине, - разрешите вашему сыну вечером выйти с баяном на пятачок. Я тоже играю на баяне, но у меня его нет, а так мы по очереди поиграем и потанцуем. Меня к вам прислала молодежь. Они говорят, что мне вы не откажете, а если кто-то местный придет, то вы Колю на пятачок не пустите. Полина рассмеялась, ee подкупала откровенность и простота этого парня.

- Вот паршивцы, - сказала она без злобы, - все продумали. Вообще-то ему еще рано ходить на гуляния, он только в 7-й класс перешел. Ну ладно, раз у молодежи нет другой музыки, берите баян и идите. Только, Коля, не очень поздно, не так, как твой брат гулял до утра.

Так закончилось Колькино детство. Молодежь позвала его в свою компанию, как равного. Петя играл на баяне лучше Коли, знал больше различных мелодий и танцев. Но Колька играл такие мелодии, которые Петя не знал. Они играли по очереди. Пока играл Петька, Кольку пригласила танцевать Ермошова Нина. Он упирался, не хотел, но она его уговорила, что ему пора учиться танцевать, а то, какой же он парень, если он не умеет танцевать. Его с удовольствием приглашали танцевать и другие девчонки. Некоторым он был до подбородка, но они на это не обращали внимания, зная, что если Кольке понравится танцевать, они будут всегда с музыкой, а если нет, то и музыки не будет. Первые два вечера девчонки приглашали Кольку, а когда он вошел во вкус, то стал приглашать сам и с удовольствием обнимал за талию какую-нибудь соседку. Коля с Петей подружились, учили друг друга новым мелодиям, пели песни и частушки. Колька освоил самую сложную музыкальную вещь из Петькиного репертуара «Полет шмеля». Петька не знал кто ее написал, но с сознанием дела говорил:

- Это, Коля, уже не деревенские частушки, а классика.

Мелодия действительно была красива. На выходные Петька поехал к себе домой в город Чудово. Когда он вернулся, то сразу зашел к Зоревым и принес с собой большой моток белой проводки и семиструнную гитару.

- Вам я сделаю проводку белую, а не черную, какую закупил колхоз для домов, - сказал Петька и положил моток проводки.

Затем он подал Кольке гитару и сказал:

- Это тебе на память о нашей дружбе. Я скоро уйду в армию, мне на ней играть будет некогда. А ты любишь музыку, играй на здоровье, если научишься.

Полина стала говорить, что не нужно делать таких дорогих подарков, ведь им ответить ему нечем. И с проводкой выделяться не стоит, пусть бы была такая, как у всех. А то комиссия будет принимать проводку в домах возьмет и не примет, придется переделывать.

Петька рассмеялся:

- Тетя Полина, так я же и есть эта комиссия! Я же буду принимать работу электриков как бригадир. Ну, а у вас я ее буду сам делать и сам принимать.

Все рассмеялись.

Было время ужина, и Зоревые пригласили Петра за стол. Он с удовольствием согласился.

Кукуруза на бродском поле взошла поздно. За июнь выросла до двадцати сантиметров и больше в росте не прибавляла. Несколько раз на бродское поле приезжали районные начальники, но уже без председателя. Они брали землю в руки, терли ее, срывали листья и рассматривали, пожимали плечами и уезжали. Не только в колхозе «Новый путь», но и во всем районе кукуруза, даже на самых хороших почвах, была высотой не более пятидесяти сантиметров. Зато на полях колхоза «Новый путь» буйно цвели клевер, тимофеевка и бобовые. Люди радовались предстоящему жаркому сенокосу. Уже сейчас было видно, что клевера вырастет с избытком, если его вовремя убрать.

Петя в свободное время учил играть Колю на гитаре. Он отрабатывал с ним постепенно один прием игры за другим, пока не передал все навыки, которыми владел сам. Сначала эта наука Кольке давалась трудно, он не мог никак прижать струну на нужном ладу и быстро перебирать струны. Это у него стало получаться только тогда, когда загрубели кончики пальцев. Играя на баяне, Колька никак не мог научиться одновременно петь песни. А при игре на гитаре он запел, да пел так красиво, что мать, делая работу по дому, услышав его пение, оставляла, прислонялась к дверной притолоке и слушала его с наслаждением. Один раз Петька взял баян и стал ему подыгрывать. У них получилось еще красивей.

Теперь они ходили на гулянье с баяном и гитарой. Однажды вечером, когда ребята собрались на танцы, мать

сказала им:

- У меня новость. Только не знаю, хорошая ли она или плохая. Сегодня был Поляков и сказал, что к нам в бригаду из Новгорода присылают студентов на уборку свеклы. Мне поручено их расквартировать.

- Это новость хорошая. Будет больше молодежи, будет и веселее.

На следующий день Сергей привез в Брод пятнадцать девушек, первокурсниц медицинского училища. Старосту группы Галю, чернявую симпатичную хохлушку, Полина поселила к себе, чтобы им было удобнее распределять девушек по работам. Так как до уборки свеклы было еще недели две, то студенток было решено использовать на всех подходящих работах: на уборке клевера и сена, на копке картошки и потом уже на уборке свеклы.

Коля с Петей в первый же вечер через Галю пригласили девчонок на танцы. Они обрадовались и вечером пришли на пятачок. Но, как заметил Колька, их приходу были совсем не рады местные девчонки: у них появились серьезные конкурентки. Городские девочки были ухожены, их одежда намного отличалась от одежды деревенских девчонок в лучшую сторону. Они были раскованы, сразу перезнакомились со всеми местными парнями и вели себя так, как будто всю жизнь жили в этой деревне. Самой красивой из них была их староста. Галя приехала в Новгород с Украины сразу после войны. Там был в то время голод, и родители перебрались в Россию. Она была городской девушкой. Красиво одевалась, у нее было много светлых блузок и кофточек, а также несколько модных юбок с разрезом сбоку и рядом светлых пуговиц сзади, особенно шокировавших местных красавиц. Одежда подчеркивала ее статную, ладную, как точеную, фигурку. Руководство училища не ошиблось, сделав ее старостой группы. Девочки ее слушались беспрекословно. Чувствовалось, что делают они это не из-за того, что ее назначили старостой, а из-за уважения к ней как к бесспорному лидеру. Галя с первого дня жизни в доме Зоревых взялась помогать Полине по домашнему хозяйству, хотя Полина поначалу противилась этому. Она с удовольствием училась доить корову, топить печь, работать в огороде.

Полина спрашивала ее недоуменно:

- Галя, зачем тебе это все знать? Ведь ты же живешь в городе.

Она, смеясь, отвечала:

- Вот понравится мне у вас какой-нибудь парень, выйду за него замуж и останусь здесь жить. Тогда мне эти знания пригодятся.

- Хочешь нашу грязь в туфельках месить?

- Ничего, куплю себе сапоги, как у вас, - парировала Галя и они обе смеялись.

На танцы Колька ходил вместе с Галиной. Петька почему-то перестал за ними заходить, а приходил прямо на пятачок. На пятачке Колька отозвал Петьку в сторону и спросил:

- Петь, а почему ты ко мне не заходишь? Может, обиделся на что?

- Да что ты, всполошился Петька, понимаешь, тут такое - дело... Я Галину не хочу травмировать. Мы с ней станцевали несколько раз и чувствую, нравлюсь я ей. А у меня дома девчонка есть, такая же красавица, как и Галя. Оксаной зовут. Она сейчас у бабушки в гостях на Украине, а так бы ты меня здесь в выходные дни не увидел. Засмеялся Петька. А Галя с меня на танцах глаз не сводит. Вчера как объявили белый танец, она прямиком ко мне, чтобы никто из девчонок меня не перехватил. Танцуем мы с ней, а я чувствую, как она вся дрожит. Нравлюсь я ей, Коля. А сам я люблю по-настоящему свою Оксанку и жду не дождусь, когда она приедет. Вот почему я не прихожу к вам. Зачем человеку душу мотать, тем более, что человек она замечательный. Немного помучается, а потом у нее это чувство ко мне пройдет. Это со временем проходит.

На ухаживания других парней Галя не отвечала. Когда они становились не в меру настойчивыми, она приглашала Кольку и весь вечер танцевала с ним, а Петька играл им со счастливой улыбкой. Коля в такие вечера был на седьмом небе. Он, конечно, понимал, что Галя ему не ровня и по возрасту, и по знаниям, но она породила в его душе какое-то новое чувство, которое он раньше не испытывал.Когда они танцевали медленное танго, Галины руки обвивали его шею, а сама она вся к нему прижималась. У Кольки в эти минуты по телу пробегал озноб и становилось как-то необычно приятно и спокойно на душе. Колька думал: «Вот бы мне такую девчонку. когда я стану взрослым».

Однажды Галя сказала Полине, что Петя ее избегает, а он ей очень нравится. Полина, в свою очередь, рассказала Галине, что у Пети дома есть девчонка и их отношения уже на такой стадии, когда люди думают уже о женитьбе. Не исключено, что перед уходом Петра в армию они сыграют свадьбу.

Галя после слов Полины вздохнула и сказала:

- Что поделаешь... Значит, не судьба.

Потом она подошла к Кольке, шутя обняла его и сказала:

- Значит, мне ничего больше не остается, как любить Кольку.

Кольке стало неудобно, он вырвался и выбежал на улицу. Электрики, сделав свою работу, и девчонки-студентки, убрав свеклу, уехали перед 1 сентября. Петька и Галя написали Зоревым несколько писем. Отвечал им Колька, а потом переписка как-то постепенно оборвалась. Жизнь ставила перед каждым свои, новые задачи, которые нужно было решать сразу, не откладывая.

Коля шел учиться в седьмой выпускной класс некрасовской школы, и ему было пора начинать думать над тем, что делать после окончания семилетки. Идти работать в полеводческую бригаду, как говорил брат, старшим, куда пошлют, или продолжать учиться дальше в районной школе поселка Батецкий? Какое решение он примет, посоветовавшись с родителями, Коля еще точно не знал. Но ему хотелось учиться дальше, в нем пробудилась жажда знаний после встречи с Петькой и Галиной. Ему хотелось стать таким же.

Придя 1 сентября школу, B Колька увидел своих одноклассников каким-то изменившимися за лето. Вытянулись почти все мальчики. Но больше всего его удивили девчонки. Раньше он их почти не замечал, как и они его. А теперь он заметил, что его соседка по парте Валя не такая уж и вредная, а симпатичная, пухленькая хохотушка. Ее подруга Лилька, сидящая впереди их, вообще красавица. В большую перемену раньше девчонки собирались где нибудь своей компанией, мальчишки шли в сад или парк втихаря покурить. Теперь все собирались вместе и вели беседы о том, кто и как провел летние каникулы. После уроков к Кольке подошли на улице Лилька с Валей, и Лилька с обидой сказала:

- Что же ты, Коля, дома веселишь всю деревенскую молодежь, а в школе никто и не знает, что ты у нас музыкант.

Колька такого услышать не ожидал и растерялся.

А она с улыбочкой продолжала:

- Мы дадим тебе возможность исправиться. На Новый год, кроме утренника для младших классов, мы устроим танцы, ты придешь с баяном и нам поиграешь. Ладно? - вопросительно протянула она.

К ним подходили другие мальчишки и девчонки из класса. Лилька всем уже объявила, что на Новый год Зоревой принесет в школу баян и будут танцы. Увидев, что ее класс почему-то собрался на улице, подошла Ольга Васильевна. Лилька и ей объявила, что Зоревой на Новый год придет в школу с баяном и будут танцы. Колька молчал.

Ольга Васильевна спросила:

- Коля, ты правда играешь на баяне?

- Играю, Ольга Васильевна. И нам на новогоднем вечере тоже поиграешь?

- Поиграю при одном условии. Если Лиля споет.

Все засмеялись, Лилька покраснела, а Ольга Васильевна сказала:

- Все с вами ясно значит, будут песни и танцы. Завтра я у директора попрошу разрешения на организацию новогоднего вечера для старшеклассников. Когда Колька с Мишкой Ануфриевым остались одни, он спросил Мишку:

- Это ты, Мишка, рассказал про танцы в Броду?

Мишка ответил вопросом:

- А что тут плохого? Знаешь, как надоело это однообразие, а так хоть потанцуем перед Новым годом с девчонками.

- Вот-вот, - с укоризной сказал Коля, - ты-то потанцуешь, а мне весь вечер придется играть на баяне.

От этих слов Мишка даже остановился.

- Ты знаешь, Колька, об этом я как-то не подумал, прости. Но даю тебе слово, до Нового года я что-нибудь придумаю, чтобы и ты мог потанцевать.

На другой день Кольку вызвали на большой перемене в учительскую к директору. Класс насторожился и замер в ожидании его возвращения. Он вошел в учительскую, поздоровался.

Директор спросила его:

- Коля, ты правда играешь на баяне? Что-то мне твоя мать никогда об этом не говорила, хотя мы с ней и встречались несколько раз.

- Играю, Евгения Степановна. И на баяне, и на гитаре, - и сам испугался: о гитаре пока в его планы сообщать не входило.

- Вот как мы знаем учеников! - обернувшись к учителям, сказала директор.

Все учителя потупили головы, одна Ольга Васильевна смотрела на директора и на Кольку с усмешкой: мол, я-то все знаю о своем класce.

- Это хорошо, Коля, что ты играешь на музыкальных инструментах, но тебе не мешало бы подтянуться по математике одни тройки в журнале.

От этих слов директора учительница математики Зинаида Петровна еще ниже опустила голову. Ее душил смех: она-то знала, что Зоревой по математике может только опуститься вниз до двойки, а не подтянуться.

- Я постараюсь, Евгения Степановна, - сказал Коля.

- Вот это правильно, постарайся, - довольно сказала директор, -разрешаю вам организовать новогодний бал для старших классов с танцами. Учителя вам помогут в этом. Можешь идти, Зоревой, - сказала она.

Колька вышел и остановился за дверью учительской. Получалось так, что это он организует новогодний вечер, что это ему нужны танцы, а не Лильке Архиповой. За дверью учительской директорский голос звучал стальными

нотами:

- Когда и у кого из учеников вы были в семьях?

Учителя молчали.

Колька пошел в класс, а директорский голос все сильнее звенел в учительской. Колька подумал, что сейчас придет в класс и скажет Лильке все, что он думает о ней. Получается, что он поставил под удар и учителей, и учеников. Теперь учителя пойдут по семьям и там начнутся разборки: кто как себя ведет в школе и кто как учится.

Колька вошел в класс. Ребята и девчонки повскакивали со своих мест ему навстречу с немым вопросом: «ну, что там, разрешили?».

- Разрешили, - сказал Колька.

По классу прокатилось дружное «Ура!».

Лилька подскочив к нему, сказала:

- Ты молодец у нас, Зоренька!

А он так и не смог ей ничего сказать, только выдавил из себя:

- Да ладно, - и сел на свое место.

Вопреки Колькиным опасениям, учителя не только на него не сердились, а, наоборот, он почувствовал с их стороны новое к себе отношение. Они активно включились в подготовку новогоднего вечера. Видимо, не только ученикам надоело то однообразие и скука, которые царили в школе и о котором Коле сказал Миша.

Математичка Зинаида Петровна его перестала вызывать к доске, и успеваемость его по этому предмету заметно улучшилась. С помощью Вали Осиповой, конечно.

Душой организации новогоднего вечера была Лилька. Она тормошила всех и каждому дала хотя бы маленькое поручение. На вечер готовили небольшой концерт, но решили его делать не отдельно от танцев, а чередуя танцы с выступлениями. За три недели до Нового года участники художественной самодеятельности решили перейти жить в интернат, чтобы они могли хорошенько порепетировать и подготовиться к вечеру. Колька не знал, как к этому отнесутся его родители. Родители не только не были против, а, как показалось Кольке, даже обрадовались тому, что на декабрь он уйдет жить в школьный интернат. Родители его сейчас жили спокойной размеренной жизнью. Они регулярно получали письма от Геннадия и Федора. У сыновей было все нормально: один служил в Германии санинструктором в медчасти, второй под Ригой, тоже в воинской части по вольному найму. Генка писал, что работа у него не тяжелая, но ответственная и интересная. Живет он в военном поселке в Цекуле в 18 километрах от Риги. С городом хорошее сообщение, ходит автобус с автовокзала. Он часто в свободное время бывает в Риге. Начал учить латышский язык. В поселке много молодежи. Хоть это воинская часть, военных в ней мало, в основном, все вольнонаемные.

Для матери и отца наступило время, когда они могли больше внимания уделить себе. Единственно, что их сейчас еще волновало, это ближайшее будущее их младшего сына Кольки. Он учился в школе последний год и нужно было решать, что ему делать дальше. То, что его попросили играть в школе на вечере, их радовало. Они знали, что школа будет давать ему характеристику. И чем активнее в школе он себя будет вести, тем лучше будет характеристика. Мать сказала, что она Коле в интернат напечет домашних пряников, отец отвезет на лошади в школьную столовую овощи и другие продукты, баян, чтобы Коле не пришлось его нести на себе. Зоревые надеялись в этом году получить по итогам работы хорошую зарплату и купить сыну новую одежду, чтобы он мог приличнее одеться, если поедет учиться в районную школу. Кое-что мать ему собиралась перешить из оставшейся одежды старшего сына, ушедшего в армию.

Глава 19

Вокруг деревень колхоза «Новый путь» десятками стояли стога сухого, вовремя убранного клевера и тимофеевки. Трав в этом году накосили двойную норму по сравнению с предыдущими годами. Особенно буйными они уродились на полях, завоженных зимой торфом. Из тех колхозов, где вместо трав была засеяна кукуруза, к Полякову стали приезжать люди с просьбами продать им лишний корм, иначе к весне придется ликвидировать часть колхозного стада. Кукуруза в этом году по всему району не выросла. Ей действительно не хватило питательных веществ в скупой суглинистой почве. А руководителям колхозов было, конечно, над чем подумать, если к весне начнется падеж скота. Отвечать за это придется им, а не районному начальству, которое вело себя так, будто ничего не случилось. В районной газете «Красное знамя» стали появляться статьи, пропагандирующие введение в рацион крупного рогатого скота дробленых еловых веток, которые, якобы, способствуют увеличению надоев молока. Поляков понимал, откуда дует этот ветер, и только посмеивался. На собрании бригадиров и зоотехников колхоза дал команду увеличить в рационе коров норму клевера, чтобы поднять надои молока. Хорошо, что на территории колхоза «Новый путь» еловых и сосновых лесов не было, а то еще пришлось бы отчитываться перед районными властями, как это делали другие колхозы, сколько тонн елового леса скормлено коровам. И это не в шутку, а серьезно, хотя надои молока в этих хозяйствах не поднимались, а падали. Да и молоко от буренок, накормленных елками, пахло не травой и летом, а еловым лесом.

Дед Леша в беседе с мужиками об использовании в корм коровам еловых веток выразился так:

- Если корове надеть зеленые очки и дать соломы, она все равно узнает, что это солома, а не сено.

Мужики его замечание встретили дружным хохотом. Поляков думал, что его однажды вызовут на бюро райкома партии и снимут с него несправедливо наложенное партийное взыскание. Но ждал он этого напрасно. Его в районе просто не замечали и никто не думал снимать с него взыскание. Тогда он обратился в партийную комиссию райкома партии с просьбой снять с него взыскание досрочно. Комиссия, изучив документы, установила, что взыскание имеет следующую формулировку «за невыполнение решений вышестоящих партийных органов», а значит, оснований для досрочного снятия взыскания нет. Поляков вышел с заседания парткомиссии злой, про себя выругался и поехал в свой колхоз на подключение деревень Брод, Кшева, Горка к районной электросети. Этим заканчивалась электрификация колхоза и мероприятием замыкалось последнее звено в электросети района, которая теперь будет составлять единое целое. По дороге из района председатель думал, что пришло время в Броду пробурить артезианскую скважину и с помощью электронасоса подавать воду на фермы, свинарники, телятники и в конюшню. Хватит людям таскать зимой воду ведрами, выдергивая себе руки. Следующим этапом, думал он, нужно переходить на машинную дойку коров. Сбудется мечта доярок о спокойном сне. Женщины, выдаивающие по два раза в день 25 и более коров, не знают, куда им эти руки ночью девать. Они у них ноют, пальцы трескаются так, что им уже не помогает ни крем, ни вазелин.

На подстанции электрики его ждали. Он спросил, все ли готово, все ли люди предупреждены в деревнях и убедившись в полной готовности, сказал:

- Включайте.

Электрик замкнул рубильник и в деревнях загорелись лампочки. Из домов навсегда ушла темнота. Керосиновые лампы, сразу прозванные в деревнях «пенсионерками», убрали в кладовки. На всякий случай.

В декабре Зоревые собрали Колю жить в интернат. Отец положил вещи, овощи, баян в сани и они отправились через Горку в школу. Заехали за Мишкой, взяли его скарб и отправились дальше. В школе отец сходил к директору, поговорил о Колькиной учебе. Вернувшись, пожурил за математику и уехал. Им с Мишкой поставили в комнате мальчиков две кровати, выдали постельные принадлежности. У кроватей поставили по тумбочке. Они сложили в них тетради, книжки, привезенные с собой ватрушки и пряники, чтобы можно было полакомиться между завтраком, обедом и ужином. В верхнюю шуфлятку Коля положил мыло, зубную щетку, порошок, который он теперь регулярно заказывал продавцу и покупал в магазине. После занятий они обедали в интернатской столовой. Готовила тете Ксения очень вкусно, но блюда были однообразные: если суп, то с треской, если щи, то кислые, на второе картошка с рыбой или винегрет с селедкой. На третье компот из всегда сухофруктов с белым хлебом. После обеда занимались выполнением домашних заданий под руководством дежурного учителя, а чаще всего директора, которая всегда была на месте, ибо жила в школе. На приготовление уроков отводилось три часа. Только потом можно было репетировать до ужина, а после ужина до 22 часов. Иногда им удавалось уговорить Евгению Степановну продлить репетицию до 23 часов, но это было редко.

Однажды директор позвала Мишку к себе в квартиру. Все были удивлены этим. Редко кто удостаивался чести побывать в ее жилье. Даже учителя не заходили к директору без приглашения. Через несколько минут они вернулись. Сияющий Мишка нес новый патефон, а она - пластинки.

Он поставил на стол патефон и сказал Кольке:

- Я же говорил тебе, что до Нового года мы что-нибудь придумаем.

Евгения Степановна поставила пластинку, завела патефон и сказала:

- Мальчики, может кто-нибудь пригласит меня танцевать? - а сама пошла к Коле.

Этого от директора ребята не ожидали. Кольке ничего не оставалось делать, как пригласить ее на танец. Звучало какое-то незнакомое танго. Протанцевав этот танец с Колькой, она начала учить танцевать остальных мальчиков. При этом она учила танцевать правильно, галантно даму приглашать на танец, а девочек учила правильно отвечать на приглашение. Теперь во время репетиций один час отводился на танцы, во время которого дети разучили много разных танцев. Лилия Архипова отрепетировала под Колькин аккомпанемент несколько песен. Пела она красиво. Другая группа мальчиков и девочек поставила несколько народных танцев. Все участники выучили несколько хороводных песен.

Новогодний бал для старших классов назначили на два часа дня 30 декабря, чтобы к Новому году все ученики могли добраться домой. Учителя на бал пришли вместе с мужьями. Вела вечер Валя Осипова. Выступления самодеятельных артистов чередовались танцами, было очень весело и интересно. На бал пришли также те, кто от школы жил неподалеку, когда узнали, что в школе, кроме танцев, будет еще и концерт. В конце вечера водили хороводы вокруг елки. Колькина игра на баяне чередовалась с танцами под патефон. Кольке больше всего хотелось танцевать с Лилькой, а она явное предпочтение отдавала Мишке Ануфриеву, хотя он ко всем девчонкам в школе был равнодушен. Парень он был симпатичный, видный, выглядел на несколько лет старше и мужественнее своих ровесников. Девчонки к нему тянулись, а он их не замечал. Он не участвовал в самодеятельности, но танцевал хорошо. По окончании бала девочки остались ночевать в интернате, а Колька с Мишкой собрались домой. Евгения Степановна хотела их оставить в интернате, но они сказали, что пойдут вместе с учителями до деревни Бор. А от Бора до Горки около километра. Это директора убедило и она их отпустила. Колька нес в вещмешке свои и Мишкины вещи, а он более тяжелый баян. До Бора они дошли вместе с учителями. Истиной причины их ухода никто не знал. Уже два дня, как у Кольки с Мишкой кончились продукты, а винегрет им надоел. Они знали, что дома их ждет холодец и другая вкусная праздничная еда. В Бору Ольга Васильевна, прощаясь с ребятами, поблагодарила их за красивую игру и прекрасный вечер. Они перешли напротив Бора Лугу-реку и вошли в лесок, одной стороной примыкающей к реке, а второй выходящий к деревне. Этот лес только в одном месте пересекает шоссе Луга-Медведь. Только тут Колька вспомнил, что у него с собой нет обреза. Когда отец его отвозил в школу, он не смог взять его из тайника. Колька об этом сказал Мишке им обоим стало страшно, несмотря на то, что ночь была светлая, ярко светила луна, ярко светили звезды. Было довольно морозно. Когда они поднялись в гору, слева в лощине мелькнуло несколько теней, а потом раздался вой, от которого по спине бежали мурашки и переставали слушаться ноги. Это была стая волков. стая Нужно было что-то предпринимать и очень быстро, пока не подошла вплотную. До деревни осталось около полукилометра. Мысли у Кольки работали бешено. Нужно было бежать к деревне, а они и идти не могли. До деревни оставалось уже метров 400. Между тем, стая сделала круг вокруг ребят и они шли, окруженные светящимися точками волчьих глаз, которые были все ближе и ближе. И тут Колька вспомнил про баян и крикнул Мишке:

- Давай быстрей баян.

Они достали баян, Колька нажал на все басы и голоса и резко развел меха. Раздался такой страшный звук (видимо, мороз подморозил голоса), что волки резко бросились в стороны. В деревне бешено залаяли собаки, почуявшие волков и услыхавшие баян. Мишка стал кричать и звать Расму. Ребята побежали короткими перебежками к деревне. Немного пробежав, они остановились и Коля снова играл на баяне. Баян мешал бежать, но он пока был их единственным защитником. Поиграв, они снова бежали, и тут на них из кустов бросилась серая тень. У Кольки отказали ноги и он упал на снег. Мишку зверь сбил с ног, но не рвал его, а облизывал. Это была Расма. Она сорвала цепь, услышав Мишкин крик и бросилась на выручку ребятам. От деревни с ружьем шел Мишкин отец. Он отругал ребят за то, что они, на ночь глядя, пошли из школы домой и сказал, что сегодня Кольку в Брод не пустит.

- Переночуй у нас, а утром пойдешь домой.

Колька был рад, ему не хотелось больше встречаться с волками. Придя домой, они наелись и рассказали Мишиной матери про концерт для волков. Сейчас они уже смеялись, но час назад им было не до смеха. Тетя Шура попросила Кольку, чтобы он сыграл ей на баяне. Колька достал баян, надел ремни на плечи и стал играть, но баян издавал не звуки, а какие-то хрипы. Колька очень расстроился, но дядя Леша его успокоил. Сейчас лучше его не трогать, а до утра баян высохнет и будет играть также, как и раньше. Положив баян поближе к печке, ребята пошли спать. Спали они плохо, им снились волки, во сне они всхлипывали и часто ворочались.

Утром Мишка проводил друга до Кшевы; они договорились в каникулы покататься с Горских косогоров у Луги-реки, где давали концерт для волков. Новый год Колька встречал в своей семье.

B январе бригадиру бродской бригады Александру Николькину как инвалиду Великой Отечественной войны по льготной цене райпо выделило черно-белый телевизор «Березка». В воскресенье он собрал деревенских мужиков и попросил помочь ему установить деревянную мачту на бетонном пасынке для телевизионной антенны. Руководил установкой антенны Василий Павлов. Мужчины на растяжках подняли антенну, выставили ее вертикально, забутили пасынок в яме камнями и засыпали землей. От антенны в дом тянулся длинный черный кабель. К этому времени население деревни уже заполнило их избу до отказа. Телевизор стоял в правом углу избы под иконами. Входящие женщины крестились, глядя на иконы и на телевизор. Василий нажал кнопку, повернул ручку настройки, телевизор засветился, заморгал, а через некоторое время показалось изображение. Василий включил звук. На экране диктор читал какое-то постановление правительства. Люди замерли. Прислушавшись, Колька понял, что оно непосредственно касается его. Диктор говорил, что с этого года в стране вводится обязательное восьмилетнее образование, a все семилетки автоматически преобразовываются в восьмилетние школы. Значит, в этом году ему со школой прощаться не придется, а учиться в ней еще один год. Это его радовало.

Телевизор людям понравился, можно было, не выходя из дома, смотреть кино, концерт и другие передачи. Николькины установили, что к ним на телевизор можно приходить после семи вечера в будний день и сразу после двух часов дня в выходной. Но люди понимали, что семья должна жить своей жизнью и ходили смотреть телевизор только тогда, когда их приглашали хозяева. Исключение было одно. Все деревенские мужчины и парни приходили смотреть без приглашения трансляцию хоккейных матчей, которые хозяин дома не пропускал. Этой болезнью заболели даже несколько женщин. Все болели за сборную CCCP, особенно, когда проходили международные матчи чемпионата мира. Фамилии хоккеистов Петров, Михайлов, Харламов, Рагулин не сходили с уст мужиков во время перекуров. Мужики гордились сборной СССР по хоккею, добивающихся из года в год под руководством своих тренеров побед на чемпионатах мира и Европы. Николькины не переживали, что к ним ходит много людей смотреть телевизор. Они знали, что если в Броду появился один телевизор, то скоро появится и другой, и третий. Люди станут отказывать себе во всем, но телевизоры скоро появятся у многих.

После каникул Колька в школе рассказал ребятам о нововведении правительства. Были рады все, кроме галерки, не хотевшей учиться. Их это сообщение, наоборот, повергло в уныние. Еще бы, нужно учиться еще один лишний год. Директор школы, вернувшись с районного семинара по организации восьмилетнего образования, рассказала школьникам, что в следующем году в школу придут несколько новых учителей для преподавания предметов, которые изучаются в восьмом классе. Также будет заменен учитель по математике, а Зинаида Петровна будет преподавать арифметику в начальной школе.

Постановление правительства только откладывало для некоторых ребят окончание школы еще на один год, а продолжать образование до полного среднего хотели в то время единицы. Гораздо проще было после седьмого класса взять в руки вилы, грабли и работать в бригаде. По вечерам ходить на гуляние и чувствовать себя взрослым человеком, а не школьником. Девчонки к девятнадцати годам выходили замуж, если было за кого, а парни уходили в армию и оттуда, как правило, не возвращались. Кто оставался служить на сверхсрочную, кто устраивался на работу в городе, а кто по вербовке уезжал на очередную великую стройку по комсомольской путевке. Как говорили в деревне, «отправился за длинным рублем». В самой же деревне крестьянам длинный рубль заработать не давали. На новые, введенные в 1961 году, деньги колхозники в таком передовом хозяйстве, как колхоз «Новый путь» зарабатывали в среднем менее пятидесяти рублей. Даже работая на своем личном хозяйстве, крестьянин был связан по рукам и ногам. Его ограничивали во всем: в количестве коров, которых он мог иметь, а значит, и продать молоко и другие молочные продукты. В количестве овец, коз, свиней, птицы. Некоторые радетели порядка того времени ходили по крестьянским дворам и пересчитывали кур. Не дай Бог, заведется одна лишняя, и крестьянин на ней разбогатеет. Быть богатым - это плохо! Надо быть таким же, как все остальные. Все должны быть равными. Не дай Бог выделиться! Так, постепенно, людей отучали от частной собственности. Была только личная. Уже шли разговоры, что держать коров в домашнем хозяйстве невыгодно. Лучше покупать молоко на колхозной ферме. А необходимый коровий навоз для полей заменят удобрения. В этих условиях люди, всю жизнь отработавшие на земле, понимали, что в деревне жить нормально нельзя, и делали все возможное, чтобы их дети перебрались жить и работать в город. В колхозах стали отдавать предпочтение развитию животноводства и развитию механизированных комплексных звеньев, вытесняющих полеводов. Малые фермы ликвидировались и преобразовывались в комплексы с механизированным обслуживанием. Это было бы неплохо, если бы наряду с крупными комплексами, оставались и мелкие. Но опять была крайность в принятии решений уж если укрупнять, так укрупнять все. В деревне постепенно начался процесс оттока работоспособного населения в города и сокращения сельских жителей.

12 апреля 1961 года занятия в Некрасовской школе шли обычным порядком. Перед четвертым уроком из учительской в вестибюль учителя вынесли школьный радиоприемник и включили его на полную мощность. По радио передавали, что в Советском Союзе осуществлен запуск в космос ракеты с человеком на борту. Космический корабль, сделав один виток вокруг земли, успешно приземлился в заданном месте. Имя первого космонавта планеты - Юрий Алексеевич Гагарин.

Из приемника полились праздничные марши. Ученики и учителя, выбежавшие в вестибюль из всех классов, кричали «ура!», обнимали и поздравляли друг друга с этим великим событием. Через некоторое время сообщения повторялись, добавлялись все новые сведения о первом космонавте земли. В этот день больше занятий в школе не было. Ребят было невозможно оторвать от радиоприемника. Радовалась школа, деревня, колхоз! Вся страна радовалась подвигу Юрия Гагарина.

Колька из школы поспешил домой, чтобы сходить к Николькиным и по телевизору посмотреть о первом космонавте. Деревня уже знала об этом событии. Родителей он нашел у Николькиных. Там же находилось большинство жителей деревни. По телевизору транслировалась прямая передача с Красной площади. Было видно, что ликовала вся Москва. Там уже появился первый портрет Юрия Гагарина. Колька увидел это красивое лицо, добрые глаза, открытую улыбку. Люди первые дни после полета Гагарина в космос жили этим подвигом, были горды за свою державу, не только восстановившую после войны народное хозяйство, но и в космос шагнувшую впереди всей планеты. 14 апреля Коля смотрел у Николькиных по телевизору встречу Гагарина в Москве на Внуковском аэродроме. По длинной ковровой дорожке майор Гагарин шагал к правительственной трибуне, чтобы доложить Никите Сергеевичу Хрущеву об успешном завершении полета. На секунду оператор показал ноги Гагарина, и Коля заметил, что у него на ботинке развязался шнурок. Кольке стало страшно за Гагарина: только бы он не споткнулся. Ведь сейчас на него смотрит весь мир! Все прошло нормально. Первый космонавт Земли доложил Хрущеву о выполнении задания Родины и оказался в объятиях членов правительства, а потом своих родных, приглашенных на эту встречу. Колька на минуту закрыл глаза. Он представил, что это он на Красной площади, это его встречает Москва. А когда глаза открыл, твердо решил, что будет учиться дальше во что бы то ни стало. Он хотел, как Гагарин, быть полезным своей стране и своему народу. Так думало тогда большинство мальчишек и девчонок, зачарованных подвигом Гагарина. Только Колька мечтал стать не летчиком или космонавтом. Он мечтал стать моряком и бредил морскими просторами, начитавшись книг о мореплавателях.

По окончании седьмого класса семиклассникам ввели обязательную сельскохозяйственную практику, они должны были две недели отработать на школьном садовом участке и колхозных полях, примыкающих к школе. Отрабатывать им ее пришлось в июле на прополке свеклы. Колька ежедневно заходил за Мишкой и они шли через лаву в Бор. Там собирался весь класс и они получали дневное задание от боровского бригадира. Борозды со свеклой были длинные и уходили от деревни к самому лесу. За день каждый успевал прополоть по две борозды: одну к лесу и одну обратно. Колька заметил, что к концу практики Мишка становится все скучнее и скучнее. В последний день, когда они закончили практику и, казалось, нужно радоваться наступающим летним каникулам, Мишка шел домой какой-то серый, сжавшийся. Колька спросил его:

- Миш, что с тобой? Ты не заболел? Я смотрю, тебе все хуже и хуже.

После Колькиных слов Мишка заплакал и сказал:

- А скоро, Колька, мне будет еще хуже. Сегодня исполняется ровно десять лет, как мама лежит в постели больная. На днях отец сказал мне, что, как только она умрет, он сразу женится. Ему надоело самому топить печь. Мама уже неделю как не разговаривает - возьмет в свои руки мою и долго держит, не отпуская. У нее отнялась речь. Только смотрит на меня и по лицу текут слезы. сегодня ноги домой не идут, - Мишка отвернулся, смахнул слезы.

- Раз такое дело, Мишка, я сегодня пойду к тебе домой, - сказал Колька.

Мишка молча протянул Кольке руку и крепко пожал ее.

Подходя к Мишкиному дому со стороны огородов, ребята увидели, что из дома выходят женщины и крестятся. Мальчики поняли, что мать умерла. Они вошли в дом. Мишку молча обнял плачущий отец и сказал, что мама умерла. Ее женщины собирают в комнате. Во дворе мужики делали гроб из свежеоструганных досок.

Женщины в комнате, одевая покойницу, тихо разговаривали и Коля услышал, как одна женщина сказала другой:

-Слава Богу, она отмучилась, и Алексей.

Колька подумал, что прав Мишка: эти муки только начинаются. Мать была хоть и больная, но родная. И Мишкой всегда интересовалась, и даже их дружбой.

Мишка позвал Колю на улицу и они вышли из дома. В саду как-то неестественно завывала Расма.

Мишка сказал:

- Я Коля, хочу тебе сделать сегодня подарок. У нас недавно ощетинилась Расма. Отец всех щенков уже раздал, а самого крепкого оставил тебе в подарок. Мишка достал из будки щенка, Расма его облизала, и Мишка подал его Кольке со словами:

- Бери его скорее и уходи.

Колька взял щенка, поблагодарил Мишку и пошел. Когда он оглянулся, то увидел, что Мишка обнял Расму, она выла, а он плакал. Колька держал в руках маленький теплый комочек и не знал, как его лучше нести. Щенок скулил, видимо, ему был холодно, несмотря на лето. Колька положил щенка за рубашку поближе к телу и он успокоился.

Колька пришел домой с двойным чувством. Ему было жаль Мишку и его умершую мать и, одновременно, радостно, что у него теперь есть щенок живое существо, о котором он должен заботиться, кормить его, ухаживать за ним. Колька, правда, не знал, как к такому подарку отнесутся родители. Придя домой, Колька вначале сообщил, что у Мишки умерла мать.

Полина перекрестилась и сказала:

- Слава Богу! Забрал Господь Шуру, отмучилась, бедная. Нужно будет на похороны сходить, проводить в последний путь.

Потом Колька достал из-за рубахи щенка и сказал матери:

- Вот, мама, мне Мишка подарил, на память.

Полина взяла щенка в руки, стала ласкать, потом подняла его вверх и сказала:

- Кобелек. Это хорошо, не нужно будет со щенятами возиться.

Колька понял, что щенок у него остается, и начал готовить ему теплую картонную коробку из-под обуви. Когда домой пришел отец, они стали придумывать щенку кличку и назвали его Рексом. Отец, посмотрев его лапы, сказал, что пес будет крупным, пожалуй, даже побольше материи, которая из всех собак округи была самой крупной. Рекс постепенно привыкал к Колькиной заботе и через неделю уже бегал за ним на своих кривых лапах по комнате. Кошка Зоревых Мурка чувствовала свое старшинство над Рексом и когда он подбегал к ней, она его спокойно била лапой по носу, не выпуская когтей, и он с визгом убегал от нее. Мурка позволяла ему играть со своим маленьким котенком, но сама она с ним не играла. При каждом удобном случае она напоминала Рексу, что в этом доме она старшая. Рекс скоро это понял и больше к Мурке не приставал, а играл с ее котенком. Рос Рекс быстро. К сентябрю он уже был ростом со среднюю дворняжку. Мишка дал Кольке книжку по дрессировке служебных собак и они с Рексом регулярно занимались во дворе, собирая вокруг себя мальчишек и девчонок.

К этому времени старшие парни уже все переженились, парни среднего возраста ушли в армию. Остались Колькины ровесники да Толька Николькин и Валька Пинтешов. Колька Зоревой, играя на баяне и гитаре, стал душой этой ребячьей компании и молодежи деревни.

Глава 20

1 сентября Коля с Мишей шли в школу с радостью. Им не терпелось встретиться с одноклассниками и одноклассницами. Но больше всего им хотелось, чтобы новые присланные в школу учителя в их школьную жизнь внесли разнообразие, научили их чему-нибудь новому и интересному. Видимо, с таким настроением сегодня шли в школу большинство их одноклассников. Когда они появились во дворе школы, их обступили ребята и девчонки, дожидавшиеся здесь общешкольной торжественной линейки. Парни пожимали друг другу руки, девчонки чмокали друг друга в щечки, все между собой шутили. Чувствовалось, что теперь это коллектив, а не два лагеря, единый мальчишки и девчонки. Ребята, пришедшие раньше и уже повидавшие новых учителей, делились с Колькой и Мишкой своими впечатлениями о них. Приехали две учительницы и один мужчина-учитель. Одна из «училок» еще сама как школьница - молоденькая очень красивая. Учитель математики и учительница физики муж и жена. Учителя математики зовут Владимир Петрович, его жену Мария Павловна. Молодая учительница, которую зовут Елена Михайловна, преподавать ботанику. Все приехавшие учителя будут жить в будет школьном флигеле.

На торжественной линейке Мишка толкнул Кольку в бок и громко сказал:

- Коля, а Леночка действительно хороша!

Весь класс рассмеялся. Евгения Степановна, не поняв в чем дело, строго посмотрела на старшеклассников, но не стала им делать замечание. Леночка была среднего роста с чисто русским лицом, но с не большим и широким, а аккуратным. Тонкий носик, огромные синие глаза с темными длинными ресницами. Волосы были белокурые, почти льняные, густые и длинные, почти до пояса. Из под юбки, поднятой непростительно высоко, по деревенским меркам, красовались стройные ноги с припухшими коленками.

На классном часе Ольга Васильевна напомнила ученикам, что они теперь в школе самые старшие, и просила их в школе поддерживать порядок и дисциплину на переменах. В числе экзаменов, которые должны будут сдавать выпускники, классный руководитель назвала и математику. Колька со страхом ждал первой встречи с учителем математики.

А Мишка его успокаивал:

- Не бойся, не дадут тебя в обиду старые учителя.

Владимир Петрович свое знакомство начал с письменной контрольной работы. Сперва, как и положено, сделал перекличку с целью знакомства с учениками, потом достал двойные тетрадные листы с написанными его рукой фамилиями учеников, раздал их и написал на доске условия задачи и трех примеров. Пока он писал, Колька его рассматривал. Владимир Петрович был высокого роста, худощав. Его вытянутое лицо слегка портил нос и крупные веснушки. Волосы были светло-русыми. Бросались в глаза его длинные и худые руки. Когда он писал мелом на доске, казалось, что сквозь эти руки просвечивает солнце и принадлежат они не человеку, а скелету из кабинета анатомии. Одет он был в строгий серый костюм и белую рубашку.

Задача и примеры были чрезвычайно трудными. Даже те, кто математику знал хорошо, сейчас над ними пыхтели. Быстро нашла подход к решению задачи Валя Осипова. Колька, как всегда, у нее списал, допустив специально пару незначительных ошибок, чтобы случайно не попасть в число отличников. Валя, сдерживая смех, толкала его под партой ногой, показывая на изображенные им ошибки, чтобы он зачеркнул последнюю и написал решение задачи таким, каким оно было написано у нее, а то все равно будет двойка. Владимир Петрович, увидев, что они шепчутся, сказал, что тот, кто сделал работы, может их сдать и выйти из класса. Они сдали листы и вышли, за ними вышли еще несколько человек.

После уроков левобережные ребята сидели на берегу реки и поджидали Анастасию Ильиничну, чтобы вместе переправиться на другой берег. Она пришла вместе с новой четой педагогов, видимо, пригласила их к себе в гости. Так как дяди Вани не было, за весла сел Владимир Петрович. Греб он хорошо, было видно, что весла в руках он держит не в первый раз. Колька с Мишкой сели на корме, остальные ребята и учителя на средних банках. Владимир Петрович греб медленно, будто растягивая удовольствие. Учительницы тихо разговаривали между собой о чем-то. Было скучно, и Колька начал насвистывать «Полонез» Огинского. Учитель перестал грести, посадил за весла Мишку, а сам подсел к Кольке и спросил у него:

- Откуда ты знаешь эту мелодию?

- Я много мелодий знаю, - ответил Колька.

- Он у нас музыкант, - вступила в разговор Анастасия Ильинична, - с идеальным музыкальным слухом. Любую мелодию, услышанную один раз, сразу сыграет на баяне. Мы в школе иногда устраиваем вечера с танцами, так что у нас не скучно.

- Вот это здорово! - оживился Владимир Петрович, - а то мы с Машей думали, что заехали в глухомань беспросветную. Ан нет, богата талантами русская земля! Он и контрольную по математике сегодня сделал в числе первых.

Все засмеялись. Колька покраснел, а Анастасия Ильинична улыбнулась и подмигнула ему.

Видимо она потом рассказала Владимиру Петровичу, что его математические способности не соответствуют музыкальным, так как за весь учебный год Колька ни разу не встретился у доски с новым учителем. Зато они часто теперь вместе готовили музыкальные вечера с танцами.

В конце октября, с началом осеннего паводка, Мишка неожиданно стал звать Кольку жить в интернате и просил его вместе сходить к директору за разрешением.

Колька недоумевал:

- Что с тобой, Мишка? Да мы и в шестом классе никогда не жили в интернате, а любыми путями ходили домой в осенний паводок, а теперь есть лодка. Тут что-то не так, ты давай, друг, не темни, а давай все начистоту, что у тебя случилось.

Мишка засмеялся и сказал:

- Тебя не проведешь. Ладно, расскажу, только дай слово, что больше об этом никто не узнает. А ты пойдешь вместе со мной жить в интернат.

Колька дал слово и стал ждать Мишкиного рассказа

- Во-первых, Коля, отец привел в наш дом новую жену, мне мачеху. Ты это знаешь. Женщина она хорошая, добрая, ко мне относится хорошо, но я ничего с собой сделать не могу. Отвечаю ей как-то всегда грубо, не по-человечески, хотя и не хочу грубить. Но пока я на ее добро не могу ответить тем же. Мать мне жалко. Поживу отдельно пару недель, может все и образуется, по дому соскучусь, наша жизнь в семье наладится. Но это не самое главное. Главное то что я уже три недели по вечерам, через реченскую лаву хожу в Бор на свидания с Леной.

-С какой Леной?

- С учительницей, - как ни в чем не бывало, ответил Мишка.

Колька от такого сообщения чуть не сел до дорогу. Потом уставился на Мишку и только теперь заметил изменения, произошедшие в друге. Перед ним стоял не мальчишка, а юноша хорошо сложенный, развитый, здоровый и симпатичный и очень сейчас счастливый.

Мишка положил Кольке руку на плечо и сказал:

- Ну понял, друг? Я хочу быть к ней поближе.

-Понял, чего ж тут непонятного. Будем жить в интернате.

-Там же и Лилька живет, - продолжал Мишка, - может и у вас с ней дружба наладится.

- Да брось ты! - вспылил Колька. - Будто не знаешь, что она по тебе сохнет.

Мишка взмолился:

- Ну я же не виноват, Коля.

- Знаю, что не виноват. Завтра пойдем к директору за разрешением. Думаю, родители против не будут, им меньше хлопот, когда меня нет дома.

Через неделю ребята были уже в интернате.

После самоподготовки и ужина старшеклассники шли в свой класс на второй этаж. Там пели песни, танцевали, играли в различные игры. Иногда к ним приходили молодые учителя. Ребята и девчонки их не стеснялись, так как они вели себя, как ровесники: вместе со всеми пели, танцевали и шутили. Эти вечерние мероприятия продолжались до тех пор, пока не приходила Евгения Степановна и отправляла всех спать, в том числе и учителей.

Только два человека не участвовали в этих мероприятиях Елена Михайловна и Мишка. Это, естественно, не могло оставаться незамеченным в таком небольшом коллективе. В один из вечеров, когда Мишка прощался на крыльце флигеля с Леной, к ним незаметно подошла директор и, будто не замечая Мишку, сказала:

- Я к вам, Елена Михайловна, на вечерию беседу, можно? - и, не дожидаясь ответа, директор прошла внутрь флигеля.

Елена Михайловна пошла за ней

Мишка прибежал в интернат взбудораженный, испуганный. Вызвал Кольку в коридор и рассказал, что произошло. Он ожидал, что его директор вызовет на беседу.

На другой день директор и Елена Михайловна уехали в район. Учителям директор сказала, что они поехали на семинар молодых учителей. Директор вернулась одна и сказала, что Елена Михайловна переведена на работу в другую школу по семейным обстоятельствам.

Ботанику стала преподавать Мария Павловна, учительница физики. Мишка от переживаний похудел и почернел. Он никак не мог, понять почему Лена уехала и даже не обьяснилась с ним. Он ждал от нее письма, но оно не приходило. Мишка до самой весны не терял надежды, что оно придет, но письма так и не было.

Они ранней весной шли из Горки в Брод. Мишка хотел посмотреть, чему Колька научил Рекса. Когда они отошли от деревни, Мишка сказал:

- Скорее бы сдать экзамены и уехать отсюда, куда глаза глядят.

- А куда они у тебя глядят? - спросил его Колька.

- Наверное, уеду в Ленинград к старшему брату Василию. Там поступлю учиться в ФЗУ, а потом до армии буду работать.

- А ты что будешь делать? - спросил он Кольку.

- Буду учиться. Только еще не знаю, где. Ты же знаешь, что я мечтаю о море и о музыке. В любом случае я буду учиться. Или в музыкальное училище попробую поступить или в школу.

- Если ты серьезно думаешь о море, - сказал Мишка, - брось все и займись с пятого класса математикой и вызубри ее. Без нее тебе мореходки не видать.

- Да ну ее, эту математику, - сказал Колька.

Они входили в горский ручей, поросший черемухой. Она зацветала, стоял такой дурманящий запах, что кружилась голова. Все было белым-бело от черемухового цвета.

- Смотри, Мишка, какая красота! Весна в разгаре, а ты про математику, - сказал Колька, - давай завтра в школу не пойдем, а пойдем в горский лес. Там, наверное, дрозды яиц наложили. Я с собой Рекса возьму и обрез, постреляем, отдохнем немного от этой учебы.

- А Катя Пашкина не скажет твоим родителям, что ты в школе не был?

- А мы ее встретим из школы и предупредим, чтобы молчала, как рыба.

- Ну тогда давай не пойдем, отдохнем денек от школы, - сказал Мишка, встал на руки и пошел по тропинке на руках ко Кшеве, корча Кольке смешные рожи.

Следующий день они втроем провели в лесу. Были довольны все, но больше всех Рекс. В школе их даже никто не спросил, почему их не было на занятиях. Видимо потому, что оставалась одна неделя до окончания школы, а потом начинались экзамены.

На экзамены в восьмом классе выносились: русский язык, литература, физика, химия и математика. Все боялись только одного: чтобы на экзамены не приехал кто-нибудь из РОНО. А так волноваться нечего - директор же не захочет портить показатели по успеваемости в школе. А вот если кто приедет на экзамены из района, тогда и действия директора могут быть непредсказуемы. Но тревоги ребят были напрасны. Из района никто не приехал. Весь ход экзаменов контролировала сама директор. Экзамены проходили ровно и спокойно. Ученики получали, в основном, такие же оценки, какие по этим предметам получали всегда. На экзамене по математике Владимир Петрович так усердно помогал ученикам, что директор через некоторое время усадила его рядом с собой за стол со словами:

- Присядьте, Владимир Петрович, не волнуйтесь, а то напишут все на «5», что тогда будем делать? Экзаменационные работы ведь в район отсылаются.

Экзамены прошли нормально. Все 25 человек были выпущены из школы и получили свидетельства о восьмилетнем образовании. У Кольки Зоревого в свидетельстве по математике красовалась желанная тройка. Он был счастлив. На «отлично» экзамены сдали: Терентьева Клава, Архипова Вера, Гуриянова Люда, Иванов Толя, Федотова Катя, Филатов Боря, Архипова Лиля, Осипова Валя.

Последний классный час в школе по традиции проводился перед самым выпускным вечером. Ha нем имели право присутствовать только ученики и классный руководитель. На этом последнем уроке Ольга Васильевна рассказывала каждому ученику, кем она его видит, когда он станет совсем взрослым.

Когда дошла очередь до Кольки Зоревого, она сказала:

- Встречаю я в городе Зоревого! А он военный! В форме! Красивый! Капитан или даже майор! Получает вот такие большие деньги! - Ольга Васильевна развела руками, показывая размер денег. Класс хохотал. - И ведет меня наш Зоренька в шикарный ресторан. Мы весь вечер празднуем нашу встречу и танцуем. Не под баян, а под оркестр!

Как заметил Колька, никому из учеников классный руководитель не пророчила будущего колхозника, хотя школа была сельская. Это было не случайно. Весь уклад жизни на селе тогда отучал человека от земли, не давал ему быть на ней хозяином. Ольга Васильевна знала, что уже все ученики класса получили в своих колхозах справки, разрешающие продолжить образование в городе. Принесла такую справку от Полякова и Полина.

В конце классного часа Лилька подарила Ольге Васильевне огромный букет полевых цветов, собранный учениками. Ольга Васильевна заплакала. Сквозь слезы она сказала:

- Такого хорошего и дружного класса у меня больше не будет. Спасибо вам, ребята!

Затем класс и заплаканная Ольга Васильевна с цветами пошли в зал, где их ждал школьный коллектив на торжество по случаю окончания школы. Не было на этом выпускном вечере ни одного из родителей, ни одного председателя колхоза, ни одного из представителей местных и районных властей, хотя школ в районе было не так уж и много.

После вручения свидетельств об окончании школы и поздравлений в интернатской столовой состоялся торжественный ужин с лимонадом и одной бутылкой шампанского на всех. После ужина до полуночи были танцы, a потом класс с Ольгой Васильевной гулял по берегу Луки-реки, встречая рассвет короткой белой ночи. Это был последний вечер и ночь, которые они проводили вместе. Утром, попрощавшись с некоторыми одноклассниками навсегда, Колька с Мишкой пошли домой по своему маршруту через ручьевскую гору. У деревни Горка Мишка сказал:

- Давай, Коля, прощаться. Я сразу уеду в Ленинград.

Ребята крепко пожали руки и пошли по жизни каждый своим путем.

Через неделю Коля с матерью поехали в Новгородское музыкальное училище, чтобы узнать условия приема. Училище находилось на территории Новгородского кремля. Кольку поразили толстые кремлевские стены из красного кирпича и великолепный памятник Тысячелетию Руси, сделанный из черного полированного мрамора, стоящий рядом с училищем. В училище уже шли вступительные экзамены, заседала приемная комиссия. Ho прослушать Колю они согласились. Он сыграл «Полет шмеля» и «Полонез» Огинского.

Все члены комиссии его похвалили и сказали:

- Давайте ваши документы.

Коля им подал справку из колхоза, свидетельство о рождении и свидетельство об окончании школы.

Посмотрев их, председатель комиссии спросил:

- А где свидетельство об окончании музыкальной школы?

- У нас нет музыкальной школы, я ее не кончал.

Члены комиссии переглянулись и председатель со вздохом сказал:

- С этого года в училище ликвидирован нулевой курс, на который мы принимаем ребят без музыкального образования, но таких одаренных, как вы. К сожалению, этот нулевой курс ликвидировали, - повторил председатель комиссии и зло бросил на стол ручку.

Было видно, что ему не нравилось, что его ликвидировали. Они попросили Колю выйти и подождать в коридоре. Он вышел к матери и стал рассказывать ей о комиссии, но их обоих позвали обратно.

- Мы можем принять вас только резервным студентом на клубное отделение, но без стипендии, сказал председатель комиссии, так как учебные группы этого отделения уже укомплектованы. Место в общежитии мы вам предоставим бесплатно. Ходите на занятия, изучайте сольфеджио, дальше жизнь покажет. Это все, что мы можем сделать для вас.

Колька, посоветовавшись с матерью, решил, что на несколько дней останется в училище посмотреть, что к чему, а уж потом примет окончательное решение.

Председатель комиссии сказал кому-то, чтобы вызвали из класса баяна Диму Макунина. Вошел крепкий высокий парень. Ему рассказали о Кольке и поручили отвести его в общежитие. Они вышли.

Колька представился, Дима протянул руку.

- Значит, хочешь учиться на клубном отделении?

- Да вот еще не знаю. Буду думать - учиться или не учиться.

Мать оставила сыну денег и поехала домой.

Дима по дороге рассказал о себе и об училище:

- Я учусь на третьем курсе по классу баяна. Сейчас вместо практики помогаю приемной комиссии. Живем мы в Юрьево, в бывшем монастыре. У нас не комнаты, а кельи с низкими потолками, маленькими окошечками, толстенные стены и очень холодные, по-моему, мы в них простудимся на всю жизнь. И представляешь, что мы, грешники, вынуждены делать в этой святой обители. Там же живут девчонки и парни. Вечером мы быстренько сколачиваем оркестр и устраиваем танцы.

Макунин рассказал об училище, о проблемах трудоустройства после окончания училища.

- В хороших оркестрах, как правило, мест нет. Создавать свой оркестр нужны большие деньги, которых тоже нет. Остается педагогическая деятельность или клубная работа, где-нибудь на периферии за мизерную плату.

Он сказал Коле, когда они пришли в общежитие:

- Я хочу тебе, Коля, только хорошего. Уезжай домой, иди учись в среднюю школу или приобретай хорошую мужскую специальность. А для души ты на баяне можешь и дома играть после работы. Я на третьем курсе и то думаю: «А не бросить ли мне это училище, пока не поздно?».

Колька прилег на кровать, показанную ему Димой и решил, что завтра поедет домой. Без стипендии ему не прожить. Да и перспектива, о которой рассказал ему Макунин, была не радужная.

Утром Дима помог ему забрать из приемной комиссии документы, они попрощались, и Колька поехал домой на первом поезде, который останавливался на станции Передольской. По пути домой он вспомнил, что сегодня 8 июля, в деревне празднуется праздник Тихвинской иконы Божьей матери. Значит, все люди сейчас на пятачке, ему не хотелось, чтобы они видели, как он возвращается домой после неудачного поступления в училище. И он пошел домой через ров, а оттуда прямо в свой огород к Рексу. Рекс ему обрадовался, облизал его лицо и жалобно скулил, виляя хвостом. Дома за столом сидели гости. Среди них была бабушка и приехавший из Луги двоюродный брат Шурик с женой. Ее звали все по имени-отчеству: Татьяна Васильевна. Она несколько лет назад преподавала русский язык и литературу в некрасовской школе, а, познакомившись с Шуриком, вышла за него замуж, и они уехали жить в Лугу, где построили свой дом.

Появление Коли вызвало у всех неподдельный интерес. Он рассказал, все, как есть.

Мать после его рассказа сказала:

- Ты правильно сделал, что вернулся. Где нам взять такие деньги?

На все воля Божья, крестясь сказала бабушка. А Шурик встал из-за стола, подошел к Коле, обнял его и сказал:

- У нас в Луге свой дом. Справка у тебя из колхоза есть. Будешь жить у нас. Таня устроит в школу. Родители привезут продуктов, будешь сам себе готовить и жить.

Он посмотрел на жену. Татьяна Васильевна сказала:

- Мальчик он серьезный, пусть живет, места хватит. У нас еще времянка с кухней стоит пустая.

Так неожиданно повернулась Колькина судьба.

После обеда Колька играл на баяне, а гости пели песни. Напевшись, они его отпустили.

Он сказал матери, что очень устал и пойдет спать на сеновал. На пятачок ему сегодня идти не хотелось. Придя на сеновал, он бросился на сено, широко раскинув руки. Хорошо пахло свежескошенным сеном. Где-то в огороде выводил свои трели соловей. В будке, чувствуя хозяина, возился и гремел цепью Рекс. Колька сразу заснул.

Он не слышал, как на сеновал пришла бабушка, перекрестила его и сказала тихонько:

- Отче наш небесный, сделай легким его путь.

Словарь местных терминов

Гверзда - перегоревший в огне гранитный камень, мелко раздробленный и используемый для натирания некрашеных полов.

Головня - отходы головок льна после вымолачивания из них льняного семени.

Дратва - льняные нитки, пропитанные водоотталкивающим веществом. Используются для починки валеных сапог из овечьей шерсти.

Задуба - сушеная ивовая кора. В молотом виде используетсяв кожевенном производстве как дубильное вещество.

Заулок - часть территории двора перед входом в дом, примыкающая к улице.

Каля - пареная в русской печи брюква.

Карзы - самодельное приспособление для растаскивания свалявшейся овечьей шерсти.

Моты - пучки соломы, связанные между собой льняными нитками, используемые для утепления.

Наведы – посещение соседями молодой матери и новорожденного.

Наряд - распределение работ.

Ошостик - площадка из кирпичей перед подом в русской печи.

Пар - участок земли, не засеваемый в течение года.

Плюшка - телогрейка из плюшевой ткани.

Под - часть русской печи, на которой горят дрова и где стоит посуда во время приготовления.

Притолока - поперечная часть дверной коробки.

Став - местный ручной ткацкий станок.

Супрятка - гуляние молодежи.

Тюра - хлебный квас с кусочками ржаного хлеба.

Ухват - металлическое приспособление на деревянной ручке, с помощью которого достают из русской печи чугунки.