Ключник Галактики. Книга 2: Призыватель

Глава 1

Первая книга тут: https://author.today/reader/503880/4748330

Картографы Вселенных представляют

продолжение саги о том, кто прокладывает пути сквозь космос.

Распутать интриги звездных империй,

найти подобных себе в иных мирах,

одолеть древнее и загадочное зло —

похоже, на это способен только он,

КЛЮЧНИК ГАЛАКТИКИ

Глава 1

Стратосфера Финакра встречала гостей, будто раскаленное горло огнедышащего дракона. Плотные слои воздуха вспухли огненными кольцами вокруг корпуса «Стремительного рассвета», и на несколько секунд обзор заслонил сплошной бурый дым. Снизу тянуло ароматом пыли, палёной травы и влажного камня — Финакр пах страной, в которой ещё не придумали нормальную буквенную письменность, но уже научились строить храмы.

Идеальный мир для ключника, так сказать. Вот почему мы сюда и явились.

— Тяга стабильна, — сообщила Сирина. У неё голос был таким ровным, будто мы садились на аэродром, а не среди людей бронзового века.

— Все тут стабильно уже пару сотен лет, — пробормотал Зур. — Но сейчас они увидят нас — и начнётся.

Он, как обычно, оказался прав.

Когда огонь под нами погас и «Рассвет» мягко сел на каменистое плато неподалёку от полиса, первая реакция финакрийцев была… выразительной. За те краткие минуты, что корабль открывал люки, а мы проверяли, не забыли ли чего, у подножия склона собралось человек двести, а может, и больше — и все они одновременно:

- закричали;

- рухнули на колени;

- попытались уползти подальше;

- вспомнили, что боги любят почитание, и вернулись обратно — но уже на карачках.

Зрелище было такое, что я, пожалуй, тоже бы упал (со смеху), если бы не держался за поручень.

— Смотри, — сказал я негромко, — теперь официально. Я вхожу в список людей, которым поклонились целыми деревнями.

— Гордишься? — спросила Сирина.

— Я… скорее в ужасе.

— Это нормально, — пожала она плечами. — Бывают народы, которые любят богов. Бывают — которые их едят, чтобы заполучить их силы. Эти вроде выглядят безобидными.

Трап опустился.

Мы ступили на камень, и толпа издала вздох, который был похож на звук ветра в огромной пещере. Кто-то завопил что-то вроде:

— Огненные Владыки! Вестники свода! Небесные идущие!

Зур тихо буркнул:

— Будут знать теперь, как в окно смотреть, когда садимся.

К нам пробились трое мужчин в ярких хитонах; их движения были быстрыми, опасливыми — будто они подошли к дикому копытному зверю, который может дать молока, а может и боднуть хорошенько. Они упали на колени, ударили лбами в камень так, что послышался глухой стук, и один из них выкрикнул:

— Архонт Дамирос повелел встретить вас и проводить во дворец! Он желает говорить с теми, кто пришёл на огненной колеснице!

— Ну вот, — сказал я, — а я переживал, что будут сложности с коммуникацией.

— Переводчик делает чудеса, — отозвалась Сирина. — Для них ты сейчас звучишь, как божество в их собственном языке.

— А выглядит он тоже как божество? — спросил Зур.

— Скорее как человек, которому неудобно от происходящего, — подтрунила Сирина.

Мы двинулись вслед за глашатаями. Толпа расступалась с такой скоростью, будто перед нами двигалась стена пламени. Люди опускали головы, целовали землю, кто-то хватал детей и прижимал к груди, надеясь, что боги благословят младшее поколение больше, чем старшее. Несколько жрецов в белых накидках шли бок о бок, не смея дышать.

Каждый наш шаг отдавался эхом по всей площади.

Я поймал себя на мысли, что, возможно, стоило бы выглядеть как-то попроще. Но поздно: в глазах финакрийцев мы уже были кем-то между архангелами и стихийными бедствиями.

Сирина вела себя как всегда — безэмоционально и уверенно, будто так она ходит каждый день. В последнее время она словно начала играть роль Вейры — человека, знающего, что мы делаем, — только не пыталась при этом казаться сверхмудрой. Зур, правда, чуть сутулился — гигантский четверорукий детина в броне среди античных пастухов смотрелся как живой тиранозавр среди козлят.

Один из жрецов приблизился — ровно настолько, чтобы не погибнуть от молнии, если мы вдруг её решим метнуть, — и выдохнул:

— О великие… не гневайтесь на нас… Мы лишь люди…

— Отлично сказано, — тихо сказал Зур. — Только не объясняй им, что мы тоже. Им будет обидно.

— Мы? — переспросил я, намекая на его лишние руки.

— Не придирайся, — поморщился он.

Интересно, подумал я, сколько недель уйдёт на то, чтобы местные перестали изумляться вторжению богов и начали задавать вопросы? Конечно, по-хорошему надо было бы прийти тайно, нарядившись в такие же хитоны, как носят здесь, и не отсвечивать. Чего-то такого требовали все инструкции, применяемые при исследовании новых миров. Впрочем, мы сюда прибыли не исследовать. Нам требовался ключник, а ключника легко убедить, когда он студент техникума в провинциальном городке.

Когда он правитель полиса, почитаемый как ясновидец и чуть ли не полубог — надо уж постараться и произвести впечатление. В конце концов, кто знает — этот кандидат может быть единственным на всю галактику. Зря, что ли, мы убили два месяца на поиски?

После Ментуриса был Кайрэн. Несколько недель «на базе», как выражался Зур, хотя базой это было трудно назвать — планета жила собственной жизнью, и мы в ней были не более чем мелкой струйкой в огромной реке. Я постоянно ловил ощущение, будто здесь всё движется по каким-то своим вековым правилам, и наше присутствие — временное смещение, которое само же выправится. Конкорд шумел, спорил сам с собой, но делал вид, что ничего не происходит. Чересчур много официальных улыбок, чересчур мало прямых ответов — подходящая смесь, чтобы сойти с ума.

Щупальце в систему Кайрэн попыталось прорваться всего один раз. Я помню тот день: сидел в какой-то переговорной, делал вид, что слушаю брифинг-лекцию о протоколах безопасности, когда браслет на руке вдруг обжёг холодом. Чужой холод, неестественный, будто тонкий ледяной клинок скользнул под кожу. Как будто кто-то невидимый схватил меня за запястье. У меня перед глазами даже вспыхнула белая точка, как от удара током.

Мы тогда ссорились с кем-то из научного отдела — они хотели повесить на узел ещё один слой ограничителей, я был против, потому что «оно само знает, как закрываться, и не надо его учить». Учёный, кажется, по имени Хурен, кипел как чайник, доказывая, что «само» — недостаточный научный термин. Оказалось, что я был прав: щупальце только приподняло «крышку», и узел тут же хлопнул ею обратно. Вся лаборатория замолчала на секунду — редко кто видел, чтобы древняя конструкция работала так… решительно. На экранах это выглядело красиво: всплеск энергии, два пика, потом — прямая линия. «Авария устранена». И несколько ошарашенных лиц вокруг, которые очень старались сделать вид, что так всё и должно быть.

У меня потом долбануло по нервам куда больше, чем по самой системе. Я тогда впервые почувствовал, насколько резким бывает этот внутренний отклик — как будто узел откликался не только на угрозу, но и на меня самого.

В Конкорде с тех пор царило напряжённое спокойствие. Газеты (ну, их местный нейро-цифро-облачный аналог) то и дело вспоминали Ксиону, но аккуратно, без имен. Они перебирали возможные версии происходящего так осторожно, словно боялись разбудить то, о чём сами пишут. В кулуарах ходили слухи, что один из членов Совета Логистики ушёл в отставку по состоянию здоровья. Все делали вид, что это случайность. Никто не верил. Слишком уж много совпадений происходило вокруг одной темы.

Вейра за это время так и не объявилась и не вышла на связь. Её отсутствие висело в воздухе плотной тенью — вроде и знаешь, что она где-то там, работает, расследует, но пустое место рядом всё равно давит. В какой-то момент я поймал себя на том, что проверяю личную почту чаще, чем дыхание. И каждый раз, видя пустой экран, ощущал не облегчение, а что-то похожее на укол.

Спецслужбы за нами вроде бы не бегали. Ни странных хвостов, ни запоздалых визитов, ни попыток мягкого «побеседовать». От этого было только тревожнее. Тишина — лучший способ следить.

— Они нас потеряли, — сказала однажды Сирина, когда мы сидели в кафешке на Кайрэне и смотрели, как по небу ползут транспортники. Она ковыряла ложкой странный десерт, который называли «метеоритным сахаром» (50% ингибиторов вкуса, 50% воды, 0 калорий), и выглядела подозрительно расслабленной.

— Думаешь? — спросил я.

— Конечно, нет, — ответила она. — Я думаю, что они хотят, чтобы мы так думали.

— У тебя талант успокаивать людей, — отметил я.

— Я не психотерапевт, — пожала она плечами. — Я аналитик. И то, что ничего не происходит, — само по себе событие.

И всё это время над всем происходящим как фоновый шум висела Марис. Она появлялась редко, но её присутствие ощущалось, как тихий запах духов на одежде, даже в отсутствие последней.

Я уже понял, что в этой части Галактики есть немало людей (и не только людей), которые смотрят на меня как на ходящий бонус-пак генетических улучшений и событий на квадратный метр. Где-то это раздражало, где-то — пугало, а где-то было странно лестно. Стоило объявиться где-нибудь в публичном месте, и через двадцать минут обязательно находилась компания, готовая… оценить меня с самых разных сторон. Порой их готовность проявлялась так настойчиво, что даже мне, герою галактики, одолевшему неведомую межзвездную хрень на кольцах Налкара, не удавалось противостоять.

Но в присутствии Марис все остальные сразу выцветали. Как будто кто-то выкручивал насыщенность мира до нуля. Она как-то ухитрялась совмещать в себе восторженного историка, слегка циничную городскую модницу, милую, чуть наивную подругу и невероятно искусную любовницу. Когда мы были вдвоём, казалось, что вся эта возня с Конкордом, узлами, щупальцами, Вейрой и её мистическими расследованиями — чуть ли не фон. В её голосе было что-то такое, что заставляло меня на время забывать про весь кошмар последнего года.

Когда она уходила — фон становился очень громким. Так громким, что порой хотелось заткнуть уши.

Я не знал, что именно между нами. Всё было слишком быстро, слишком ярко и слишком странно, чтобы дать определение. Любовь? Взаимовыгодное партнерство? Нейрохимия, сдобренная гиперборейскими маркерами? Я знал одно: когда она говорила «возвращайся» — у меня внутри что-то щёлкало, как кнопка «сохранить игру перед выходом из города». И этот щелчок почему-то успокаивал лучше любого лекарства.

И вот, спустя два месяца поисков при помощи исследовательских зондов, камер наблюдения, мелких офисных работников Службы Логистики, энциклопедий, баз данных и досок объявлений, мы, кажется, сделали то, что нам завещала Вейра — отыскали ключника. Точнее, место, где обитает подходящий кандидат. Финакр. Один из «примитивных» миров, где человеческая линия сохранилась почти без вмешательств. Заброшенный гиперборейский узел где-то в глубине материка. Никаких официальных контактов с Конкордом. Отличное место, чтобы извлечь для Конкорда нового ключника.

Отличное место, чтобы кто-нибудь нежданно напомнил нам, что нас тоже ищут.

Дорога в полис шла вниз, широким каменным серпантином. С высоты было видно всё: серо-зелёную долину, узкую ленту реки, которая вилась среди полей, и сам город — как ладонь, раскрытая навстречу небу. Белые стены, террасы, мачты с тканями, что трепетали на ветру. Если бы не толпа внизу, можно было подумать, что мы попали в иллюстрацию к школьному учебнику по истории: «Классический полис. Вид сверху».

— Красиво, — пробормотал я.

— Ловушка всегда красиво оформлена, — мрачно заметил Зур.

— Для разнообразия давай считать, что нас не собираются есть, — сказал я. — Пока.

Глашатаи шли впереди торопливой рысью, всё время оглядываясь, убеждаясь, что мы не передумали и не улетели обратно в небо. Толпа не расходилась — наоборот, по мере того как мы приближались к воротам, людей становилось больше. Кого-то явно позвали из окрестных домиков, кто-то бросил починяемую им конскую (хотя скорее драконскую — ездили тут на каких-то двуногих ящерицах) сбрую прямо на дороге и поспешил присоединиться.

С одной стороны, всё это выглядело… грандиозно. С другой — я чувствовал себя не то клоуном на ярмарке, не то особо ценным экземпляром в передвижном зоопарке. «Смотри, мам, вон там идёт бог! Да, тот, который выглядит так, будто не выспался».

Мы миновали первые ряды домиков — приземистые, из светлого камня, с плоскими крышами. В окна выглядывали лица. Дети прятались, стоило на них посмотреть, но всё равно продолжали наблюдать за нами через щёлки.

Мы подошли к воротам полиса. Башни по обе стороны были увенчаны статуями — каменные воины с копьями, глядящие в небо. Лицо у каждого было немного похожим на Дамироса — местного архонта. Так, по крайней мере, он выглядел на голоснимках, которые нам показал исследовательский зонд. В жизни я его, конечно, ещё не видел, но был уверен, что он именно такой: ладно скроенный, внешне уверенный, но если присмотреться, слегка напуганный своей инаковостью.

Над воротами висел барельеф: человек, принимающий дар от фигуры в сиянии. Дар выглядел как шар. Сильно хотелось спросить у Аэллы, не пропадали ли здесь случайно колобки-тайру.

— Смотри-ка, — шепнул я. — Похоже, мы здесь не первые «боги с небес».

— Дай космос, последние, — ответила Сирина. — Пусть лучше местные ребята сами развиваются.

Ворота медленно распахнулись. Глашатаи пастообразно растянулись в поклонах. Толпа затаила дыхание.

— Добро пожаловать, о небесные, — произнёс один из стражей, склонив голову так низко, что его шлем почти коснулся земли. — Архонт Дамирос ждёт вас во дворце.

Я глубоко вдохнул, чувствуя, как в лёгких смешиваются запахи пыли, пота, камня и чего-то ещё — смутно знакомого. Где-то под всем этим ощущался лёгкий, почти неуловимый холодок — как от гиперборейских узлов.

— Ну что, — сказал я, глядя на Серину и Зура, — пойдём знакомиться с местным полубогом.

— Надеюсь, он не расстроится, когда узнает, что на нашем фоне он и правда не так крут, — буркнул Зур.

Полис встретил нас запахом горячего камня и цветущих деревьев, чьи лепестки то и дело сыпались под ноги, словно кто-то решил украсить нашу процессиию заранее. Улицы были узкими, вымощенными неровными плитами, по краям которых сидели люди. Многие пытались выглядеть так, будто просто отдыхают, но стоило нам приблизиться — опускали головы, торопливо отводили взгляд, а некоторые и вовсе уползали поглубже в тень, словно надеялись, что тьма сделает их невидимыми.

— У них есть слово для «паника»? — спросил Зур шёпотом, когда особенно пугливый мужчина рухнул на колени так резко, будто его ударили по ногам.

— У всех есть слово для «паника», — ответила Сирина. — Просто у некоторых оно звучит как «боги идут».

Я бы посмеялся, если бы не чувствовал, как это всё вибрирует в воздухе: смесь благоговения, страха и ещё какого-то… напряжения? Будто весь город сжал кулаки и ждал, что мы вот-вот сотворим чудо. Или трагедию.

Мы двигались к центру — к большой площади, где дома росли плотнее и выше. Над ними возвышалась крепость: круглая, мощная, с четырьмя башнями, будто смотревшими на мир сразу во всех направлениях. На центральной — штандарт: золотой круг, перечёркнутый двумя диагональными линиями.

— Знак магистрата, — шепнула Аэлла в ухо. — Те, кто «пересекают путь солнца», имеют право управлять.

— Отлично, — пробормотал я. — То есть нас уже наверняка считают чем-то вроде суперверсии архонта.

— Тогда веди себя прилично, — ответила Сирина.

— Я стараюсь, — сказал я. — Просто не уверен, что у меня получается.

На площади стояли уже не просто жители — а те, кто явно ждал нас. Их было человек тридцать, одетые чуть лучше остальных, с накидками разных цветов. Они шумели, но стоило нам ступить на каменную платформу — звук оборвался.

Вперёд вышел мужчина среднего роста, мускулистый, с коротко стриженными волосами и татуировкой на лбу в виде двух расходящихся линий. Посох в руке, уверенный взгляд, лёгкая настороженность — и отсутствие привычного для других ужаса.

— Это Дамирос, — тихо шепнула Сирина. — Архонт.

Он поднял руку, и площадь стихла окончательно.

— Путники, — произнёс он громко. Голос у него был глубоким, будто отточенным множеством речей. — Те, кто пришёл из-за пределов неба. Добро пожаловать в дом наш. Город наш открывает вам врата.

Толпа за его спиной ударила посохами и копьями о камень — резонирующий, почти музыкальный звук.

Я наклонил голову — достаточно почтительно, чтобы это не выглядело оскорбительным, но не настолько, чтобы утратить достоинство «огненной колесницы».

— Мы благодарим за гостеприимство, архонт, — сказала Сирина с идеальным дипломатическим тоном. Я у неё учился, но до такого уровня — как до другой галактики.

— Вам будет устроен пир, — продолжил Дамирос. — Празднество в честь тех, кого обозначили знамения.

Толпа взорвалась криками. Искренними, радостными, чуть безумными.

— Прекрасно, — проворчал Зур, достаточно тихо, чтобы слышали только мы. — Нас ещё и кормить будут. Если подадут какую-нибудь глазированную саранчу, я за себя не отвечаю.

— Расслабься, — ответил я. — Просто скажешь тост про солнце и путь. Тут это, похоже, универсальный пропуск.

— С каких пор ты эксперт по античности? — фыркнул он.

— С тех пор, как в очередной раз меня приняли за божество, — сказал я. — Опыт накапливается.

Дамирос шагнул вперед и жестом предложил следовать за ним. Люди расступались, создавая коридор, словно это была не площадь, а огромная живая книга, переворачивающая страницы.

Мы шли к дворцу архонта, пока за спиной гудел полис, и я не мог отделаться от ощущения: этот мир хрупок, древен и удивительно доверчив. И что от того, как мы себя поведём дальше, зависит гораздо больше, чем просто удачный вечерний пир.

Глава 2

Комната, куда нас проводили, была почти пуста — если не считать колонн, уходящих в полумрак, и десятка лампад, расставленных так, будто их выставили для обряда. Между колоннами висел лёгкий дым от ароматических масел — он поднимался вверх тонкими струйками, как будто хотел соединиться с тенью под потолком. Каменный пол тёплый, стены — грубые, будто вырубленные в скале, но украшенные резьбой: сцены охоты, морские твари, фигуры с копьями и венками. Свет от огня ложился на них золотым, и всё вокруг казалось чуть большим, чем есть — как всегда бывает в местах, где власть и ритуал переплелись так тесно, что уже не различить, где одно, а где другое. От высоких сводов тянуло прохладой, и она смешивалась с жаром от лампад, создавая странное ощущение — будто помещение дышит вместе с нами.

Дамирос сидел на резном кресле, которое явно служило ему троном, хотя в нашем присутствии он делал вид, что это всего лишь удобный стул. За его спиной поднимались колонны, украшенные рельефами битв и процессий, — всё это создавалo ощущение древности, которой он словно дышал. Лёгкий дым благовоний поднимался из курильниц у стен, тонкими струями обвивая его фигуру, будто подчёркивая ритуальную значимость момента.

На архонте была белая туника, расшитая золотыми нитями, и тяжёлый нагрудник — скорее ритуальный, чем защитный. Металл поблёскивал в свете факелов, отражая вспышки огня так, что казалось: он сияет сам по себе, как доспех героя старых легенд. Настоящий античный царь, сильный, с упрямыми чертами лица и взглядом человека, привыкшего, что мир слушает его, даже когда он молчит. В его взгляде была сталь, но и любопытство — как будто он впервые видел тех, кто пришёл из-за пределов его мифологии.

Когда мы вошли, он поднялся — слегка, ровно настолько, чтобы выразить уважение, но не уступить ни сантиметра собственного величия. Даже его движение казалось частью обряда: плавное, но наполненное скрытым пламенем гордости.

— Путники с небес, — произнёс он низким голосом. — Те, кто ходит дорогами богов. Я приветствую вас в доме Финакра.

Гул в его голосе был таким уверенным, что стены будто отозвались лёгким дрожанием. Он говорил не только нам — он говорил залу, духам, прошлому. Я заметил, как при этих словах Сирина окинула меня взглядом: ну давай, объясняй теперь.

Пришлось объяснять. Горло неприятно пересохло — не от страха, а от необходимости подбирать слова, которые не разрушат их мир, но что-то донесут.

— Мы из… далекого союза полисов, — начал я, стараясь подбирать слова так, чтобы не сломать картину мира, но всё же донести суть. — Там, за пределами звёзд, есть такие же миры, как этот, со множество городов и государств. В них обитают люди и не только. Есть существа, подобные моему другу Зуру, например. Мы давно научились путешествовать по… э-э… небесной ткани.

Дамирос слегка наклонил голову. Он понимал. Или делал вид, что понимает — а это на его уровне почти одно и то же. Он словно примерял наши слова к своим пророчествам, проверяя, насколько они совпадают с тем, что он считал истиной. Я ловил взглядом его реакцию — малейшее изменение в лице, дрожание ресниц. Слова о «небесной ткани» будто вписались в его мифы идеально.

— Вы говорите о тропах между мирами, — сказал он. — О тех путях, что доступны лишь тем, кого коснулась воля богов.

Каждое слово он произносил так, будто вынимал его из древних песен, которые слышал в детстве.

— Суть такая, — подтвердил Зур. — Ходить по ним может всякий, но открывать эти пути могут лишь особенные люди.

— И мы ищем таких, — сказала Сирина мягко. — Тех, в чьей крови есть след древнего народа. Прародителей, создавших все человечество. Они проложили и сами пути, могли управлять ими. Сегодня тех их потомков, кто сохранил такое умение, мало.

Дамирос поднялся, опираясь ладонями о подлокотники трона. Пальцы его сжались, суставы побелели — я понял, что он борется с желанием задать тысячу вопросов сразу. И я видел, как внутри него борются два чувства — скепсис и что-то похожее на надежду. Как будто часть его хотела назвать нас шарлатанами, а другая — наконец услышать подтверждение собственных тайных догадок.

Он тяжело дышал, но сохранял достоинство — как человек, которому объясняют, что легенды его народа не совсем легенды.

— С юности, — сказал он, — я иногда вижу, как воздух дрожит. Как будто мир чуть смещается, как ткань под пальцами. Тогда я знаю, что произойдёт буря, или вижу, кто из моих воинов уцелеет в бою, а кто нет. Это не зрение. Не слух. Просто… знание.

Он говорил тихо, будто боялся, что стены услышат его признание и сочтут его слабым. Но в голосе звучала гордая уверенность, что этот дар — знак судьбы. Пламя лампад отразилось в его глазах, сделав их похожими на два янтарных осколка.

Сирина смотрела на него внимательно, оценивая каждую деталь. Она не перебивала — просто записывала всё: выражение лица, тембр, дыхание, жесты. Я видел, как её аналитический модуль работает почти физически. Она слегка склонила голову, как это делала, когда находила подтверждение гипотезе.

Мне оставалось только ответить честно:

— Вот поэтому мы и пришли. Нам нужно понять, откуда в тебе этот дар. И может ли он послужить всем народам, рожденным богами, а не только твоим подданным.

Дамирос выпрямился. Гордость вернулась на лицо, но уже не как маска — скорее как защитная броня. Он снова стал архонтом, а не человеком, делившимся тайной. Будто обул свои титулы обратно, как сандалии.

— Если вы ищете того, кого коснулись боги, — произнёс он ровно, — то увидели его.

В голосе не было сомнений — ни тени. Он словно объявлял приговор судьбе, уверенный в своей избранности так же, как уверен, что завтра взойдёт солнце. Даже, может, чуть больше.

Сирина шагнула вперёд первая. Дамирос даже не удивился — будто ждал, что следующий шаг будет за нашими «ритуалами». Он протянул руку спокойно, с лёгкой показной небрежностью человека, уверенного в результате. Рядом с ним пламя лампад чуть дрогнуло, отражаясь на его коже медными бликами. Тень от его руки легла на пол длинной, прямой линией — как меч, которым сейчас решат его судьбу.

— Нужно немного крови, — сказала Сирина. — Только чтобы увидеть, как она откликается на пространство. Она говорила без тени сомнений, будто делала это уже сотни раз.

Дамирос усмехнулся:

— На Финакре так делают жрецы Огня. Но ты, верно, колешь увереннее.

Он произнёс это почти шутливо, но в голосе слышалось напряжение, будто он заранее примерял на себя роль избранного. Он подал руку так, будто собирался дать ей благословение — а не кровь.

Сирина коротко качнула головой — то ли принимая это за комплимент, то ли просто пропуская мимо. Она достала тончайший анализатор — не то, что «ключ» имени тайру, который у меня вызвал нервенную дрожь, — и поднесла к руке архонта. Маленькая капля выступила на коже Дамироса, и он даже не моргнул. Капля вспыхнула в воздухе серебром, когда сканер её подцепил. Я уловил тонкий запах озона, едва заметный, как след магии в рассказах местных.

Мы ждали. В комнате стало так тихо, что было слышно, как масло в лампадах плюется. Наконец анализатор издал тихий, почти интимный звук — лёгкое трёхтональное «дин». Сирина нахмурилась, убрала устройство ближе к лицу, переключила пару режимов, ещё раз — «дин». Она задержала дыхание, сверяясь со строками данных, будто надеялась увидеть что-то упущенное.

Ни всплеска, ни яркости, только ровная, спокойная линия на дисплее. Даже устройства, казалось, разочарованно стихли.

Я понял по её лицу раньше, чем она произнесла:

— Он не синхронизируется.

Дамирос нахмурился резко, как от удара. Пальцы его непроизвольно сжались, отчего металл браслетов тихо скрипнул.

— Что это значит?

В его голосе появился надлом, который он поспешил спрятать под суровой интонацией.

Сирина была предельно честной:

— У тебя есть повышенная чувствительность. Ты чувствуешь искажения пространства… почти как зверь чует землетрясение заранее. Это наследие старой линии, и в этом истоки твоего дара. Но этого мало для синхронизации с узлом. Нужен другой маркер. Более глубокий. Увы, им ты не обладаешь, как, видимо, и никто в этом мире.

Она произнесла это спокойно, но с уважением, будто отдавая должное его врождённой силе. Но внутри Дамироса что-то рвануло. Настолько явно, что я почти услышал. Его плечи напряглись, ладони сжались, лавровая ветвь тихо шуршала от едва заметного движения головы. На мгновение он будто вырос — не в силу, а в гнев. Ага, подумал я. Он настолько верил в свою избранность, что теперь ему пришлось столкнуться с пустотой там, где, по его мнению, был смысл всей жизни. И это болезненно расходилось в его взгляде, как трещина по мрамору.

— То есть… я не тот? — спросил он глухо. Он не поднял голос — наоборот, опустил, словно боялся, что иначе дрогнет.

Я хотел подобрать мягкие слова, но не успел — Сирина опередила:

— Ты не тот, кого мы ищем. Но твой дар реален. Он просто имеет другое назначение.

Она смотрела честно, прямо, не уводя взгляд.

Он отвернулся. На мгновение показалось, что он ударит кулаком по колонне — из разочарования, ярости, унижения. Но он только провёл рукой по лицу, стирая эмоции, как воин стирает пот перед боем. Лицо стало вновь собранным, почти царственным. Линия губ стала жёстче, но он удержался.

— Понимаю, — сказал он после слишком долгой паузы. — Раз боги… — он чуть запнулся, — …раз вы говорите, что я не тот, кого искали, то пусть будет так. Но раз уж вы пришли в мой дом…

Он выдохнул медленно, будто принял решение, с которым не согласен, но который обязан озвучить, и закончил голосом тяжёлым, как бронза:

— …вы не откажетесь остаться на пир. Мой народ уже готовит праздник. Пусть хоть в этом я окажусь… достойным.

Последнее слово прозвучало так, будто он пытался убедить прежде всего себя. Он заставил себя улыбнуться, но улыбка трескалась по швам, как пересохшая глина. Плечи оставались напряжёнными, руки — слишком неподвижными.

— Не сомневайся, архонт. Твое достоинство неоспоримо, иначе мы бы не явились к тебе вовсе, — почтительно сказала Сирина, а затем наклонилась ко мне и проговорила на ухо: — Он в бешенстве. Держись настороже.

Я кивнул. Не нужно быть психологом, чтобы это заметить — от Дамироса так и веяло сдержанной яростью, как от хищника, которому закрыли путь к добыче. На его лице не было ни одного лишнего движения, и именно это было тревожным.

Но вслух он сказал лишь:

— Почтенные гости с небес, следуйте за мной.

Пир начинался ещё до того, как мы вошли в главный двор. Звуки лир, барабанов и каких-то духовых наполняли пространство, будто полис весь день собирал воздух в лёгкие и теперь выдыхал его нам навстречу. Пахло жареным мясом, дымом благовоний и тёплым хлебом, словно весь город решил одновременно вспомнить, что он жив. Факелы стояли по периметру, и огонь на них был не обычным — чуть синеватым, словно подмешанным минералами. Он светил ярче, чем должен, и отбрасывал танцующие тени, которые жили собственной жизнью. Иногда казалось, что они двигаются быстрее людей.

Дамирос шёл впереди, величественный, собранный, как человек, который решил: если божественность ускользнула у него из пальцев, то он сам сделает вид, что давно её отпустил. Но плечи всё ещё держались слишком высоко, а шаг — слишком пружинисто, словно он не отказался от надежды, а просто спрятал её поглубже, туда, где никто не увидит. В его позе была какая-то внутренняя дрожь — не страх, скорее болезненное ожидание.

Полис — или, по крайней мере, его центральная площадь — встречал нас уже в полном, кипящем ожидании. Жители, казалось, собрались все до последнего ребёнка. Женщины в длинных светлых хитонах и мужчины с обнажёнными торсами стояли вдоль дороги, водили хороводы, бросали в воздух горсти ароматных трав. Лепестки сыпались сверху так густо, что иногда казалось, будто мы идём по дну цветочного водопада. Кто-то, увидев меня, чуть не упал на колени, но соседи его рывком подняли — видимо, так считалось приличным.

— Они уверены, что ты — младший бог, — прошептала Сирина, изображая улыбку. — И чем меньше ты этому сопротивляешься, тем хуже будет потом.

— Спасибо, — ответил я. — Как обычно, поддерживаешь.

— А ты чего грустный-то? — поддела она. — Или тебе теплый прием на Илионе больше понравился?

Зур шёл молча, но я по его ухмылке понял: он наслаждается тем, как местные перешёптываются при виде «многорукого демона из небесной колесницы».

Нас вывели к длинному столу, на котором уже дымилось всё, что можно жарить, варить или сквашивать. Запахи смешивались в такой оркестр, что желудок у меня попытался издать собственный восторженный аккорд. Рыба, похожая на акулу с крыльями летучей мыши — крылья были уложены на отдельные тарелки как особые кушания. Огромные плоды, напоминавшие разноцветные дыни. Чаши с загустевшим медовым вином. Кувшины, из которых пахло так, будто кто-то смешал водку, мяту и грозовой воздух.

Когда мы заняли места, праздник взорвался. Музыка стала громче. Танцоры — быстрее. Публика — смелее. Кто-то ловко подбрасывал факелы, и огненные дуги прорезали воздух так красиво, что даже Зур тихо присвистнул.

Дамирос поднял кубок:

— Да будет этот вечер благословлён приходом тех, кто приходит не как завоеватели, но как друзья. Пейте, гости из дальних миров, пейте с нами!

Он пил жадно, с вызовом — словно пытался доказать вселенной, что способен выдержать что угодно, даже божественное вино.

Мне пришлось поднять кубок тоже. И сделать глоток. Напиток был горячим и прохладным одновременно, как будто его только что сварили на снегу. Напиток обжёг язык, но оставил после себя вкус луговых трав и что-то вроде лимона… хотя это могло быть и галлюцинацией — слишком странным было сочетание.

После первого глотка к нам тут же подскочила группа девушек — разного возрастна, но одинаково красивых по местным канонам: чуть смуглых, курчавых, с большими блестящими глазами. Они принялись поздравлять, благодарить, спрашивать, не хотим ли мы увидеть танец Арнеи или попробовать «вино судьбы», или возлечь на мягкие подушки, чтобы «глаза богов не утомлялись».

Одна из них — хрупкая, с глазами цвета ночной воды — склонилась ко мне ближе остальных.

— Разрешишь коснуться твоей руки? Чтобы удача не покидала нашего дома.

Она сказала это так, словно вопрос был чистой формой вежливости, но жест — уже решением.

И тут же — ещё двое.

— Мы можем показать тебе священные рощи…

— А я умею варить зелья радости…

— М-м-м, — протянул я, — тут бы один кубок вина пережить…

Но вино подливали. И подливали. И иногда казалось, что кубки растут на столе как грибы. У меня не было шанса проследить, откуда берутся новые кубки: они рождались у локтей сами, словно материализуясь. Сирина пыталась срубать поток фразами вроде: «Он сегодня не пьёт» и «Мы на службе», но её тоже быстро окутали вниманием — мужчины из стражи, женщины-жрицы, даже какие-то подростки, просящие показать «лазурный клинок». Лазурного клинка у нее не было.

Возможно, лазурный клинок имелся у Зура — меня он не посвящал в столь интимные подробности. Возможно, кто-то даже получил возможность к нему прикоснуться. В какой-то момент его со всех сторон увешали бойкие девчата (пара штук даже бесцеремонно забрались на колени) и принялись украшать обе пары его плеч какими-то тканями, которые, возможно, считались почётными. Он сопротивлялся, но не сильно — и этим действиям, и последующим. Я тоже. Где-то между делом я слышал краем уха, что праздники, посвященные богам, всегда сопровождаются ритуальным соединением тел. Что ж, кто я такой, чтобы нарушать древние традиции?

Нити бесед я потерял незадолго до того, как местные вакханки, постепенно расстающиеся с одеждами, заполнили все мое поле зрения. Затем пришел лёгкий шум в ушах, потом — искажение звука, будто музыка начала играть сквозь воду. Потом кто-то как будто бы потряс мир за края, и тот чуть дрогнул.

В последнюю секунду ясности у меня возникла единственная трезвая мысль:

«Я ж вроде не должен пьянеть… Усовершенствования… все дела… Интересно… какого хрена?..»

Затем свет погас.

Глава 3

Сознание вернулось рывком, как если бы кто-то подтянул меня наверх за нитку, привязанную к затылку. Первым был звук — низкий, непрерывный гул. Вторым — холод. Солёный ветер резал кожу, будто кто-то швырял в меня крошечные ледяные иглы. Я открыл глаза — и увидел серое небо, сплошное, тяжёлое, как свинцовая крышка.

Попробовал подняться — и понял, что руки не двигаются.

Цепи.

Толстые, грубые, кованые — такие не на браслеты, а на якоря ставят. Они впивались в кожу рядом с запястьями, тянули назад, и только тогда я сообразил, что сижу не на земле. Камень подо мной был узким, неровным, а отступи я на полшага — и упаду вниз, туда, где среди пены бились о рифы волны.

— Прекрасно, — простонал я. — Очередное утро в гостях у древнегреческих маньяков.

Справа что-то зашевелилось. Сирина. Лицо бледное, волосы в беспорядке, глаза полуприкрыты — но уже приходит в себя. Слева — низкий хрип Зура. Его цепи гремели громче всех, но он тоже был жив и пытался ощупать ситуацию.

Я поднял голову.

Толпы видно не было — но слышно было отлично. Голоса наверху, над нами, где-то на краю утёса. Гул множества людей, много голосов, много шагов. Они стояли там, над нашими головами, мы были как на ладони — ниже, привязанные к скале, в идеальном месте для какого-нибудь ритуала.

И затем — голос, который спутать было невозможно.

Дамирос.

— Люди Финакра! — разнёсся его крик. Он звучал увереннее, чем вчера, торжественнее и… жёстче. — Вы были свидетелями. Вы видели знамение. Те, кого мы приняли за посланников богов, оказались смертными!

Толпа наверху загудела, будто море вторило морю.

«Ну конечно», — подумал я. — «Какой праздник без квалифицированного жертвоприношения».

Дамирос продолжил:

— Вино богов не пьянит бессмертных. Но эти… — он сделал паузу, будто показывал пальцем на нас, хотя мы его не видели. — Эти пали! Их одолел сон смертных. Значит, они обманщики! Самозванцы!

Толпа разразилась одобрением. Кто-то выкрикнул что-то про очищение. Кто-то — про чудовище. Смесь слов срывалась вниз порывами ветра, как мусор, который бросают с крепостной стены.

У меня внутри всё похолодело сильнее ветра.

Сирина подняла голову:

— Ты слышал? Они хотят…

— Конечно, слышал, — ответил я. — Будем надеяться, что традиция приносить гостей в жертву у них хотя бы не очень болезненная.

Зур дернул цепи так, что они зазвенели, и прорычал:

— Я сожру их раньше, чем они нас.

Я уже хотел ответить что-то бодрящее, но наверху снова заговорил Дамирос — и тон его был смертельно серьёзным:

— Сегодня море получит своё. Сегодня Пожирателю Глубин будет принесена жертва. И мир Финакра не падёт от гнева богов за обман!

Толпа взревела, и этот рёв ударил вниз, как волна, от которой у меня по спине пробежали мурашки. Там, наверху, они были уверены, что делают благое дело. Они были уверены, что выполняют волю своих небес. И самое ужасное — я понял, что никакого пути обратно наверх у нас нет. Уступ под ногами едва шире моей стопы (интересно, как они вообще нас сюда запихнули?) Цепи выдернуть трудно. Сверху — толпа. Снизу — море, которое вот-вот представит нам того самого Пожирателя.

Я вздохнул:

— Ну и денёк намечается!

Ветер внезапно стих, будто кто-то накрыл мир стеклянным колпаком. Слышно было только дыхание моря под нами: тяжёлое, вязкое, какое-то неправильное, как будто океан втягивал воздух в себя.

Сирина подняла лицо, вслух шепнув:

— Это не ветер…

В этот момент я тоже понял, что это не ветер. Над морем — или под морем? — разносился гул, низкий, протяжный, словно кто-то под водой шевелил что-то огромное, слишком огромное, чтобы думать об этом спокойно. Камни под ногами едва заметно дрогнули. Я машинально сжал кулаки, забыв, что руки до сих пор в цепях.

Наверху раздался клич:

— Он идёт! Пожиратель! Он поднимается!

Толпа взревела от восторга и ужаса одновременно. Праздник у этих ребят, похоже, тот ещё.

Зур вскинул голову, втянул воздух, и его глаза расширились.

— Что-то… большое.

— Спасибо, кэп, — буркнул я. — Есть ещё наблюдения?

Вода взорвалась, будто изнутри что-то рвало океан наружу. Фонтаны брызг взлетели выше утёса, скрыли солнце на мгновение, и среди этой белой бури я увидел сначала тень.

А затем и ее обладателя.

Первой показалась пасть, огромная, как вход в пещеру. Узкие, длинные зубы, как копья, торчали в несколько рядов. Глаза — маленькие, но светящиеся, как два уголька под водой. Тело — покрытое тёмными чешуями, напоминающими каменные плиты. И всё это поднималось, как медленно выползающая на поверхность гора.

Сирина проговорила хрипло:

— Оно явно думает, что мы еда.

— Я тоже так думаю, — сообщил Зур. — И не хочу, чтобы наши мысли совпадали.

Сверху кто-то радостно выкрикнул:

— Принимает дар!

Отлично. Мы — дар. Местный аналог легендарного продуктового набора.

Чудовище потянулось к нам, вода стекала с его морды, и я почувствовал, что цепи на руках вибрируют — не от моей силы, а от того, как дрожала скала под нашими ногами.

Но вот что важно: металл цепей был примитивным.

Я дёрнул. Снова. И ещё. Камень подо мной заскрипел — цепь врезалась в запястье, но я навалился всем весом, всем телом, включил каждую мышцу, что могла работать. Руки загудели от боли — но звено не выдержало. Звон металла, выстреливший в воздух, прозвучал так громко, что даже зверь дёрнулся.

— Один, — процедил я. — Осталось два.

Сирина грохнула своими цепями о камень — и я услышал, как они лопнули, будто были из сухих веток. Зур избавился от своих вообще одним рывком, будто цепи были верёвками. Мы были свободны. И всё равно в ловушке.

Внизу — острые скалы. Наверх не взобраться, склон отвесный. Отступать некуда, а впереди — чудовище.

Пожиратель взревел так, будто сам состоял из одного рёва. Он приблизил пасть. Вглядываясь в ее тьму, я уже начал прикидывать, не прокатит ли здесь тот же номер, что с меридийским левиафаном, которого я прошел… скажем так, насквозь. Но додумать я не успел.

Пасть шарахнулась в сторону — не потому, что передумала. Просто Зур, орущий как раненый дракон, дернулся в сторону чудовища, будто собирался прыгнуть. Монстр от изумления шарахнулся назад. Да, и эту зверюгу можно напугать, если рычать достаточно громко.

Правда, если ты при этом достаточно мелкий, это проходит только раз. Но прежде, чем чудище вспомнило, кто тут еда, а кто едок, Зур повернулся к нам и рявкнул:

— Есть план!

У меня перехватило дыхание.

— У тебя ПЛАН, — повторил я, — серьёзно?!

— Да, — оскалился он. — Главное не мешайте и будьте начеку.

Сирина потрясённо моргнула:

— Что?!

— Потом объясню.

И он опять заорал — так, что воздух вибрировал. Чудовище рванулось к нему, рассекая воду, зубы блеснули…

И оказались в руках у Зура.

Нет, он их не вырвал, но ухватился крепко. Я застыл от изумления. Что там, даже чудовище на секунду не поняло, что происходит. А пока оно соображало, Зур развернулся, ухватился свободной рукой за остатки цепи, которой ещё минуту назад был прикован к скале, и заякорил ими чудовищную пастью так уверенно, будто репетировал это сто раз.

— ЦЕПЬ! — рявкнул он.

Я не думал — я бросил. Сирина тоже. Зур поймал наши цепи в воздухе, провернул их над головой, как два металлических лассо, и одной резкой дугой закинул прямо на ряд зубов. Цепи со скрежетом зацепились.

Пожиратель Глубин взревел так, что камни под ногами затряслись. Он дёрнулся назад — цепи натянулись: Зур уже успел закрепить их на скале, там же, где свои. Камень принял на себя рывок и выдержал — чудом.

— Держится! — выкрикнул я.

— Ненадолго! — отозвался Зур. — Это наш шанс! Вперед!

Чудище выгибалось, пытаясь разорвать путы, его пасть была зафиксирована — приоткрыта и бессильна сомкнуться. Пена и морская вода летели в стороны, каждая капля будто ударяла, как гравий.

Сирина освободила еще одну цепь, передала мне край, и мы, работая синхронно, как будто тренировались, перекинули её поверх головы зверя.

— Седлайте! — заревел Зур.

И он прыгнул первым — прямо на шею монстра.

— Пошли! — сказал я и бросился вслед за Зуром на спину зверя. Сирина — за мной.

Отчаянный акт идиотизма, но он сработал. Мы оседлали Пожирателя Глубин.

Зверь понял, что на нём сидят, секунду спустя. Тело под нами напряглось, выгнулось, будто мы сели верхом на живой вулкан. Чешуя под ладонями была грубой, скользкой от соли и чего-то вроде водорослей, а каждая мышца под ней перекатывалась, как тросы, пытающиеся вырваться из креплений.

— Держись! — закричал Зур, почти потеряв голос от предыдущего рыка.

Пожиратель Глубин рванулся вверх — настолько резко, что у меня на мгновение пропал воздух. Он выстрелил своим телом из воды, как гигантская копьеносная змея, и мы взлетели вместе с ним, едва не потеряв хватку. Морской ветер ударил в лицо ледяной стеной.

Потом — резко вниз.

Настолько резко, что я почувствовал, как у желудка возникают новые планы на мою жизнь.

— Он пытается сбросить нас! — перекрикивала ветер Сирина.

— Пусть попробует! — рявкнул Зур.

Он перехватил одну из цепей, закинул её зверю на шею поудобнее и дёрнул так, что обломки звеньев чуть не улетели мне в глаз. Зверь издал глухой, захлёбывающийся рев, и, разъярившись, бросился вперёд, будто решил поверить, что может плавать по суше. Волна поднялась — даже не волна, а целая стена воды, когда он пересёк мелководный край лагуны. Мы буквально промчались через неё верхом на морском чудовище.

Зверь вылетел на камни. Тело ударилось о плиту берега так, что брызги каменной крошки полетели в стороны. Он тут же попытался скрутиться вбок, сбросить нас, впечатать в скалы или хотя бы придавить хвостом.

— Не дай ему перевернуться! — заорал Зур.

Ага. Конечно. Просто. Как будто я каждое утро в техникуме тренировался удерживать равновесие на хищной гидре размером с фрегат.

Зверь снова качнулся, и я почувствовал, как мои пальцы срываются. Чешуя была слишком скользкой — и слишком живой. И тогда я машинально дёрнул цепь в руках. Просто чтобы удержаться. Чисто рефлекс. Глупый, нечаянный, бездумный. Но цепь легла зверю поперёк шеи. И на этот раз — затянулась.

— Илья! — выкрикнула Сирина.

Я даже не понял, что сделал.

Пожиратель Глубин уже не просто ярился — он захрипел. Плечи чудовища (если у них это можно так назвать) дёрнулись, тело изогнулось странно, как у рыбы, которую резко подняли на воздух.

Зверь рванулся еще раз…

…и замер. Огромное, покрытое чешуёй тело содрогнулось последние разы, затем обмякло, распластавшись на берегу, как спущенная парусина. Несколько мгновений слышались только ветер и бульканье воды между камнями.

Я отпустил цепь.

— Я… я его… — пробормотал я, чувствуя, как руки сами дрожат. — Я не хотел!

— Он мёртв, — сказала Сирина тихо. — Совсем мёртв.

— Мы… — Зур оглядел тушу, потом нас, потом снова тушу. — Мы верхом съездили на Пожирателе Глубин. Мы сумасшедшие!

Я бы рассмеялся, если бы мог вдохнуть.

Наверху раздался вопль. Потом ещё один. Потом тысяча сразу — визг восторга, страха, благоговения. Толпа на кромке утёса рухнула на колени, словно их всех одновременно подсекли.

— Они… — прошептала Сирина. — Они думают, что мы…

— Богоподобные, — закончил я мрачно. — Ну конечно. А чего ещё они могли ждать после вот ЭТОГО.

Финакрийцы били лбами в камни. Некоторые кричали о чуде. Некоторые — о мести, причем, судя по их виду, речь не шла о мести нам — скорее о свершившемся возмездии за множество унесенных жизней и переведенных продуктов, которыми они задабривали чудище прежде.

Зур поднялся во весь рост, запахнул плащ и объявил:

— Наверх. Надо проверить архонта!

И мы пошли обратно в полис.

Мы поднимались по тропе, которая змейкой врезалась в скалу. Камень под ногами был мокрым от морских брызг, и каждый шаг давался тяжелее, чем хотелось признавать. Адреналин спадал, и теперь тело вспоминало, что его только что швыряло по берегу на спине морской горы, у которой зубов больше, чем у всей финакрийской фауны вместе взятой.

Теперь точно никто не пытался нас остановить. Толпа расступалась перед нами, будто мы были не людьми, а горячим железом. Некоторые падали на колени. Другие протягивали руки, словно надеялись прикоснуться — и тут же одергивали, будто боялись обжечься. Детей держали поодаль, словно те могли взорваться от одного взгляда. Хоровые крики «истинные посланники!» смешивались с плачем и пением, и весь полис гудел, как потревоженный улей.

Сиринa посмотрела на меня: она была бледная, но держалась.

— Они реально думают, что мы их спасли, — сказала она почти шепотом.

— Ну… — я пожал плечами. — Мы и правда это сделали. Просто не по плану.

— План вообще исчез в тот момент, когда ты начал душить морское божество цепью, — заметила она.

Зур хмыкнул.

— Главное, что сработало. У них теперь праздник, у нас — синяки. Баланс вселенной соблюдён.

Когда мы выбрались на верхнюю площадку, где открывался вид на весь полис и море, шум толпы стал особенно густым. Дополнительные голоса сливались в низкий гул, будто сам воздух был соткан из шепотов и недоверия. Каменные ступени вибрировали под шагами людей — так много их собралось наверху, что казалось, площадка дышит.

На плоской террасе стояли старейшины, жрецы, стражи. Все выглядели потрясённо, и никто не решался заговорить первым. Несколько жрецов держали руки на груди, словно пытаясь ощутить биение собственных сердец — чтобы убедиться, что это не сон. При нашем приближении они опустили взгляды и сделали вид, что внезапно разглядывают собственные сандалии. Один из них даже повернулся к статуе богини морей и стал отчаянно поправлять на ней венок, словно это могло скрыть его страх. Стражи выглядели так, будто им одновременно хочется пасть ниц и броситься бежать

Мы прошли мимо, не останавливаясь, — нам нужно было одно: найти Дамироса. Толпа расступалась перед нами, как перед полыхающим факелом: медленно, почтительно и с явным намерением не дотронуться даже краем одежды. Но архонта нигде не было. Ни в толпе, ни у храма, ни возле утёса.

— Он бы не прятался среди них, — сказала Сирина. — Для этого он слишком… гордый.

Её голос был спокойным, но в нём звучал опыт человека, который видел десятки таких лидеров — и знал, как они ведут себя при падении масок.

— Он бы убежал, — поправил я. — Гордость — это красиво, но инстинкт самосохранения у него, кажется, развит ещё лучше.

Я представил, как этот человек, вчера уверенный в собственной божественной избранности, сегодня судорожно собирает вещи, не зная, куда бежать. Картина выглядела одновременно жалкой и логичной.

Зур уже уловил след: широкие, глубокие вмятины в песчаной дорожке вели в сторону холмов. Слишком ровные, чтобы человек — слишком резкие, чтобы пешком. Кто-то выехал верхом. Он провёл когтем по отпечатку, повёл носом, и я понял: для него это уже не загадка, а почти законченная карта.

Мы поднялись ещё выше — туда, где стоял «Стремительный рассвет», блестя металлическими панелями среди камней, как пришелец из завтрашнего дня среди каменного века. Солнечные блики играли на корпусе, будто напоминая: «Вот где настоящее». На миг я почувствовал облегчение — корабль был домом, даже если дом стоял посреди чужой эпохи.

И только когда вышли на ровную площадку, я заметил движение далеко впереди, почти на горизонте. Точка едва различимая, как песчинка на стекле, но она двигалась слишком быстро, чтобы быть иллюзией. Маленькая тёмная фигурка. Двуногий ящер, быстрый, как ветер. И всадник на нём — согнувшийся, прижавшийся к шее зверя, без оглядки мчащийся прочь от полиса. Солнце бликовало на его плаще, и было ясно: уезжает он не к соседнему селению, а вникуда — туда, где нет свидетелей его позора.

— Вот и наш архонт, — медленно сказал я. — Вроде как правитель, а бежит, будто вчера украл собственный трон.

Впрочем, если учесть, что толпа уже требовала его крови, я мог его понять.

Сирина прищурилась:

— Он понял, что народ теперь страшится нас больше, чем его. И решил, что лучше стать размытым силуэтом на горизонте, чем трупом на площади.

Она сказала это спокойно, но я видел, что её нервирует не бегство, а сама легкость перемены власти в подобных обществах.

Я выдохнул.

— Или просто увидел своё пророчество… и решил, что будущее пусть догоняет кого-то другого.

Если он действительно умел предвидеть — то бегство выглядело не трусостью, а инстинктом выживания.

Несколько секунд мы стояли молча, наблюдая, как точка удаляется и, наконец, исчезает среди каменистых холмов. Полис позади нас всё ещё гудел от восторга, но теперь этот шум казался очень далеким. Будто он относился к другой жизни. К тем, кто всё ещё верит в богов. Не к нам.

Я посмотрел на своих товарищей.

— Ну что… как всегда? Уходим, пока культ не успел написать наши фрески на стенах?

Зур хмыкнул.

— Я бы сказал: да, капитан. Если мы останемся, придётся ещё неделю объяснять, что мы не собираемся ни принимать жертв, ни поджигать небеса.

Сирина улыбнулась краем губ:

— Да, пожалуй, пора улетать с этой прекрасной, гостеприимной, восхитительно безумной планеты.

Мы двинулись к трапу «Рассвета», и только когда люк закрылся за нашими спинами, мне наконец стало спокойно. Не совсем — но хоть немного. Мягкий звон гермоуплотнений был лучшей музыкой этого утра.

Финакр остался позади. А впереди нас снова ждали тайны, расследования, поиски… и, если повезёт, меньше ритуальных жертвоприношений. Хорошее начало новой главы жизни.

Глава 4

После Финакра жизнь на «Рассвете» стала одновременно спокойнее и нервнее — странное сочетание, но именно так оно и ощущалось. Мы будто бы вернулись к рутине, но эта рутина теперь была похожа на отсроченное наказание: мы продолжали чинить узлы, открывать порталы и закрывать те, что грозили прорваться, как будто ничего не изменилось. Но всё изменилось.

Иногда мы выходили в очередную пустую систему, которая, по идее, должна была соединяться с чем-то полезным, а на деле оказывалась просто пылесборником с одним-двумя поясами астероидов. Иногда — наоборот: приходилось возиться с узлами, забитыми помехами, где параметры пространства вели себя как пьяный танцор, и каждый раз я чувствовал, как браслет на руке откликается живым, почти раздражённым импульсом. Будто он спрашивал: «Опять? Серьёзно?»

Параллельно мы искали нового ключника — сначала осторожно, затем настойчиво, потом буквально отчаянно. Мы снова перебрали архивы Конкорда, базы данных Институтов Памяти, региональные реестры, оцифрованные мифы примитивных миров. Сирина анализировала маркеры так, что сама ходила с пакетом льда на виске. Зур ругался на весь корабль, утверждая, что «гиперборейцы явно вымерли, чтобы не подвергать никого этому поиску». Аэлла сортировала сигнатуры крови так быстро, что даже я начал подозревать, что у неё появились новые оптимизации, о которых она предпочитает молчать.

Но за три месяца — ничего. Ни одного кандидата, хотя бы отдалённо напоминавшего связующего. Это было хуже, чем ошибка. Это было как смотреть на пустое место там, где абсолютно точно должна стоять дверь.

И чем дольше мы искали, тем яснее ощущалось над головами дыхание жареного петуха, заходящего на цель.

Осколки усиливали оборону своих границ. Конкорд делал вид, что всё под контролем. Щупальце ни разу больше не появлялось — и именно это беспокоило сильнее всего. А Вейра продолжала молчать, лишь изредка подавая короткие сигналы, которые ничего не объясняли.

К середине третьего месяца я окончательно понял: ждать больше нельзя. Новый ключник сам себя не найдёт. И галактика, судя по всему, тоже не собиралась подсказывать.

Именно тогда мы собрались в общей кают-компании — уставшие, злые, сбитые с толку.

— Ну что, — начал я, — пора двигаться дальше. Вейра оставила список миров, которые, по её словам, «многообещающие». Что там у нас?

Сирина вывела голограмму — список из трёх названий. Илион. Мир Семи Ветров. Калет.

И красная пометка напротив каждого: первобытные люди или индустриальные, потенциально сохранённые маркеры, генетическая архаика.

— На Илионе мы уже были, — сказала Сирина. — Хоть он и назван в твою честь, сомневаюсь, что тебе там понравилось.

— Меньше всего хочется туда возвращаться, — кивнул я. — Что дальше?

— Мир Семи Ветров, — продолжила она. — Племенные союзы, летающие острова, постоянные бури…

— Балдеж, — мечтательно проговорил я.

— И очень закрытое общество, — закончила Сирина. — Чтобы иметь с местными дело, нужно пройти ритуал «хождения по ножам». Я бы предпочла сначала уточнить, по каким именно.

— Звучит… травмоопасно, — сказал я. — Значит, остаётся…

— Калет, — произнёс Зур. — Промышленный мир, ранний индустриализм. У них тут грядёт большая война. Все штампуют железо и оружие. И, — он ткнул когтем в строчку, — есть каста металлодушных.

Я нахмурился.

— Ты прям так говоришь, будто это что-то особенное.

— Еще бы, — буркнул он. — Металлодушные — те, кто могут работать рядом с реакторами, что рвут пространство. У обычных людей от этого едет крыша. Они — держатся.

— Погоди, — переспросил я, — рвут пространство? Они что, умеют рыть червоточины?

— Вырыть червоточину любой дурак умеет, — фыркнул Зур. Я живо представил, как его в детстве, наверное, учили этому на уроках труда. — А вот как ее стабилизировать на всем протяжении того пути, который тебе нужен — это уже тысячи лет никто не может придумать. Столько энергии просто неоткуда взять. Поэтому после гипербореев такое никому не удавалось.

— Ясно, — хмыкнул я. — Но зачем тогда этим ребятам рвать пространство?

— Оттуда можно и получать энергию, — пояснил Зур. — Меньше, но все равно ужасно много для такого мирка, как Калет. Отсюда и безумие: неподготовленным людям буквально шарики и ролики сносит волновым излучением.

Сирина добавила:

— Если кто-то на Калете и может быть носителем нужного нам маркера — то именно они.

Я вздохнул. Не потому что был против — просто очередной прыжок в неизвестность начинал казаться не приключением, а повседневностью. Впрочем… после Финакра едва ли там будет сильно хуже.

— Ладно, — сказал я. — Значит, проверяем Калет. Но в этот раз осторожно. Без парадов, сходов с небес и всего такого.

Зур покосился на меня:

— Это ты так думаешь. А кто-то там внизу уже считает нас знаком беды. В таких мирах слухи — как чума. Разбежались по планете до того, как мы сюда прыгнули.

Я попытался улыбнуться, но вышло уныло.

— Тогда будем максимально тихими богами, — сказал я. — В идеале — невидимыми.

Сирина закрыла список и поднялась:

— Илья. Ты забыл одну мелочь. На Калете радиосвязь — это не фон. Это их нервная система. Прежде чем соваться на поверхность, нужно прослушать всё, что они там орут.

Зур показал зубы:

— А они орут всегда. И громко.

— Отлично, — сказал я. — Тогда… работаем.

Спустя несколько часов «Рассвет» висел в чёрной пустоте системы Калета, будто не хотел приближаться ближе. И я его понимал: мир под нами выглядел как угрюмый ком с завернувшимися краями — вся поверхность в металлических бликах, угольных облаках и рваных тенях дирижаблей, которые тянули за собой цепи, длиннее некоторых рек на Земле.

«Рассвет» чуть дрогнул — переходя на более низкую орбиту. Под нами мир Калета вспыхнул полосами заводских огней, шрамами железных дорог и огненными пятнами металлургических гигантов. Я почувствовал, как внутри просыпается привычное чувство — смесь тревоги, предвкушения и лёгкого отчаяния, как бывает, когда собираешься поставить на кон свою жизнь. Если задуматься, в этом казино я уже проявил феноменальное везение.

— Ну что, — пробормотал я. — Мир номер два. Давай, удиви меня.

И Калет — как будто слышал — ответил гулким раскатом какого-то промышленного грома, словно стальная планета ощутила наше присутствие и решила показать, кто здесь хозяин.

Сидеть на орбите Калета и слушать радио оказалось чем-то средним между наблюдением за чужой войной и случайным попаданием в механизированный дурдом. Радиоканалы перекрывали друг друга, голоса то уходили в шипение, то взрывались перегрузкой, где-то вдалеке раздавался грохот, похожий на артиллерию, но по данным Аэллы это были всего лишь «испытания турбин».

Я ловил одну передачу за другой, но смысл первых пяти минут был почти одинаковым:

— …генерал-директор Аргстон требует ускорить работы на южном блоке…

— …вторая рота литейного корпуса не успевает…

— …моторы заглохли! Повторяю — заглохли! Металлодушный нужен немедленно!..

— …на восточном бастионе снова пробой! Закрыть люки, закрыть всё!..

— …не отключим — бабахнет! Убирайтесь из сектора!..

Я снял гарнитуру и посмотрел на Сирину:

— Это сейчас был новостной выпуск или кто-то просто орёт в микрофон?

— На Калете это одно и то же, — сказала она. — Тут любые объявления звучат как крик помощи.

Зур стоял, опершись ладонями о пульт, и хмурился в манеру «вы все такие странные».

Он указал на один из каналов когтем:

— Слушай вот это. Это важно.

Мы переключились.

Голос был молодой, раздражённый, с металлическим звоном в фоне — то ли помещение такое, то ли человек сам рядом с чем-то грохочущим стоит.

— «…я говорил, говорил им, что резонатор пойдёт в разнос, если не изменить угол крепления! Да, я инженер второго круга, а не мастер! Но если металл дышит — значит, он дышит! Вы хотите, чтоб опять прорвало шов?! А потом скажете, что это мы виноваты, металлодушные!..»

— Так, — сказал я. — Это тот самый человек, который… ну… слышит энергию?

— Или чувствует поля, — добавила Сирина. — И умеет спорить с начальством. То есть — идеальный кандидат.

Зур кивнул, что у него означало целую речь:

— Этот — металлодушный. И судя по тому, что он орёт, — хороший. Они не кричат по пустякам.

Аэлла проецировала данные поверх записи. Мы увидели имя:

Керран Хальт. 24 года. Инженер второго круга. Южный форж-бастион Восточной Республики, сектор G-4.

— Он как раз там, где у них проблемы, — сказала Сирина. — Это может быть удачно. Или очень неудачно.

Я сдвинул брови:

— И как мы его заберем? Спустимся и скажем: «Доброго вечера, мы космодиспетчеры, нам нужен ваш самый талантливый парень»?

— На этот раз, — строго сказал Сирина, — мы хотя бы переоденемся. Они тут и так на взводе, можно угодить в неприятности. Возможно даже опять на костер.

— Костёр я уже проходил, — отметил я. — Пропускаю.

Сирина уже просматривала моду местного населения. На экране мигнули десятки изображений: длинные кожаные плащи с накладками, крупные металлические пуговицы, куртки, усыпанные клёпками. На Земле так одеваются металлисты. В принципе, здесь металлистов тоже много, только в другом, промышленном смысле.

— В целом, — сказала она, — мы легко впишемся. Кроме Зура. Рук у тебя, дружище, многовато.

— Угу, останусь на корабле, — буркнул он. — А жаль. Вам бы там пригодилась лишняя пара рук.

— Значит так, — подвёл я итог. — Мы спускаемся. Выглядим как местные. Ищем Керрана. Не вмешиваемся. Не вызываем подозрений. Не начинаем смут — хотя, судя по радио, здесь смута и так на подходе.

Сирина поправила ремешок на плече:

— А если нас раскусят?

— Тогда, — сказал я, — мы делаем вид, что тоже инженеры. Просто очень… очень странные.

Зур хмыкнул:

— Это будет правдой. Впервые за долгое время.

«Рассвет» мягко изменил курс, и Калет начал расти в иллюминаторе — стальной мир, дымный, горячий, полный грохота. Его звуки пробивали даже вакуум — или нам только казалось.

Мы выбрали место для посадки там, где никто не стал бы нас искать: в ложбине между двумя заброшенными форж-станциями (то есть, на наши деньги, заводскими комплексами), наполовину разваленными и заросшими чем-то похожим на ржавчину, но подозрительно растущим. Калет был таким — здесь даже растения выглядели как недоделанные механизмы. Между металлическими «лианами» слышалось тихое потрескивание, будто они были живыми. На ветру они стучали друг о друга, создавая звук, похожий на шелест железной бумаги.

«Рассвет» сел бесшумно, но я прекрасно понимал: если бы у нас был нормальный выхлоп, вся долина уже стояла бы на ушах. На фоне местных сооружений корабль выглядел как нечто невозможное — гладкий, чистый, слишком совершенный. Хорошо, что никто не видел. Даже датчики корабля показывали, что поблизости нет ни одного человеческого сигнала — одни только колебания индустриальных генераторов.

Мы переоделись. Я чувствовал себя актёром, которого переодевают к роли в спектакле, который он ещё даже не видел.

Сирина накинула длинный плащ цвета графита, с металлическими кольцами на вороте — по местной моде это считалось рабочей одеждой, годной как и для завода, так и для забегаловки. Чересчур приметные волосы она спрятала под шлем-маску с защитным стеклом. Если бы не её походка, я бы и сам не узнал. Даже её шаги стали чуть тяжелее — будто она подстраивалась под местный ритм.

Мне достался кожаный жилет, забитый заклёпками, штаны с множеством карманов и тяжёлые сапоги. На голове — маска с фильтрами и очки, чуть увеличивающие взгляд. Я посмотрелся в отражение обшивки — выглядел как сварщик, который видел слишком много и до сих пор не может развидеть. Маска пахла машинным маслом и чем-то ещё, что я решил не идентифицировать.

Зур, стоявший у трапа, оглядел нас и фыркнул:

— Ну красавцы. Хоть в исторический музей отправляй, в стазис-поле для сохранности.

— Завидуешь, — заметил я, — тебе-то ни один костюм не идет.

Он скрестил руки:

— Мне идёт только я сам.

Я вздохнул:

— Ладно. Ты остаёшься. Если что — Аэлла держит связь.

— Уже держу, — откликнулась ИИ из динамиков. — И, Илья… старайся не нарушать местные обычаи. Они подозрительные.

— Уточни, — попросил я. — Какие именно?

— Они все подозрительные.

На этом наставления закончились. Я почувствовал, как напряжение в груди слегка усилилось — будто мы входили не в город, а в чей-то территориальный инстинкт.

Мы вышли.

В лицо ударил металлический запах. Воздух Калета был густой, тяжёлый. В нём чувствовались гарь, машинное масло, озон и что-то ещё, будто сама планета работала на огромных паровых котлах и дышала испарениями. Я инстинктивно проверил фильтры маски — не хватало только вдохнуть что-нибудь токсичное.

Вдали, за горизонтом, грохотали гигантские литейни. Башни из чернёного металла поднимались в небо, пересекались мостами, отбрасывали на землю тени похожие на зубья пилы. На фоне этих громад людей почти не было видно — они мелькали как точки, как огоньки работавших сварок. Где-то ревел пресс, где-то хлопали клапаны, и всё вместе это складывалось в ритм — тяжёлый, уверенный, как удары гигантского сердца.

— Это… — начал я.

— …прекрасно, — закончила Сирина. — Удивительно, как разные цивилизации приходят к индустриализации. Но эта — самая агрессивная из тех, что я видела.

Она подняла голову. С неба низко и медленно прошёл дирижабль-броненосец, под брюхом которого висели четыре чадящих дизельных двигателя. На борту было нарисовано что-то вроде герба — шестерня, пронзённая молнией. Гул от него смёл воздух, словно гигант провёл рукой по струнам мира.

Сирина тихо свистнула:

— Милая маленькая игрушка.

— «Милая игрушка» весит больше нашего корабля, — заметил я.

— Потому и милая.

Мы двинулись к форж-бастиону, откуда, судя по записям, работал Керран. Я чувствовал тепло, исходящее от земли — под слоем ржавчины и пыли проходили трубы, перекачивавшие пар.

Чем ближе подходили, тем ярче становились огни. В воздухе витали искры — настоящие, от сварочных аппаратов, и химические, от реактивных печей. Рабочие бегали туда-сюда по мосткам, кричали друг другу в трубы связи, кто-то тащил тяжелые трубы, кто-то — ящики с инструментами. Одеты они были почти как мы — так что в толпе мы действительно не выделялись. Я поймал себя на мысли, что впервые за долгое время ощущаю себя… обычным.

Мы прошли мимо группы подростков. Один ткнул в нас пальцем:

— Эй, вы откуда? Не из третьего блока?

Я замялся на секунду, но Сирина не моргнула:

— Не, с северной линии.

— Ааа, — протянул парень. — Тогда ясно. Что у вас, такой же бардак, как был?

— Только хуже стал, — жизнерадостно пожаловалась Сирина. — Ничего, прорвемся.

— Ну удачи!

Мы прошли дальше.

— Спасибо за импровизацию, — шепнул я.

— Ты слишком медленно врёшь, — заметила она.

Через минуту мы оказались перед огромной дверью с табличкой:

ЮЖНЫЙ ФОРЖ-БАСТИОН

Сектор G-4

Посторонним вход воспрещён.

— Мы посторонние? — спросил я.

— Если спросить — да, — сказала Сирина. — Если войти — нет.

И она уверенно дернула рычаг.

Дверь со скрипом открылась, выпуская густой горячий пар. Внутри пахло раскалённым металлом и электричеством. Мы шагнули внутрь — и я сразу понял, что мы попали в сердце машины. Там всё дрожало, как будто само пространство вибрировало от напряжения.

Железо, кабели, ревущие турбины, светящиеся разломы энергии между катушками — всё это было вокруг. И среди всего этого, в поднятом облаке искр, кто-то орал:

— СКАЗАЛ ЖЕ! УГОЛ ДОЛЖЕН БЫТЬ ДРУГИМ! УГОЛ! ЭТО ЖЕ ПРОСТО УГОЛ!!!

Я посмотрел на Сирину.

Она кивнула:

— Нашли.

Это был Керран. И, в отличие от всех остальных, он уже смотрел прямо на нас. Его глаза были яркими, как раскалённый металл — и на секунду мне показалось, что он не удивлён, а… насторожен. Как будто уже знал, зачем мы пришли.

Глава 5

Керран подошёл сам.

Мы ещё стояли у раскалённого нутра огромной установки, когда из пара, из света, из грохота вдруг отделилась фигура — спокойная, уверенная, словно всё происходящее вокруг её не касалось. Он шёл к нам так, как идут люди, давно принявшие решение, и ни разу не моргнул, даже когда у котла рядом рядом рвануло давление и кто-то из рабочих выругался так, что любой земной грузчик покраснел бы.

Высокий. Худой. Чёрные волосы, торчащие в разные стороны, как провода, потревоженные током. Густые завитые усы — аккурат по здешней моде. Рубашка распахнута на груди, вся в металлической пыли. Глаза — цвета калёного железа, яркие, режущие, будто отводили от лица невидимое свечение.

Он остановился в шаге от нас.

И если все остальные в цеху смотрели на нас с опаской, с любопытством, с подозрением, то Керран смотрел иначе — будто уточнял соответствие образу, сверял нас с чем-то, что уже видел, сопоставлял детали.

Потом он тихо произнёс, как факт, как итог вычисления:

— Вы всё-таки пришли.

Сирина едва заметно напряглась. Я почувствовал, как у меня внутри что-то щёлкнуло — то ли предчувствие, то ли дежавю. Так не говорят люди, которые просто встретили незваных гостей. Так говорят те, кто ждёт, кто знает, что встреча неизбежна.

Но откуда?

Еще один ясновидец?

— Твоё имя Керран? — спросил я мягко, хотя имел полную уверенность в ответе.

Он кивнул — коротко, с той деловой точностью, что бывает у людей, живущих среди механизмов. Ни секунды театральной паузы, ни вздоха удивления.

— Тебе нельзя оставаться здесь, — произнёс он спокойно, словно обсуждал вовсе не свою судьбу, а настройку двигателя. — И мне нельзя. Здесь не место посторонним.

— Знаю, — заметил я, — читал табличку.

— Едва ли ты знаешь, что бывает, если долго не слушаться табличек, — жестко сказал Керран.

Он на миг отвёл взгляд — в сторону, где в тумане потрескивали линии энергопередачи. Будто оценивал, достаточно ли мы далеко от тех, кто мог услышать. Затем он протянул руку и одним движением — уверенным, словно резал металл — начертал на стальной панели рядом с нами ряд символов. Адрес. Координаты. Цифры и буквы, собранные в короткую, строгую строку.

— Там меня найдёте. Через три часа. — Он выдержал взгляд — мой, потом Сирины, — и добавил: — Не приходите раньше. Вас заметят.

И только после этих слов он чуть смягчился. В уголке его рта мелькнула странная полуулыбка — будто он хотел сказать больше, но передумал. Потом он развернулся, шагнул обратно в грохочущие заводские глубины и буквально растворился в паре, в искрах и ревущем металле. Через несколько секунд я уже не мог понять, куда он делся. Словно его здесь и не было.

Сирина первой нарушила тишину:

— Он… знал.

— Да, — ответил я. — И, кажется, не только о том, что мы придём.

Она медленно кивнула. В её глазах промелькнул интерес, почти профессиональное восхищение: встретить объект исследования, который сам идёт навстречу, ещё и со знанием — такое бывает редко.

Когда мы уже уходили, над заводом завыла сирена окончания смены. В тумане, среди железных башен, зелёный свет фонарей отразился на влажном металле. Рабочие толпами выходили наружу, перешёптывались, кто-то жаловался на начальство, кто-то смеялся.

Никто не замечал нас. Никто не замечал, что один молодой инженер взял и исчез.

Мы вышли на открытый воздух — он был пахучим, тяжёлым, пропитанным угольной пылью и маслом.

— Как будто он видел… — начала Сирина.

— Видения? — подсказал я.

Она пожала плечами.

— Или прогнозировал. Или у него синестезия пространственных паттернов. Или что-то ещё. Но… я согласна с тобой.

Я остановился и оглянулся на промышленный район, где клубилось тепло.

— Он нас ждал.

Сирина тихо сказала:

— Значит… это будет не простой разговор.

Квартира Керрана оказалась не такой, какую я ожидал от «гения военных разработок». Я бы подумал про лабораторию в недрах завода, про подвал с низкими потолками и капающими трубами, но нет — обычный дом инженеров, обычный подъезд с бетонными ступенями, на которых пахло углём и дешёвыми (наверное; кто знает, что у них тут с ценами?) сигаретами, обычная дверь с номером, выбитым криво, будто по ней били молотком.

Дверь открылась почти сразу, как только мы поднялись на нужный этаж. Без «кто там?», без цепочки.

Он просто открыл.

— Входите, — сказал он.

Мы с Сириной переглянулись, и я сделал шаг вперёд.

Внутреннее убранство нельзя было назвать уютным, скорее аккуратным. Комната была разделена пополам невидимой линией. Ближе к окну — что-то вроде жилой зоны: узкая кровать, сложенное одеяло, стул, маленький столик, на котором стояли кружка и пара книг в толстых кожаных переплётах. В углу — металлический шкаф, плотно закрытый. Ближе к двери — царство инженера: чертёжные доски, столы, заваленные листами, линейки, штангенциркули, шестерёнки, какие-то блоки с катушками, стеклянные банки с болтами и метками. Пахло металлической стружкой и чем-то горьким, похожим на пережжённый кофе.

Керран отступил вглубь, давая нам место. На этот раз на нём была чистая рубашка и тёмный жилет, застёгнутый на все пуговицы. Волосы приглажены, но упрямые пряди всё равно торчали, как антенны. Испуга — ноль. Он смотрел спокойно, как человек, который заполняет наконец пробел между снами и явью.

Оказалось, так и есть.

— Садитесь, — кивнул он на два стула у стола. — Вы, — он посмотрел на меня, — здесь. А ты, — кивок Сиринe, — чуть ближе к окну. Там меньше слышно, если кто-то начнёт подслушивать через стену.

Очень обнадёживающее вступление.

Мы устроились. Стул подо мной тихо скрипнул, отдавая через ноги холодом металла. Керран остался стоять, опершись рукой о край стола.

— Мне часто снятся сны, — сказал он без разогрева, будто продолжал разговор, который уже начался где-то внутри него. — Я знаю, как это звучит. Обычно, когда так начинают, дальше идут истории про богов, голоса, пророчества. У нас тут это не в моде.

— У нас тоже, — пробормотал я.

Он кивнул, будто удовлетворённый ремаркой.

— У меня… по-другому. — Он провёл пальцами по виску, как бы отбрасывая невидимый волос. — Я вижу не людей и не слова. Я вижу… ткани. Как будто смотрю на мир снаружи, на слой пространства. Волны, смещения, спирали. Иногда — точки, которые вспыхивают и тянутся друг к другу. И ещё — силуэты, очень схематичные. Как если бы кто-то пытался нарисовать людей на чертеже.

Сирина немного подалась вперёд:

— Давно с тобой такое?

— Сны начались в двенадцать. Сначала редко. Потом чаще. Когда война стала неизбежной — почти каждую неделю.

— И что ты в них видел? — спросил я.

Он посмотрел на меня внимательно:

— Вас, например.

Мне стало слегка зябко, даже несмотря на жар, который шёл от отопительных труб.

— Нас? Прям вот нас? — уточнил я. — Или абстрактных двоих из соседнего цеха?

— Тебя — точно, — сказал он уверенно. — Лицо. Фигура. Рука с браслетом, — он кивнул на моё запястье. — У неё, — лёгкий кивок в сторону Сирины, — лицо было менее чётким, но я знал, что вы будете вдвоём. И знал, что придёте не отсюда. А ещё… знал, что потом мне придётся выбирать.

Сирина задумчиво повела плечом, будто пыталась стряхнуть с себя назойливую мысль.

— Выбирать между чем и чем?

— Между небом и землёй, — просто сказал он. — Между тем, что я обязан сделать, и тем, что могу.

Он оттолкнулся от стола и прошёлся по комнате — короткий круг, словно по траектории, которую уже протоптал тысячу раз.

— В других снах я видел Восточную Республику, — продолжил он. — Наши города. Дым, свет, заводы. Видел, как они глядят вверх и ждут, когда на горизонте покажутся чёрные корпуса Империи. Видел, как ползут их крепости… — он сделал движение рукой, словно изображая тяжелый шаг. — А потом видел, как они останавливаются. Не потому, что мы их разбили оружием, к которому они готовы, а потому, что их поле… рвётся. Лопается. Как тонкая ткань.

Он резко развернулся к столу, провёл ладонью по разложенным листам. Несколько из них подались, открывая вид на нижний слой чертежей.

— И тогда я начал рисовать.

Он вытянул один лист и повернул его к нам.

Чертёж был плотным, как полотно. Крупный шагающий корпус, похожий на помесь крепости и насекомого; на боках — круги катушек, внизу — шарниры ног, а по периметру — пометки, формулы, углы. В центре — схема поля, разорванного на три сектора.

— Дистанционный разрыватель, — сказал он спокойно. — Машина, которая использует пространственный резонанс, чтобы ломать стабилизирующие поля противника. Если правильно рассчитать частоты и угол, — он ткнул пальцем в обозначения, — броня превращается из щита в ловушку. Их крепости станут собственными могилами.

Я долго смотрел на линии, на цифры, на кружки катушек. В груди неприятно шевельнулось что-то знакомое — как в тот момент, когда я чувствую узел, ещё даже не видя его. Та же странная вертикальная холодная линия внутри сознания, намёк на структуру.

— Ты это не просто придумал, — сказал я. — Ты это… чувствовал?

— Я запоминал, — поправил он. — То, что видел в снах. — А потом переводил это на язык железа.

Он чуть улыбнулся — не гордо, а устало.

Сирина медленно кивнула. Я видел, как в её голове уже щёлкают механизмы анализа, оценки, сравнения. Я ещё раз посмотрел на чертёж. Он был… правильным. На том уровне, на котором я мог судить, не будучи инженером. Слишком правильным, чтобы быть чистой фантазией. И где-то очень глубоко, на уровне того самого браслета и фиолетовых линий под кожей, всё это отозвалось знакомым холодком.

Да. Этот парень был из тех. Из тех, кто чувствует пространство, даже когда сам этого до конца не понимает. Из тех, кого гипербореи, будь они живы, наверняка забрали бы к себе, не спрашивая ни паспорта, ни разрешения.

Я поймал его взгляд — яркий, напряжённый, будто он всё это время ждал именно моего вердикта, а не каких-то абстрактных «небесных гостей».

— Ну что? — спросил он. — Подхожу?

— Сейчас узнаем, — сказал я.

Сирина достала свой анализатор бесшумно — как будто это не высокотехнологичный прибор, а обычный зонтик, который она носит на всякий случай. Маленькое движение кистью — и в руке уже оказалась плоская пластина, тонкая, будто сделана из слоёного стекла, с тремя световыми полосами и выдвижным сенсором. На фоне мира, где максимум электроники — паровые реле и индукционные контакторы, штука выглядела как осколок будущего. Её поверхность слегка дрожала от внутреннего поля, едва заметно освещая комнату бледным белым светом.

Керран даже не моргнул. Он стоял спокойно, как будто подобные устройства ему показывали всю жизнь, и я в который раз подумал, что парень либо невероятно хладнокровен, либо действительно привык ко всему, что ему «снилось».

— Понимаю, — сказал он. — Нужно убедиться.

И протянул руку ладонью вверх — уверенно, без позы, без пафоса. Он делал это так непринуждённо, будто знал порядок действий заранее и просто выполнял ритуал, который повторял в голове сотню раз.

Сирина коснулась кончиком сенсора кожи под его большим пальцем — лёгкое жужжание, вспышка белого света, едва уловимый запах озона. Капля его крови упала на пластину, и вокруг сенсора воздух тонко дрогнул, как бывает над раскалённым металлом — видно было, как активировались микрополя.

— Готово, — сказала она.

Полосы на пластине зажглись зелёным — все три — и начали быстро переливаться, будто анализатор чем-то очень доволен. Через секунду сменились на мягкое фиолетовое свечение, которое я видел уже не раз: реакция на гиперборейские маркеры. Но в этот раз свет был насыщеннее, глубже, будто внутри пластины плавала живая туманность.

Но не такую.

Внутри пластины вспыхнула структура — не просто отметки, а целая схема, похожая на ветвящееся древо. Тонкие линии расходились в разные стороны, как молнии, и сливались в центральный узел. Эти линии образовывали такие сложные узоры, что у меня слегка зарябило в глазах — будто смотришь на симметрию, которую мозг старается понять, но не успевает.

Сирина выдохнула — негромко, но так, что я сразу понял: это редкость. Очень редкость. На лице у неё впервые за долгое время промелькнуло нечто вроде чистого восхищения — смесь профессионального восторга и искреннего удивления.

— Ты видела когда-нибудь такую конфигурацию? — спросил я.

Я специально говорил тише, чтобы не ломать хрупкость момента. И чтобы скрыть лёгкий укол зависти. Конечно, я мало что в этом понимал, но похоже было, что парень не менее одаренный, чем я. Кажется, моя уникальность под угрозой! Впрочем, ждал ли я иного от своей миссии?

Она покачала головой:

— Только в теории. И только в архивных моделях.

Подняла глаза на Керрана.

— У тебя маркеры четвёртого, пятого и… — она щёлкнула проекцию для увеличения, свет обозначил три фрагмента его генетической карты, — и восьмого уровня выраженности. Восьмого. Это…

Она замялась, будто подбирая слово.

— Это очень редкий случай. Мы искали такого, как ты, много месяцев, и то лишь потому, что знали, где смотреть.

Керран слушал спокойно. Даже слишком спокойно. Он чуть наклонил голову, как будто подтверждая услышанное для себя, но ни страха, ни гордости в нём не было — лишь тихая уверенность человека, который наконец увидел подтверждение внутренней, давно знакомой правды.

— Значит, я всё-таки не сошёл с ума, — произнёс он. — Видения были настоящими.

Я посмотрел на него — и почувствовал тот самый холодок под кожей, тот легчайший импульс от браслета, что бывает, когда что-то «сходится». Кто-то бы сказал, что это генетический отклик. Я бы сказал — это чувство, что Вселенная подтвердила твой выбор. Как будто невидимый механизм щёлкнул в нужный паз и от этого стало чуть страшно и немного… правильно.

— Керран, — сказал я, — выбор у тебя небольшой. Ты ведь полетишь с нами, верно? Ты нужен всей Галактике.

Он не удивился. Не отшатнулся. Не попытался поднять цену. Он… улыбнулся в ответ. Широко, по-мальчишески, так, что стало ясно: он ждал именно этих слов. На секунду он даже будто стал моложе — напряжение исчезло, и появилось ощущение, что сейчас он примется бегать по комнате от радости.

— Я знал, — сказал он тихо. — Что вы это скажете.

Он повернулся к окну, где за стеклом светились рекламные лампы и дым заводов. Ночное небо было прорезано трассами прожекторов, а отражения огней танцевали на металлических крышах.

— Думал, что когда придёт этот день, меня накроет паника. Но нет. Всё как во сне. Просто… часть пути.

Секунду он молчал, глядя вниз на улицу. Город гудел низким электрическим басом. В окне отражались его глаза — и я понял, что он не преувеличивал: он уже видел этот момент когда-то.

— Но есть проблема, — добавил он. — Сейчас уже поздно.

Он отступил от окна и кивнул на настенные часы: массивная стрелочная конструкция с красным сектором внизу. В доме тихо щёлкнуло — похоже, автоматика подавала сигнал к вечернему запрету.

— Только что начался комендантский час. Военные патрули повсюду. Кое-где им даже можно стрелять без предупреждения. Считается, что любой, кто не дома, — диверсант. Это стало правилом с тех пор, как Империя начала ночные налёты.

Я сглотнул. В груди неприятно сжалось — не от страха, скорее от понимания, насколько близок этот мир к взрыву.

— Прекрасная атмосфера для вечерней прогулки.

Сирина бросила на меня взгляд: «позже обсудим, шутник». Но в этом взгляде было и напряжение, и оценка рисков.

Керран продолжил ровно:

— Утром — пожалуйста. Я соберу вещи и выведу вас на всякий случай через технический тоннель. Там патрули не ходят. А заночевать можете у меня. В любом случае — не выходите наружу.

Я смерил его взглядом. В этой уверенности чудилась опасность, хоть предложение и выглядело вполне разумным. Будто всё спланировано заранее кем-то, кроме нас. Вероятно, решил я, это потому, что все уже спланировано Вселенной, и кое-кто из присутствующих в этом неоднократно убеждался.

— Ладно, — сказал я. — Остаёмся. До утра.

— Отлично, — сказал Керран и улыбнулся так, будто одно из его видений только что получило точное подтверждение.

Глава 6

Проснулся я не от солнца — его тут почти никогда не было видно — и не от будильника, который Керран заботливо не стал заводить. Проснулся я от тишины. Такой, в которой слышно, как кровь бьётся в висках.

Я открыл глаза, какое-то время считал трещины на потолке — узор, похожий на карту фронтовой линии, — и только потом понял, что именно меня насторожило: ничего не звучало. Ни городского гула, ни поездов, ни далеких заводских сирен, которые обычно по ночам поют, как китовые стаи. Даже ветер, казалось, замер.

Я сел. Комната была такая же, как вечером: тусклый свет от единственной лампы, металлические балки на стенах, запах машинного масла, которым пропитано всё на Калете, даже хлеб.

Что-то тут не то.

На соседнем диване лежала Сирина, полусвернувшись, как кошка, с рукой под головой. Дышала ровно. Выглядела так, будто её разбудить было бы преступлением против человечества.

Я уже собирался тихо подняться, когда понял: тишина кончилась.

Звук коротких, тяжёлых шагов. Много. Шаги с одинаковым ритмом, отмеренным как метроном. Военные. Причём не патруль. Патруль так не ходит.

Я подошёл к окну. Аккуратно, чтобы не зацепить штору.

И тут же отпрянул.

Под окнами стояли две бронемашины, похожие на помесь паровоза и игрушечного самосвала. Их фары были выключены, но двигатели — работали, судя по дымку из труб.

Сирина открыла глаза. Зрачки сузились сразу, как у хищницы.

— Уже утро? — прошептала она.

— Утро, — ответил я. — И нам оно не понравится.

Она вскочила быстрее, чем я успел договорить. За секунду оценив обстановку, подхватила куртку, но не надела — спрятала за спину. Готовность к бою — в каждом движении.

Я сделал шаг к двери — и в этот момент кто-то вставил в замок ключ.

Я успел только подумать: ну всё, приехали, как дверь со щелчком открылась, и в комнату ввалился отряд военной полиции. Шесть человек. В броне цвета мокрого железа, в масках с узкими прорезями. Винтовки направлены на нас сразу, без колебаний.

— Ни с места! — рявкнул старший. — Руки вверх!

Сирина и я подчинились, обменявшись коротким взглядом. В ее глазах читалось одно: «Всё как обычно, без сложностей никак».

И тогда из-за плеча одного из солдат, в проёме показался он. Керран. Без брони, без формы, как вчера — в простой рабочей одежде, с закатанными рукавами и забрызганными маслом манжетами. Но лицо… Лицо было другим. Вчера в его взгляде был жар металла, любопытство, азарт изобретателя. Сегодня — хищная, неприятная ухмылка, чуть перекошенная нервным напряжением. Он встретился со мной взглядом — и ухмылка стала ещё шире.

— Доброе утро, — сказал он.

— Вы арестованы по статье о шпионаже в пользу враждебной державы, — отчеканил командир отряда, даже не повернув головы в сторону Керрана.

— Вот так спозаранку? — уточнил я. — Хороший же у вас распорядок дня…

— Молчать!

Солдат шагнул ближе, прижимая приклад к плечу. Сирина напряглась, её пальцы едва заметно шевельнулись — она уже считала расстояния, углы, время реакции. Но пока никто не стрелял.

Керран остановился рядом с дверью, скрестив руки на груди. Его глаза блестели — но это был не блеск вдохновения, который я видел вчера. Совсем не тот.

— Хочешь спросить, почему? — произнёс он тихо. Почти спокойно. Даже дружелюбно. — Почему я привёл их?

Я вздохнул. Ну да, давай сыграем в твою версию реальности.

— Ты ведь всё равно расскажешь, — ответил я. — Ты из породы тех, кто любит объяснять свои гениальные решения.

Керран шагнул ближе. Свет из окна падал ему на лицо, и в нём почему-то проступало сразу две эмоции: торжество и… страх.

— Мне снова был сон, — сказал он. — Видение. Чёткое, ясное, как никогда.

Он замолчал на секунду, и я видел, как его ладони слегка дрожат, хотя он пытается прятать это за бравадой.

— Я видел столицу. Наша Восточная Республика — в огне. Дома рушатся. Заводы молчат. Люди бегут. И знаешь почему?

Он ткнул в нас пальцем.

— Из-за вас.

Солдаты переступили с ноги на ногу. Они явно плохо понимали, о чём он, но слушали внимательно. На Калете народ, может, и не верит в прорицателей так же, как на Финакре, но ничего нельзя сходу отрицать, когда речь о металлодушном.

— Вы пришли забрать мою разработку, — продолжал он. — Мой разрыватель. Чтобы передать его… Империи.

Я даже моргнул от удивления.

— Империи? Нам? — Я ткнул пальцем в своё лицо. — Я тебя умоляю, Керран, не ты ли вчера говорил, что мы из другого мира? Чихать мы хотели на Империю!

— Не притворяйся! — выкрикнул он. И вот теперь в голосе его дрогнула истерическая нотка. — На видениях вы стояли рядом с рухнувшими башнями! Вы приводили воздушные войска Империи! Я доверился вам — и ночью понял свою ошибку! — Он говорил всё громче и громче, будто сам пугал себя своим же рассказом.

— Керран, ты совершаешь ее сейчас, — тихо сказала Сирина. — Ты никогда не увидишь звезд и других миров…

Керран сделал глубокий вдох. На секунду глаза его мелькнули — растерянно, по-мальчишески. Будто он и сам боялся того, что увидел во сне. Но затем взгляд снова стал твёрдым.

— Я защищаю Республику, — произнёс он. — А вы — угроза. Значит, я обязан был вас выдать.

— Ты ошибаешься, — сказал я. — Мы не…

— Довольно! — рявкнул командир военной полиции так, что солдаты вздрогнули. — Вы никуда отсюда не уйдёте. Сегодня вас допросят. Завтра — суд. А потом… посмотрим. Увести!

Тут я понял, что их не переубедить. Особенно Керрана, хотя он, судя по всему, ничего уже не решает. Человек, который видит будущее — если он в него верит всей душой — станет самим себе пророчеством. Но мы тоже не вчера родились.

Я посмотрел на Сирину. Она посмотрела на меня. И мы оба, абсолютно молча и синхронно, пришли к одной и той же мысли. Хватит.

Командир сделал шаг вперёд, протягивая металлические наручники — и это была ошибка. Его центр тяжести оказался смещён, локоть открыт, рука слишком вытянута. В обычной ситуации это не имело бы значения. Но мы — не обычная ситуация.

Я перехватил его запястье, провернул, упёрся плечом — и человек полетел на пол, как кукла, сбитая с полки. Сирина одновременно сделала шаг в сторону, взмахнула рукой — и приклад винтовки второго солдата стукнулся о стену, потому что он внезапно оказался без сознания. Удар в болевую точку, нелетальный, но крайне неприятный

Мы действовали быстро и настолько вежливо, насколько можно при разгроме отряда, который пытается тебя арестовать. Оставшиеся двое, понимая это, отшатнулись. Один попытался потянуться рукой к спусковому крючку.

— Не советую, — сказал я, и в голосе моём был тот ровный тон, которым обычно объявляют о правилах безопасности в самолёте.

Он все равно выстрелил. Вспышка, хлопок — пуля ударила в стену. В самолете это привело бы к катастрофе. Здесь же привело лишь к тому, что Сирина оттолкнула меня с дороги, одновременно активируя нейроимпульсный браслет. Разряд прошёл по комнате едва видимой волной — солдат согнулся, рухнул на колени и осел на бок, бормоча что-то бессвязное.

— Уходим! — бросила Сирина.

Я уже рванулся к двери, но краем глаза заметил, что Керран стоит у стены, не пытаясь ни сбежать, ни остановить нас. Он просто смотрел.

— Ты… — выдохнул он. — Вы же… вы правда…

— НЕТ! — рявкнул я. — ОЧНИСЬ! Никакие мы не агенты Империи! Ты всё перепутал!

Он замер. Мир треснул у него в голове — я почти видел это.

Но затем с улицы раздалось:

— ВТОРОЙ ПЕРИМЕТР ЗАКРЫТ! ПЕРЕХВАТИТЬ НАРУШИТЕЛЕЙ!

Керран вскинул голову — и что-то в нём оборвалось. Он метнулся прочь — не к нам, а глубже в коридор.

— КЕРРАН! — крикнул я. — СТОЙ!

— Не приближайся! — вскрикнул он. — Я… я не должен… Не должен!

И исчез за поворотом.

Сирина схватила меня за локоть:

— К черту! Если попытаешься догнать — посадят нас обоих. Ходу отсюда!

По коридорам и лестницам мы, едва не ломая ноги от спешки, выбрались наружу. И попали в ад.

По обе стороны улицы вспыхивали прожекторы. Солдаты уже заполоняли квартал — десятки, если не сотня. Бронемашины. Железные крепостные ходули с пулемётами. Улицы гремели от сапог, сирен и тревожных гудков.

— У них что, тут армия на каждом углу?! — выкрикнул я, пригибаясь.

— Калет, — отозвалась Сирина. — У них даже булочную охраняют десять человек!

Выстрелы хлестнули над головой, бетон брызнул осколками. Я применил нейроимпульсный модуль — короткая дуга света, и трое солдат остолбенело повалились наземь, хватаясь за головы.

— Налево! — крикнула Сирина.

Мы свернули в узкий проход между домами, но там уже двигались дополнительные отряды. На крышах — снайперы. Пули уже свистели у нас над головами и цокали о легкую (по галактическим меркам) броню под кожаными одеяниями. Спасало нас только то, что мы двигались, оставаясь трудными мишенями.

— Корабль слишком далеко, — выдохнул я. — Мы не добежим.

— Тогда вызывай его. Сейчас.

Я коснулся браслета.

— Зур! — прошипел я. — У нас полный…

— Вижу, — прервал он спокойно. — Сейчас буду.

Сирина в тот момент едва заметно качнулась, прижимая руку к боку.

— Ты ранена?! — я схватил её под локоть.

— Царапина, — выдохнула она. Но по её тону я понял: врет. Все-таки и эта броня имеет пределы прочности. — Главное — продержаться до прихода Зура.

С улицы раздался вой сирены. Затем — ревущий механический голос:

—ОБНАРУЖЕНА ВОЗДУШНАЯ ЦЕЛЬ. ПРИГОТОВИТЬ ПРОТИВОВОЗДУШНЫЕ СИСТЕМЫ!

Чёрт.

— Держись, — сказал я, стараясь сохранять невозмутимость в голосе. — Он уже летит.

Сирина обхватила меня одной рукой, шепнув:

— Умеешь ты найти хорошее в плохих новостях.

Мы метнулись влево — туда, где улица переходила в узкий коридор между заводскими корпусами. Мир вокруг трясло от выстрелов — коротких, резких, почти механических, с металлическим эхом, будто каждая пуля была не свинцом, а раскалённым болтом. Я выставил нейроимпульсник вперёд и выпускал разряд за разрядом — аккуратно, дозированно, без смертельной мощности. Каждый выстрел разгонял солдат по сторонам, заставляя их падать, хвататься за виски, ронять винтовки.

Я не убивал никого, даже случайно. Поэтому ли, или из природной бесшабашности, но военные Республики продолжали наседать, пытаясь добраться до нашего убежища.

И в этот хаос вдруг врезался голос, перекрывая рёв сирен:

— Берите живыми!

Я осторожно выглянул за угол. Голову тут же пришлось спрятать обратно, но я успел рассмотреть: на металлической платформе на гусеницах стоит и орет Керран.

— Они шпионы! Они хотят украсть передовую разработку! Допросить!

Солдаты будто бы повиновались ему и перестали стрелять, вместо этого бросившись на нас сплошной толпой. Он для них был металлодушным — кастовой элитой. Полубожеством индустрии.

Рассеяв часть волны дуговым нейроимпульсом, я шагнул вперёд и заорал в ответ:

— Керран, алё! Будь мы врагами, стали бы здесь стоять и рисковать жизнью ради тебя? Нам не нужна машина! Нам нужен ты!

Он услышал. Я видел — услышал. Голова его качнулась, взгляд сфокусировался, и я почти поверил, что сейчас он скажет «стойте». Но…

— Вот он! — крикнул кто-то сверху. — Аэроплан!

Тень прошла над улицей. «Стремительный рассвет» завис над городом, сияя в лучах утреннего солнца так, будто кто-то раскрыл над Калетом зеркало будущего. Гладкие панели корабля отражали свет, антигравитационные двигатели пели, заполняя улицы низким вибрирующим гулом.

Керран увидел его — и изменился в лице. Глаза расширились, но не от страха и не от изумления. От гнева.

— Секретный аэроплан Империи!!! — Он выкрикнул это так, будто отмечал победу в еще не стартовавшей войне. — Сбить! Сбить его!

На этом его фигура исчезла из виду, закрытая громадиной снижающегося корабля. Люк раскрылся, и внутри показалась тёмная фигура о четырех руках. Зур держался одной рукой за поручень, а второй уже бросал вниз толстый кабель-трос, который шлёпнулся в пыль у наших ног.

— На борт! — проревел он так, что заглушил весь Калет. — Быстрее!

Я подхватил Сирину за талию — её ноги подкашивались, кровь стекала по пальцам. Мы рванули к тросу, пока солдаты снова заряжали свои винтовки.

Импульсник я держал в одной руке, отстреливая короткими сериями в стороны, чтобы сбить прицелы и укротить наступающих. Зур тянул нас вверх — невероятно сильный, будто втягивал не людей, а легкие ящики.

Стволы винтовок поднялись, кто-то дал очередь из пулемета — пули пролетели мимо, рикошетя от брони корабля. Они опоздали.

Когда мы уже завалились на крышку люка, я, обернувшись, увидел на крыше соседнего здания несколько силуэтов. Они разворачивали странную машину, угловатую, будто сложенную из рёбер. Металлические пластины шли под углами, образуя подобие антенны. Кабели тянулись к генератору. Металлические сегменты дрожали, словно собирались в единую форму.

Я знал, что это. И мрачную уверенность подтверждала фигура Керрана, стоящего рядом со штуковиной на коленях и что-то лихорадочно настраивающего.

«Рассвет» уходил вверх почти вертикально — антигравы ревели так, что вибрация проходила через всё тело. Под нами стремительно сжимался город: заводы, дымовые трубы, сотни фонарей, вспыхивающих в утреннем тумане. Я видел, как бегут по улицам люди, как разворачиваются батареи ПВО, как блестят корпуса боевых дирижаблей.

И в этот момент что-то неуловимое изменилось в воздухе. Сама ткань пространства зарябила. Сначала это было просто ощущение, как будто кто-то провёл ногтем по зеркалу. Тонкая дрожь. Лёгкий хруст, который слышишь не ушами, а кожей.

— Илья… — тихо сказала Сирина. — Смотри вперёд.

Перед носом корабля воздух… вздулся, как мыльный пузырь, который пытается надуться изнутри самой атмосферы. И в этот пузырь вдавились какие-то искры, линии, будто невидимые пальцы растягивали пространство в стороны. Вспышка — глухая, тусклая, как свет глубоко под водой, — и пространство… провалилось.

Мгновение — и там, где был воздух, открылась крохотная червоточина. Совсем маленькая, с барабан стиральной машины, она сияла бледно-синим светом, который казался не светом даже, а холодом. И мы неслись прямо в неё.

— Держитесь, — сказал Зур.

Корабль ушёл вниз чудовищно резким манёвром, будто кто-то схватил его за хвост и рванул. Пол ушёл из-под ног, перегрузка слизнула воздух из лёгких. Сирина зашипела — её рана снова открылась. Я перехватил её и вжался в сиденье, чтобы она не ударилась о стену.

Червоточина прошла в каких-то двух десятках метров от корпуса. Я даже ощутил дрожь пространства — казалось, только сила четырех рук позволила Зуру удержать штурвал ровно, когда наш аппарат тряхнула гравитация искаженного пространства. Свет внутри неё выбросил цепь спиралей — и тут же схлопнулся, будто кто-то зашил дыру горячей иглой.

— Пронесло, — пробормотал Зур и поднял выводы с задних камер. — Но смотри.

Экран заднего обзора ожил. На крыше завода стояла та самая угловатая машина, похожая на скелет механического цветка, раскрытого в небо. Сегменты вибрировали, между ними перепрыгивали нити белого свечения. Генератор распухал от перегрузки.

А рядом стоял Керран, и лицо его было перекошено восторгом. Он не выглядел ни злым ни испуганным, скорее исполненным смысла. Еще бы: его главное творение наконец увидело свет — и оно работало, несмотря на промах.

Орбита встретила нас тишиной — но ненадолго. Радиоканал ожил, едва мы пересекли верхние слои атмосферы. Сначала — резкие, сбивчивые фразы:

— НЛО подтверждено!

— Не наш тип сигнала! Повторяю — не наш!

— Срочно докладывайте в штаб! Это имперский аппарат!

Затем — резкая смена частоты. Официальный канал. Голос с металлической твердостью, которой пропитывают только приказы, отданные на грани:

— Всем военным частям Республики. Подтверждено нападение Империи. Введён протокол развертывания, код «Безмолвие». Вскрыть пакеты с квадратной печатью. — Последовала пауза, затем тот же голос будто нехотя, от себя, добавил. — Это не учения. Это война.

Слово упало в эфир, как плита.

Сирина закрыла глаза. Казалось, даже ее смуглая кожа побледнела

— Мы… — она еле выговорила. — Мы же просто искали ключника.

Я смотрел в иллюминатор. Калет внизу вспыхивал батареями ПВО прожекторами и разрывами бомб на передовой. Мир, который пять минут назад жил индустриальной суетой, вступал в войну. Потому что кое-кому приснился дурной сон.

— Похоже, его видение сбылось только потому, что он сам счел его неизбежным, — заметил я.

Сирина кивнула, устало:

— И потому что мы действительно появились.

— В первую очередь виновато пророчество, — возразил я. — Самосбывающееся.

— А эта его машина? — поинтересовался Зур, не поднимая глаз от панели управления. Конечно, он уже успел услышать от нас начало истории. — Он ведь не пустил бы ее в ход, если бы улетел? Может, о ней бы забыли?

— К чему ты клонишь? — не понял я. Зур усмехнулся:

— Из-за этой железяки его Республика действительно получит преимущество. Если она и вправду так уникальна. Тогда неудивительно, что ночью ему снилось поражение. Ведь он чуть не улетел, а без его машины они бы, наверное, проиграли.

Я хмыкнул:

— Значит, хотя бы это не зря.

— Нам лучше с этим никак не пересекаться, — добавил Зур. — Это их война, не наша.

«Рассвет» мягко, почти бесшумно покинул орбиту Калета. Война оставалась внизу, грозная с земли, но крошечная в сравнении с тысячелетней борьбой Конкорда и Осколков. Нам же все еще предстояло сражение посерьезнее.

Глава 7

Мир Семи Ветров, наша последняя надежда, начался внезапно. Казалось, мы еще в космосе, а «Рассвет» уже начал дрожать так, будто его кто-то тихонько тряс за крыло. Внутри всё завибрировало: панели, кресла, мои зубы. Даже звук работы двигателей стал медленнее, глуше, словно сам корабль пытался прислушаться к чему-то за пределами собственного корпуса.

— Это ветер, — сказал Зур с профессиональными нотками в голосе. — Планета ещё далеко, а он уже здесь. Такая вот атмосфера.

Он говорил это абсолютно серьёзно, как о чем-то привычном, но по выражению его морды я видел, что даже для него такие явления — не совсем обычная штука.

Еще бы.

Перед нами распахнулся мир, который, честно признаться, я бы с удовольствием рассматривал издалека. Огромные вихри тянулись от поверхности к стратосфере, как белые колонны из пены. Воздушные реки — да, именно реки, целые потоки — мчались извилистыми руслами через небо. Казалось, что небо живёт по своим законам, не имеющим ничего общего с тем, что привык видеть человек. Каждые несколько секунд где-то рождался новый смерч, а старый растворялся, будто никогда и не существовал. Граница между небом и землёй здесь была полностью условной.

Но главное — острова.

Огромные, покрытые горизонтальными лесами: деревья росли не вверх, а вбок, словно ветры приучили их не спорить с природой. Их кроны вытягивались в длинные ветвистые пластины, напоминающие крылья гигантских птиц, а стволы были закручены, как будто их годами тянули в разные стороны. И вся эта красота висела в воздухе: массивы земли и растительности, плавающие на невидимых силах, как плотины в бурной реке. Некоторые острова медленно вращались вокруг собственной оси, другие — едва заметно покачивались, удерживаемые воздушными потоками.

— Парящие массивы, — тихо сказала Сирина, — гравиолитические аномалии… Кажется, я поняла, почему на это место никто не покусился.

Она произносила это почти благоговейно, будто перед ней был не просто мир, а живой организм, который не потерпит грубого вмешательства.

— Потому что оно пытается само себя укусить? — предположил я, глядя на очередной вихрь, который проглатывал часть леса и выплёвывал её километром выше.

Мне даже почудилось, что остров, засосанный в смерч, слегка содрогнулся, как живое существо, которое кто-то щиплет.

— А откуда же тогда здесь люди? — добавил я.

— Гиперборейское семя, — пожала плечами Сирина, — как и везде. У Прародителей были свои причуды.

Спорить с этим было трудно.

Но ещё труднее было игнорировать то, что я чувствовал. Пульсации. Мягкие, почти тёплые, похожие на дыхание. Одна — слева. Другая — внизу. Третья — где-то вдалеке. Каждый импульс был как сердцебиение какого-то большого механизма. Я не сразу понял, что это, а когда понял, уже даже не удивился.

Сотни маленьких «узелков». Как будто кто-то взял настоящий узел и разбил молотком на части, а осколки разлетелись по всей планете. И каждый осколок продолжал жить своей жизнью, шевелиться, светиться — и звать.

— Ты тоже это чувствуешь? — спросила Сирина.

В её голосе было меньше удивления, чем ожидания — она уже почти была уверена в ответе.

— Как будто кто-то спрятал по миру кусочки… чего-то живого, — сказал я. — И все они шепчут.

Она быстро кивнула. Фиксирует данные, понял я, собирает модели, анализирует. Но мне не нужен был анализ — всё было понятно само собой. Иногда мне казалось, что узлы — это не просто технологии, а что-то вроде инстинкта, который просыпается во мне всё чаще. Вот и этот шёпот был не звуком. Он был ощущением. Когда я закрывал глаза, казалось, что мир под нами светится тонкой сетью линий.

И среди множества слабых шёпотков один сиял ярче. Глухой, мощный, уверенный. Как гвоздь, забитый в кору дерева.

— Туда, — сказал я. — Это не просто осколок. Он… настоящий.

«Рассвет» врезался в воздушное течение, нас подбросило вверх, потом обратно вниз, как камень в рикошете. Зур пробормотал что-то, что в его языке обозначало «если мы разобьёмся, то только из-за твоей интуиции», и погрузил корабль в плотный, тяжёлый ветер. На панели замигали компенсаторы — и выстояли, хотя некоторые лампы поплыли тревожными оттенками.

Остров, к которому тянулся яркий сигнал, был похож на гигантский покосившийся гриб: широкая круглая платформа леса, под которой, как корни, висели переплетённые лианы и каменные выступы. Он медленно вращался, будто прислушивался к ветру.

— Придётся швартоваться, — сказал Зур. — Садиться тут нельзя, нас унесёт к шмёговой матери.

Он бросил взгляд вниз, куда уходил пропасть, и я понял, что он не преувеличивает. Не знаю, как там у шмёговой матери, но в тот момент мне туда не хотелось.

«Рассвет» выпустил тросовые якоря. Они хлестнули вниз — один, второй, третий — и с глухими ударами вцепились в камень. Корабль покачался и замер, со скрипом, как будто остров уступил временное право стоянки.

Платформа острова была буквально в нескольких метрах. Ветер срывал листья и бросал их нам в лицо. Под ногами всё двигалось — казалось, что земля дышит. Даже воздух пах иначе: густой, влажный, насыщенный ароматом растительной смолы и солёной пыли.

— Ладно, — пробормотал я, — теперь осталось только найти человека, который… связан с этим всем.

Я чувствовал, что мы оказались в чужом доме — и не самом дружелюбном. И когда мы увидели местных, я сразу решил, что чутье меня не подвело.

Люди — но странные: высокие, гибкие, будто их тела сами научились работать с ветром. Их волосы были заплетены в узлы, украшенные перьями. Одежда — лёгкая, из ткани, похожей на листья. Они молча смотрели на нас, не приближаясь. Казалось, они и есть часть острова — такие же природные, такие же непредсказуемые.

Я уже приготовился сказать что-нибудь приветливое — но они просто подняли руки и молча указали в сторону. Жест был одновременно уважительным и требовательным, не допускавшим споров.

— Похоже, нас ждут, — сказал я.

Правда, на этот раз выглядело так, будто ждут не конкретно нас, а сам факт нашего появления. Что ж, уже лучше. Хотя бы не будем заложниками чужих пророчеств. Наверное.

— Или требуют куда-то, — заметила Сирина.

Ведомые молчаливыми проводниками, мы двинулись вглубь леса, туда, где, кажется, ветер шептал чуть громче. Лес не шумел — он отвечал ветру. И каждый шаг казался приглашением на территорию, где действовали не наши правила.

Проводники не издавали ни звука — лишь двигались, как тени, перескакивая с корня на корень, будто знали, куда ветер позволит наступить, а куда — нет. Мы шли за ними сквозь горизонтальный лес, и каждый шаг напоминал попытку удержаться на палубе корабля в шторм: земля уходила чуть вбок, потом возвращалась, потом снова качалась. Я пару раз чуть не приложился носом, но делал вид, что всё под контролем, — хотя Сирина несколько раз подозрительно хмыкала. Впрочем, и у нее, еще не оправившейся от раны, и у Зура с непривычно высоким центром тяжести тоже были проблемы. Только оптимизированный вестибулярный аппарат и помогал нам адаптироваться — и, к чести его, довольно быстро.

Лес был странным. Ветки не торчали вверх — они росли как огромные крылья, вытянутые вбок. Листья были широкие и плотные, покрытые тонким ворсом, и каждый раз, когда ветер бил по ним, они вибрировали, создавая звуки, похожие на низкий хор. Местами казалось, что лес разговаривает с нами.

Проводники остановились перед чем-то вроде большой расщелины между изогнутыми стволами. Ветер там ходил иначе — глубже, тише, будто внутри что-то дышало. Они жестом показали внутрь.

— Ну, идём, — сказал я. — Если нас собираются зажарить и съесть, пусть делают это в красивом месте.

— Оптимист, — ответила Сирина, отводя ветви в сторону.

Мы вошли.

Внутри было… тихо. Настолько, что я сразу ощутил перемену. Ветер почти не проникал сюда — его приглушали плоские листья, свисающие сверху, как шторы. Земля была мягче, стволы деревьев — толще, переплетённые, как арки. Казалось, мы оказались в соборе в честь ветра, но с самым строгим обетом молчания.

На платформе из переплетённых корней сидел мужчина — седой, жилистый, с кожей, потемневшей от солнца и ветров. На лбу у него были нарисованы знаки — линии, похожие на следы когтей. На плечах лежала накидка из перьев гигантских небесных птиц.

Он не поднялся, не поклонился, не сделал жеста приветствия. Просто поднял взгляд, и я мгновенно понял: вот кто здесь настоящий центр мира. Не бог, не шаман, а человек, настолько вплетённый в ритм планеты, что разорвать эту связь невозможно.

— Вы не отсюда, — сказал он тихо, но голос прозвучал так, будто его донёс сам ветер.

— Мы… путешественники, — сказал я осторожно. — Издалека.

Он кивнул — не удивился.

— Я знаю. Было видно по вашему входу. По тому, как вы стоите. Вестники Ветров никогда не борются со склоном. Они слушают землю.

Сирина хотела было переспросить, что за Вестники Ветров, но сдержалась. Я не стал смотреть в её сторону, чтобы не выдать её реакцию. Все правильно: хочет вождь думать, что мы какие-то Вестники — пусть думает.

— Мы пришли с просьбой, — сказал я. — Нам нужен человек из вашего народа. Тот, кто связан с ветрами сильнее других. Тот, кто чувствует мир иначе. Есть у вас такой? Или, быть может, на других островах?

Старейшина наклонил голову набок, рассматривая меня. Очень внимательно. Слишком.

Потом перевёл взгляд на Сирину — и задержался дольше, чем мне понравилось.

— Вы ищете того, кого тронул Большой Ханоа, — произнёс он. — Того, кто слышит дыхание неба.

Я лишь коротко кивнул. Он ответил тем же жестом — медленно, будто подтверждая, что наши слова ложатся в уже известную ему картину.

— Такой есть, — сказал он наконец.

Мы выдохнули с облегчением. Это было ошибкой.

— Но ведь вы это знаете и без меня, — проговорил он спокойно. — Ваши собратья даровали нашему племени Ах-Тум.

При этих словах наши провожатые воздели руки к небу, а миг спустя жест повторил и старейшина. Мы на всякий случай тоже так сделали — но, видимо, немного поздно. Старейшина задумчиво погладил подбородок и наконец заключил:

— Вы непохожи на других Вестников. — Он поднял палец, указав куда-то в сторону выхода. — Пройдите Тропу Ножей. Тогда я поверю, что вы истинно посланы из Белого Храма.

— Тропа… чего? — спросил я, уже заранее зная, что мне это не понравится.

— Ножей, — повторил он спокойно. — Пусть ветер решит, кто вы. Если вы Вестники — трава не станет вам врагом.

Я услышал, как Сирина тихо выдохнула носом — она знала, о чём речь, и явно была не в восторге.

— Это то самое испытание, о котором все говорят, — шепнула она мне. — Лезвенник. С ним… сложновато.

— Отлично, — сказал я, хотя слово «лезвенник» само по себе внушало трепет. — Мы же не ради простоты сюда прилетели.

Старейшина посмотрел на нас ровно и спокойно. В его глазах не было ни злобы, ни презрения — только требовательное уважение. Он не собирался ничем помогать, пока мы не докажем, что имеем право сюда шагать.

— После испытания я расскажу, где искать и кого, — сказал он.

— Что ж, — пожал плечами я, — показывайте тропу.

Старейшина поднялся так легко, будто ветви под его ногами сами стали твёрже, лишь бы он не споткнулся. Серьезно: мне показалось, что деревья под ним слегка вытянулись, будто поклонились хозяину. Ни слова не говоря, он развернулся и вышел из полутёмного «собора» леса. Мы последовали за ним — сперва по корням, потом по наклонённым стволам, затем по цепочке переплетённых ветвей, которые скрипели под нашими шагами, будто сомневались в нас. Каждый шаг отзывался в подошвах лёгкой вибрацией — как если бы лес проверял: «А вы точно свои?»

Когда листья разошлись, я увидел её.

Тропу Ножей.

Сначала она показалась просто поляной — длинной, узкой, похожей на зелёный ковёр между двух стен леса. Даже почти уютной — если забыть, что в таких местах уют обычно обманчив. Но стоило сделать шаг ближе, как глаза привыкли к свету… и детали сложились в тревожную картинку.

Поляну покрывала высокая трава, чуть сваленная ветром набок. Каждая травинка была сплющена, как тонкое лезвие. Приглядевшись, я понял: некоторые лезвия чуть дрожали сами по себе, как будто точились ветром прямо на наших глазах. Некоторые уже порезали сами себя — на листьях виднелись капли влаги, похожие на кровь растений. Или кого-то другого? А на ветру трава дрожала, будто металлические перья. И звук у неё был соответствующий — тихий, звенящий, как далекие ножницы.

И между этими лезвиями — узкие «следы». Местами листья выгнулись так, что образовывали почти видимые ступени. Местами — намёки, где ступень могла бы быть. Я всматривался, и каждый раз узоры будто менялись, словно тропа моргала. Ветер ходил по поляне, стирая старые следы и создавая новые. Каждый порыв менял рисунок. Тропа жила.

— Ветер сейчас злой, — негромко сказал старейшина, глядя на горизонт. — Ножи будут резать. Но раз вы Вестники — пройдёте.

Сирина тихо вздохнула.

— Илья, хочешь небольшой совет?

— Очень.

— Не думай, куда ставить ногу. Чувствуй. Иначе… ну, ты понял. Она даже не попыталась сформулировать последствия — достаточно было взглянуть на блеск лезвий.

Я посмотрел на поле. Подумал. Понял. Хорошее начало любой истории о глупой и отчаянной идее.

Старейшина сложил руки на груди:

— Кто из вас пойдет первым?

— Только я и пойду, — ответил я тоном, не терпящим возражений. — Сирина ранена, это будет нечестно. А Зур слишком тяжел, его трава просто не выдержит. Его в Вестники за другое приняли, — добавил я интригующе.

К моему удивлению, старейшина спорить не стал — только одобрительно кивнул, как бы приглашая к действию.

И я шагнул вперед.

Первый шаг дался легко — трава под стопой будто сама выгнулась, подстроилась, даже пружинила немного. Как будто говорила: «Добро пожаловать… посмотрим, что будет дальше». Я подумал: «Ну ладно… не так уж и страшно», — и сделал второй шаг.

Он едва не стал последним.

Лезвие чиркнуло по голени так легко, будто попробовало меня на вкус. Ощущение было, как от ледяного ножа — не больно, но слишком понятно. Я успел отдёрнуться — трава лизнула воздух, оставив серебристый след.

— Не под тем углом, — крикнула Сирина. Кажется, она отключила переводчик — мое ухо не слышало переливов местного языка, но собственный мой переводчик все расшифровал по-русски. — Нельзя переносить вес вперёд. Веди ступню сбоку.

— Спасибо, теперь точно легче, — буркнул я, но послушал. Иногда полезно слушать умных женщин. Особенно когда тебя могут нарезать на салат.

Следующий шаг получился лучше. А потом ещё один. И ещё.

Мало-помалу шаги складывались в ритм, который я не сразу понял. Тропа жила собственной логикой. Ветер давал подсказки — лёгкие толчки, которые тянули меня то вправо, то влево, заставляя менять опору. Я ловил их, как ритм танца, который никогда не танцевал. Порывы становились не врагами, а партнёрами — иногда грубоватыми, но честными.

В какой-то момент перестал смотреть на ноги. Просто шёл. Чувствовал. Знал. Иногда трава звенела под ступнёй так, будто собиралась разрезать подошву — и тогда я перенаправлял вес. Иногда почти падал, но в последний момент находил новый опорный лист. Иногда ветер уводил меня почти в сторону — и я позволял, потому что там действительно был путь. Каждый шаг был маленьким решением между жизнью и глупостью.

И вдруг… тропа закончилась.

Под ногами оказалась просто — земля. Мягкая, обычная, лишённая лезвий. Я на секунду даже подумал, что это ловушка — настолько непривычно было видеть нормальную почву. Сердце у меня колотилось бешено, и замедлилось только после того, как откуда-то издалека донесся крик Сирины:

— Молодец! Я бы ставила на то, что ты свалишься после третьего шага!

— Спасибо за поддержку! — отозвался я. — Очень мотивирует. А спроси там, будь добра, есть ли обратная дорога в обход?

Обратная дорога в обход, слава Богу, имелась. Когда я вернулся, старейшина безмолвно смотрел на след моего вояжа, уже стираемый ветром. Затем он перевел взгляд на меня.

— Ветер принял тебя. Ты не чужой земле этого острова. Значит — ты найдешь, что ищешь. — Он сказал это почти благоговейно — будто говорил не мне, а самому ветру.

Он подошёл ближе, положил мне руку на плечо — тяжёлую, тёплую, как рука отца, проверяющего, выдержит ли сын первый шторм.

— Идите вглубь леса. Туда, где деревья сходятся в кольцо. Спуститесь туда и вскоре придете к хижине в ветвях. Шан всегда там. Говорит, что туда ветер приносит правильные мысли. Правда, Шан не очень любит гостей, — добавил он чуть лукаво.

— Мы очень… тактичные, — заверил я.

Старейшина еще раз указал путь жестом, и мы двинулись вперёд — туда, где лес становился плотнее, ветры тише… и где нас ожидал человек, который, возможно, станет ключом. Или ещё одной катастрофой.

Глава 8

Лес вокруг становился всё тише — но это была не обычная тишина. Не та, которая бывает вечером или перед дождём. Скорее… настороженная. Та, что висит в воздухе, когда все живые существа одновременно решают: лучше помолчать. Даже ветер словно приглушил дыхание, будто не хотел случайно привлечь к нам лишнего внимания.

Мы шли по широкому стволу, растущему почти горизонтально — настолько ровно, что на нём можно было идти в полный рост. Под ногами корка древесины скрипела, как старое судно, а далеко внизу, под сотнями метров пустоты, перекатывались плотные тени облаков. Иногда казалось, что тени поднимаются выше, чем должны — будто облака снизу тянутся к нам пальцами.

— Красота, — пробормотал я, глядя в пропасть. — Но жить бы я тут не стал.

Желудок неприятно сжался: такая высота была хуже любого космоса, потому что тут падение выглядело слишком реальным.

— Тут никто не «живет», — ответила Сирина. — Тут выживают.

Лес казался просторным и светлым лишь на первый взгляд. Стоило немного прислушаться — и обнаруживалось, что каждая ветка, каждая складка древесины прячет жизнь. Где-то наверху кричала какая-то трещотка, похожая по голосу на попугая с першащим горлом. Под корой кто-то царапался, будто точил когти.

А впереди… впереди был ветер. Он двигался не порывами, а плавно, как будто передвигал слои воздуха вручную. Просачивался между листьями, гладил мох, нырял под корни, словно проверяя гостей на прочность. Мне даже почудилось, что он пробует нас, как животное пробует запах на зуб.

— Старейшина сказал «кольцо из деревьев», — напомнил я. — Думаешь, мы близко?

Сомнения были — лес слоился, как хитрые трёхмерные пазлы, и направление терялось моментально.

— Уже, — кивнула Сирина и указала вперёд.

Ствол, по которому мы шли, разделялся на два огромных «крыла», и те переплетались над головой, образуя широкую дугу. Под ней было темнее, воздух плотнее, а структура древесины будто менялась — трещины на коре складывались в странные, почти симметричные узоры. От узоров веяло древностью, какой-то другой логикой — будто дерево что-то знало и пыталось это рассказать.

— Думаешь, это творчество природы? — сказал я. Голос прозвучал тише, чем я рассчитывал, словно даже звук боялся лишний раз задевать эти переплетения.

— Да конечно, — ответила Сирина. — Ветер здесь странный. Он будто знает, что делает.

— Нам точно туда? — усомнился я.

— А куда же еще? — пожала плечами Сирина. — Старейшина так и говорил, кажется.

Мне лично казалось, что он говорил не столь определенно, но дело было даже не в этом. Не понравился мне самый конец нашего разговора, часом ранее, когда мы уже почти ушли в заросли и он окликнул нас вслед.

— Знайте, Шан не захочет покидать лес, — сказал он. — Такова клятва, и даже не пробуйте уговаривать. Если только ради другого острова…, но ведь вы не за этим прибыли?

— Именно за этим мы и прибыли, — возразил я.

Старейшина ничего не ответил, только заулыбался как-то загадочно, будто знал что-то, чего не знал я. Вполне очевидно, так оно и было. И хотя угрозы от него не исходило, чувство все равно было неприятное.

Что ж, все равно довериться нам больше некому.

Сирина шагнула в тень первой. Я последовал за ней — и мгновенно всё вокруг изменилось. Переход был почти осязаемым: словно мы вошли в другой слой мира. Свет сверху стал тусклее, словно его просеяли через густую ткань. Листья перестали шуршать. Даже крики птиц исчезли. Только глухой, чуть вибрирующий звук — не то гул, не то дыхание — заполнял пространство. Он будто шёл снизу, из самой древесины.

— Атмосферно, — выдавил я. — Очень бодрит.

— Пожалуй, — сказала Сирина, сжимая в руке сканер, — но будь готов. В таких местах обычно…

Она не успела договорить.

Слева, из-под корней, что-то шмыгнуло. Справа, в листве, что-то тонко пискнуло. Потом — ещё одно. И ещё. Звук множился, словно кто-то снимал пленку с сотни маленьких лезвий.

— Эмм… — сказал я. — Похоже, у нас гости.

Внутри что-то неприятно щёлкнуло: древний инстинкт предупреждал, что нас оценивают на съедобность.

— Множество гостей, — уточнила Сирина, и я услышал, как она уже снимает предохранитель со своего нелетального импульсника.

Тени мелькали по веткам, быстрые, мелкие, хищные. Вокруг собиралась стая. Я видел только смазанные силуэты, но каждая тень двигалась слишком слаженно, чтобы быть обычными животными.

— Начинается, — устало протянул я.

Ветки вокруг затряслись почти одновременно — как будто кто-то пробежал по ним, едва касаясь коры. Кто-то тяжелый — точнее, много маленьких и легких. Стая вышла на охоту.

Первый страшный зверь прыгнул сбоку. На вид он оказался не так уж страшен — маленькое, тонкое, как будто сплетённое из жил и угля создание. У него были длинные пальцы, перепонки между ними и слишком широкая пасть с крошечными, но острыми зубами. Оно цеплялось за всё — кору, мох, воздух — как будто у него были невидимые крюки.

Я успел ударить импульсом — короткая синяя вспышка, и зверёк отлетел, взвизгнув. Но сразу за ним прыгнули трое.

Сирина тоже открыла огонь, чётко, без паники. Её выстрелы били короткими сериями. Каждое попадание сопровождалось лёгким электрическим треском, запах озона, писк. Но этих штуковин было много.

Слишком много.

— Слева! — крикнула она.

Я повернулся — уже поздно. Одно из существ вцепилось мне в плечо, зубы скрежетнули по броне комбинезона. Я ударил его локтём — оно завизжало так пронзительно, что в ушах зазвенело, и растворилось в ветках.

— Они нас выталкивают! — выдохнула Сирина.

И правда. Они прыгали не хаотично — а так, чтобы вынуждать нас отступать. Шаг за шагом.

Назад.

К краю ствола.

А там — пустота на добрую тысячу метров вниз.

— Потрясающе, — прорычал я. — Даже мелкая лесная живность здесь — тактический гений.

В этот момент ветка под моей ступнёй дрогнула. Не от моего веса, а от того, что что-то перепрыгнуло на неё с другой стороны.

Я потерял равновесие.

На секунду мир качнулся — не вверх-вниз, а по диагонали, как будто вся планета решила изменить угол. Воздух хлестнул в лицо. Руки сами рванулись вперёд, пытаясь ухватить кору, но пальцы скользнули по гладкому участку.

Сирина схватила меня за запястье — но её рвануло в сторону другим существом, и она тоже начала заваливаться.

Мы повисли вдвоём — я за ветку, она за мой рукав. Под нами — пропасть, в которой клубились облака, будто что-то гигантское ворочалось внизу.

— Вызвать… — прохрипела она. — Зура…

— Не успеем… — выдохнул я. — Они… вернутся… раньше…

И правда: тени уже снова мелькали. Шесть? Семь? Больше. Они собирались прыгать второй волной, добивать.

Я втянул воздух и приготовился стрелять, хоть и понимал, что это максимум выиграет пару секунд.

Но прежде чем что-то успело прыгнуть —

— ЭЙ! — раздалось сверху. — Лесным рожам НЕ ВЕШАТЬСЯ НА МОИХ ГОСТЕЙ!

Голос был звонким, хрипловатым и совершенно лишённым страха. Секунду спустя сверху, как камень, сорвалась фигура — стремительная, тонкая, но мощная, как пружина. Она рухнула прямо на ветку перед нами, и что-то в движении было настолько точным… что ветка, на которой мы висели, перестала вибрировать. Я успел разглядеть только вихрь рыжих волос, короткое копьё из белого дерева и длинные шрамы на руках — следы от множества таких же атак.

Фигура приземлилась — и одним движением пронзила ближайшее существо. Тем же движением она развернулась, смела двоих других, и издала такой вопль, что даже я впился ногтями в древесину.

Существа на пару секунд замерли, а потом разом разбежались, растворившись в листве, будто их сдуло ветром.

Тишина обрушилась так резко, будто кто-то выключил мир. Я всё ещё висел на ветке, дышал тяжело, и только сейчас смог посмотреть как следует на нашего спасителя.

Точнее, спасительницу.

Девушка. Лет двадцати. Глаза цвета бурого янтаря, прядь волос привязана перьями к виску. На поясе — огромный каменный амулет, размером почти с её ладонь, покрытый незнакомыми символами. Он поблёскивал тихим голубым светом, и я практически видел, как от него исходит характерная «узловая» вибрация.

Лесная жительница все стояла, опираясь на копьё, и смотрела на нас так, будто мы были забавно неловкими зверями, случайно забравшимися туда, где нам не место.

— Ну вы и нелепо смотритесь, — сказала она. — Долго ещё висеть собираетесь?

Я выдохнул:

— Кажется… мы нашли Шан?

Она ухмыльнулась так, будто именно этого и ждала.

— Конечно нашли. А кто ещё будет спасать таких незадачливых бродяг?

Если и был в её тоне намёк на снисходительность — то самый малюсенький. Но он был.

А потом она добавила:

— Лезьте наверх. А то если сорвётесь — я вас уже не поймаю.

И я понял: это будет очень интересное знакомство.

Наверх мы выбирались медленно — Шан не помогала, просто стояла на соседней ветви, наблюдая за процессом так, будто оценивала выступление на местных лесных играх. Когда я наконец забрался на устойчивую площадку между корнями, она кивнула одобрительно:

— Неплохо. Для тех, кто чуть не улетел к духам облаков.

Сирина поднялась следом, ругаясь сквозь зубы — ранение давало о себе знать, и Шан сразу заметила это.

— Тебе тяжело, — сказала она. — Зачем пришла так далеко от своих деревьев?

— У нас есть работа, — прохрипела Сирина, — которую выполнить надо.

Шан пожала плечами — широким, лёгким движением, как бы говоря: «Ваше дело». Потом повернулась ко мне.

Только теперь я внимательно разглядел её амулет — действительно тяжёлый, каменный, тёмно-серый, с вкраплениями голубых прожилок. Он был грубо отполирован, но по краям шёл узор — переплетённые глифы, похожие на логограммы гиперборейцев, только более первобытные. И от него исходило лёгкое жужжание… не слухом — каким-то внутренним ощущением. Как будто маленький узел гиперпространства дышал у неё на поясе.

Шан заметила мой взгляд — и ухмыльнулась.

— Тоже чувствуешь? Ханоа всегда шепчет тем, кому надо.

— Это… амулет? — осторожно спросил я.

— Ах-Тум, — ответила она. — Великий Камень. Дал мне его Вестник Ветров. Сказал — если смогу его носить, то могу его заслужить.

Она тронула амулет кончиками пальцев — как живое существо.

— Я выиграла состязания, — сказала она просто. — Все остальные были такими вялыми! Или слишком много думали.

По оттенку её голоса можно было решить, что «слишком разумные» — худшее оскорбление на острове.

Сирина подняла бровь:

— Какие состязания?

— Разные, — отмахнулась Шан. — Прыжки над расселинами. Бег по тонким веткам. Охота на теневых пиявок. А потом — разговоры с ветром. Вестник слушал ветер, я слушала ветер… и в конце он сказал, что я могу носить Ах-Тум.

Она гордо выпрямилась.

— И поклялась не снимать его. Никогда.

— А если снимешь? — спросила Сирина.

Шан показала вниз — туда, где клубилась бездна.

— Придётся лететь. Всю жизнь. Пока ветер не разорвёт на лоскуты.

Сказано было абсолютно серьёзно и почему-то абсолютно спокойно. Будто здесь подобное в порядке вещей.

— Но вы пришли не за тем, чтобы слушать про мои обеты, — сказала Шан. — Кто вы такие? И зачем лезете туда, где вас могут съесть даже листья?

Мне пришлось вдохнуть глубже. Местные формулировки у меня ещё не отточены, и я очень надеялся, что дальше мне в них упражняться не придется, но я попытался объяснить коротко и понятно:

— Мы… странники. Из других миров.

Она прищурилась.

— Из Белого Храма?

— Нет. Издалека. Очень далека. Там много небес, много деревьев-червоточин, и люди могут ходить между звёздами.

Шан нахмурилась.

— Звучит как плохо сочиненная сказочка.

— Возможно, — согласился я. — Только это правда. Мы ищем тех, кто чувствует ветер мира. Кто понимает тропы, что лежат под землёй, над небом, между узлами.

Тут Шан резко шагнула ближе — почти вплотную — и заглянула мне в глаза так, будто хотела увидеть сквозь череп.

— Ты говоришь… как он.

— Как кто?

— Как Вестник Ветров, — сказала она. — Он тоже говорил о тропах. О шагах, которые делают не ногами, а сердцем.

Сирина тихо фыркнула, но я понял смысл.

Шан продолжила:

— И вы ищете того, кто… связан с землёй. Кого услышит даже слепой ветер.

Я кивнул.

Шан медленно подняла руку — тронула амулет. Тот дрогнул, будто отзываясь на наш разговор. Она выдохнула и издала короткий смешок:

— Тогда вы искали меня.

И добавила с самодовольством человека, который считает это очевидным:

— Я ведь единственная здесь, кто слышит ветер. По-настоящему.

Мы остановились на небольшой ровной площадке между корнями — там, где ветер становился мягче, будто не желал вмешиваться в разговор. Я почти почувствовал, как он притих, словно сам склонялся, прислушиваясь к тому, что произойдёт дальше — будто это место было не просто частью леса, а его сердцем.

Шан стояла перед нами, облокотившись на копьё, и выглядела так, будто уже знала, что мы хотим сказать…, но нарочно делала вид, что слушает впервые. Она была неподвижна, как ствол дерева, но глаза у неё бегали — быстрые, внимательные, острые. Как у хищницы, решающей, стоит ли нападать или ждать.

Сирина первой достала переносной анализатор. Его свет на миг отразился на листьях вокруг, и они будто вздрогнули, словно это устройство само по себе нарушало привычные законы леса.

— Нам нужно проверить твою кровь, — сказала она ровно. — Это быстро и не больно.

— Обманываешь? — прищурилась Шан. — Но боли я не боюсь, а время тратят только на охоте за пиявками.

Она сказала это так серьёзно, что я так и не понял — она шутит или это народная мудрость местных. Но руку всё же протянула. Жест доверия, которого я от неё не ожидал — слишком уж независимой она казалась.

Сирина приложила прибор к её ладони; тот тихо загудел, будто втягивал воздух сквозь невидимую щель. И через секунду вспыхнул зелёным.

Я едва слышно выдохнул — даже не подозревал, что задержал дыхание. Даже ветер остановился, будто прислушивался к результату вместе с нами. Шан тоже почувствовала, что что-то необычное произошло. Она отдёрнула руку чуть резче, чем нужно, — как будто внутри неё что-то отозвалось.

— Ну? — спросила она, выпрямившись. — Что говорят ваши духи?

Голос у неё стал ниже, напряжённее, хотя внешне она сохраняла непоколебимость. Сирина подняла на неё взгляд — и впервые за долгое время выглядела искренне впечатлённой. Я знал эту её маску. Если её что-то впечатляет — значит это действительно важно.

— Это… невероятно. — Её голос едва уловимо дрожал — не от страха, а от профессионального восторга. — Гиперборейские маркеры. Редчайшие. Очень сильные. Это значит, что ты одна из тех, кто…

И Сирина даже не закончила фразу — настолько очевидным был вывод.

— Кто, что? — Шан шагнула ближе, глаза сверкнули. — Хватит говорить загадками!

Она не терпела недосказанности. Каждый жест её был прямым как удар копья.

— Ты действительно из тех, кто может чувствовать древние пути, — пояснил я. — Понимать ветер, землю, перемены. Кто может… открывать дороги между звезд. Те, что проложили еще Прародители всех людей.

Слова сами ложились в ритм, будто ими говорил не я, а сама планета.

Шан нахмурилась. Её пальцы сжались на рукояти копья. Она не испугалась — скорее, будто взвешивала: сможет ли она выдержать такой груз.

— И что же теперь? Что мне делать?

— Ну, для начала, — сказала Сирина прямо, — если ты согласишься оставить свой остров и отправиться к звездам?

Реакция Шан вышла такой, будто Сирина только что огрела её лопатой. Она резко моргнула — раз, другой — как человек, который услышал абсолютно невозможную вещь. Она дернулась назад — не физически, скорее… всем существом. Даже амулет на её поясе качнулся, словно от толчка.

— С тобой? — переспросила она.

— Со мной, — подтвердила Сирина, — и…

— Что? — выдавила Шан, не дослушав. В её глазах вспыхнуло что-то между изумлением, возмущением и непониманием, будто Сирина предложила ей не путешествие, а что-то иное. Я ничего не понял, но заподозрил, что мы случайно наступили на какую-то культурную мозоль.

— Слушай, — сказал я, стараясь сгладить тон. — Ты ничего не должна. Никто никого не уводит насильно. Просто… есть целая Вселенная. Миры, которые висят в небе, как светлячки. Города, где ветер — механический, и он всё равно живёт. Места, где люди летают по воздуху, а корабли ходят между звёздами. И ты там нужна. Правда нужна.

И пока я говорил — я сам чувствовал, как внутри меня что-то щёлкает, оживает. Как будто я впервые за три встречи с потенциальными коллегами говорил искренне.

Шан моргнула удивлённо и как будто слегка растерянно. Словно мои слова не совпали с тем, что она ожидала услышать. Я продолжил, увлекаясь:

— И там ты сможешь понять, что за сила сидит в твоём амулете. Зачем ветра тебя выбирают. Узнать, что вообще происходит на этих мирах. Мы ищем тех, кто может помочь не только своему острову, но и всей Галактике. Ты могла бы стать… кем-то очень важным.

Ветер на мгновение стих, словно замер, ожидая ответа. Во взгляде Шан появилось что-то новое — тёплое, внимательное, чуть смущённое. Так смотрят те, кто впервые видит в тебе что-то… значимое. Вместе с тем ее глаза продолжали изучать меня, оглядывая будто со всех сторон.

— Так что… — сказал я, чувствуя, как у меня пересохло горло. — Пойдешь?

Еще какое-то время Шан молчала. Нет, она точно изучала меня — будто невидимым щупом проверяла: прочен ли, честен ли, храбр ли. Наконец, тихо — едва слышно из-за ветра — она переспросила:

— С тобой?

— Со мной. — На всякий случай я не стал ничего добавлять.

— Да, — выдохнула она и отвернулась, будто сама испугалась принятого решения.

Сирина удивленно моргнула. Такого развития событий она точно не ожидала. Я — тоже. Если честно, я не понимал вообще ничего.

Шан снова повернулась ко мне и добавила:

— Я пойду. Потому что… — она запнулась, будто не нашла подходящих слов. — Потому что… ветер шепчет, что так надо. Это странно. Раньше он никогда такого не говорил.

Она говорила осторожно, словно скрывала главное. Я чувствовал, что произошло что-то важное, но что — было неясно. Затем Шан снова повернулась спиной и ускользнула в темный провал древесного кольца.

— Возвращайтесь в деревню, — крикнула она оттуда. — Я соберу вещи и догоню вас.

Я хотел что-то ответить — но Сирина коснулась моего плеча и прошептала:

— Что ты ей такого сказал?

— Понятия не имею, — честно признал я.

Это была чистая правда. А когда понятие у меня появилось, сюрпризом оно стало таким, каких мне жизнь не подбрасывала аж с первого дня у тайру.

Глава 9

Мы шли обратно к дереву-убежищу племени, и чем ближе подходили, тем сильнее усиливалось странное чувство: будто нас уже ждут. Не просто ждут — подготовились. Воздух густел ароматом дымящихся трав, и по ветвям над нашими головами кто-то мелодично стучал деревянными чашами, словно отбивая ритуальный ритм.

Я оглянулся на Сирину — она шагала уверенно, хотя бледность под глазами никуда не делась. А вот Шан…

Шан шла первой. Лёгкой походкой, будто никуда и не пропадала в лесу. Но по тому, как хищно подрагивали мышцы на плечах, я понял: она нервничает. Почему — не знал.

Пока не увидел выражение лиц племени.

Стоило нам войти в круг ветвей, где обычно собирались жители острова, как десятки глаз повернулись к нам одновременно. Сожаление? Радость? Волнение? Всё вместе. Несколько девушек в ярких перьях что-то весело прокричали — Шан резко метнула в их сторону взгляд, и они тут же захихикали, прикрывая лица ладонями.

— Это что… они радуются, что ты вернулась? — шепнул я.

Шан ничего не ответила. Только дернула щекой, что, видимо, у неё заменяло нервный смешок.

Старейшина стоял чуть поодаль, у тотемного столба, украшенного лентами и перьями, которые трепал ветер-северянин. Он ждал нас, опираясь на узловатый корень, будто тот был продолжением его руки. И когда мы подошли ближе, улыбнулся так широко, что у меня внутри всё ёкнуло.

Это была ритуальная улыбка. Та, что у них появляется, когда случилось что-то важное.

— Ну вот, — произнёс он, совершенно довольным голосом. — Молодожёны вернулись.

Я моргнул.

— Кто? Какие молодожёны? — спросил я, наивно, как щенок под дождём.

Сирина прикрыла лицо ладонью. Шан издала что-то между сипом, вздохом и угрозой.

Старейшина же только развёл руками, как человек, которому всё очевидно:

— Ты увёл Шан с тропы. Ты позвал её уйти с тобой, не так ли?

— Так, — проговорил я, не видя смысла отпираться.

— И ты, Шан, согласилась на это?

Шан только кивнула, будто обреченно.

— По закону острова, — торжественно провозгласил Старейшина, — по воле Ханоа и по традиции Ветров — вы избрали друг друга.

Меня словно прибило волной.

— То есть… я… что…

Сирина, глядя в сторону, тихо пробормотала:

— Не кипишуй. Поздно уже.

Шан, покрасневшая до кончиков ушей, выдала взглядом, что прямо сейчас готова меня убить, возможно даже несколько раз. Вот и первая семейная ссора назревает.

А Старейшина между тем продолжал — совершенно серьёзно, без тени сомнений:

— Только жених или, реже, невеста могут увезти с острова того, кого избрали ветра. Так было всегда. Так будет и теперь. И не переживай, посланник ветра. Все очень просто.

— Просто?.. — повторил я, чувствуя, как внутри меня закипает паника.

Старейшина мягко похлопал меня по плечу — так, будто поздравлял.

— Небо вас благословило, значит, ты обрел предначертанное, даже если сам не знал. И хорошо, что не отказался от слова сгоряча, а не то… — он кивнул на край ветвяной платформы, откуда вниз уходила километровая пропасть. — …ты бы должен был броситься вниз и лететь вечно. Но теперь — всё хорошо.

— Действительно, — негромко сказал я. — Гораздо лучше.

Шан посмотрела на меня так, будто собиралась выяснить, понимаю ли я вообще, в какую историю вляпался. В её взгляде было всё: злость, испуг, смущение… и что-то, что я не смог расшифровать.

Сирина наклонилась к моему уху:

— Ну поздравляю, женишок. Теперь расслабься и получай удовольствие. И не расстраивай невесту, нам с ней еще Галактику спасать.

«Ситуация,» — подумал я, но вслух ничего говорить не стал. Действительно, если уж дал такого маху, остается только сохранять лицо.

Старейшина хлопнул в ладони. С ветвей посыпались ленты, кто-то затянул песню, а двое подростков уже куда-то бежали — видимо, за свадебными принадлежностями. Стало ясно: обратной дороги нет. Есть только в пропасть. Но этот вариант мне, знаете ли, вообще не улыбался.

Я вздохнул и посмотрел на Шан. А она — на меня.

— Ну… — сказал я тихо, беспомощно. — Если так предначертано и все дела… Думаю, у нас все будет хорошо.

Она медленно кивнула. Вряд ли она поверила в мои туманные заверения (можно подумать, я сам в них поверил), но на её лице появилось какое-то новое выражение — смешанное, но не враждебное.

Удивительно, как быстро племя Семи Ветров может перейти от настороженности к восторгу — особенно если речь идёт о свадьбе. Стоило Старейшине объявить, что «жених найден, и небо решило», как мир вокруг начал преобразовываться у меня на глазах.

Сначала появились дети. Они выскочили из-за корней, из-за ветвей, кто-то — сверху, словно их выбросил сам ветер. На них были перья и краски, и каждый нёс что-то в руках: ленты, листья, маленькие чаши из светлого дерева.

Они бегали вокруг Шан, рассматривая меня и Сирину с нескрываемым любопытством, и шептались:

— Какой-то он мелкий…

— Но руки сильные…

— А это чего за полоски?

— Он же посланник! Ханоа отметил!

И правда, на фоне долговязых, но худосочных взрослых семиветрян я смотрелся не очень крупным, но мускулистым. Наверное, я в их глазах похож на стереотипного гнома, подумалось мне. Шан на детей не реагировала — держалась прямо, почти сурово. Казалось, ей немного неприятно, что все вдруг начали обсуждать меня, в то время как раньше главным поп-идолом на этом островке была она. Я заметил, как она то и дело чуть поправляет ремешок, на котором висел её амулет-глиф.

Старейшина поднял руку — и всё замерло. Даже ветер стих на секунду, будто и он слушал.

— Ветры признали союз, — торжественно произнёс он. — Значит, теперь признаем и мы.

Он шагнул ко мне, кивнув, чтобы я вышел вперёд. Я послушно шагнул, чувствуя себя как в анекдоте про меч Волобуева: вроде интуитивно понятно, что делать, но уверенность, что что-нибудь пойдет не так, от этого не уменьшалась.

— Молодой Илль’я, — сказал он. — Ты пришёл с неба. Ты прошёл Тропу Ножей. Ты не отпугнул духов леса своим голосом и не был съеден теми, кто в нём живёт. Ты доказал силу. И ветер посчитал тебя достойным.

Мне захотелось, чисто ради справедливости, возразить, что без моей «суженой» я бы так и остался среди духов леса, но спорить с традициями, которые старше нашей цивилизации, тоже как-то не тянуло. Шан вышла вперёд тоже — легко, будто ступила на сцену, где выступала с детства. В её глазах было смущение, но с ним — тень улыбки, едва заметная. Старейшина протянул ей тонкий жгут, сплетённый из трав и птичьих перьев:

— Молодая Шан, — сказал он. — Ты дала слово Вестнику. Ты носишь знак Ханоа. Ты сильнее ветра и быстрее корней. И ныне ты даёшь своё согласие.

Если бы не усиленные мышцы и суставы, уверен, у меня бы задрожали колени от волнения. Впрочем, не исключено, что я держался на одной силе воли, понимая, что вокруг стоит всё племя, и нельзя же, чтобы жених рухнул до того, как обряд закончится — это, небось, нехорошая примета.

Старейшина обвёл нас взглядом:

— Возьмитесь за жгут.

Я сделал шаг. Шан сделала шаг. Наши руки легли на тёплый, чуть шершавый плетёный жгут, и ветер снова подул — уже мягче, будто подталкивал.

Старейшина завязал жгутик на наших кулаках и произнёс:

— С этого мгновения ваши пути сплетаются. Куда ветер ведёт одного — туда идёт и другой.

И совсем тихо добавил:

— Кто нарушит путь — падает в вечный полёт.

Я сглотнул, но никто не заметил.

Дети завизжали от восторга. Сирина, стоявшая чуть в стороне, переводила взгляд с меня на Шан так, будто наблюдала документальное кино о странных брачных обычаях островных цивилизаций.

Старейшина поднял руки:

— Ветер признал. Остров признал. И люди признают. Да будет так!

— Да будет так, — ответила толпа.

Дальше было много веселья.

Музыка. Пение. Танцы по ветвям — причём танцевать уговорили и меня, и это оказалось ничуть не проще, чем на Тропе Ножей. Мне вручали чаши с напитками, подносили странные плоды, поздравляли, хлопали по плечу, желали успехов в брачном шалаше (я притворялся, что не слышал). Шан то и дело исчезала в круговороте ритуала, появляясь рядом то с перьями в волосах, то со следами ритуальной краски на щеках, и в целом казалось, что мы вовсе не нашу свадьбу отмечаем, а просто долгожданный вечер пятницы.

В какой-то момент меня нашла Сирина:

— Ты как, ячейка общества?

— Для человека, у которого был выбор между свадьбой и прыгнуть со скалы — отлично, — отозвался я. — Легко отделался, можно сказать.

— Да расслабься ты. Зато веселье. Не худший вариант свадьбы из всех, что я видела.

— А ты много видела?

— И всякого. На Труттуру, например, жениху надо выпить кровь трёх… впрочем, не стоит об этом. Поверь, ты правда легко отделался.

Меня, конечно, волновали отнюдь не обряды. Я бы лучше кровь трех динозавров выпил, чем угодить в такую ситуацию. Нет, против Шан я ничего не имел, вроде бы приятная личность, только со странностями. Да и внешне все при ней, гибка, горяча. Может, через годик я бы и сам захотел на ней жениться, кто знает. Но черт побери, мы же едва знакомы — а теперь, получается, я за нее ответственен до конца наших дней?

Когда я поделился этими соображениями с Сириной, она ответила лаконично:

— Жизнь покажет.

Не знаю, почему, но при этих словах мне стало легче. Видимо, в этой области Сирина тоже много чего повидала.

У меня даже появилось желание еще повеселиться, и когда всё наконец подошло к завершающей части обряда — шалашу новобрачных, — я понял, что устал сильнее, чем после трёх катастрофических прыжков через узел.

Шалаш располагался на дереве, представляя собой небольшую хижину из сплетённых ветвей. Оказался он куда просторнее, чем казался снаружи. Ветви, сплетённые в стены, мягко светились от вкраплений люминесцентного мха, будто по ним расползались густые мазки зелёного огня. Пол был ровным — его выстилали широкие листья, уложенные слоями, так что шаги становились почти бесшумными.

Я вошёл, и за моей спиной ветви мягко сомкнулись. Внутри было тихо, только ветер едва слышно перешёптывался в щелях, будто подслушивал. Шан стояла ко мне боком, рассматривая свои ладони. А я рассматривал ее. На ее теле кое-где встречались следы былых приключений в лесу — тонкие шрамы, будто от царапин и укусов. На фоне идеально гладких знакомок из развитых космических цивилизаций она казалась гораздо более настоящей и живой. Земной, сказал бы я, только стихия земли здесь отнюдь не преобладала.

Она перевела взгляд на меня — и замерла на секунду. Я тоже застыл. Эта тишина была странной, даже не неловкой, а скорее внимательной.

— Ты… — начала она, потом хмыкнула, чуть тряхнула головой. — Люди с неба всегда такие?

— Не уверен, — сказал я. — У меня выборки мало.

Она усмехнулась. На миг — коротко, искренне. Это сняло с меня половину напряжения. Шан подошла ближе. Не торопясь. Шаги — мягкие, на листьях почти не слышные. Она оказалась рядом — ближе, чем раньше, ближе, чем когда спасала нас в лесу, ближе, чем когда протягивала мне руку после Тропы Ножей.

И так же близко, как во время обряда, но без десятков глаз вокруг.

— Ты смелый, — сказала она неожиданно. — Или глупый. Ветер спорит сам с собой.

— Обычно я выбираю третий вариант, — ответил я. — Немного того, немного того. А ты… просто смелая, как я погляжу.

Она чуть склонила голову, разглядывая меня как редкий артефакт. И не просто с интересом — а будто пытаясь увидеть что-то дальше кожи, дальше слов. Шан умела смотреть глубоко.

— Никак не думала, что небо принесет мне мужа, — тихо сказала она.

Муж. Какое странное слово, когда его говорят тебе. Но прозвучало оно не как цепь, сковывающая меня, а как данность. Констатация реальности, заверенная ветром.

— Надеюсь, ты не очень разочарована, — выдавил я.

Шан не ответила сразу. Она шагнула ещё ближе, и я почувствовал лёгкий запах леса — смолы, тёплого листа, какого-то пряного ветра, который бывает только здесь. Она подняла ладонь — медленно, будто проверяя, не отступлю ли — и коснулась моего плеча. Тихо, осторожно, как будто примерялась.

— Совсем нет. Ветер говорит, что ты не враг, — сказала она. — И не лжец.

Я кивнул. Сказать было трудно что-то ещё. Шан провела пальцами чуть выше моего ключицы — и эта простая линия оказалась более откровенной, чем половина свадебных песен снаружи.

— Тогда… — она подняла взгляд, — сегодня мы слушаем ветер вместе.

Я сделал шаг навстречу, и хижина будто стала меньше — стены потянулись ближе, свет вокруг стал мягче, а ветер, наоборот, затих, словно уступил нам место. Это он собирался слушать нас.

Дальше всё происходило без слов и без спешки. Казалось, мы оба боялись спугнуть что-то важное. Что с моей точки зрения было вполне верно: я очень не хотел спугнуть Шан, как-то ее задеть. Впрочем, это было бы трудно. Она была сильной, резкой, как порыв ветра, и брала то, что хотела. Видимо, здесь это так и делается, подумал я.

Мысль, кажется, была единственной, что проскользнула у меня за остаток ночи. Все остальные задул вихрь нашей нежданной любви, робкой и дикой одновременно. В какой-то момент ветви хижины дрогнули, словно сами участвовали в ритуале, а свет от мха стал глубже, мягче, и показалось, что сама планета принимает наш союз.

Когда мы наконец засыпали, усталые и куда более счастливые, чем вечером, я в последний миг почувствовал, что амулет-глиф у её пояса дрожит. Слабо, почти незаметно. Как будто что-то в нём… все-таки недовольно. Но я уже проваливался в сон — и не придал этому значения.

Проснувшись, я секунду я не понимал, где нахожусь. Листья под головой мягкие, как подушка. Потолок — тёмные, гладкие корни, которые выглядели так, будто их специально выгнули в купол. И только потом я почувствовал, что кто-то лежит рядом.

Шан.

Она спала легко, почти без дыхания, как и положено спать охотнице, которая может проснуться от движения воздуха. Волосы, растрёпанные, лицо спокойное. Рука ещё лежала на моей груди, будто защищала меня во сне.

Я посмотрел на неё — и не смог не улыбнуться. Вот так и начинается новая галактическая глава жизни: с брака на дереве, среди ветров.

Шан вздрогнула раньше, чем я успел шевельнуться. Рука мгновенно стала жёсткой, как будто она в ту же секунду проснулась в боевом режиме. Глаза открылись — чёрные, внимательные — и она огляделась так, будто за ночь хижина могла сменить стены.

— Доброе утро, — сказал я приглушённо.

Она смотрела на меня долго. Слишком долго. И вдруг я увидел в ее взгляде нечто новое: еще не тревогу, но сомнение. Нет, не во мне даже — в чём-то другом.

— Что с тобой? — спросил я.

Она не ответила, только медленно села. Листья зашуршали под её ногами. Плечи напряглись, пальцы вцепились в край пояса так, будто ей было больно. Но нет, понял я секунду спустя, дело не в этом. Просто она схватилась за амулет.

Глиф лежал на её коленях, тяжёлый как кирпич. И хотя он не светился, не дрожал, я чувствовал от него странный холод. Как будто он не хотел покидать остров. Как будто он помнил, что он — часть чего-то большего.

Шан провела по нему рукой — почти нежно.

— Он… — она замолчала, подбирая слова. — Он шепчет.

Я моргнул.

— Шепчет?

Она кивнула, не поднимая глаз.

— Всю ночь. Ещё до сна. И после. Будто говорит: не уходи. Не двигайся. Оставайся под ветром. И если уйдёшь — случится то, что нельзя назвать словами.

Её голос дрогнул. Не от страха. От злости — на себя или на амулет.

— Ты часто слышишь такие вещи? — спросил я аккуратно.

Шан покачала головой.

— Нет. Никогда. Я слышу ветер. Слышу лес. Но он… — она сжала каменный талисман так, что побелели костяшки. — Он не лес. Он даже не живой, но и не мёртвый. Он словно память, и помнит он боль.

Мурашки пробежали у меня по затылку. Да, очень похоже на осколок узла. Я аккуратно коснулся её плеча:

— Может, это просто страх перед переменами?

Она невесело усмехнулась:

— Вчера я вышла замуж за человека с неба. Если после этого я боюсь перемен — мне бы стоило броситься с дерева прямо сейчас.

Трудно было поспорить.

Но она снова посмотрела на амулет — и я понял: дело не в страхе. Дело в том, что глиф действительно что-то говорит. И это «что-то» ей очень не нравилось.

— Шан… — начал я, но она перебила.

— Я полечу, — сказала она резко. Как будто отрезала лишний корень у дерева. — Я дала тебе слово.

Она спрятала амулет за пояс, и я почти услышал, как глиф недовольно клацнул — будто чем-то задело воздух. Шан поднялась.

— Но если он не хочет улетать… — она сжала кулаки, — пусть попробует мне помешать. Мне его дал Посланник, и я поклялась, что никогда его не сниму. Ханоа видит, ему надо быть со мной

Я хотел сказать что-то вроде «расслабься, всё нормально», но понял, что это прозвучало бы глупо. Да и неправдой бы это оказалось. Теперь и я чувствовал негодование амулета: на своем межпространственном уровне он вибрировал так, будто хотел прожечь саму ткань мира, лишь бы никуда не лететь.

— Ладно, — сказал я. — Давай найдём Сирину. И Старейшину. Они наверняка готовы к вылету.

Шан коротко кивнула и вышла первой — легко, почти беззвучно. Как будто ночь дала ей новую уверенность. А может, новую тревогу.

Глава 10

Мы нашли Сирину у края платформы, откуда открывался вид на поломанный узел, что висел в небе как светящаяся шрам-линза. Она сидела, свесив ноги в пустоту, и смотрела на него так, как люди обычно смотрят на бомбу с отсчитывающим таймером.

— Ну как, молодожёны, — произнесла она, не оборачиваясь. — Успели поругаться или ещё на стадии вежливых улыбок?

— Не сейчас, Сирина. — сказал я. — У нас тут амулет с характером.

Шан, услышав, как я это сформулировал, фыркнула, но промолчала. Она встала рядом с Сириной и тоже посмотрела вверх. Узел казался спокойным — ровное свечение, правильная форма, никаких всполохов.

— Видишь? — упрямо сказала она. — Всё тихо.

Я открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент браслет на моей руке дернулся — не как обычно, короткой вспышкой, а будто его кто-то дёрнул изнутри. Ток холода прошёл по предплечью, врезался в плечо и отдался где-то в груди.

— Вот теперь не тихо, — процедил я.

— Это корабль, — отозвалась Сирина и тут же коснулась виска, активируя интерфейс. — Зур, прием.

Голос Зура, уже пребывающего на корабле, возник сразу, спокойный, чёткий, как всегда, но на этот раз в нём слышался лёгкий фон напряжения:

— Приём. Регистрирую аномальные колебания в локальной сети узла. Параллельно — несколько неизвестных источников энергии на орбите. Рекомендую немедленно подняться на борт.

— Осколки? — спросил я.

— Вероятность восемьдесят семь процентов, — ответил Зур. — Тип кораблей не соответствует тем, что атаковали Кайрэн. Иная ветвь коалиции.

Я посмотрел на Шан. Она стояла, нахмурив брови, будто пыталась услышать то же, что ощущал я. Амулет на её поясе чуть дрожал в одном из слоёв восприятия, который раньше у меня не был настроен, а теперь стал слишком громким.

— Двигаем, — сказал я. — Быстро.

Мы почти бежали к «Рассвету». Ветви под ногами слегка пружинили, лианы цеплялись за щиколотки, воздух был густой, тяжёлый, как перед грозой. Я шёл первым, за мной — Шан, потом Сирина, которая уже что-то бурчала себе под нос, явно листая потоки данных.

Когда мы поднялись на борт, люк закрылся почти с облегчённым вздохом. Внутри корабля всё казалось привычно-чётким, правильным. Панели, мягкий свет, щелчки фиксаторов. По сравнению с лесом — кусок стерильной технологии.

— Взлетаем, — сообщила. — Зур, стандартный подъём. Минимум шумовых следов.

— Принято, — отозвался Зур. — Начинаю подъём.

Корабль качнуло. Мы оторвались от ветвей, плавно вышли в свободный подъём. В иллюминаторах лес сверху выглядел как горизонтальный ковёр, проткнутый редкими башнями «нормальных» деревьев. Ветер бил по корпусу, но уже не мог нас удержать.

Потом началось нечто.

Сначала — лёгкий толчок внутри, как если бы кто-то пальцем тронул струну, натянутую в моей груди. Потом — второй, сильнее. Мир на долю секунды дрогнул, линии восприятия раскололись. Узел зашумел.

Я зажмурился, стараясь смахнуть наваждение. И увидел — не глазами, а тем новым зрением, за которое меня так «полюбил» Конкорд и которое не дало мне спокойно закончить техникум.

Картина была неправильной.

В норме узел — это чёткий, выверенный рисунок. Орбиты, фазовые плоскости, точки входа. Сложная, но гармоничная фигура. Сеть линий, которые складываются в понятную мелодию, пусть и чужую. Сейчас мелодия превратилась в какофонию. Один проход открылся слишком рано, не дождавшись синхронизации. Второй — прямо в градиент первого. Третий попытался закрыться, но вместо этого завязался в петлю, в которую тут же врезался четвёртый. Пространство складывалось, как сломанная гармошка, с заломами, трещинами, рывками.

— Чёрт, — выдохнул я. — Это не атака на узел. Это какая-то пространственная истерика.

— По приборам узел выдаёт множественные попытки одновременного раскрытия, — быстро проговаривала Сирина, сверяясь с панелями. — Такое я видела только на симуляциях: когда сеть пытаются взломать грубой силой.

— Осколки? — спросил Зур.

— Я пока не вижу, кто именно, — ответил я, всё ещё не открывая глаз. — Но кто-то там лупит по структуре, как по барабану.

Корабль тряхнуло сильнее. На экране вспыхнула схема орбиты: несколько массивных объектов входили в систему, не пытаясь скрываться. Формы — угловатые, белёсые. Характерный энергетический профиль — лакированная сигнатура Осколков. Но не такая, как я видел раньше.

— Подтверждаю, — сказал Зур. — Это Резонанты.

— Кто?

— Энергетическая раса, — пояснила Сирина. — Спецы по манипуляциям с пространством, кстати. Они пытаются закрепиться в гравитационном колодце и получить доступ к управляющим каналам узла.

— И узел бешено от них отбивается, — добавил я. — Только делает это через меня.

Холод под кожей усилился. Я стиснул зубы, пытаясь удержать концентрацию. Внутри всё вибрировало от чужой паники. Узел напоминал живое существо, которому пытались вскрыть череп ломом.

И тут амулет у пояса Шан дернулся так, будто его кто-то потянул за невидимую жилу.

Я почувствовал этот рывок физически. Будто осколок узла, сидящий у неё на поясе, одновременно оказался частью той же схемы, что и гигантская структура вверху. И теперь кто-то пытался дёргать и за большую фигуру, и за маленький фрагмент сразу.

Результат был предсказуем: резонанс. Дикий, неконтролируемый.

— Смотри, — тихо сказала Сирина.

На главном дисплее показали один из кораблей Осколков. Перейдя на полный форсаж, он включил пространственные щиты, готовясь к бою. Это его, похоже, и сгубило: как только защитное поле развернулось, узел среагировал нелепым рывком. Пространство вокруг корабля изогнулось в подобие смятой трубы, и корабль скрутило. Не разорвало, нет — просто согнуло траектории таким образом, что его начало медленно увлекать в сторону, где уже открывалась незавершённая, зияющая рана пространства. Корабль не падал и не летел — его медленно, неотвратимо засасывало в чужую ошибку.

— У них аварийный сброс поля, но не хватает мощности, — быстро отметила Сирина, глядя на вторичный спектр. — Они застрянут… или размажутся.

Другой корабль попытался развернуться — но нарвался на внезапный скачок гравитации в точке, где по всем данным должно быть пусто. Узел, пытаясь выровнять одну волну, подкинул другую — как нервный ребёнок, который пытается затушить свечу, размахивая факелом.

— Это плохо, — сказал Зур. — Очень плохо. Если так продолжится, узел сорвётся. Гравитационный колодец пойдёт вразнос.

— И остров, — добавила Сирина, — превратится в красивое, но очень короткое световое шоу.

Я зацепился вниманием за амулет.

Он звенел. Не ушами, не приборами — чем-то глубже. В каждом рывке узла откликался этот камень. Он как будто одновременно был и частью системы, и костылём, который кто-то воткнул в её нервный центр.

И в этот момент картинка сложилась.

Узел — огромный, древний, рассчитанный на сложные, гармоничные режимы работы. Все куски системы завязаны на него. Все «осколки» — локальные ключи, встроенные в ткань планеты. Все здесь, под контролем, в равновесии.

Кроме одного. Того, что мы собираемся вытащить с собой в космос.

— Чёрт, — выдохнул я. — Это мы.

Сирина повернулась ко мне:

— Чего?

Я указал на пояс Шан. Она инстинктивно прикрыла амулет ладонью, как если бы я собирался его отнять. Камень под её пальцами дрогнул, словно в подтверждение.

— Он связан, — сказал я. — Это фрагмент интерфейса узла. Осколок. Встроенный в структуру острова.

— И? — спросил Зур.

Я глубоко вдохнул. Внутри узел опять дёрнулся, пытаясь компенсировать чужое вмешательство, и в этом рывке я ясно почувствовал разрыв — как если бы один зуб шестерни внезапно выдернули.

— И, — сказал я, — если мы увезём его отсюда, узел останется с дыркой в зубчатом колесе. Он и так сейчас сходит с ума, потому что на него давят с двух сторон. А мы ещё и выдёргиваем часть опоры.

В иллюминаторе вспыхнула очередная паразитная червоточина — тонкая, как ножевой разрез, и тут же схлопнулась, оставив после себя дрожь света.

— С этой дыркой, — продолжил я, — он не просто будет ошибаться. Он развалится. Утянет в себя всё, что не успеет убежать. Лес, остров, ветровую платформу, племя. Всё.

Шан молчала. Только пальцы на амулете стали белыми.

— Значит, — тихо сказала Сирина, — амулет не должен покидать планету.

— Амулет, — поправил я, чувствуя, как внутри всё сжимается, — не должен покидать узел.

А нам нужно забрать… её, мысленно закончил я.

Корабль тряхнуло ещё раз. На экранах всё больше помеченных красным зон. Узел по-прежнему пытался выровнять ситуацию, но делал это так, будто дергался в эпилепсии. Времени оставалось мало. Очень мало. Но я уже знал, что придётся сделать.

— Нам вниз, — произнёс я, глядя на все более бешеную модель узла. — В атмосферу. Немедленно.

— Подтверждаю необходимость, — вдруг подала голос Аэлла. — Но предупреждаю: нисходящие воздушные потоки нестабильны.

— А мы когда по стабильным летали? — рыкнул Зур и занял кресло пилота.

Шан резко обернулась ко мне:

— Вниз? Зачем вниз? Разве так мы спасем мир от… этого?

— Да, — ответил я. — Спасем. Но для этого нужно избавиться от…

Я кивнул на амулет.

Шан прижала его к себе обеими руками — так резко, будто я предложил ей вырвать сердце.

— Нет.

Одно слово — упрямое, обиженное и испуганное одновременно.

Корабль пошёл на резкое снижение. Воздух загремел по корпусу, как будто тысячи ветров соревновались в том, кто громче. Нас вдавило в кресла, вибрация прошла по рёбрам.

— Шан, — начал я как можно мягче. — Послушай. Этот амулет связан с узлом. Он… часть его.

— Я знаю, — процедила она сквозь зубы. — И? Я его носительница. Я помазана на это Ханоа, не мне решать… — Она сжала кулаки. — Я не сниму его. Никогда.

— Тебе и не придется, — сказал я тихо. — Если сниму его я.

И прежде, чем она успела возразить, я выдвинул из рукава маленький, но очень острый нож — часть встроенного набора инструментов, — и перерезал ремень.

Камень-осколок чуть дрогнул на воздухе, будто возмущённый ребёнок, которого разбудили в субботу и заставили собираться в школу. Шан вскинула руки, точно хотела схватить его обратно — но я уже перехватил амулет ладонью.

Он был горячим. Не просто тёплым — будто внутри него дышало что-то огромное и разъярённое.

— Окно! — крикнул я.

Зур молча опустил боковой шлюзовой экран на минимальную ширину — поток ветра тут же рванул внутрь, заставив всё дрожать.

И я бросил амулет.

Он полетел в самую густую чащу, туда, где горизонтальные деревья сплетались в тёмный узел ветвей. Камень описал дугу, словно тяжелый комета, и исчез в глубине леса.

В тот же миг что-то внутри меня утихло. Как будто огромная рука перестала давить на грудь. Холод ушёл. Вибрации стихли.

Узел перестал биться в истерике. Не сразу — но резко, как когда закрывают десяток неправильных дверей. Энергетические скачки начали выравниваться. Перекошенные траектории — расправляться. Червоточины-разрывы — гаснуть.

Сирина смотрела на показания, побледневшая:

— Илья… он стабилизируется. Сам.

Она подняла взгляд. — Это было из-за амулета. Ты был прав.

Шан стояла неподвижно. Лицо — побелевшее от смеси шока и… обиды? скорби? Нечто такое, что не помещалось в один человеческий термин.

— Ты чувствуешь? — спросил я.

По лицу я видел: она чувствует. Неспроста мы выбрали именно ее. Но сказала она другое:

— Ты… бросил… Ах-Тум!

— Я спас твою планету, — ответил я. — Прости, но другого выхода не было. Только оставить тебя здесь, а так ведь нельзя. Но теперь ты свободна от клятвы.

Её взгляд дрогнул и утихомирился. Поняла, что к чему, молодец. Но это было только начало.

Потому что теперь нам предстояло завершить начатое.

Вот что странно: когда твой корабль входит в нижние слои атмосферы над островом, где только что едва не умер, и когда дикий узел под тобой бьётся так яростно, что пространство хрустит как ледяная корка — ты ожидаешь хаоса. Ожидаешь, что вибрация пройдёт по костям, что мир под ногами станет резиновым, что всё пойдёт наперекосяк.

Но когда амулет исчез в лесу… наступила тишина. Та, что бывает в центре шторма.

Узел замолк — но лишь для того, чтобы вдохнуть. И тут же начал снова крениться — только уже медленнее. Податливее. Как будто ждал, что кто-то направит. И этим кем-то, разумеется, оказался я.

— Узел стабилизируется только наполовину, — сказала Сирина, всматриваясь в танец голографических линий. — Он ждёт… вмешательства.

Она морщилась — из-за раны, из-за напряжения, из-за того, что ей хотелось помочь, но она понимала, что это не её поле боя.

Шан дышала тяжело и неровно, и явно не от физических нагрузок, а от того, что в груди у неё сейчас переворачивался весь мир.

— Он зовёт, — тихо произнесла она. — Ах-Тум… это была его песня. Теперь… он зовёт меня.

— Отлично, — проворчал Зур, удерживая корабль на границе турбулентности. — Один ключник уже есть, давайте сделаем второго. Почему бы нет. Может, сразу целый оркестр пространственных истерик соберём.

Я подошёл ближе к тактическому пульту. Потоки были разбросаны, словно кто-то швырнул пригоршню нитей в воду. Они пытались сложиться в узор, но постоянно спотыкались — без центральной точки, без якоря. Амулет был таким якорем. Теперь — нет.

— Вставай рядом, — сказал я Шан.

— Зачем? — она всё ещё была бледной и раздражённой, словно я ударил что-то очень важное внутри неё.

— Потому что узел слышал не только камень, — объяснил я. — Он слышал тебя через него. Теперь ему нужно услышать тебя напрямую. И меня, вероятно, тоже.

Она несколько секунд ничего не говорила. Потом сделала шаг — маленький, осторожный, как будто подходила к хищнику, который может принять её за добычу.

Когда она встала рядом, пространство вокруг пульта… изменилось. Так ощущения меняются перед грозой: воздух становится густым, будто в нём разлито электричество.

— Что делать? — спросила она.

— То же, что делал я, — ответил я. — Слушать.

Я закрыл глаза. Шан — тоже.

И поток двинулся. Казалось, невидимые линии пытаются сомкнуться на одном узле. Я ощущал их — восемь, потом двенадцать, потом больше, как если бы окружающее пространство состояло из тысяч жил, и все они искали правильный путь.

Шан дрогнула:

— Они… говорят.

— Не слова, — произнёс я. — Ритм. Ловишь ритм — направляешь. Держишь — не то место. Пускаешь — слишком далеко.

Я протянул руку — не для того чтобы взять её за ладонь, но чтобы она чувствовала моё движение боковым зрением.

— Вот. Веди вот так.

Она повторила движение — сначала медленно и слишком тяжело. Но пространство откликнулось — дрожание в потоках стало ровнее. Одну линию унесло вбок — Шан обернулась к ней, и я почувствовал, как её присутствие будто бы «завязывает» разрыв на место.

Нам не пришлось говорить. Мы двигались синхронно. Не идеально, но все же вместе. И узел слушал. Потоки начали закручиваться в устойчивую спираль.

Сирина наблюдала, почти не дыша:

— Чёрт… это работает.

— Ещё чуть-чуть, — хихикнул Зур, — и узел сам начнёт петь колыбельную.

Мне казалось, что узел действительно поёт. Низко, глубоко, как огромный басовый рог под землёй. Шан дрожала, но держалась — и в какой-то момент я почувствовал, что она вовсе не дрожит от страха. Она была вся в резонансе. Я так еще не умел, а она смогла с первого раза.

Секунды тянулись, как минуты. Или наоборот. Я не знаю — концентрация поглощала всё. Пока внезапно не стало по-настоящему тихо.

Узел стабилизировался, прийдя в равновесие. Накатило странное чувство, будто что-то огромное повернуло голову… и признало нас.

Я открыл глаза. Шан тоже. Она выглядела так, будто пережила шторм, драку и откровение одновременно.

— Ну что, — медленно сказал Зур, — планета спасена. Можно ещё что-нибудь испортить?

Я выдохнул и облокотился о пульт:

— Нет. На сегодня хватит.

Когда «Рассвет» поднялся выше проясняющегося неба, остров под нами стал казаться игрушечным — зелёным кружком, зацепившимся за ветровую реку. А вся планета — огромной грудью, которая только что вздохнула после долгого удушья.

Шан сидела в кресле рядом со мной, напряженно и внимательно глядя в иллюминаторы. Казалось, только теперь сквозь завесу стресса до нее дошло, что она, черт побери, сделала то, чего еще не делал никто в ее мире — покинула пределы планеты, посмотрела на нее со стороны и увидела то, что лежит за гранью неба. Ну и мимоходом спасла свой мир от гибели, но это уже так, приятное дополнение.

Сирина устало откинулась в кресле медотсека позади нас; теперь, когда адреналин схлынул, её рана снова напоминала о себе, зато, по крайней мере, появилось время ее залатать. Зур молчал у пилотского пульта, но по тому, как он держал руки на маневровых рычагах, было ясно: если мир под нами передумает и снова начнёт сходить с ума — он будет готов.

— «Рассвет», высота стабильна. Гравитационные турбулентности — ноль целых, ноль десятых, — отрапортовал он. — Узел больше не пытается нас сжевать. На удивление.

Я кивнул, глядя на мягкую, едва заметную светящуюся сферу — ту, что обозначала центр узла на нашей карте. Теперь она пульсировала ровно, размеренно — как сердце, которое пообещали больше не тревожить.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда уходим на орбиту. И… подальше от любых сюрпризов.

«Рассвет» развернулся, и двигатели мягко втолкнули нас в глубину космоса. Планета Семи Ветров уменьшалась за кормой, становясь маленькой сверкающей точкой в океане звёзд. Но Шан продолжала смотреть на неё, пока она не исчезла совсем. Только тогда она спросила, тихо, почти неслышно:

— Куда же мы теперь?

Я улыбнулся и ободрительно приобнял ее:

— Вперёд.

Глава 11

Несколько суток после возвращения на Кайрэн прошли в странной смеси усталости и отдыха. «Рассвет» стоял на технической платформе, гудя системами стабилизации, и выглядел почти домашним — настолько домашним, насколько может выглядеть корабль, который пережил за последние недели больше приключений, чем большинство людей за жизнь.

Мы наконец получили передышку. Даже Зур растаял настолько, что ходил без брони и только один раз случайно проломил дверной косяк у док-офицеров, возвращаясь из сомнительного заведения в столь же сомнительном состоянии.

Шан всё это время изучала Кайрэн так, как хищная птица изучает новый лес: осторожно, но с неудержимым интересом. Она почти не спала, бродила по улицам, слушала город, трогала стены зданий — «проверяла, каков их ветер,» так она говорила. И параллельно я — что было, пожалуй, самым неожиданным для всех нас — учил её работать с узлом.

Это оказалось… сложно.

Для меня узел — это векторное поле, граф потоков, отклики энергии и геометрия пространства. Примерно как если бы кто-то дал мне карту метро, которая в любой момент может поменять станции местами, а моя задача — придерживать её мыслью, чтобы она не разъехалась.

Для Шан узел был ветром.

— Ты слишком сильно думаешь, — говорила она, сидя рядом со мной на краю причальной платформы, свесив ноги над городскими огнями. — Пространство нельзя думать. Его можно только слушать. Ты слушаешь?

— Я… пытаюсь, — ответил я, чувствуя себя так, будто из нас двоих я ученик, а она умудренный веками сэнсэй. Она фыркнула:

— Нет. Ты снова считаешь.

И это раздражало вдвойне, потому что она была права.

Даже Сирина, наблюдавшая за нашими тренировками, однажды заметила:

— Забавно, что она не понимает ничего из того, что объясняешь ты, а ты — ничего из того, что объясняет она. Прямо семейная терапия через квантовые поля.

От «семейной» я почти поперхнулся. Хочешь или нет, а на планете с ветрами Шан и я действительно стали мужем и женой. Не по нашей воле (ну, почти) — но по всем законам её мира. И хотя головой я понимал, что это случайность, традиция, ритуал… сердце упрямо делало вид, что всё куда сложнее.

И это «куда сложнее» впервые ударило по мне вечером, когда я собрался на встречу с Марис.

Сам факт, что мне нужно к ней, заставлял меня испытывать смешанные чувства. Вместе с тем, я совершенно не сомневался, что мне к ней все-таки нужно. Просто, возможно, нашему свиданию стоит стать последним — но это с точки зрения логики, традиций, приличий и всего такого. Мне самому такого поворота совсем не хотелось, и это запутывало еще больше.

И вот, стоя у выхода из корабля, я застёгивал куртку, проверял, не пережало ли браслетом рукав. И уже сделал шаг к трапу, когда услышал за спиной:

— Куда ты?

Голос Шан был спокойным, но в нём была та тихая прямота, которая всегда звучала у людей её племени. Она стояла, опершись о стену, руки скрещены, волосы собраны в высокую петлю, амулета больше не было — и от этого она казалась свежее и моложе, будто ее больше ничто не тяготило.

— Эм… — только и сказал я. И понял, что совершенно не знаю, что ей ответить.

Врать не хотелось, говорить правду — тем более. Что-то усредненное, вроде «повидать старую подругу», казалось отвратительно мерзким враньем, прямо язык не поворачивался. В итоге я выдал что-то бессвязное:

— Я… ну… там… встреча. Не очень важная. Вернусь поздно.

Собственный голос показался мне жалким. Шан кивнула — медленно, внимательно изучая выражение моего лица.

— Ветер тревожный сегодня, — только и сказала она. — Не попадись ему.

И ушла. А я остался стоять, чувствуя себя виноватым настолько, будто собирался по меньшей мере ограбить банк.

Марис встретила меня у самого старого в городе моста, как и всегда — улыбкой, которая освещала мир лучше любых ламп. Мы долго ходили по вечерней столице, болтали о мелочах, о том, как прошли последние недели, как движутся ее исторические исследования, о моих «рабочих» делах — хотя и она, и я знали, что мои дела давно уже не укладываются ни в какие должностные инструкции. Но чем дольше мы гуляли, тем более рассеянным я становился. Марис, несомненно, замечала это, но не подавала виду.

Почему-то оставаться с ней совсем наедине мне не хотелось. Но в итоге случилось и это. И уже глубокой ночью, когда мы, лежа рядом в опустившейся на спальню тишине, смотрели в круглое окно в ее крыше на проходящий высоко в небе спутниковый поезд, она тихо спросила:

— Илья… что тебя тревожит? Ты весь вечер будто рядом, и будто нет.

Я молчал долго. Часть меня надеялась, что вопрос сам исчезнет, что он растворится в ночном воздухе. Но нет.

— Расскажи, — потребовала Марис, крепче сжав мою руку. — Ты не обманешь. Я же вижу, что с тобой неладно дело.

Марис ждала. И она заслуживала правды.

Я рассказал всё. Про обычай Мира Семи Ветров. Про ритуал, который стал браком. Про то, что мы со Шан сами не ожидали последствий. Про то, что это, вообще говоря, ничего не значит, но это «ничего» всё равно что-то значит. Марис слушала спокойно. Но где-то посреди рассказа убрала руку с моей — и это было хуже крика.

Когда я закончил, она выдохнула:

— Я понимаю.

Но в голосе была грусть. Тихая, глубокая, ровная — как вода в штормовом море перед тем, как волна переворачивает корабль.

— Ты не давал мне клятв, — сказала она. — И я тебе тоже. А учитывая то, кто ты… какой ты… глупо требовать верности. Ты не виноват, Илья. И не вини себя сам.

Я кивнул. Но внутри что-то кольнуло. Потому что я понимал: меня беспокоит не та клятва, которую я не давал Марис. А та, которую я уже нарушал. Хоть и невольно.

Потом она тихо попросила:

— Только… не пропадай. Ладно?

— Я бы в жизни не пропал, если бы мог, — прошептал я совершенно искренне. Но обещать и теперь ничего не стал, ведь не был уверен, что сумею сдержать слово.

На борт я специально вернулся попозже, чтобы не было похоже, будто я провел ночь с кем-то. То есть ближе к обеду. Обедали, правда, на этом корабле только Зур, бешеный метаболизм которого не могли компенсировать никакие химические генераторы, и Шан, которую мы от греха подальше не стали улучшать без ведома Вейры. Шан сидела на полу, прислонившись к стене, и смотрела на струящийся в иллюминатор свет солнца, клонящегося к закату. Увидев меня, она бросилась мне на шею, будто боялась, что я не вернусь, а потом внимательно посмотрела в глаза и сказала:

— Ты пахнешь грустью.

— Просто я успел соскучиться, — отозвался я, сам не зная, вру или нет.

Следующую ночь я все же провел с кем-то, и этот кто-то в лице Шан всем видом давал понять, что ей такой досуг нравится. Я уже мысленно пообещал себе закрепить традицию и на следующую ночь, но наутро…

Наутро всё перевернулось.

Известия пришли, когда я пил синтетический чай. Я заказал его пищевому синтезатору исключительно затем, чтобы побаловать вкусовые сосочки, но то ли не совсем точно объяснил рецепт, то ли земная кухня в принципе была недоступна для этой машины, но вкус у жидкости получился как у конденсата с корабельного реактора. Впрочем, не пропадать же добру. Шан сидела напротив меня, перебирала на ладони металлические кольца пространственного стабилизатора — я давал ей минимальные узловые задачи, чтобы она привыкала к полю Космоса. Сирина где-то в глубине корабля разговаривала с техниками Кайрэна. Всё было… почти мирно.

Когда браслет вздрогнул хищным щелчком, я даже подскочил — настолько мы отвыкли от таких срочных вызовов.

— Соединение с Администрацией Конкорда, — сообщила Аэлла спокойным служебным голосом. — Прямой приоритетный канал.

Шан подняла глаза. Сирина выглянула из коридора. Даже Зур появился из машинного отсека так быстро, будто его чем-то заманили.

Я нажал подтверждение. Голографический значок Совета Логистики вспыхнул строго-синим, и голос диспетчера прозвучал так бодро, будто он объявлял победу в лотерее:

— Экипаж корабля «Стремительный Рассвет»? Поздравляем. Вас вызвали в столицу Конкорда, на планету Перикс. Для участия в церемонии награждения.

Я аж моргнул.

— В смысле… нас наградят? За что?

— За уничтожение двух ударных кораблей Осколков в системе Семи Ветров, — отчеканил голос. — Ваш подвиг произвёл сильное впечатление на руководство.

Сирина закрыла лицо руками. Зур тихо произнёс:

— Мы… ничего не уничтожали. Если что, наоборот — спасали.

Но диспетчер не слышал:

— Корабль за вами выслать не могут, так что добирайтесь своим ходом. Прибытие в столицу — строго по протоколу. В полном составе экипажа, включая новых членов, если они. Об этом отдельно распорядились… наверху. Вопросов нет? Конец связи!

Голограмма исчезла, оставив после себя ощущение, будто нам в руки втиснули незнакомого младенца и сказали: «Вот, держите, он ваш».

Я медленно выдохнул.

— Я правильно понял? Нас решили наградить за то, что мы едва не угробили пространство двум сторонам конфликта?

— И заодно спасли планету сторонним наблюдателям, — добавила Сирина. — Хотя на счет этого, судя по всему, никто не в курсе.

— В любом случае, — сказал Зур, — награды лучше, чем пули.

Шан, которая до этого молчала, неожиданно спросила:

— Чем это нас наградят?

— Красивыми блестяшками, — отозвался я. — Тут главное то, что нас будут хвалить. Перед всеми.

Она нахмурилась.

— Не уверена, что мне это нужно.

— Ты же чуть не погибла, спасая мир, — напомнил я.

Она пожала плечами.

— У нас за это не дают… блестяшек.

— Но у вас за это и на другие планеты не возят, — напомнила ей Сирина. — Увидишь, тебе понравится. На Периксе здорово.

Путь до Перикса занял чуть меньше суток — прилично по меркам межзвездных перелетов, ведь тащиться нам предстояло в противоположную часть Конкорда. Узлы на пути были стабильны, пространства мягко пропускали корабль, и когда за последней из червоточин показалась столица всего Конкорда, я тут же охотно поверил словам Сирины, что тут здорово.

Огромная серебристо-синяя сфера, над которой висел венец орбитальных поясных станций. Города на Периксе были хорошо различимы даже с высокой орбиты — не точки света, а гигантские узоры из шестиугольных кварталов. Светящиеся линии магистралей, полупрозрачные купола административных комплексов, тени башен, которые казались вырезанными прямо из атмосферы.

Шан прижалась к стеклу обзорного экрана, не отрывая взгляда.

— Это… — она почти шептала. — Это всё построили люди?

Сирина кивнула:

— Не только люди, но… да. Это же столица. Сердце Конкорда. Тут принимают законы, заключают соглашения, проводят парады… и делают вид, что всё под контролем.

Зур задумчиво хмыкнул:

— Похоже на улей. С этими его сотами.

Я не стал с ним спорить — выражение подходило идеально. Оставалось узнать, правильные ли пчелы в нем обитают.

Когда «Рассвет» входил в посадочный коридор, диспетчеры мантрой повторяли инструкции, корабли вокруг выстраивались в идеальные траектории, а городская подсветка смещалась в ритме воздуха так, будто сам Перикс дышал.

— Вот уж где нельзя облажаться, — пробормотал я.

— Расслабься. Мы тут считай что дома, — напомнила Сирина. — Просто улыбайся и ничего не обещай.

— Ага. Особенно ничего, что связано с браком, — добавил я тише и тут же получил от Сирины незаметный локоть в бок.

Приземлились мы мягко, как лист на воду. Платформа под нами сверкала зеркальной плиткой и золотыми символами Конкорда. Чиновники всех мастей, размеров и таксономических царств, облаченные в синеватые мантии, ждали нас на безопасном расстоянии, сопровождаемые охраной и — как я с тревогой заметил — прессой.

Камеры. Дроны. Толпа. Ну всё.

— Ну всё, — так и сказал я. — Нас записали в историю. Или в мифологию. А, плевать…

Едва мы вышли, Перикс ослепил нас цветами, звуками, запахами и людским — и нелюдским — вниманием. Где-то впереди, за пределами церемониальной арки, нас ждал зал и церемония награждения. И мы направились туда, не думая и не гадая, что этот вечер изменит всё.

Зал, куда нас провели, был настолько грандиозным, что я не поверил глазам, хотя повидал уже всякое. Потолка почти не было — вместо него возвышалось поле голографических панелей, на которых проецировались звёздные карты Конкорда. Линии червоточин тянулись по нему голубыми прожилками, пересекались, расходились, словно светящиеся магистрали.

А под этим живым небом стояли столь же живые существа: представители десятков видов. Люди в строгих парадных мундирах. Высокие орнитоиды с разноцветными перьями и блестящими, точно отполированными клювами. Кристаллические организмы, вибрирующие светом. Кибернетические существа, от иных из которых, казалось, не осталось ничего органического. Даже пара водных организмов, путешествовавших в парящих сферах-аквариумах. И это не считая более привычных мне сфер-тайру и прочих рас, которых я уже встречал. Всё это многообразие шепталось, переглядывалось, изучало нас — как музейные экспонаты, внезапно сошедшие со своих подставок.

— Похоже, мы снова «гвозди программы», — буркнул я Сирине.

— Ты в каждом зале гвоздь, — ответила она ровно. — Но тут хотя бы декоративный. Вот и радуйся.

Шан молчала, но я видел, как её взгляд скользит по залу, цепляясь за высокие колонны, за блеск металла, за незнакомые лица. Она стояла прямая, словно дерево на пригорке перед бурей. Видно было, что окружение напрягает ее, но она не подает виду. Я попытался взять ее за руку, но она движением запястья дала понять, что поддержка ей не требуется. Когда-то Шан была охотницей ветра — что ж удивительного, если теперь её вот-вот провозгласят воином Конкорда?

Вскоре нас вызвали на сцену. Ступени были широкие, блестящие, и я слышал, как гул толпы слегка усилился. Впервые с момента прилёта я ощутил на своей коже не свет прожекторов, а вес ожиданий. Навстречу вышел представитель властей — высокий человек с серебряными вставками на висках, его глаза мерцали холодным электронным светом. Его имя я не расслышал, но голос звучал как-то… слишком уверенно. Как будто он был уверен, что знает нас лучше, чем мы сами.

— Команда корабля «Стремительный Рассвет», — произнёс он, и гул стих. — За выдающийся вклад в безопасность Конкорда, за предотвращение пространственного коллапса в системе Семи Ветров и за высокий профессионализм…

Мы слушали, вежливо выпрямившись. Шан — чуть напряжённее остальных.

— …награждаются орденом Серебряного Моста.

Открылись коробочки, и в них сверкнули награды. Сами ордена — серебряные звезды с гравировкой мостов поверх синей эмали — были, конечно, красивы, но не слишком необычно. Скорее всего, решил я, награды придумали люди, а у них, видать, во всех системах одинаковые представления об эстетике. Лазоревые орденские ленты, на удивление тяжёлые, как сами червоточины, легли поперёк наших грудей.

Трех грудей из четырех. Взгляд распорядителя церемонии остановился на Шан.

— По уставу Конкорда, — продолжил он, —лишь гражданин мира — полноправного участника федерации может носить этот знак. Поэтому перед вручением ордена Шан из народа Семи Ветров предлагается принести присягу миру Перикс и Конкорду.

Шан резко выпрямилась. Такого она не ожидала.

— Миру Кайрэн и Конкорду, — вдруг поправил Зур.

Я, Сирина, Шан, чиновник и еще множество пар (а также троек, четверок и семерок) глаз одновременно посмотрели на него с недоумением.

— К этому миру приписан «Стремительный рассвет», — невозмутимо пояснил Зур. — Полагаю, верность нашей коллеги прежде всего связана с кораблем, в команду которого она вошла и на борту которого совершила свой подвиг.

— Да будет так, — сказал чиновник после краткого раздумья. — Подойдите, Шан.

Она шагнула вперёд, медленно, как охотница, выходящая к костру другого племени. Ей протянули сферу с символом Конкорда — вращающиеся кольца, голографические линии миров, соединённые в единую сеть. Шар светился мягко, но внутри каждая грань пульсировала, как сердце узла. Над шаром зажглись синим письмена. Вначале — характерные для Конкорда округлые символы, соединенные разнообразными витиеватыми линиями, затем они исчезли, а на их месте возникли еще более мудреные иероглифы. По взгляду Шан я понял: это письменность ее родного мира.

— Я, Шан из рода Лесов Ветра… — начала она.

Я понимал ее, как и все в зале, но не мог не подумать о том, как прекрасен ее язык… в смысле, речь: мягкая, тянущаяся, словно ветер шелестел в каждом слоге.

— …принимаю на себя долг служения Конкорду…

Тут Шан на миг посмотрела на меня и тут же отвела взгляд. Но я кивнул, подбадривая ее — и уже миг спустя вспомнил: в её мире клятвы — совсем не формальность. Это узел, связывающий судьбу.

— …и обязуюсь действовать на благо всех миров, связанных ветрами звёзд…

Интересно, подумал я, в оригинале тоже было про ветра? Скорее всего, текст присяги немного отличается для разных видов и культур, чтобы лучше отражать смысл для каждого.

— …и буду хранить сей союз до тех пор, пока держится небо.

Сфера в её руках вспыхнула — тихо, как вздох. Клятва была принята.

Толпа ликующе взревела, всклекотала и всфырчала. Но я смотрел только на Шан. Она стояла прямая, спокойная, словно только что получила от мира новый охотничий тотем. Но глаза её были совсем не спокойны: в них удивительным образом смешивались недоумение, страх и… гордость?

Спустя несколько секунд она вернулась к нам, держа орден у пояса — там, где раньше висел каменный глиф.

Глава 12

Приём после награждения оказался не просто банкетом — это был политический океан, где каждое движение воды означало чей-то интерес, чьи-то страхи, чьё-то влияние. Зал сменился: вместо величественного «храма технологий» нас провели в пространство, больше похожее на гигантский атриум. Стены — полупрозрачные, через них видны шпили столицы, сверкающие в золотисто-синем свете Перикса. Пол — гладкий, будто жидкий металл.

И толпа на нем топталась совершенно иная. Не военные-герои, но и не простые граждане. Здесь собрались люди, у которых в распоряжении — целые экономики. Представители исследовательских домов, главы торговых гильдий, промышленники, стратеги, дипломаты, советники… Все блестели, буквально и фигурально. Мундиры и костюмы мерцали вставками редких металлов, линиями нейроиндикации, тканями, которые в моём мире считались бы фантастикой.

— Илья, — шепнула Сирина, — с тобой сейчас определенно заходят поболтать. Здесь каждый первый — политик и каждый второй считает себя гением. Не мели языком особенно, ладно?

— Уж постараюсь, — ответил я. — Хотя атмосфера располагает.

Но долго в безопасности я не оставался.

Его заметить было сложно не заметить: высокая человеческая фигура фигура, чёрный парадный костюм, отделанный тонкими линиями серебра, лицо — резкое, будто выточенное, глаза — глубокие, почти чёрные. Он не пробивался сквозь толпу — толпа сама расступалась и пропустила его ко мне.

— Адриус Фаниси, — представился он. — Глава промышленного совета.

В правительственной иерархии я не слишком разбирался, но догадаться было нетрудно: этот человек, который контролирует половину производства Конкорда. Опосредованно — но тем не менее.

— Илья из команды «Рассвета», — произнёс он так, будто уже давно ведёт обо мне досье. — Позвольте поздравить вас с наградой.

— Благодарю, — ответил я. — Хотя, по правде говоря, мы не…

— …не уничтожали корабли Осколков? — мягко перебил он. — Да, я слышал эту версию. Но отчёты говорят обратное.

— Отчёты иногда приукрашивают.

Он слегка улыбнулся уголком губ.

— Приукрасить не значит соврать, Илья. Просто некоторые интерпретации более выгодны. Но вы правы, меня интересует другое.

Он приблизился почти на шаг — и я заметил, как в глубине его взгляда дрогнула искра… аналитического голода.

— Мне хотелось бы понять, — продолжил он, — каким образом вам удалось создать столь мощную пространственную интерференцию. Разорвать пространство так, чтобы два корабля Осколков были уничтожены почти мгновенно… Это требует либо невероятной точности, либо… необычной конфигурации узла.

— Мы не настраивали узел на разрушение, — сказал я. — На планете произошёл… локальный резонанс. Случайность.

— Случайность, — повторил он задумчиво. — Знаете, Илья, слово «случайность» чаще всего произносит человек, который пытается казаться хуже, чем есть.

Я ощутил, как во мне поднимается раздражение.

— Слушайте, — сказал я, делая шаг назад. — Ни я, ни команда «Рассвета» никого не атаковали. Узел едва ли может работать как оружие. Уж точно вы это знаете и без меня.

Он улыбнулся шире — но улыбка была холодная, как лезвие.

— Я ищу не оружие, — произнёс он. — Я ищу понимание. Узлы — фундамент нашей экспансии. Военные тревожатся. Совет обеспокоен. Само появление кораблей Осколков в таком отдалении от границ Конкорда — тревожный знак. Мы не совсем понимаем, как они там оказались.

Он наклонил голову.

— Если кто-то способен воздействовать на узлы так, как это сделали вы… нам необходимо знать об этом заранее.

Я почувствовал, что он сейчас не угрожает, но каждое его слово — ловушка. Он слушал не ответы, а интонации. Не содержание, а то, что между строк.

— Мы сделали всё, что могли, чтобы предотвратить катастрофу, — сказал я ровно. — Ничего больше.

Он смотрел на меня ещё пару секунд — пристально, оценивающе.

— Возможно, — сказал он наконец. — Возможно. Жаль, если так, ведь в противном случае вас мог бы ждать блестящий карьерный рост. Не исключаю его и без этого, но… В общем, если вспомните что-то интересное, не стесняйтесь меня навестить. Всегда буду рад.

Потом Адриус слегка поклонился и растворился в толпе так же бесшумно, как появился.

Я остался стоять, чувствуя, что разговор закончился, но не завершился.

— Ну и что он хотел? — спросила Сирина, наблюдавшая за происходящим чуть издалека.

— Информацию.

— А что получил?

— Ничего.

— Хороший обмен, — кивнула она. — Только будь осторожен. Такие люди не любят незавершённых сделок.

Толпа позади нас ещё колыхалась живым шумом — хруст хрустальных бокалов, разноязыкие тосты, смех, тяжёлое гудение репульсорных камер, которые держали в воздухе потолочные платформы. Перикс жил ночной жизнью чрева империи: праздничной, самодовольной, оглушительной.

Но стоило мне отойти в один из боковых коридоров — свет тут был мягче, стены тише, а воздух будто чище, — как мысли начали возвращаться. Вынужденное официальное лицо сползло само собой. Я только поднял голову, чтобы сделать вдох поглубже…

…и едва не столкнулся с Вейрой.

Она стояла так близко, будто выросла из воздуха. Парадная форма на ней сидела идеально — тёмная, гладкая, со строгими серебряными шевронами. Тот образ, что всегда внушал ощущение непробиваемой уверенности. Но сейчас в её взгляде было другое — тень усталости, тревога глубже обычной, и… что-то ещё. Что-то, от чего у меня внутри стало теплее и холоднее одновременно.

— Ну что, Илья, — сказала она тихо, но так, что звук прошёл сквозь меня, как ток. — Кажется, ты успел вляпаться куда глубже, чем рассчитывал.

Уголки её губ дрогнули, но голос был серьёзным. Даже слишком.

— Вейра, — выдохнул я. — Ты… где вообще была? Мы думали…

— Что я исчезла? — она подошла ближе, чуть наклонив голову. — Иногда полезно исчезнуть. Особенно когда за тобой начинают слишком пристально следить.

Её глаза скользнули по моему лицу, и я внезапно понял, насколько сильно соскучился по этому спокойному, цепкому взгляду, который всегда видел дальше, чем хотелось бы.

— Я здесь не ради приветствий, — продолжила она. — И не ради медалей. У меня есть новости.

Она произнесла это странным тоном — как будто одновременно хотела и не хотела говорить. Тон, в котором слышалось: «после этих новостей назад дороги не будет».

Я задержал дыхание.

— Какие новости?

Она оглянулась — движение короткое, почти незаметное, но показательное: Вейра, которая обычно не оглядывается вообще, сейчас проверяла, слушает ли кто-то.

— Я нашла ниточку, — сказала она тихо. — Ту, что ведёт к тем, кто стоит за открытием Ксионы. И за всем, что последовало.

Слова эти, казалось, остудили воздух в коридоре. Я почувствовал, как что-то внутри подаётся холодной волной — обрыв интуиции, знакомое предчувствие, которое редко когда подводило.

— Кто? — спросил я. — Или… куда ведёт?

— Я расскажу, — сказала она. — Но не здесь. И не сейчас.

Я моргнул.

— Почему?

Она улыбнулась уголком губ — резкой, упрямой улыбкой человека, которому слишком много лет и слишком мало сил спорить с собственным телом.

— Потому что я была в пути слишком долго. — Она провела ладонью по лбу, едва касаясь кожи. — И потому что ты тоже устал. И потому что кое-что… лучше обсуждать не на ногах и не натощак.

Она шагнула ближе. Настолько, что я почувствовал, как пахнет её кожа — сухой воздух далёких станций, тепло металла, тонкая нота чего-то острого, будто озона.

— Утром, — повторила она тихо. — Завтра утром расскажу всё.

Ход её мыслей я не понимал, но тон не оставлял сомнений: решение принято. А если Вейра что-то решила, спорить было бы глупо — и опасно для психики.

Я открыл рот, чтобы спросить ещё — хотя сам не знал, что именно, — но она коснулась пальцами моей руки. Лёгкое, почти невесомое касание — как электрический заряд.

— Илья, — сказала она мягко. — Не сейчас. Позволь мне хотя бы одну ночь не быть командиром.

Эти слова, признаться, выбили у меня из-под ног гораздо больше, чем награждение, зал, толпа и медали вместе взятые. Я сглотнул.

— Ладно. — Голос неожиданно сорвался. — А кем же ты хочешь быть этой ночью?

— Это я тоже чуть позже скажу, — чуть улыбнулась она. И, едва заметно кивнув в сторону выделенных ей апартаментов, добавила: — Пойдём. Нам обоим не помешает тишина.

Я пошёл за ней, слыша, как где-то позади гремят бокалы, смеются люди, звучат фанфары. Мир праздновал…, но всё это оказалось как будто на другом конце вселенной.

Апартаменты, которые выделили Вейре, оказались одновременно роскошными и пустыми — как бывает у мест, которые созданы не для жизни, а для демонстрации. Гладкие панели цвета холодного янтаря, мягкий пол, подсветка, реагирующая на дыхание жильца. Огромное окно, за которым пульсировал Перикс — как живое сердце Конкорда, переливающееся огнями.

Едва дверь закрылась за нами, как Вейра принялась снимать форму — неспешно, почти молча, будто эта ткань была тяжёлой бронёй, которую она носила слишком долго. Я стоял посреди комнаты, как идиот, не зная, что делать с руками, куда девать взгляд. После недавних событий с Марис и Шан мне только этого не хватало. Но нельзя сказать, что не хотелось.

— Ты напряжён, — сказала она, даже не оборачиваясь. В её голосе не было ни тени насмешки — только усталость и лёгкая, тянущая мягкость, редкая для неё как солнечный дождь.

— Я… ну… — я прочистил горло. — Я не ожидал.

— Еще бы, — усмехнулась она. — Я, пожалуй, слишком долго тебя игнорировала.

Она повернулась, и я почувствовал, что любые слова, любые формальности в этот момент смешны. Командир, аналитик, бессмертная, стратег — всё это с неё соскользнуло. Осталась только женщина, которая слишком долго была одна. И ночь накрыла нас так, будто время остановилось — плотным тяжёлым одеялом страсти.

Она была требовательной. Неожиданно требовательной.

От неё исходило ощущение силы не физической — другой, древней, спокойной и всепоглощающей. Каждое её движение было точным, уверенным; каждое прикосновение — намеренным. Она знала, что делает, и делала это так, что казалось: секунды растягиваются, и воздух становится теплее, тяжелее.

К утру я был выжат так, будто меня гоняли по всем тренировочным полигонам Конкорда одновременно.

Мы лежали рядом. Я попытался повернуться на бок — и тут же что-то жалобно хрустнуло у меня в пояснице.

— Зачем… — выдохнул я, — ты… решила это сделать?

Второй раз за год. Вот так ни с того ни с сего.

Она не сразу ответила. Лежала, глядя в потолок, будто там были спрятаны ответы, которые она сама не до конца понимала.

— Когда тебе несколько тысяч лет… — произнесла она наконец, тихо, почти шёпотом, — иногда становится сложно объяснить даже себе, почему ты делаешь то или иное. Ты живёшь слишком долго. Эмоции теряют чёткость. Мотивы размываются.

Она повернулась ко мне — медленно, как человек, который идёт по льду.

— Я бы приходила чаще, будь мне двадцать. Просто мысли о сексе посещают немного реже, когда от тебя немножко зависит судьба галактики.

— Неужели? — хмыкнул я. — Я не заметил.

— Ну, с тебя и спрос другой, — усмехнулась Вейра. — Поживешь с мое, увидишь.

Она улыбалась, но я почувствовал, как что-то внутри у меня болезненно кольнуло. Потому что, слыша её слова, я знал: она не договаривает. Пауза висела между нами, тёплая и тяжёлая.

— Это не всё, — сказал я тихо.

Уголок её губ дрогнул — не улыбка. Признание.

— Не всё, — согласилась она. — Но остальное… завтра. То есть уже сегодня, но попозже. Обещала же. — Она положила ладонь мне на грудь — лёгко, но так, что дыхание сбилось. — Спи, Илья. Будут сложные дни.

Сложные дни начались уже утром — не очень ранним, поскольку даже сильно усовершенствованию. Мы с Вейрой поднялись на борт «Рассвета» последними — она шла быстро, уверенно, как человек, который уже всё решил и не намерен тратить время на то, чтобы объяснять это остальным. Я же держался чуть позади, потому что после ночных событий ноги немного не держали.

Люк открылся с мягким щелчком, и нас встретил запах озона, металла и лёгкой пряности, которой корабль начал пропитываться с появлением Шан, большой любительницы благовоний. Сама Шан стояла у панели управления, изучая интерфейс, и когда обернулась, то впервые увидела Вейру.

Они уставились друг на друга. Контраст между ними был разительный. Вейра — в парадном кителе, строгом, чёрном, с двумя серебряными знаками доступа. Шан — босая, в короткой охотничьей накидке, с растрёпанными волосами, выражающими характер лучше всякой униформы. Вейра подняла бровь. Шан приподняла подбородок, не желая проигрывать в молчаливой дуэли взглядов.

— Значит, это ты, — сказала Вейра ровно. — Новая кандидатка.

Я уже открыл рот, чтобы что-то пояснить, но Вейра шагнула ближе — мягко, но уверенно, будто оценивая не человека, а явление природы.

— Ты чувствуешь узлы, — произнесла она, не спрашивая. — Даже не надо проверять. Это ощущается… даже отсюда.

Она коснулась кончиками пальцев воздуха рядом с Шан — не её кожи, но что-то от этой близости дрогнуло. Как ветер, обдувающий натянутую струну. Шан напряглась — не испуганно, а скорее настороженно. Она бросила взгляд на меня, будто спрашивая: эта женщина всегда такая? Я в очередной раз ободряюще кивнул.

— В ней много силы, — сказала Вейра медленно. Но привычной хвалебности в её голосе не было. Только сдержанная тревога. — Слишком много для человека, который не должен был иметь доступ к узлам.

— Я была помазана Большим Ханоа, — сказала Шан, всё ещё глядя на меня. — Он выбрал этот путь за меня.

— Мы называем это иначе, — ровно ответила Вейра. — Узел тебя помнит.

Я кашлянул, привлекая внимание.

— Ладно, — сказал я. — Давайте соберём остальных, и ты всё расскажешь. Ты же говорила, что есть ниточка?

Вейра перевела взгляд на меня — долгий, пристальный, от которого внутри снова что-то переклинило.

— Ниточка, — повторила она. — Да. Мы обсудим это вместе.

Она обошла меня и направилась к центральному отсеку. Шан осталась стоять рядом, глядя ей вслед. А потом тихо сказала:

— Она сильная.

— Очень, — вздохнул я.

— И она… ревнует? — добавила Шан неожиданно прямым тоном.

Я едва не подавился воздухом.

— Что? Нет! Она… это просто Вейра. Она только наш командир. — Я беспомощно махнул рукой. — Забудь.

Шан задумчиво угукнула — явно ничего не забыла.

Мы собрались в общем отсеке — за тем самым круглым столом, который служил нам и местом совещаний, и столовой, и иногда — импровизированным штабом по спасению Галактики. Вейра щёлкнула пальцами, и пространство над столом вспыхнуло голографией. Линии связей. Узлы. И в центре — лицо мужчины лет пятидесяти, с резкими чертами и холодным взглядом человека, который привык смотреть на мир как на проект, а на людей — как на расходные материалы. Очень знакомое лицо — Адриус Фаниси.

— Вот он, — сказала Вейра, будто представляла нам не чиновника, а нового главного злодея сезона.

— Ты хочешь сказать… — начал я, но она подняла ладонь.

— Да. Именно он. Это та самая ниточка, которую я искала несколько месяцев.

Она обошла стол, голограмма светилась на её лице, делая его почти резным.

— Адриус — глава промышленного совета. Но это официальная часть. В действительности он контролирует три исследовательских конгломерата, два частных флота и несколько закрытых проектных групп. Именно он лоббировал открытие Ксионы. Именно он протолкнул решение о снятии ограничений с той червоточины. Именно он обошёл протоколы и продавил голосование.

Сирина нахмурилась.

— У него хватает влияния для такого?

— Вполне, — ответила Вейра. — Его поддержала широкая коалиция промышленников и военных. Вероятно, последним он рассказал, что на Ксионе хранится оружие. Но сейчас важно другое.

Она перевела взгляд на меня. Прямой. Пронизывающий.

— Он тобой интересуется, Илья.

Я фыркнул.

— Он интересовался тем, как я будто бы разнёс два корабля Осколков. Как будто я это делал преднамеренно. Способ — вот что его интересует.

— Не думаю, — помотала головой Вейра. — Его беспокоит наличие тебя, Илья. Тебе видней, правда ли это, но он подозревает, что это именно твоя особенность, а не готовая технология. Он хотел услышать, можешь ли ты это повторить, способен ли на это сам, без команды. Вот и хорошо. Пусть понервничает.

У меня внутри неприятно похолодело.

— Ты так говоришь, будто и к этому приложила руку.

— А кто, по-твоему, выбил тебе этот орден? — Она пожала плечами, как будто говорила о чем-то будничном.

— Что? — Я чуть не подавился воздухом.

— Орден, — повторила она спокойно. — Награждение. Почести. Приглашение. Всё это — организовано мной. Чтобы ты оказался рядом с Адриусом. Чтобы он проявил интерес. Чтобы он начал говорить. И чтобы мы могли проследить его реакцию.

Я несколько секунд только моргал.

— То есть… это был план? — наконец спросил я. — Между прочим, предупредить можно было?

Вейра ухмыльнулась уголком губ.

— Если бы я тебе сказала, ты бы вёл себя иначе. А мне нужна была естественная реакция. И она была… очень естественной.

Зур хмыкнул.

— Она права. Ты выглядел как грумбугур, застуканный за спариванием.

— Спасибо, — сухо сказал я, хотя понятия не имел, как выглядит грумбугур, особенно застуканный за спариванием. — Очень поддерживает.

Шан тихо наклонилась ближе ко мне.

— Грумбугур — это кто? — прошептала она.

— Вместе выясним, — вздохнул я.

— Вейра, — вмешалась Сирина, — а с чего ты решила, что Адриусу не нравится перспектива получить оружие в лице Ильи? Он разве Ксиону не за этим решил открывать?

— Это очень логично, — согласилась Вейра. — Но выглядит все как раз наоборот. Как это трактовать, я сама не знаю, но Адриус — наш ключ. Он слишком многое сделал, чтобы просто быть исполнителем чужой воли. Он либо пытается разыграть очень опасную игру.

Она выключила голограмму, и в комнате сразу стало темнее.

— И нам нужно узнать, какую именно.

Я приподнял бровь:

— И как мы это сделаем?

Вейра улыбнулась — холодно, опасно, точно так же, как улыбалась в тот момент, когда растворяла в дыму целый вражеский отряд.

— Для этого, Илья, — сказала она, — и нужен ты.

У меня по спине пробежал неприятный холодок.

— Я? Почему — я? — Впрочем, ответ был очевиден.

— Потому что он считает, что именно ты можешь дать ему то, чего он хочет. А значит… он сам тебя позовёт. Или уже позвал?

Повисла тишина. Вот же замечательно, подумал я. Новый враг, который кажется другом, а может, им и окажется. Ничего не понятно, но, конечно, снова всё зависит от одного идиота, который умеет разговаривать с узлами и постоянно влипает в неприятности.

Что ж, мне хотя бы не впервой.

Глава 13

Перикс днём выглядел так, будто кто-то взял все представления о «столице цивилизованной галактики», смешал, отфильтровал пошлость и оставил только то, чем можно хвастаться на открытках.

Мы спускались по воздушной трассе в городском шаттле, и под нами неторопливо проплывали уровни. Сверху — кольца магистралей, по которым ползли полупрозрачные капсулы транспорта, переливаясь, как стеклянные жуки. Ниже — террасы зданий с садами, где деревья росли прямо из стекла и металла. Ещё ниже — плотный слой архитектуры, в котором старые каменные блоки с барельефами мирно соседствовали с гладкими фасадами из умного материала, подстраивающегося под свет и погоду.

И всё это было связано мостами. Мосты везде. Горизонтальные, наклонные, спиральные. Иногда казалось, что половина Перикса состоит из мостов, по которым ходит вторая половина Перикса, чтобы попасть на третью. Такая вот альтернативная математика.

— Неплохо живут, — протянул Зур, вглядываясь вниз. — У нас на станции тоже было красиво, но у нас не было вот этого всего… излишества.

— Это называется «цивилизация», — мрачно сказал я. — Или «витрина». Смотря под каким углом смотреть.

Шан сидела напротив, прижав к себе ремень с закреплённым на нём новым, гораздо менее опасным амулетом. Старый, настоящий осколок, мы оставили в лесу Мира Семи Ветров. Иногда мне казалось, что я до сих пор чувствую его отголосок где-то на краю восприятия — как далёкий зуд в пространстве. Шан смотрела в окно, глаза чуть прищурены, будто она не просто видела город, а пробовала его на вкус.

— Они… не любят землю, — наконец сказала она. — У них всё висит. Мосты, дома, корабли. Как будто они боятся стоять на месте.

— В этом есть логика, — пожал плечами я. — Чем меньше твёрдого под ногами, тем сложнее к нему привязаться. А значит, проще делать вид, что всё временно.

Шаттл мягко вошёл в коридор между двумя башнями, и перед нами открылась зона, где переставали строить для красоты и начинали строить для власти.

Правительственный квартал Перикса отличался от остального города так же, как кабинет директора техникума отличался от нашего общага-барака. Никаких лишних украшений. Геометрия — строго вертикальная. Линии — прямые, словно проведённые линейкой по миллиметровке. Здесь архитектура переставала быть искусством и становилась заявлением: вот, смотрите, мы умеем складывать ресурсы в кубики и ставить их друг на друга.

Башня промышленного совета торчала из этого ансамбля как гвоздь, который забивали слишком много раз, а он по-прежнему вылазил наружу. Высокая, с ребристыми боками, с кольцевыми ободами через равные промежутки: каждый такой обод означал отдельный кластер отделов, лабораторий и закрытых офисов. В верхней части здание сужалось, переходя в прозрачный шпиль. На самом верху, по словам Аэллы, была общая обзорная площадка и личный кабинет Адриуса Фаниси в южном секторе.

На фасаде мерцали голографические лозунги: про устойчивый рост, про ответственность за будущее, про синтез науки и производства. Ещё один был совершенно честный, но его, похоже, кто-то спрятал слишком глубоко: «Мы делаем то, на что другие не решаются».

Шаттл пристыковался к одному из боковых входов. Дверь раскрылась, впуская нас в прохладный воздух, пахнущий металлом, кондиционированным ветром и чем-то неуловимо стерилизованным, как в очень дорогой больнице.

— Итак, — пробормотал я, поправляя китель, — официальная версия: я пришёл поделиться дополнительными наблюдениями по работе узла на Мире Семи Ветров. Неофициальная: я пришёл потрогать чужие секреты.

— Не трогать, — уточнил в ухе голос Вейры. — Похитить. Аккуратно.

— Очень успокаивает, — пробурчал я.

Шан шагала рядом, одетая по меркам Конкорда почти прилично: лёгкий комбинезон, укреплённый в нужных местах, волосы собраны, только взгляд по-прежнему был слишком прямым и слишком честным для такого места. Она поглядывала на людей в коридорах — на чиновников, ассистентов, аналитиков — и, кажется, никак не могла решить, кто из них здесь главный.

Зур шёл с другой стороны, неся в руках аккуратный контейнер с «подарками» — вполне буквальными: мы собирались вручить их Фаниси. Он нацепил что-то вроде парадного варианта своей брони, и смотрелся как охранник, который по ошибке стал дипломатом, но всё ещё надеется, что его попросят кому-нибудь свернуть башку.

Коридоры башни были вылизаны до блеска. Стены — матовые, с вкраплениями световых линий, которые меняли оттенок в зависимости от потока людей. Пол — упругое покрытие, скрывающее под собой кучу техники. На пересечениях висели небольшие голографические указатели: «Совет по распределению», «Отдел патентования инноваций», «Комиссия по промышленной безопасности».

Наш маршрут был проложен заранее: Аэлла тихо подсказывала, в какую сторону поворачивать, а система доступа, перепроверенная тысячу раз, открывала перед нами двери без единого писка протеста.

— Кабинет Адриуса находится на пятьдесят третьем уровне, сектор юг-юго-восток, — напомнила Аэлла. — У него есть два выхода: основной — в приёмную, запасной — в коридор технического обслуживания. Рекомендую держаться подальше от второго. Там слишком много камер.

— Понял, — кивнул я.

Лифт поднял нас гладко, без чувства ускорения. Двери раскрылись в коридор, который отличался от остальных тем, что в нём было меньше людей и больше тишины. Здесь уже не бегали стажёры с планшетами, не спорили двое инженеров у стены. Здесь ходили только те, у кого были должности, ответственность и, возможно, исходящие приказы на обнуление чужих карьер.

На двери кабинета Адриуса красовалась лаконичная табличка: «Адриус Фаниси. Промышленный Совет. Стратегические программы».

Я вдохнул, выдохнул, почувствовал, как браслет на запястье откликается лёгким холодком — будто напоминал: «Не забывай, зачем ты здесь». Заодно не забывай, что всё может пойти не по плану.

— Готов? — спросил Зур.

— Нет, — честно сказал я. — Но пойдём.

Я нажал сенсор вызова.

Дверь открылась почти сразу, без предварительного: «Подождите минутку». Нас приглашали. Нас ждали.

И мне почему-то от этого стало только тревожнее.

Двери закрылись за нашими спинами бесшумно. Кабинет Адриуса был не просто просторным — он был демонстративно просторным. Пространство, выкроенное прямо из вершины мегабашни, словно говорило: смотрите, у меня хватает власти, чтобы позволить себе пустоту.

Стены — прозрачные панели, через которые открывался вид на Перикс, раскинувшийся под нами, как световое море. Город мерцал, переливался, а по мостам ползли потоки транспорта — как биение пульса. Ветер раскачивал верхние уровни зданий, и казалось, что кабинет плавно дышит.

Половина помещения была занята длинным, угловатым столом из тёмного полимерного стекла. В центре — инфотерминал, встроенный прямо в поверхность: зеркальный, едва заметный, пока его не активируют. На столе не было ни коробок, ни бумаг, ни личных вещей — только идеально ровное поле управления и тонкая полоска светящегося интерфейса.

Вдоль дальней стены — полки. И вот они уже ломились от чего угодно: артефакты из самых разных миров, диковинные образцы материалов, древние инструменты, на которые я побоялся бы дышать, чтобы не развалились. Адриус собирал редкости. Много. Слишком много.

И среди всего этого — Адриус Фаниси. Теперь, вдали от блеска и лоска торжественного приема, я рассмотрел его получше. Он был человеком средних лет по земным меркам, но в Конкорде это ничего не значило. Внешность — безупречно ухоженная, волосы собраны, на висках тонкие серебристые нити имплантов. Лицо выразительное, но будто слегка отстранённое, как у человека, который постоянно обдумывает одновременно десять задач, а разговаривает с вами только для приличия. И при этом глаза — внимательные и оценивающие. Такой человек никогда не слышал слов «простой разговор».

— О, капитан Илья. И ваша команда, — произнёс он ровно, как будто мы пришли в гости по заранее согласованной записи. — Проходите.

Он улыбнулся, но улыбка вышла в основном для галочки. Впрочем, дипломатическая галочка у него получилась почти идеально.

— Мы принес­ли вам малые дары, — торжественно произнёс Зур, делая шаг вперёд и поднимая контейнер. — В знак уважения от промышленников Кайрэна.

Адриус приподнял бровь:

— Промышленники Кайрэна?.. Кто-то конкретный?

Он жестом пригласил нас к свободной зоне рядом со столом. Зур поставил контейнер, и тот плавно разошёлся лепестками. Внутри блестели несколько аккуратно изготовленных предметов — то ли элементы искусства, то ли технологические игрушки. На самом деле это были импровизированные сувениры, выплавленные корабельным генератором «Рассвета» из остатков сплава. Но об этом мы решили умолчать.

— Это — репликант структурной решётки, — сказал Зур, поднимая первое изделие. — Миниатюра. Для демонстрации процесса фазового синтеза.

Адриус взял в руки крошечную конструкцию — переплетённые рёбра металла, блестящие мягким синим светом. Он повернул её так, так, и…

— Очень изящно, — произнёс он. — Ваш корабельный инженер сделал это?

— Что вы, — гордо ответил Зур, — изобретения с самого Кайрэна.

Пока они беседовали, я поймал движение.

Маленькая паукообразная игрушка — третья из «подарков» — плавно развернулась, будто отреагировала на контакт со столом, и, притворившись безобидным сувениром, буквально уползла под терминал, издавая едва слышное тиканье.

Я сделал вид, что ничего не заметил.

Но в ухе мягко ожила Аэлла:

— Пинок процессу дан. У меня доступ к первому слою. Не торопись. И не нервничай.

«Да не нервничаю я!» — хотелось закричать мне при взгляде на терминал, который ровно в этот момент чуть дрогнул световой полосой по краю. Ну да. Не нервничаю.

Зур тем временем раскладывал очередную блестящую штуковину.

— Это… — начал он, но закончить не успел.

Шан наклонилась к полке — и локтем едва задела массивную декоративную пластину. Пластина, весившая, вероятно, килограммов двадцать, съехала, накренилась и с хрустящим звоном упала на панель пола.

Ну конечно. Было бы слишком просто, если бы всё прошло идеально. А

Шан замерла, расширив глаза.

— Ой. Я… это… у нас… на острове… ветки сами держат вещи! Я не привыкла… я правда…

— Это образец мумакарской резьбы, — произнёс Адриус, и впервые за разговор в его голосе появились эмоции. — Ему восемьдесят тысяч лет.

Шан побледнела. Потом покраснела. Потом снова побледнела.

— Я… простите… я ещё плохо владею… резонансами. Иногда они меня толкают… или дёргают… я… я не хотела…

Я едва заметил, как глаза Адриуса расширились. Не от злости. От интереса.

— Резонансами? — уточнил он. — Вы можете ощущать их напрямую?

Шан уже собиралась снова начать извиняться, но я шепнул:

— Просто скажи правду. Он всё равно услышит её в голосе.

Она нехотя подняла взгляд.

— Я… немного чувствую. Пространства. Потоки. Иногда — как будто мир двигается, а я остаюсь. Или наоборот.

В этот момент тер­минал тихо дрогнул и на долю секунды вспыхнул по краю — сигнал Аэллы: я внутри.

Адриус же смотрел на Шан уже совсем иначе. С тем самым вниманием, которым ученый смотрит на уникальный экспериментальный образец.

Он шагнул ближе, тепло улыбнулся ей — так тепло, что мне стало тревожно.

— Это очень редкий дар, — произнёс он. — По крайней мере, среди людей Конкорда. Вы, должно быть, необычайно чувствительны. Возможно… даже более, чем наш капитан.

Шан растерянно моргнула, но ничего не сказала.

Я тоже ничего не сказал. Потому что в этот момент терминал мигнул второй раз — уже гораздо ярче.

И Аэлла тихо, очень тихо прошептала в ухе:

— Илья. Дело плохо. Он поднял защиту. Нужно уходить. Быстро.

Ну отлично. Как будто всё до этого шло недостаточно плохо.

— Это что, капитан? — спросил Адриус.

Тон у него был спокойный, но под этим спокойствием лежала сталь. И лед. И подозрение, которое мгновенно проросло корнями.

Шан инстинктивно сделала шаг ближе ко мне. Зур — наоборот, шаг вперёд, чуть закрывая нас собой.

— Перегруз интерфейса, — сказал я невозмутимо. — Или несовместимость с…

Но Адриус уже шагал к столу.

— Не трогай, — шепнула Аэлла. — Он поднимает полный скан. Я выхожу, данные извлечены. Закрываю следы. Но нам нужно сваливать, сейчас же.

Я спокойно опустил руку на контейнер, как будто просто собирался закрыть его крышку, и в тот же момент — пальцем подал Зуру едва заметный знак. Готовься.

И готовиться было к чему. Ведь что делает глава промышленного совета Конкорда, когда подозревает взлом в собственном кабинете? Правильно. Включает локальную изоляцию помещения. Панель рядом с дверью вспыхнула — и двери закрылись с лязгом, как тюремная решётка.

— Так, — произнёс Адриус. — Никто отсюда не выйдет, пока я не разберусь, что…

Он не договорил. Потому что Зур двинулся на него, как медведь, у которого отнимают добычу.

— Мы выходим, — произнёс он.

— Попробуй, — сказал Адриус — и сделал жест ладонью.

Грязное, резкое, силовое поле сорвалось с потолочных проекторов и ударило в Зура. Не сильно — достаточно, чтобы показать: у Адриуса есть доступ к защитным системам уровня, который мы не ожидали.

Зур качнулся, но не упал. Его чешуйчатая шея выгнулась.

А я сделал другое. Рванул, но не на Адриуса — нет, спасибо. В сторону стены с полками. Одна рука — на крепление декоративной плиты. Вторая — на панель аварийного выхода, замаскированного среди артефактов.

— Не люблю орать, но сейчас тот случай, — сказала по этому поводу невидимая Аэлла. — Дави! Сильнее!

Я вжал ладонь. Панель пискнула. Замок негромко щёлкнул. Используя тот же импульс, я выдернул плиту и бросил её на пол, где она раскололась на три части — и датчики безопасности ушли в перегрузку. На миг — но он мне и был нужен. Поле вокруг дверей погасло.

— Шан, Зур — за мной! — выкрикнул я.

Шан прыгнула первой. Зур — за ней, ломая служебный ограничитель, как бумагу.

Адриус крикнул что-то, и терминал на столе ожил — явно вызывая охрану. Но мы уже вылетали в коридор.

Коридор был пуст — почти. Светлые панели стен, прозрачная галерея, откуда виден город, светящийся словно под нами был целый космос.

— Лево! — крикнул Зур.

— Нет, направо! — вмешалась Аэлла. — Лево — тупик, охрана уже движется!

Мы свернули направо, едва не сбив с ног двух клерков, которые так и застыли, увидев, как трёхметровый ящероподобный воин и два человека несутся по правительственному этажу.

Сзади ревели сигналы. Слева — лестница. Справа — стеклянный переход.

— Прыгаем через переход! — предложил Зур.

— Ты с ума сошёл! — выкрикнул я.

— Да! — радостно подтвердил он. — Доверься инстинктам!

Видимо, он и сам им не поверил, потому что прыгать мы не стали. Вместо этого мы пролетели переход, сбивая декоративные растения, и ворвались в другой корпус. Ещё коридор. Ещё лестница. Чувствовалось, что здание — лабиринт, который не любит, когда по нему бегают.

Сирина уже была с нами на связи:

— Что у вас происходит?!

— Адриус решил, что его терминал сам себя взломал, — ответил я, задыхаясь. — Нашёл виноватых.

— То есть вас?

— Угадала.

Впереди — выход. На площадку высотки.

И в тот момент, когда мы вылетели наружу, воздух дрогнул. Пара охранных дронов уже была в небе. Башня напротив начала открывать защитные щиты, явно готовясь запереть нам путь.

— Илья! — закричала Шан, хватая меня за руку. — Нам не уйти пешком!

— Я знаю! — выдохнул я.

Зур упёрся ногами в плиту площадки:

— Пусть Аэлла вызывает «Рассвет». Немедленно.

— Уже, — откликнулась она. — Но вам нужно продержаться тридцать секунд!

Тридцать секунд. На балконе высотки. Под огнём дронов, которые уже нацелились с нами покончить.

К счастью, сверху уже доносился раздался рёв двигателя. Стеклянный купол дрогнул, отражая серебристую тень. «Рассвет» опускался быстро и нахально, словно металлическая птица, посмевшая влететь в гнездо дракона.

— Зур… — выдохнул я. — Сирина что, решила сюда влететь?!

Снизу взвыла предупредительная сирена. Стражи в чёрно-синих боевых костюмах выбежали на балконы и мостки, окружая весь атриум. Плазменные пики поднялись, заряжаясь искрами.

«Рассвет» завис прямо над центральной площадкой. Люк открылся, и оттуда вылетела манипуляторная стрела с закрепленным на конце тросом.

— Быстро! — раздался голос Сирины в ушах,. — Прыгайте!

Трос качнулся, едва не задев противоположную стену. Сзади прогремел выстрел — что-то ударило в пол перед нашими ногами, расплавив плитки. Толпа стражей двинулась вперёд организованно, как рой одинаково злых пчёл.

Я вдохнул и — что уж делать, — прыгнул.

Свободное падение длилось меньше секунды — но ощущалось вечностью. Воздух разорвался в ушах. Пальцы скользнули по металлу троса и нащупал сцепление Шан ухватилась ниже меня, ногами придерживая мою талию, словно мы тренировались этому сто раз.

— Ты в порядке? — крикнула она.

— Я очень хотел бы сказать да! — отозвался я. Голос мой прозвучал писком — вполне ожидаемо.

Трос дёрнулся — нас резко потащило вверх. Стражи открыли огонь. Снопы искр срывались с троса почти каскадами, но сплав держал удар, как будто был создан именно для таких случаев.

Нам навстречу тянулись руки. Зур стоял в люке, упершись ногами в раму, будто якорь, и тащил нас обоих как два мешка с инструментами.

— Быстрее! — рыкнул он. — Они блокируют воздушный коридор!

Мы втроём завалились в отсек, и люк немедленно захлопнулся. Снаружи раздался удар — по обшивке что-то скользнуло, оставив на металле светящуюся борозду. «Рассвет» рванул так резко, что меня впечатало в пол. Столица скользнула под нами огненной дугой — башни, мосты, зеркальные купола, километровые ряды огней — и стала отдаляться. Впереди лежал спокойный, тихий космос, где свет звезды не отражался ни от башен, ни от стволов плазменных пушек.

Только тогда я смог наконец выдохнуть.

— Ну что… — простонал я. — Опять чудом не умерли.

Шан кивнула, тяжело переводя дыхание.

— У вас… в небе… слишком много ножей.

Я хрипло рассмеялся.

— Добро пожаловать в Конкорд!

Глава 14

Мы висели в таком секторе пространства, где даже звёзды выглядели как-то скромнее. Не потому, что их было меньше, а потому, что рядом не было столичных огней, парадных орбитальных колец и тех идеально вылизанных трасс, по которым в Конкорде, судя по всему, полагалось летать приличным кораблям. Тут не было ничего приличного. Только тишина, лёгкая дрожь корпуса и ощущение, что если сейчас кто-то постучит снаружи — я не удивлюсь. Скорее вздохну: «А, ну понятно».

Я сидел в кают-компании, уткнувшись взглядом в стол, а не в воздух. Воздух был занят Аэллой: она держала над поверхностью стола целую россыпь полупрозрачных окон, нитей, графов, временных шкал. Всё это висело и шевелилось, как стая светящихся медуз, и, честно говоря, мне от одного вида хотелось то ли кофе, то ли обратно в техникум — на пары, где ничего страшнее сессии встретить нельзя.

Сирина устроилась напротив, почти не моргая. Рана, полученная ею на Калете, давно затянулась, но двигалась она всё равно осторожно, как человек, который знает цену резким жестам. Зур стоял у стены, сложив все четыре руки на груди, и всем видом изображал спокойствие. У него это выражалось в том, что он не крушил мебель.

Вейра стояла чуть в стороне, так, чтобы видеть всё сразу: нас, окна Аэллы и моё лицо. Иногда мне казалось, что она умеет читать не только узлы, но и людей, просто делает вид, что не умеет — из гуманизма.

Шан сидела рядом со мной, чуть поджав ноги под себя. Она уже успела переодеться в форменный (или, скорее, фирменный) комбинезон Службы Логистики и не слишком выбивалась из вида нашей компании. Глиф Ах-Тум больше не тянул её пояс к полу, и всё равно в её осанке оставалась привычка держать равновесие, будто под ногами всегда ветер и никакой гарантии.

А первой заговорила Аэлла, по моей просьбе обрабатывавшая полученные данные. И, как обычно, без предисловий.

— Я собрала цепочку контактов Адриуса Фаниси за последние девять лет по стандартному времени Конкорда. С вероятностью девяносто восемь процентов это именно переговоры, а не случайные пересечения.

Она вывела в воздух тонкую линию. Линия разветвилась. Потом ещё. И ещё. И вот уже над столом висело дерево, только вместо листьев — значки, имена, метки систем и какие-то обозначения, от которых у меня сразу начинало щекотать в мозгу: слишком много политики, слишком мало простых ответов.

— Он же промышленник, — сказал я, больше для того, чтобы самому напомнить. — Глава совета. Металл, заводы, красивые речи про прогресс и рабочие места.

— Да, — ответила Аэлла. — И при этом он общался с представителями нескольких цивилизаций в составе Осколков. В том числе с Резонантами.

Зур тихо хмыкнул. Сирина подняла взгляд на Вейру — без вопроса, просто как человек, который хочет убедиться, что они все понимают одно и то же.

Я почувствовал, как где-то внутри у меня поднимается знакомая волна. Злость, которая пытается выглядеть рационально.

— Я же правильно понимаю, — медленно сказал я, — что это не может быть какая-то нормальная торгово-экономическая фигня? Он прям… связной?

— Похоже на то. — Аэлла переключила окно, и в воздухе появилось несколько фрагментов: строчки, даты, аббревиатуры. — К сожалению, многие зашифрованные файлы, связанные с этими переговорами, разрушились при копировании — сработала система защиты. Но сохранились метаданные. Вас это заинтересует.

Я не успевал читать всё, но отдельные слова выхватывались глазами сами, как крючки. Согласование, окно, доступ, «сдерживание», «ресурс», «компенсация», «встреча без протокола»…

Омирра.

Ксиона.

— Вот те раз, — пробасил Зур, подумав то же самое.

— Он действовал системно, — сказала Аэлла. — Он был посредником, координатором и, по структуре сообщений, инициатором некоторых контактов. Также есть совпадения маршрутов: его частные борта появлялись в узловых точках, куда официально у него не было причин летать.

— Вот и объяснение, — тихо сказала Сирина. — Почему он так смотрел на тебя на приёме. Не любопытство. Проверка.

Я вспомнил его улыбку, его вопросы, то, как он слушал не то, что я говорил, а то, что хотел услышать. И меня передёрнуло. Я тогда думал: неприятный тип. Оказалось — неприятный тип с системным доступом к чужой войне.

Вейра не удивилась. Это было самым страшным.

— Доказательств достаточно? — спросила она у Аэллы.

— Для внутреннего расследования — да. Для публичного обвинения — нет, — ответила Аэлла. — Если вынести это наружу сейчас, Адриус успеет либо исчезнуть, либо превратить всё в спектакль.

— Значит, надо передать тем, кто умеет не устраивать спектакль, — сказала Вейра.

Я поднял голову.

— То есть… в службу безопасности?

— В правильные руки, — поправила она. — Я знаю одного человека. Точнее, представителя вида, который не делает резких движений и не любит быть в центре внимания. Он умеет ждать, когда станет видно не только дым, но и огонь. И он умеет копать так, чтобы никто не понял, что копают.

— И ему можно доверять? — спросил я.

Вейра на секунду замолчала. В её молчании было то самое, что я уже научился распознавать: когда она не врёт, но и не даёт тебе права думать, что мир простой.

— Ему можно доверять настолько, насколько вообще можно доверять в Конкорде, — сказала она. — А это, поверь, больше, чем кажется.

Я хотел сказать: «Тогда давайте отправим вас». Потом вспомнил, что Вейра теперь, судя по всему, в списке людей, за которыми смотрят не хуже, чем за мной. Потом вспомнил, что за мной тоже смотрят. Потом вспомнил, что за Сириной и Зуром — тоже.

— Мы сами не можем, — произнёс я, и это прозвучало как признание в собственной беспомощности. — Нас троих… после Перикса… узнают в любой дыре.

— Не просто узнают, — сказала Сирина. — Нас будут ждать.

Зур кивнул.

— И не с цветами.

Я посмотрел на Шан. Она молчала, но смотрела внимательно, будто слушала не только слова, а и паузы между ними.

— Поэтому, — сказала Вейра, — пойдёшь ты.

Шан слегка приподняла бровь.

— Я?

— Ты — единственная из нас, у кого нет истории в системах Конкорда, — спокойно объяснила Вейра. — Нет биометрических отметок в столичных базах. Нет записей с награждения, которые успели разойтись по всем каналам и стать «легендой». Ты формально приняла гражданство, но ещё не встроена в службу. Это даёт тебе редкую вещь — возможность исчезнуть под другим именем и появиться там, где нужно, не привлекая внимание.

Я почувствовал, как у меня внутри что-то щёлкнуло. Странно осознавать, что твою, не побоюсь этого слова, жену сейчас отправят одну непонятно куда со смертельно опасной миссией, потому что она единственная, кого ещё не занесли в списки врагов галактики.

Я открыл рот, чтобы возразить, и не смог сразу найти слова. Потому что «нельзя» здесь звучало детски. А «опасно» — смешно, учитывая, где мы вообще живём.

Шан посмотрела на меня — быстро, почти незаметно. В её взгляде было странное сочетание: готовность и вопрос. Не «разреши». Скорее «ты тоже так считаешь?».

— Это ненадолго? — спросила она.

Вейра ответила честно, без смягчений:

— Настолько, насколько потребуется, чтобы передать информацию и не привести хвост.

— Я пойду, — решительно сказала Шан.

И сказала так, будто это не «я рискну», а «я сделаю, как надо». Мне захотелось одновременно гордиться и ругаться.

Вейра передала ей координаты. Аэлла вывела маршрут и кодовые фразы. Всё выглядело сухо, почти деловито — но мне от этого становилось только хуже. Потому что когда опасность оформляют как «пакет инструкций», она перестаёт быть приключением и становится работой. А работа, как выяснилось, тут такая: умереть можно без сверхурочных.

Мы высадили Шан на маленькой, тихой планетке в дальнем углу Конкорда. Даже название у неё было какое-то из тех, что не задерживаются в голове, как серийный номер детали. Небо там было низкое, воздух пах влажным камнем, и вокруг стояли редкие, аккуратные здания, будто кто-то строил поселение, заранее зная, что тут никто никогда не будет жить активно.

Прежде мы успели распрощаться так, как и прощаются возлюбленные, пусть и немного невольные. Теперь Шан стояла у трапа, уже с небольшой сумкой, и выглядела… не так, как на своём острове. Там она была частью ветра. Тут она была человеком среди цивилизации, которая умеет стирать людей в статистику.

— Ты точно справишься? — спросил я.

Это был идиотский вопрос. Я знал ответ. Но всё равно спросил. Шан чуть улыбнулась, и улыбка у неё получилась странная: как будто она не привыкла улыбаться на прощаниях.

— Я умею ходить по веткам, которые режут ноги, — сказала она. — И умею выживать, когда вокруг тени леса. Тут хотя бы земля под ногами не пытается меня убить каждую секунду.

— Не зарекайся, — буркнул я, и сам же внутренне поморщился: ну да, отличное напутствие.

Она посмотрела на меня внимательнее, словно хотела сказать что-то ещё. Но сказала просто:

— Встретимся позже, Посланник звезд.

Мы закрыли люк. «Рассвет» — точнее, то, что сейчас было нашим временным кораблём, потому что «Рассвет» мы потеряли раньше, — медленно поднялся, и планетка стала точкой.

Я сел в кресло в кают-компании и долго смотрел на пустое место рядом. Потом наконец выдохнул, как будто всё это время держал воздух, надеясь, что так удержу её тоже.

— Ну? — спросил я, не глядя на Вейру. — Дальше что?

Вейра уже развернула в воздухе новую схему. Мне это не понравилось сразу — не потому, что схема была плохая, а потому что слишком уж вовремя она появилась. Как будто расставание с Шан было не кульминацией, а всего лишь технической паузой.

— Дальше — дальше, — сказала она тем тоном, которым обычно объявляют, что пути назад больше нет. — К Трел’яре. Мы ведь обсуждали это еще тогда.

— Обсуждали, — подтвердил я. Мы действительно наметили этот путь для проникновения на территорию Осколков, еще до ухода Вейры по ее загадочным делам. — Но ты ведь говорила, что…

Я попытался сформулировать тот нюанс, о котором упоминала Вейра, но она избавила меня от необходимости:

— Да. В эту область не ведут открытые червоточины. Те, что когда-то существовали, закрыты той или иной из сторон. Официально — «по соображениям стабильности пространства». Неофициально — потому что так выгоднее.

Зур нахмурился.

— Значит, через готовые узлы не пройти.

— Именно, — кивнула Вейра. — Придётся лететь досветом.

В кают-компании стало очень тихо, как будто никто не понял, что она сказала. На самом деле, сообразил я через секунду, все поняли слишком хорошо.

— Сколько? — спросил я.

— По нашему времени — месяца два, если корабль попадется быстрый. По внешнему — года три.

Я почувствовал, как внутри у меня что-то резко сжалось. Не образно. Физически. Как будто кто-то взял и стиснул сердце рукой, не собираясь пока отпускать.

— Ты… — я замолчал, подбирая слова. — Ты хочешь сказать, что я только что проводил жену, а теперь мне предлагается улететь так, что когда мы снова увидимся, для неё пройдёт несколько лет?

Вейра посмотрела прямо на меня.

— Да.

— И ты решила сказать это сейчас? — спросил я, и голос у меня предательски дрогнул. — После того как она сошла с трапа?

— Именно поэтому, — ответила Вейра. — Если бы я сказала раньше, ты бы попытался отказаться. Или остаться. Или предложить альтернативу, которой нет. Не говоря уж о том, что ты знал план.

— Это… — я встал, не заметив, как. — Это не план. Это чёртова подстава!

Сирина дёрнулась, будто хотела что-то сказать, но остановилась. Зур повернул голову ко мне — внимательно, без осуждения.

— Илья, — сказал он тихо. — Послушай её.

— Нет! — сорвался я. — Я уже достаточно слушал! Сначала меня втянули в космические разборки, потом в семейную жизнь курильщика, а теперь ещё и это! Ты вообще понимаешь, что это значит?

Вейра не повысила голос. Это было хуже.

— Понимаю, — сказала она. — Лучше, чем ты думаешь.

Я смотрел на неё и вдруг вспомнил: несколько тысяч лет. Можно только представить, сколько всякого она пережила. Потери. Войны. Разлуки, которые длились дольше, чем вся моя предыдущая жизнь. И это не сделало её мягче, скорее наоборот.

— Ты хочешь сказать, что это неизбежно, — выдохнул я.

— Я хочу сказать, что это единственный вариант, при котором у Шан есть шанс вернуться к тебе живой, — ответила Вейра. — И при котором у нас есть шанс добраться до Ксионы с чёрного хода.

Я опустился обратно в кресло. Медленно. Как будто если сделать это резко, что-то внутри точно сломается.

Торговый узел, где мы их нашли, назывался Микрис-А48. Он являл собой искусственный спутник единственной безымянной планетенки в системе на самом краю пространства Конкорда. Идеальное место для тех, кто летает долго, медленно и не задаёт лишних вопросов.

Корабли, пристыкованные к станции, сильно отличались от «Рассвета». Они были… разнообразны, но не в смысле красоты, а в том смысле, что от каждого из них по-другому дёргался глаз. Грузовые баржи с наваренными вторыми корпусами, древние колониальные транспорты с латками из чужих сплавов, узкие сигарообразные суда, явно рассчитанные на то, чтобы лететь десятилетиями без захода в порт. Некоторые выглядели так, будто их собирали из трёх разных эпох и двух разных цивилизаций — и ни одна из них не была уверена, что это хорошая идея.

— Милое местечко, — пробормотал я. — Прямо чувствуется запах надёжности и светлого будущего.

— Это и есть надёжность, — отозвался Зур. — Если корабль может лететь досветом и не развалиться, ему уже всё равно, как он выглядит.

— Ты удивишься, — подала голос Аэлла, — но субсветовой корабль построить труднее, чем рассчитанный на пространственные переходы. Он должен развивать чудовищное ускорение, потреблять мало топлива и при этом быть легким, иначе перелет будет просто невозможен. Задача небанальная, сам понимаешь.

Сирина молчала. Она смотрела на «Рассвет» — на отражение его корпуса в мутных экранах узла, на знакомые линии, на царапины, каждую из которых мы когда-то заслужили. Я поймал себя на том, что делаю то же самое. Как будто старался запомнить его целиком, сразу, на всякий случай. Теперь нам его долго не видать.

Увы, особенного выбора у нас не оказалось. Только один корабль, торговый звездолет под названием «Древо Пуланай», оказался в нужном нам мере оборудован системами жизнеобеспечения — криосна и амортизации. Это было важно. Подождать пару месяцев — не такая уж проблема, но вот перенести стартовые и финишные нагрузки в несколько десятков «же» не смог бы даже Зур.

Переговоры вела Вейра. Конечно же, она. У торговцев был капитан — сухой серый гуманоид с желтыми глазами и голосом, в котором годы досветовых перелётов превратили эмоции в нечто опциональное. Он сразу сказал, что пассажиров они не берут.

— Пассажиры — это проблемы, — произнёс он беззлобно. — Они задают вопросы. Просят остановиться. Хотят знать, сколько времени прошло. Нам такое не нужно.

— Понимаете, — спокойно ответила Вейра, — нам это нужно слишком сильно. Так что можем пропустить этап уговоров и перейти сразу к обсуждению цены.

Капитан прищурился.

— Вам придется предложить нечто очень ценное.

Вейра не стала отвечать сразу. Просто вывела изображение «Рассвета» в полный масштаб.

Капитан смотрел долго. Слишком долго для человека, которого ничего не удивляет.

— Это… — сказал он наконец. — Это разведывательный корабль союзного флота.

— Да, — согласилась Вейра.

Он медленно выдохнул.

— Нам он ни к чему. Не сможем пользоваться.

— Зато сможете перепродать, — сказала Вейра. — Думаю, вы отлично знаете, кому такой может понадобиться. Но ключи доступа — только когда мы сойдём.

Капитан перевёл взгляд на нас. На меня. На Зура. На Сирину.

— Четыре места за вами. Вылет через двадцать один час.

Я почувствовал, как внутри снова поднимается что-то тяжёлое и вязкое.

— Подожди, — сказал я. — Вот так просто?

Капитан пожал плечами.

— В этом мире вообще ничего не «просто», — сказал он. — Но да. Для нас — так.

Я посмотрел на «Рассвет» ещё раз. И вдруг понял, что больше всего меня бесит даже не сам факт продажи, а то, что никто из нас не взбунтуется, не назовет это грабежом, не предложит что-нибудь другое. Хотя и понимал, что ничего другого у нас нет.

— Прости, — пробормотал я, сам не до конца понимая, кому именно.

Зур положил руку мне на плечо. Тяжёлую, уверенную.

— Корабли созданы, чтобы летать, — сказал он. — Даже если это последний полёт с теми, кто им дорог.

Сирина наконец отвернулась от экрана.

— Мы ещё вернёмся, — сказала она. — Если не за ним — то за тем, ради чего он вообще появился.

Когда за нами закрылся люк «Древа», я не стал смотреть назад, туда, где к станции был пристыкован «Рассвет». Я постарался сконцентрироваться на будущем. Впереди был досветовой перелёт. Годы, которые для нас станут месяцами. И долгожданная разгадка тайн Ксионы.

О, если бы я знал, чем она обернется для всех нас.