Ключник Галактики. Книга 1: Призвание

Глава 1

Картографы Вселенных представляют

сагу о том, кто был избран самой могучей силой космоса

для того, чтобы уберечь ее свободу.

Но даже самая трудная миссия —

только начало, когда ты

КЛЮЧНИК ГАЛАКТИКИ

Глава 1

Рассказал бы мне кто, что с ним приключилось вот такое — я бы не поверил. Впрочем, этот «кто» и не рассказал бы — поскольку из тех мест, куда он попал бы, возврата, как правило, нет. Это только некоторым счастливчикам везет — вроде меня.

Хотя в тот момент я бы не сказал, что мне очень уж повезло.

Иду я, стало быть, с пар. Техникум работал тогда во вторую смену, и было уже темно и довольно безлюдно — городок у нас хулиганский, после захода солнца лучше по улицам не шастать. Почти романтика, надо только представить, что в подворотне тебя ждет не гопота, а вампиры, или оборотни, или кто там по ночам рыщет в поисках тепленьких смертных. Я, правда, давно уже выявил маршруты, где ярко горят фонари и где можно передвигаться безбоязненно. В принципе, почти везде это можно, когда ты детина ростом метр девяносто и косой саженью в плечах. Я, впрочем, ростом был (именно был, это важное уточнение) под метр семьдесят пять, а что такое косая сажень, вообще помнил смутно. И тем не менее уже ничего не опасался.

А зря.

Не помню, о чем я думал — то ли о том, где взять денег на «Марк-два», когда наконец закончу автошколу, то ли о том, поможет ли мне этот «Марк-два» в деле соблазнения Аськи из параллельной группы — или «оставь надежду, всяк сюда входящий» — когда все мои мысли вымел из головы ослепительный зеленый свет.

Я чуть не споткнулся. Откуда свет исходил — было решительно неясно: ярко сиял и снег под ногами, и… вообще всё остальное. Только в последний момент, слегка приоткрыв зажмуренные глаза, я понял, что свет исходит сверху, а на снегу он просто отражается.

В последний момент перед чем? — спросите вы. В последний момент перед тем, как я взлетел.

В голове у меня пронеслись сразу все удивленные восклицания, что я знал, цензурные и нет. Вслух я, правда, ничего не сказал — перехватило дыхание. Я вдруг почувствовал себя невесомым, легче воздуха, легче вообще всего — но сразу понял, что свободно лететь не могу. Что-то тянет меня ввысь, заставляя тело вибрировать. Вскоре вибрация стала отдаваться в ушах: бр-р-р-ряу-у-у, бр-р-р-ряу-у-у. Когда через пару секунд мне мучительно захотелось выяснить, что происходит и какого лешего, свет стал чуть менее ярким, и я снова открыл глаза.

Пришлось сразу зажмуриться: зеленое свечение по-прежнему ослепительно било в глаза, но теперь не со всех сторон, а только из трех точек: две — впереди, правее и левее от меня, одна — надо мной. Это были круги света, который будто бы пульсировал на месте, а меня тянуло куда-то между ними. В центр воображаемого треугольника.

Треугольника?

Не успел я сообразить, что это значит (а значило это одно: то, что меня схватило — не природное явление, природа не терпит идеальной симметрии, абсолютного порядка и в особенности треугольников), как там, куда меня тащила неведомая сила, появилась еще одна полоска света. И стала расширяться.

Подробностей я уже не видел, поскольку опять зажмурился. Только на этом этапе мне вдруг стало страшно. До этого страх просто не мог протиснуться в голову, так густо там роились ощущения от внезапной левитации, которые мозг просто не мог как следует обработать. Теперь же, когда мозг бросил тщетные попытки осознать неосознаваемое, страх вольготно расселся где-то у гиппокампа и принялся зловеще хохотать, вызывая отчаяние. Потому что где-то в глубине сознания всплыла неприятная ассоциация.

Круги и треугольники в небе. Левитация. Зеленый свет. Что это напоминает? Естественно, байки о том, как людей похищают пришельцы.

Байки. Байки ли?

Даже сквозь жуткую вибрацию я почувствовал, как меня начинает бить, что называется, нервенная дрожь. Естественно, я много всякого слыхал о таких случаях, и хотя считал, что это всё бред, все равно от их описания пробирала жуть. Всякий знает, что инопланетяне бывают мирные и агрессивные. Мирные с людьми если и контактируют, то… как? — правильно, мирно: поговорят о том о сем, покажут пару чудес, чайком напоят, от которого потом огроменные баффы к здоровью и телосложению, да и отпустят. Непонятно, правда, зачем. При этом людей они насильно не забирают — так, приглашают на борт в добровольном порядке. Стало быть, мне попались агрессивные ребята — а от этих добра не жди. Если и вернешься обратно, то только после бесчеловечных экспериментов, причем проводиться они будут, скорее всего, без анестезии.

Но страшно даже не это, а то, что инопланетяне, разумеется, технически нас опережают на стопятьсот тысяч лет технического прогресса. Соответственно, бороться с ними бесполезно.

Пока все эти мысли проносились у меня в голове, я заметил, что освещение вокруг сменилось. Сполохи по бокам от меня исчезли, а осталось только ровное свечение впереди, которое вскоре было уже не впереди, а со всех сторон. Видимо, меня втянуло-таки в люк — или что это там было такое — открывшийся между кругов-сопл. Вибрация начала понемногу стихать, и мой лёт замедлился, но я по-прежнему оставался в подвешенном состоянии.

За это время я уже определился, что надо делать. Как говорил один мудрец, если драка неизбежна — бей первым. Поэтому сейчас я брошусь на своих похитителей — и не успеют они понять, что происходит, как получат отменных сибирских люлей по своим маленьким серым бошкам.

План был хороший, но осложнялся тем, что спустя секунду, и спустя две тоже, я всё еще не мог двигаться. Просто висел и бессильно болтал ногами, причем довольно вяло, как во сне, когда надо убегать от какой-то хтонической твари, а не выходит.

С ужасом и отчаянием я открыл глаза, чтобы взглянуть на своих будущих мучителей.

Мучители глядели на меня. И что характерно, они и правда были мелкими и серыми, но совсем не в том смысле, в каком я представлял.

Шары. Шары висели вокруг меня — я насчитал штук семь. Шары разного размера: самые мелкие — сантиметров тридцать в диаметре, самые крупные — около метра. Состояли они из гладкого серого материала с едва заметной текстурой, как у кожи — очевидно, это и была их кожа — в котором виднелись прожилки и крапинки красного и синего цвета. Колобки какие-то. Цивилизация колобков — отлично, решил я, так и будем их называть. Страх вмиг исчез: намерения колобков оставались неясными, но сам их вид как будто не давал их бояться. Шар ведь вообще не очень страшная форма. Правда, они не были идеально круглыми — чуть сплюснутыми по бокам, где, к тому же, имелись тонкие мембраны, шедшие сверху вниз, будто плавники у рыб. Интересно, подумалось мне, это правда плавники или какие-то органы чувств, вроде ушей?

Несколько секунд я глядел на колобков, а колобки глядели на меня. По крайней мере, я так думал — глаз у них не было и за это время не появилось. Наконец тишина стала неловкой. Я к тому времени достаточно осмелел, чтобы ее прервать, и решил сказать что-то вроде «Привет лунатикам!» или «Ну что, чаем угостите?» — поэтому открыл рот, набрал воздуха…

…и выпалил:

— Э! Какого хрена?

Потому что в этот момент откуда-то из стены (а может, из потолка: интерьер треугольного корабля был таким же округлым, как и его обитатели, и совершенно лишенным деталей — просто серые изогнутые стены, подсвеченные жутко-зеленым) вылетело некое устройство, напоминающее старинный ключ, но вместо резьбы увенчанное набором длинных и острых игл. И направилось оно ко мне.

Страх не вернулся — его трон оккупировало возмущение. Ну правда, какого дьявола? Только встретились — и сразу рубрика «эээксперименты»? Нет, я, конечно, этого и ждал, но всё равно как-то это… невежливо, что ли. Я вновь попробовал брыкаться — чисто для порядку, понимая, что ничего не выйдет — и как в воду глядел: ничего не вышло.

Между тем «ключ» подлетел к моей левой руке и бесцеремонно воткнул одну их игл — оказалось, они телескопические — в бицепс. На миг я почувствовал боль — совершенно обычную, как от любого укола — а затем она исчезла, а с ней и всякая подвижность. Тело обмякло, и я почувствовал, как перестаю чувствовать. Исчезало ощущение, что у меня есть руки, ноги, да вообще всё — только зрение и слух никуда не делись.

И обоняние. Только в этот момент, обратившись к этому чувству, я сообразил, что на корабле стоит странный, смутно знакомый мне запах. Хотя нет. Во-первых, не стоит, а витает, едва ощутимый, но всё-таки ощутимый — казалось, он исходит из какого-то дальнего угла, и я чувствую его лишь потому, что воздух на корабле аномально чистый и ничем другим в нем не пахнет. Во-вторых, это и не запах, а смесь нескольких запахов.

В тот момент я не придал этому значения. Ощущение потери ощущений давало странное облегчение. Всё-таки эксперименты будут под анестезией. Ну и ладно. Если этого требует галактическое научное сообщество или что у них там — я, так уж и быть, готов побыть лабораторной крысой. Может, это все не зря. Может, пришельцы изобретут лекарство от рака и подарят нам. А если рак они уже победили — ну, изобретут лекарство от краба, или лангуста, или какой-нибудь еще диковинной болячки, и будут спасать не нас, так самих себя. Если дело обстоит так — у меня будет не только необычное воспоминание, но и маленький повод для гордости собой.

При условии, что я выживу, конечно.

Мысль о том, что я могу откинуть копыта, почему-то меня до этого не посещала — видимо, берегла хрупкую психику от себя — а теперь вдруг нагрянула так неожиданно, что мне даже захотелось вслух попросить колобков как-нибудь так все сделать, чтобы я не окочурился — я же всё-таки разумное существо, и меня наверняка запрещено просто так убивать. То есть у нас-то точно запрещено, а у них… Впрочем, высказать всё это мне не удалось, потому что язык мой тоже отказался слушаться — я и его не чувствовал.

Впрочем, пока все эти мысли неслись сквозь мою голову, оказалось, что паниковать все-таки не стоит. «Ключ» опустился чуть ниже, другая иголка воткнулась мне в вену — и не успел я испугаться, что мне сейчас впрыснут какой-нибудь смертоносный альдебаранский коктейль, как в полупрозрачном окошке-блистере на боковине «ключа» стало появляться что-то темно-красное.

Кровь. Эта штука просто брала анализ крови!

Я истерически засмеялся — оказалось, это мне всё еще под силу, только гортань не тряслась, поэтому смех получился беззвучным. Мои похитители озадаченно переглянулись. То есть это я думаю, что озадаченно — как же еще переглядываются, когда похищенный тобой жалкий человечишка вдруг начинает смеяться? — но по факту читать их эмоции я тогда (да и когда-либо потом) не умел. Но они определенно переглянулись — повернулись друг к другу, сперва к соседям, затем к висевшим напротив собратьям. Только тут я заметил, как по их плавникам-ушам пробегают едва заметные электрические разряды. Видимо, решил я, эти зверюги общаются электромагнитными волнами.

«Ключ» тем временем изъял иглу из моей вены и несколько секунд повисел на месте, после чего пару секунд едва слышно пожужжал и, развернувшись на месте, полетел откуда прибыл. Колобки снова стали переглядываться. На сей раз они давали разряды целыми очередями, непрестанно ворочаясь вправо-влево, будто каждый пытался донести какую-то мысль до всех присутствующих. Совещаются, понял я. Консилиум устроили — насчет меня. Вот только чего тут обсуждать, если по чесноку? Анализ крови? Их плавники-уши трещали электрическими разрядами так быстро, что я даже начал считать: раз-два-три — пауза. Раз-два — пауза. Похоже на морзянку, только непонятна, есть ли у них какая-нибудь азбука.

Тут из стены снова выехала штуковина. На этот раз не ключ с иголками — с этим мы уже познакомились, спасибо, больше не хочется, — а что-то вроде монитора. Ну как монитора… панель, на которой вдруг проявились буквы. Самые обыкновенные, кириллицей.

[Объект: человек. Пол: мужской. Возраст: молодая взрослая особь. Состояние: тревожное. Восприимчивость: высокая.]

Надо ли говорить, что я охренел.

— Э! — выдавил я. — Это что, резюме? Может, ещё фото на паспорт приклеите?

Тут выяснилось, что я теперь умею говорить. Что ж, уже кое-что. Колобки никак не отреагировали, только плавающие вокруг меня шары замерли в воздухе, будто ждали. Панель мигнула и выдала новый текст.

[Попытка установления контакта. Перевод: экспериментальный.]

Экспериментальный? Ну отлично. Значит, «ээээксперименты» ограничатся тем, что на мне потестят космический аналог Яндекс.Переводчика. Что ж, быть невольным асессором проще, чем морским свинокроликом на лабораторном столе.

— Ладно, давайте, удивите, — пробормотал я, чувствуя, как дрожь отходит и на её место возвращается здоровый цинизм.

Следующая надпись появилась рывками, словно её печатал очень нервный стажёр. Что он написал — я теперь не понял: буквы были уже не нашинские, неземные какие-то. Точнее — не земные. Но вместе с буквами вдруг начали вспыхивать картинки. Сначала — медведь с балалайкой, прямо как на дешёвых сувенирах из аэропорта. Медведь осклабился и заиграл — откуда ни возьмись полился звук балалайки, вполне правдоподобный, хотя и отдающий чем-то синтетическим. Играл Потапыч что-то беззубое и жутко фальшивое. Я чуть не захохотал в голос. Колобки опять принялись переглядываться — видимо, мое веселье их удивило.

Потом — вот те раз! — пресловутый «Марк-два», сияющий свежей белой краской, с открытой дверцей и ключами в зажигании. Видимо, колобки решили вытащить мои мысли наружу и показать их мне же, только с художественными изысками. Еще и красный плюшевый салон дорисовали, эстеты. Я задумчиво хмыкнул, криво улыбаясь.

Тут рядом с машиной и медведем (тот никуда не делся вопреки моему скептическому отношению) возникла вишенка на торте — Аська. Наряд она выбрала довольно откровенный, с клетчатой мини-юбкой, которая, подозреваю, была продуктом исключительно моего воображения — на живой Аське я такого не припоминал. Улыбнулась, помахала рукой, и я понял, что ещё чуть-чуть — и начну краснеть перед инопланетными колобками.

— Вы издеваетесь? — пробормотал я гневно. — Это мои мысли так выглядят? Шикарно. Ещё дневник за седьмой класс мне покажите, уж позориться так позориться.

Картинки исчезли, остались только буквы.

[Привет. Мы хотим говорить. Ты понимаешь?]

— Понимаю, — сказал я. — Только странно как-то, что вы умеете писать по-русски.

Экран замигал.

[Анализ крови →генетическая база → лингвистическая адаптация.]

— Ага, — хмыкнул я. — Значит, у меня в крови не эритроциты, а словарь Ожегова. Очень удобно.

Колобки снова застрекотали плавниками. Я понятия не имел, что это означает: смех у них такой, или они спорят, кто первый меня расчленит. Экран, будто прочтя мою мысль, сразу выдал:

[Мы не причиняем вред. Цель: изучение.]

— Успокоили, ага, — скривился я. — Обычно так и говорят, прежде чем сделать что-нибудь нехорошее.

[Ты не доверяешь. Это нормально.]

— Что ж, — сказал я, — тут вы меня правильно поняли. Прогресс. Ну изучайте, ладно. Только сразу вопрос: на кой-вам это? У вас, что, своих развлечений мало?

Пауза. Шары застыли, а экран показал:

[Ты подходящий. Геном редкого типа. Нужна проверка.]

— Подходящий? — я фыркнул. — Для чего? Не на приправы, надеюсь?

Где-то в глубине мелькнула мысль, что подходящие гены — это что-то из области евгеники. То есть надо будет размножаться. Наверное. С одной стороны, неплохо — дело это интересное, — но все же племенным жеребцом я не нанимался. К тому же — еще неизвестно, с кем меня будут скрещивать. Но дисплей развеял мои догадки — правда, яснее не сделал:

[Возможность интеграции.]

Я сглотнул. Вот теперь стало не по себе. «Интеграция» звучало так, будто меня собираются засунуть в розетку и посмотреть, загорится ли во лбу звезда.

— Вы хоть уточните, куда именно интегрировать собираетесь, — пробурчал я. — А то у нас с вами конфликты культур могут выйти.

Экран не отреагировал. Зато в воздухе послышалось лёгкое гудение, и из пола выросла ещё одна конструкция — напоминала капсулу для какого-нибудь криосна из фантастических фильмов. Гладкая, блестящая, с полупрозрачной крышкой. Внутри мерцал голубоватый свет.

[Подготовка к адаптации. Объект должен лечь внутрь.]

— Ну конечно, — пробормотал я. — Щас. Только в пижаму переоденусь.

Колобки сместились ближе, словно подталкивая меня к капсуле. Я попробовал пошевелиться — и внезапно понял, что могу двигать руками и ногами. Видимо, действие парализующей инъекции прошло. Отлично. Значит, можно хотя бы сделать вид, что я контролирую ситуацию.

— Ребята, — сказал я, отступая назад, — у нас в Сибири есть такая старая добрая традиция: сначала объяснить, зачем ты тащишь человека в неизвестный агрегат, а уж потом его туда запихивать. Вы правила этикета вообще учили?

Экран вспыхнул:

[Безопасно. Не опасно. Нужен детальный анализ совместимости.]

— А если несовместимость? — спросил я. — Что, выдадите чек и скажете «возврат невозможен»?

Колобки замерли. Ответ пришёл через несколько секунд:

[Тогда утилизация данных. Объект видел многое.]

Вот тут меня перекосило.

— Ага… спасибо, успокоили. Отличный выбор слов. Вообще прям по учебнику дипломатии.

Я знал, что паниковать бесполезно. Но внутри похолодело. Колобки казались безобидными, пока не услышал это слово — «утилизация». Как будто я не человек, а пластиковая бутылка, которую можно сдать в переработку. Слово «данных», правда, намекало скорее на стирание памяти, чем на распыление до субатомных частиц — но кто знает? Данные можно и с носителем утилизировать.

Капсула распахнулась, свет внутри стал ярче. Один из шаров медленно подплыл ко мне, и я вдруг понял, что ещё секунда — и они меня туда реально затолкают.

— Подождите! — выкрикнул я. — Давайте так: если уж я у вас тут «подходящий объект», то у нас сделка. Я — сотрудничаю, вы — не утилизируете. Договорились?

Панель мигнула.

[Сотрудничество возможно. Но проверка обязательна.]

— Отлично. Тогда уточняем детали. Проверка — это больно?

[Нет боли. Только адаптация.]

— «Только адаптация» звучит как «только обрезание», — буркнул я. — Ладно. Но если что, я потом в галактический суд на вас подам.

Колобки снова застрекотали. Экран выдал:

[Ты смешной. Это полезное свойство.]

— Рад, что вы цените, — сказал я, и, глубоко вздохнув, шагнул к капсуле. Она внутри оказалась мягкой, как будто обитой поролоном, только холодной. Я лёг, крышка плавно закрылась, и вокруг меня зажглось голубое свечение. Тут я почувствовал, что запах, который витал в корабле с самого начала, стал сильнее. Металлический, резковатый, как смесь озона и крови. Голова закружилась.

[Начало адаптации.]

И меня снова накрыло чувство, что почва уходит из-под ног. Только теперь я лежал, а не висел, и было непонятно, проснусь ли я тем же самым человеком, каким туда залез.

Глава 2

Просыпаться было страннее всего.

Не так, как обычно: сначала ресницы склеены, глаза жгёт, потом зеваешь и думаешь, что опять проспал пары. Нет. Тут пробуждение напоминало перезагрузку компьютера: бах — и картинка резко включилась. Как будто кто-то выключил «сон» и нажал кнопку «рестарт». Только картинка была не той, что я хотел. Ни потолка моей общаги, ни облезлых обоев с оленями, ни даже ноутбука на тумбочке.

Я лежал на чём-то мягком, слишком мягком, как будто в кресле-грушe. Только форма этого «грушеобразного» подозрительно напоминала гроб, в который забыли положить крышку. Впрочем, крышка тоже нашлась — прозрачная, как у аквариума, только я был не рыбка, а экспонат. Свет вокруг — голубоватый, мягкий, почти как в кабинете стоматолога. Но там хотя бы пахнет хлоркой и йодом, а здесь — ойй, чем же это здесь так пахнет?

Подумать я не успел, поскольку вдруг заметил, что рядом — человек.

Сначала я даже не понял, что это человек. Просто силуэт, размытый светом. Девушка. Потом — глаза привыкли к освещению, и я разглядел. Волосы — тёмные, длинные, слегка растрёпанные, как будто она только что проснулась… что, в общем, логично. Лицо правильное, не кукольное, живое, с выражением лёгкой задумчивости, будто она решала, стоит ли вообще открывать глаза в этом странном месте. Губы приоткрыты, дыхание ровное. Спит? Нет. Глаза распахнула — смотрит прямо на меня.

И тут я понял, что всё это время таращился на неё не только я. Она тоже таращилась на меня. И это было не то чтобы романтично — скорее неловко. Как будто мы одновременно проснулись в одной постели после пьянки, но при этом не знакомы. Только тут алкоголя не было, и поводов для амнезии тоже.

Вторая мысль догнала первую секунд через пять: она к тому же голая.

А потом и третья: я тоже.

Вот это, знаете ли, открытие не из приятных. Точнее, как сказать… В любом другом контексте я бы, наверное, счёл себя везунчиком века. Я, конечно, к виду женских форм не совсем непривычный, но одно дело — фантазии про Аську из параллельной группы, с которой максимум мило болтал у буфета, а другое — вот так, наяву, в неизвестной капсуле, под надзором инопланетных колобков, вдруг оказаться абсолютно голым рядом с… ну, чертовски привлекательной девушкой.

Я замер. Она — тоже. Казалось, мы оба не ожидали увидеть друг друга в таком виде. Точнее, я точно не ожидал — а вот она как будто просто наблюдала за моей реакцией, не торопясь действовать.

Вот оно, братцы, настоящее похищение. Сервис полный: и обследование, и баня, и хорошая компания. Хотелось даже аплодировать — мол, космос, ты точно знаешь, как удивить провинциального студента.

Но смех застрял где-то в горле. Потому что в полутьме я разглядел кое-что ещё. На её коже — светящиеся полоски. Сначала я подумал, что это тени, игра света, но нет. Они были слишком чёткие. Не татуировки, не шрамы, не рисунки — а именно геометрические линии, словно фиолетовые неоновые трещины, прорезавшие тело. Прямые и ровные, как будто кто-то чертил их линейкой и циркулем. На плече, на боку, чуть ниже ключицы. И линии пульсировали мягким светом, как дыхание — то ярче, то тусклее.

Я машинально посмотрел на себя. И охренел окончательно.

То же самое. Та же фиолетовая вязь на коже. Чёткие прямые линии, как будто я — карта метро, только не московская, а какая-то межзвёздная. Часть уходила куда-то под рёбра, часть пересекала предплечье, а одна тонкая линия бежала прямо через пупок. Я дернулся, пытаясь стереть её ладонью, но пальцы прошли по коже, а свет не исчез.

— Что за… — начал я, но не договорил.

Она резко придвинулась ближе. Движение было слишком уверенным для растерянного человека. И в её глазах я не увидел ни страха, ни смущения. Только какая-то решимость, словно она знала, что так и должно быть. Она скользнула ладонью по моей груди, задержалась на плечe, будто проверяя, живой ли я, настоящий ли. Кожа её ладони оказалась неожиданно тёплой — даже горячей, почти обжигающей.

А потом…

Потом накатило четвертое осознание. Запах. Смесь запахов — теперь я чувствовал их куда сильнее, но в то же время не так остро, как будто успел немного привыкнуть. И все они исходили от нее. Теперь я мог разобрать дикий букет на отдельные составляющие: аромат волос, запах кожи, еще что-то… Очевидно, на стерильной палубе летающего угольника просто ничто и ничем не пахло, кроме моей нежданной соплеменницы — вот я и почуял ее запах за версту, даже на обивке капсулы. А теперь, когда она была рядом, от ее ароматов кружилась голова.

Все вопросы о татуировках, инопланетянах и вообще о том, как я сюда попал, разом вылетели из мозга. «Отвали, Илюха,» — сказал он, — «разберёмся потом». Тело — согласилось.

Её губы оказались рядом с моими быстрее, чем я успел обдумать, как вообще вести себя в подобной ситуации. Подозреваю, если и есть курсы по поведению в случае похищения инопланетянами, к такому там не готовят. К боли, к пыткам — пожалуйста. А вот что делать, если в непонятной капсуле на тебя запрыгивает симпатичная девушка со светящимися татуировками — такого в методичках точно не бывает.

Хотя чего я прибедняюсь? Что делать, что делать… Не мешать!

Она прижалась ближе, дыхание обожгло мне щёку. Внутри что-то перекувыркнулось — то ли сердце, то ли здравый смысл. Я попытался пошутить:

— Ну, знаете… Я обычно хотя бы знакомлюсь сперва.

Голос мой предательски хрипел и звучал так, будто я только что пробежал марафон. Она ничего не ответила. Вместо этого прижалась сильнее. И это «сильнее» было совсем не по-девичьи — мышцы у неё работали так, словно в каждую впаяли моторчик. Я машинально обнял её, думая, что сейчас всё закончится каким-то недоразумением. Но нет — её движения были предельно ясны, без намёка на сомнение. Она знала, чего хочет.

А я… я не мог не поддаться.

Её волосы скользнули по моему лицу. Пахли они при ближайшем рассмотрении (то есть обнюхивании) чем-то непривычным — не шампунем, не духами, а каким-то свежим озоном, чуть металлическим. Запах электричества, как после грозы. Всё вокруг расплылось. Голубоватый свет капсулы стал фоном, а линии на её коже светились ярче, словно реагировали на прикосновения. На миг мне показалось, что и мои начинают пульсировать в такт. Будто мы были подключены к одной схеме, к одной сети.

Дальше не осталось ни мыслей, ни слов.

Сколько времени прошло, я не знал. Минута? Час? Может, и больше. В капсуле не было часов, да и не до них мне было. Когда всё стихло, я лежал, тяжело дыша, и смотрел в прозрачную крышку над собой. Голубой свет медленно гас, словно понимая, что работа на сегодня окончена.

Она лежала рядом, тихая, спокойная. Улыбалась уголком губ. В глазах — не сонливость, а странное удовлетворение, будто всё пошло так, как должно было.

Я хотел что-то сказать. Типа: «Ну… э-э… спасибо, конечно» или «А теперь можно объяснить, что за чертовщина тут творится?» Но рот пересох так, что язык прилип к нёбу.

Она опередила меня. Села, провела рукой по моему плечу и произнесла:

— Ты готов.

Голос её был низковатым, чуть хриплым, но от этого только более настоящим.

— Готов… к чему? — выдавил я, едва не закашлявшись. — К утренней зарядке?

Она улыбнулась, едва заметно качнула головой.

— К жизни в космосе.

— К чему?! — опешил я.

— К жизни в космосе, — повторила она и скользнула пальцами по моим светящимся линиям, словно хотела убедиться, что они всё ещё здесь. Я снова удивился, какие у неё тёплые пальцы, почти горячие. От этого прикосновения по коже пробежала дрожь, будто внутри включили печку.

Я хотел отшутиться, но слова застряли. Вместо этого я глянул на свой торс — и понял, что линии на коже едва заметно мерцают. Раньше они горели ярче, а теперь будто успокоились, прижились, стали частью меня. Смотрелось так, будто кто-то обновил мой интерфейс и теперь я загружен в «бета-версию человека».

— Это ты сейчас сделала? — спросил я. — Это щас была… активация системы, что ли?

— Ага, — бодро подтвердила она. — В том числе.

— Так… — протянул я, стараясь сохранять ясность мыслей. — И это всё… что такое? Апгрейды, что ли? Типа патч на человеческое тело?

— Именно, — спокойно ответила она, словно констатировала что-то само собой разумеющееся. — Без них ты не выживешь и часа.

Звучало так, как будто «жизнь в космосе» означает жизнь прямо вот в вакууме, причем без скафандра. Я хмыкнул, чувствуя, как во мне борются недоверие и идиотский восторг.

— Спасибо за заботу, конечно. Только я как-то рассчитывал на бронежилет или хотя бы инструкцию по технике безопасности. А не на… — я махнул рукой в сторону её плеча, где фиолетовые линии выглядели особенно ярко. — На неоновые тату в стиле «ночной клуб в Усть-Закудыкинске».

Она усмехнулась, уголки губ дрогнули, но глаза оставались серьёзными.

— Это не украшение. Это переделка. Новая система дыхания, усиленные мышцы, острота зрения. Ты чувствуешь?

Я замер, прислушиваясь к себе. И правда, что-то изменилось. Сначала я думал, что просто от адреналина, от всей этой суматохи. Но нет — дыхание стало лёгким, будто воздух сам лился в лёгкие, без усилия. Грудь не напрягалась, сердце билось ровно, как метроном.

Я поднял руку и глянул на неё. Линии резкости стали какими-то неестественно чёткими: я различал каждую пору на коже, каждую царапину на ногте, даже лёгкий пушок. Потом посмотрел на нее — и заметил, что её зрачки чуть дрожат, улавливая движение. Раньше бы я точно этого не увидел.

— Чёрт, — выдохнул я. — У меня в глазах Full HD. Даже нет, 4К. — Разница была существенная: очков я не носил, но и идеальным зрением не отличался, и мои прежние 0.6-0.6 давали в лучшем случае 480p.

— Это только начало, — сказала она. — Улучшены еще слух и равновесие. Попробуй.

Я приподнялся на локтях и замер. В тишине капсулы вдруг оказалось полно звуков: где-то в корпусе тихо шипел воздух, как будто сбрасывался лишний пар, а за стеной щёлкнули какие-то механизмы. Слышал даже её дыхание — ровное, размеренное, чуть более глубокое, чем у обычного человека. И свой собственный пульс, мерный и спокойный, будто я не пережил похищение и странную ночь, а просто лежал дома на диване.

Я сел и тут же заметил ещё кое-что. Тело перестало «плавать» в пространстве — я чувствовал пол под собой, словно был приклеен к нему. Баланс — идеальный. Хоть стойку на руках делай. Я и сделал — почему-то не сомневаясь, что получится, — и поймал равновесие без всякого труда.

— Ну охренеть теперь, — пробормотал я из-под своих плечей. — Даже не знаю прямо, что с этим делать.

Она улыбнулась — впервые тепло, по-человечески, а не так отстранённо, как раньше.

— Ты справишься. Теперь у тебя есть всё, чтобы выжить.

Я хотел спросить: «А зачем, собственно, выживать? Что меня ждёт такого, от чего я могу сдохнуть без этих модификаций? И вообще — кто такие эти „вы“, что меня похитили?» Но язык так и не повернулся: я не знал, с чего начать. Вопрос остался висеть в голове тяжёлым камнем. Моя проводница смотрела на меня так, будто знала ответ, но не собиралась делиться прямо сейчас.

В этот момент крышка капсулы с тихим щелчком ушла вбок. Свет в помещении изменился — стал белее, холоднее, будто кто-то выкрутил лампу на максимум.

— Вставай, — сказала она и потянулась за одеждой, которая вдруг оказалась у изножья капсулы, аккуратно сложенной. — Точнее, переворачивайся

Одежда была странная: что-то вроде облегающего комбинезона, серебристого, тонкого, как вторая кожа. Я сначала подумал, что он порвётся, если я попробую натянуть его на себя, но материал оказался упругим, как резина, и приятно холодным на ощупь.

Мы оделись. Я, конечно, пытался не таращиться, но… ну вы понимаете. Не каждый день выпадает шанс подсматривать, как инопланетно-модифицированная красавица натягивает костюм, облегающий её фигуру так, что грех было бы не заметить. Материал тянулся по её телу, подчеркивая каждую линию, и я едва не свистнул — но вовремя прикусил язык.

— Слушай, — сказал я, когда закончил возиться с застёжкой на шее, которая почему-то сама защёлкнулась с тихим щелчком, будто умная. — А колобки где? Не собираются провести инструктаж? Надо же как следует понимать, что у меня теперь есть. И зачем.

Она повернулась ко мне и впервые назвала моё имя:

— Илья.

Я вздрогнул.

— Что?

— Сначала мы выйдем отсюда. Потом будут ответы.

— Скажи хоть, как тебя зовут, — потребовал я. — Раз знаешь мое имя.

— Вейра, — отозвался она. — Это краткая форма. Но, думаю, тебе можно — после недавних событий.

Я вздохнул, переводя дух. В груди не было тяжести — и это тоже было странно. Нет, у меня обычно нет одышки — но тут дышалось мне так, будто легкие у меня сделаны из нанотканного целлофана, сверхлегкого и сверхпрочного Я чувствовал себя так, словно сбросил с плеч десяток лишних килограммов. Силы было хоть отбавляй, даже слишком. Хотелось бегать кругами, прыгать, проверить всё сразу.

Мы вышли из капсулы. Она, похоже, за время наших упражнений куда-то переехала, ведь за ней оказался не узкий коридор, где я недавно очутился, а просторный зал, круглый и весь залитый белым светом. Я машинально провёл ладонью по стене: под пальцами — гладкая, чуть упругая, как резина, поверхность, будто не металл, а живая кожа. Стены слегка подрагивали, будто корабль дышал. При каждом «вдохе» мне казалось, что воздух становится прохладнее, а на языке остаётся тонкий привкус озона.

Я сделал первый шаг и остановился. Подошвы ботинок — если это вообще ботинки — пружинили, как спортивные.

— Ого.

Слово само вырвалось, потому что тело чувствовало себя не моим, а улучшенной копией: как будто кто-то смазал суставы и поменял амортизаторы. Ноги будто сами подхватили тело, никакой тяжести, никакой усталости. Шаг — и в коленях никакого натяга, бедра работают легко, как на велотренажёре после ТО. Я шёл и чувствовал: могу ускориться хоть до спринта, хоть прыгнуть на метр-другой в высоту — и всё это будет естественно. В голове ёрзнула детская мысль: «А ну-ка, проверим!»

Попробовал подпрыгнуть — и едва не приложился головой о потолок. Хорошо, он оказался выше, чем на вид, но моих новых пружинных ног хватило, чтобы его нащупать почти лбом.

— Ё-моё! — выдохнул я, приземляясь слишком легко, почти невесомо. Ступни сами нашли баланс, и я не грохнулся только благодаря тому самому «встроенному канатоходцу». — Я что, в «Супер Марио» превратился?

Слыша себя со стороны, я понимал, что шучу от нервов. Вейра бросила на меня взгляд, в котором смешались снисходительность и лёгкая насмешка. В этом взгляде читалось: «Да-да, все через это проходят».

— Ты привыкаешь, — вынесла она свой вердикт, будто ставила диагноз.

— Надеюсь, привыкну, — пробурчал я, потирая затылок.

Тут я заметил, что кожа на темени приятно тёплая. Я попробовал вдохнуть поглубже. Грудная клетка расширилась без усилия, словно внутри поставили турбину, подкачивающую кислород. Лёгкие наполнились так легко, что это даже показалось непривычным. Воздух был чист до стерильности, безвкусный — как дистиллят. Казалось, он сам вливался внутрь, как вода через воронку. Я даже поймал себя на желании «прикрутить краник». Кислорода было… слишком много. От этой роскоши у меня чуть заломило виски. Голова слегка закружилась — как после трёх минут смеха без остановки. Я потряс ею — мир встал на место, словно картинка сфокусировалась.

Слух тоже удивил: шаги Вейры отдавались эхом, но не так, как в обычном коридоре — я мог определить, что подошва её левой ноги чуть стёрта, и она сильнее на неё опирается. Абсурд? Но я прямо слышал разницу: правый шаг — суше, левый — мягче.

За стеной, где-то в недрах корабля, гудели механизмы, и я мог различить их по слоям — как если бы кто-то разложил симфонию на отдельные инструменты. Один тон — ровный, как орган. Второй — тонкая стрекотня вентиляторов. Третий — глубокий бас, будто корабль ворчит, что его разбудили слишком рано.

— Офигеть, — пробормотал я. — Я слышу, как ваш корабль пердит.

Моё ухо тут же дорисовало к этому звуку забавную карикатуру — и стало спокойнее. Вейра фыркнула. На миг уголки её губ дрогнули — что-то человеческое в «инопланетной» осанке.

— Это система жизнеобеспечения, — сказала она без пафоса, как про чайник на кухне.

Равновесие тоже играло в свою игру. Каждый шаг был как хорошо отстроенный метроном. Я попробовал остановиться, развернуться на пятках — и сделал это так легко, что чуть не улетел дальше, как конькобежец. Пятки щёлкнули по полу, тело само поймало вектор. В итоге я замер на месте, стоя на одной ноге, и понял, что мог бы простоять так хоть час. Мышцы стопы держали меня, как крюки — и это немного пугало.

— Баланс как у канатоходца, — сказал я. — Хоть в цирк иди. Только вот каната под рукой нет.

И зачем-то глянул вверх — проверить, нет ли под куполом прожектора и аплодирующей публики. Вейра чуть улыбнулась, но ответила сухо:

— Всё это тебе понадобится.

Сто пудов она уже видела, как «всё это» спасает жизнь.

Я хотел спросить, зачем именно, но не успел. Где-то вдали раздался короткий звон, похожий на удар по металлической трубе. Звук был злой, резонирующий — как стеклянный нож по тарелке. Потом ещё один. И ещё. Они шли пачками, ближе и настойчивее, будто кто-то стучал в корпус костяшками пальцев.

В ушах зазвенело. Новый слух почему-то усилил это неприятное «дзынь», и я машинально прижал плечи к ушам — жест бессмысленный, но рефлекторный.

Свет в коридоре мигнул, стены дрогнули чуть сильнее. Под ногами прокатилось еле заметное сотрясение — как если бы огромный зверь перебросил вес с лапы на лапу.

— Это что? — спросил я, замирая. Гортань пересохла сама собой, хотя воздуха было с запасом.

— Нападение, — спокойно сказала Вейра. — Мы под огнём.

Ни дрожи, ни паники — только констатация, как «идёт дождь». И в этой её спокойности было больше тревоги, чем в любой сирене.

И тут коридор озарился красным светом. Он мигал, рвал пространство коридора на куски — словно кто-то дёргал выключатель каждые пару секунд. Глаза начинали болеть от этого дерганья, будто я смотрел старый боевик. С каждым всполохом стены будто дрожали сильнее, и у меня возникало ощущение, что я не в корабле, а в огромной железной кастрюле, которую кто-то лупит молотком снаружи.

— Э-э… — начал я, не зная, то ли бежать, то ли падать на пол. — У вас тут… частые такие «наезды»?

— Сосредоточься, — коротко ответила Вейра.

Она двинулась вперёд. Двигалась быстро, но уверенно, шаги тихие, как у хищника. Я рванул за ней — и с удивлением понял, что не задыхаюсь, не сбиваюсь, ноги сами катят вперёд. Раньше бы я проклял свои лёгкие после такого рывка, а тут — хоть марафон беги.

Коридор вывел в широкий зал с огромной панелью вместо стены. Панель была прозрачной, как окно, и в ней кипел космос.

Именно кипел.

Звёзды там уже не были спокойными точками, а рассыпались в хаотическом движении, перемежались всполохами света и вспышками. Корабли. Много кораблей. Одни вытянутые, как стрелы, другие — уродливо круглые, как недоваренные пельмени. И все они носились вокруг нас, плевались лучами и шарами энергии, как будто в космосе устроили фейерверк уровня «день города в аду».

Я прижался к панели носом, забыв, что нахожусь в центре вакуума, отделённый только тонкой перегородкой.

— Офигеть… — выдохнул я.

Один из чужих снарядов проскочил совсем близко, оставив за собой полосу ярко-оранжевого свечения. Она тянулась, как хвост кометы, и на секунду мне показалось, что если протянуть руку, можно будет обжечь ладонь.

Наш корабль содрогнулся, и меня отбросило в сторону. Я успел выставить руку — и с удивлением поймал равновесие, даже не упав. Пальцы впились в стену, и я понял, что оставил на ней неглубокие вмятины. Кожа на костяшках чуть побелела, но боли не было.

— Мать честная… — пробормотал я. Хотя к ситуации больше подходило «мать-перемать».

Вейра стояла прямо перед «окном» и смотрела на битву так, будто наблюдала прогноз погоды. Её глаза мерцали отражением взрывов, а лицо оставалось абсолютно спокойным. Я поймал себя на мысли: если бы она увидела, как к нам идёт цунами, то сказала бы тем же тоном: «Возьми куртку, будет прохладно».

— Кто это? — спросил я, чувствуя, как дрожь в ногах борется с новым, странным азартом.

— Враги, — просто ответила она.

— Спасибо, блин, капитан Очевидность. А чего им надо? Это ваши конкуренты по межгалактическому бизнесу? Злые соседи, которым вы мусор на орбиту сбрасываете? Пираты? Космические гопники?

Она не отвела взгляда.

— Всё сложно. Тебе пока незачем знать.

Я хотел возмутиться, но тут корпус снова содрогнулся. Вибрация пошла прямо в зубы, и у меня сложилось впечатление, что меня положили на динамик и включили басы на полную громкость. На панели вспыхнула новая вспышка: один из круглых кораблей раскололся пополам, разлетевшись на обломки.

Куски металла медленно пролетали мимо нас, вращаясь. Один пролетел так близко, что я разглядел шрамы на его поверхности, как следы от старых ударов. В их мёртвом блеске отражалось холодное сияние далёких солнц, и это отражение было страшнее самих взрывов — пустое, безжизненное.

— Красиво, мать его… — сказал я, сам удивляясь, что нахожу в этом что-то завораживающее. — Жутко, но красиво.

Слова звучали нелепо, но я не мог оторваться от этого ада. Внутри всё трясло: страх и восторг сцепились и дрались, кто из них победит.

Корабль снова тряхнуло. Красный свет теперь не мигал — горел ровно, как сигнал «всё плохо, спасайся кто может». Зал наполнился тихим воем, низким и протяжным, будто сам корпус скулил от боли.

— Мы подбиты, — сказала Вейра так спокойно, будто объявляла смену расписания. — Нужно эвакуироваться.

— Подбиты? — я сглотнул. — В смысле…

Она резко обернулась. В её глазах мелькнула та же решимость, которую я видел, когда она в капсуле придвинулась ко мне. Решимость без права на отказ.

— Бежим.

Не задавая лишних вопросов, я побежал

Я думал, что корабль только слегка трясёт, но стоило рвануть с места и сместить баланс организма, как стало ясно: всё внутри шаталось, вибрации били в кости, а пол под ногами то приподнимался, то уходил вниз, словно мы бежали по старому деревянному мосту, над которым танцует ураган. Коридор то сужался, то расширялся, и стены дрожали так, что я пару раз влетел плечом в одну из них. Удар получился такой, что гипсокартон бы я точно прошиб. Но здесь осталась только вмятина — на стене, не на мне. Кожа даже не поцарапалась.

— Я что, бронированный теперь? — крикнул я сквозь грохот.

Вейра только махнула рукой: мол, потом обсудим.

По коридорам метались колобки, как шары в пинбольном автомате. Серые тела сверкали короткими вспышками — то синими, то алыми, словно система сигнализации встроена прямо в их кожу. Одни стремглав катились по полу, оставляя за собой мерцающий след, другие, наоборот, поднимались к потолку, вращаясь вокруг своей оси и издавая тревожные щелчки, похожие на разряженные импульсы. Где-то в отдалении гремели переборки, за ними что-то шипело и ревело — и от каждого такого звука колобки мгновенно синхронно вздрагивали, как единый организм Их эмоций я не понимал, но подозревал, что десятки блестящих шаров, мечущихся хаотично, но упорно сохраняющих иллюзию порядка, испытывают не что иное, как панику.

Мы свернули в очередной проход, и впереди замигали синие огни. Там уже стояли капсулы. Несколько. Одни открытые, другие уже закрылись, и, судя по гулкому эхo, кто-то из колобков успел эвакуироваться раньше.

Пол снова содрогнулся. Я едва удержался на ногах — и тут мои новые мышцы сработали сами. Я подпрыгнул, словно кошка, поймал равновесие и приземлился прямо рядом с Вейрой. Она бросила быстрый взгляд — короткий, оценивающий, и, кажется, впервые в её глазах мелькнуло уважение.

— В эту! — крикнула она и толкнула меня к капсуле.

Я едва успел заметить, что капсула выглядит как яйцо, обрезанное сверху. Внутри — два сиденья, гладкие, словно вылепленные для нас заранее. Я плюхнулся в одно, ремни тут же сами затянулись вокруг груди и ног, хрустнув фиксаторами. Вейра заняла место рядом.

— Держись, — сказала она.

— А я думал, можно расслабиться и чайку попить, — буркнул я, но голос дрожал, ирония звучала как оправдание.

Крышка капсулы захлопнулась. Мир вокруг потемнел, и только тусклые индикаторы на панели передо мной зажглись мягким зелёным. Я сглотнул — и впервые за всё время ощутил страх не в голове, а в животе, комком под рёбрами.

Корпус корабля снова вздрогнул. Послышался металлический скрежет, гул усилился, будто нас тянули через гигантскую мясорубку. И вдруг — резкий рывок. Меня вдавило в кресло так, что глаза чуть не вылезли из орбит. Капсула выстрелила в космос.

Я ждал темноты. Пустоты. Холодного ужаса.

А получил… безумное великолепие.

За прозрачным куполом раскинулся космос. Звёзды светились так ярко, что казалось, можно протянуть руку и выдернуть одну, как лампочку. Обломки кораблей пролетали мимо, вращаясь, вспыхивая последними искрами взрывов. Далёкие планеты отливали бледным светом, как призрачные фонари.

— Господи, — выдохнул я. — Какая красота!

Вейра сидела спокойно, руки на коленях, глаза устремлены вперёд. Она не разделяла моего восторга, но в её лице было что-то другое — готовность. Как будто этот полёт был не концом, а только началом.

Я открыл рот, чтобы спросить: «И что теперь?» — но в этот момент позади нас что-то ярко вспыхнуло. Наш корабль разлетелся на части огненным цветком.

Глава 3

Я думал, что после того, как нас выстрелило из корабля, хуже уже не будет. Ошибался.

Спаскапсула тряслась, как старый лифт, в который вместо двух-трех человек запихнули целую футбольную команду. Казалось, кто-то взял её в огромную руку и пытался встряхнуть, проверить, не звенит ли внутри погремушка. Только в роли погремушки были мы.

Каждую секунду я ждал, что ремни с хрустом лопнут и нас размажет по стенам. Воздух внутри вдруг сделался сухим, щипал горло и пахнул пылью и озоном — будто мы ввалились прямо в трансформаторную будку. И, видимо, трансформатор я решил лизнуть: на языке появился металлический привкус. Попробовал сглотнуть — не помогло, только сильнее ощутил это мерзкое железо.

— Это нормально? — прохрипел я, хватаясь за подлокотники. Пальцы скользили по гладкому материалу, не находя зацепки.

— Нормально, — отозвалась Вейра, и голос у неё был чересчур спокойным. — Это поёт атмосфера.

Поёт? Атмосфера? Я хотел спросить, где у неё хор и дирижёр, но не успел: корпус капсулы снова дёрнуло, и я прикусил язык.

Атмосфера и впрямь «пела»: корпус капсулы дрожал в такт низким гулким звукам, которые, похоже, никто кроме меня не слышал. Басовая волна пробегала сквозь грудную клетку, и каждое ребро отзывалось, как струна. Казалось, что меня превратили в контрабас, и какой-то слепой музыкант пробует, как он звучит.

Я попытался отвлечься и выглянул в иллюминатор. Небо там выглядело так, будто его перекрасили пьяные художники: фиолетовые и зелёные разрывы тянулись рваными полосами, шевелились и складывались в фигуры. Похоже на северное сияние, только страшнее. И красивее. Слишком красивое, чтобы быть естественным.

Под этим шевелящимся небом простиралась планета — будто расколотая на миллионы осколков. Внизу виднелись пятна тусклого сияния, как будто кто-то раскидал по поверхности угасающие костры, и каждый из них жил своей короткой жизнью. Там, где должен был быть океан, лежала густая дымка, серая и вязкая, а горы торчали из неё, как кости из раны. Поверхность переливалась неестественным металлизированным блеском, словно сама земля когда-то расплавилась и застыла, так и не остыв до конца.

А выше, над всем этим мёртвым великолепием, в темноте космоса шла битва. Крошечные огоньки вспыхивали и гасли, прорезаемые тонкими трассами выстрелов; иногда один из них взрывался, оставляя за собой шлейф ослепительных обломков, которые падали вниз — туда, где уже не было жизни, но всё ещё хватало зрелищ для тех, кому повезло остаться живым.

Вейра тоже смотрела туда, не мигая. На её лице не было ни капли удивления — только спокойное, почти деловое внимание, будто она проверяла расписание автобусов.

— Резонанс, — сказала она. — Узлы глубоко под землёй. Даже мёртвые города продолжают его отражать.

— Узлы? — переспросил я, цепляясь за слово. Внутри у меня всё уже резонировало, хотелось хотя бы понять, что это значит.

— Гипербореи оставили их повсюду.

Я моргнул.

— Кто?

— Гипербореи, — спокойно повторила она, как будто говорила о римлянах или египтянах.

Меня это слово обожгло сильнее, чем все эти фиолетовые молнии.

— Погоди… гипербореи? Ты серьёзно? — Я хрипло засмеялся. — Я слышал про них только от чудаков, которые сидят в шапочках из фольги и верят, что пирамиды строили древние русы. У нас там на Земле это такая мутная эзотерика.

— Не вся эзотерика беспочвенная, — отозвалась Вейра. — Они ушли сотни тысяч лет назад, но оставили то, чем мы пользуемся до сих пор. Узлы. Врата. Червоточины.

Я хотел ещё пошутить про клуб любителей конспирологии и карты подземных туннелей под Кремлём, но в этот момент капсула резко дёрнулась вниз, так что шутка застряла где-то в пищеводе.

Удар был короткий, но сильный. Я всем телом впечатался в кресло, а потом нас подбросило, как на трамплине. Земля приняла нас неохотно, и я уже видел, как капсула катится кубарем и нас превращает в котлету. Но — нет. Мы соскользнули по наклонной плите, и движение замерло.

Тишина. Только тонкий писк в ушах и тяжёлое дыхание.

Я первым вывалился наружу. В прямом смысле: капсула выкинула меня, как консервный нож выбрасывает крышку.

Воздух пах ржавчиной и холодным камнем, но дышалось легко — даже подозрительно легко. Я втянул в себя побольше, и лёгкие радостно распахнулись, будто давно ждали. На вдохе даже закружилась голова, словно я сделал затяжку какой-то особой смеси. Под ногами хрустел серый песок, перемешанный с осколками стекла и чем-то похожим на спёкшуюся золу.

Перед нами раскинулись руины.

Гигантский зиккурат — террасная пирамида, сложенная из гладких плит — возвышался в стороне. Половина его обвалилась, и теперь он выглядел как гигантский пирог, у которого кто-то отрезал кусок. На склонах чернели арки, обрамлённые трещинами. По краям камней тянулись следы плавления, будто когда-то здесь шла война, и огонь был не земной, а такой, что плавил гранит, как воск. Между плитами торчали какие-то застывшие прожилки, похожие на кабели, но каменные, и от них тянуло слабым светом, как от перегоревшей лампочки.

Я невольно сглотнул.

— Красота… Только мёртвая.

Вейра вышла следом. Её глаза блестели — не восторг, нет, скорее сосредоточенность. Она смотрела на зиккурат так, как смотрят на место, где может оказаться ключ или ловушка. Плечи её были чуть напряжены, ладонь легла на бедро — рефлекс человека, который всегда готов к действию.

Я сделал шаг вперёд — и замер.

По коже пробежали мурашки, а под ключицей, там, где у меня шла одна из фиолетовых линий, начался лёгкий зуд. Сначала я подумал, что просто задел ремнём, но зуд усиливался, становился отчётливым, будто кто-то невидимый проводил по коже холодным пером. И металлический привкус во рту усилился, язык словно лип к нёбу.

Я обернулся к Вейре.

— У тебя тоже?

Она кивнула. На её шее под кожей тоже дрожала и вспыхивала линия.

— Сердце близко. Узел где-то там.

Слово «сердце» прозвучало так, будто это не механизм, а живое существо. Я поёжился. Мелькнула мысль: а вдруг эти города и впрямь живые, просто спящие?

И в этот момент мне показалось, что из глубины руин на нас смотрят. Не глаза, а сам воздух — густой, неподвижный, настороженный. Словно развалины знали, что мы здесь, и решали, впустить нас или нет.

Я успел подумать, что это ощущение «нас смотрят» — просто глюк от перенапряжения. Мозг выдумывает чертей в темноте, особенно если только что тебя встряхивало в консервной банке, и всё тело до сих пор вибрирует. Но потом воздух впереди вдруг стал плотным, как в бане, только холодным. Попробуй вдохнуть — и словно втягиваешь не кислород, а густой гель.

Вибрация усилилась, звук перешёл в грудную клетку, и шагать стало трудно — будто идёшь против воды. Колени дрожали, но не от страха — от того, что пространство само сопротивлялось.

Из тени арки вышел… он.

Высокий. Стройный. С пропорциями человека, но слишком правильного, как будто кто-то чертил его циркулем и линейкой, не оставив ни одного изъяна. Корпус — несомненно, корпус, а не доспех какой-нибудь — гладкий, похожий на керамику или отполированный камень, ни единой царапины. В швах — тонкие линии фиолетового свечения, как прожилки руды под прозрачным кварцем. Голова вытянута назад, без лица: сплошная маска, ни глазниц, ни рта, ни ушей. Только гладкая поверхность, которая отразила зелёно-фиолетовые всполохи неба.

Он двигался бесшумно, плавно, словно не шёл, а скользил, как голограмма. Каждый шаг отдавался в земле низким ударом, не звуком, а скорее толчком в живот, как если бы кто-то невидимый барабанил внутри тебя.

— Страж, — коротко сказала Вейра. Голос у неё вдруг стал ниже, глуше. Она прижала ладони друг к другу, пальцы вверх, как будто в молитве. Её лицо осталось спокойным, но плечи чуть напряглись. — Не двигайся.

— Я и не собирался, — буркнул я, но язык пересох, и звук вышел больше похожим на кашель.

Страж остановился в нескольких метрах от нас и поднял руку. Пальцы раскрылись, и на ладони вспыхнула сетка света, словно он держал невидимый шар. Воздух вокруг загудел. Моё тело сразу отозвалось: линии под кожей вспыхнули, запульсировали, будто кто-то врубил лампочки прямо в венах. Под ключицей кольнуло так, что я чуть не вскрикнул, дыхание сбилось, сердце споткнулось.

— Он сканирует, — прошептала Вейра, не отводя взгляда. — Дыши ровно. Балансируй.

— Чего?! Балансируй? Я тебе что, канатоходец?

Но она уже двигалась медленно, словно в танце: шаг вперёд, плечо чуть вниз, вдох короткий, выдох длинный. В её жестах было что-то одновременно грациозное и жёсткое, как в боевых искусствах.

Я попробовал повторить. Почувствовал себя идиотом, но вдруг заметил: зуд ослаб, дыхание стало свободнее, сердце вошло в ритм.

Страж ответил. Его тело начало мерцать — не ярко, скорее ритмично, как маяк, что мигает издалека. Вибрация усилилась, и я понял: он задаёт темп, и если я собьюсь — конец.

В груди загрохотал собственный пульс. Я сосредоточился и стал ловить ритм: вдох — вспышка, выдох — затухание. И снова. В какой-то момент я перестал различать, где моё дыхание, а где мерцание. Всё смешалось в одну петлю.

На миг показалось, что всё вокруг растворилось. Небо, руины, Вейра — исчезли. Остались только я и этот безликий силуэт, и между нами протянулась невидимая струна.

— Надеюсь, экзамен без пересдачи, — пробормотал я, чувствуя, что ещё чуть-чуть — и рухну.

В ответ — лёгкий толчок в ладонь. Я даже не понял, как руку поднял, но страж накрыл моё запястье своей холодной ладонью. Лёд пронзил кожу, и в ту же секунду там вспыхнул браслет света — тонкое кольцо, будто сделанное из фиолетового огня.

Я вздрогнул и едва не дёрнул рукой.

— Это ещё что за хрень?

— Допуск, — сказала Вейра. Голос звучал облегчённо, но и напряжённо. — И маяк.

— Маяк?

— Он пеленгует. Любой, у кого есть приёмник, узнает, где ты.

— Отлично, — процедил я. — Значит, я теперь не просто турист, а ходячий Wi-Fi-роутер.

Я потряс рукой. Браслет сидел плотно, холодил кожу, но не жёг. И я понимал, что снять его нельзя — как бы я ни дёргал. Чувствовалось, что это не украшение, а часть меня.

— Мы пройдём, — продолжила Вейра. — Стражи не солдаты. Их задача — решать, кого пускать. Ты получил метку, значит, мы можем пройти дальше.

Она замялась, и я заметил, как у неё дёрнулся уголок губ — признак, что сейчас скажет что-то неприятное.

— Но теперь Осколки точно знают, что ты здесь.

Я вскинул брови.

— Осколки? Это ещё кто?

— Наша противоположность. Мы — Конкорд. Мы сохраняем узлы и делаем их безопасными. Они — Синдикат. Все стремятся подмять под себя, перекрыть, извлечь выгоду за счет остальных. Любой проход, любая червоточина, которую они контролируют, у них под замком. Платишь — проходишь. Не платишь — глушат.

— Типа межгалактические коллекторы, — фыркнул я. — Ясно.

Страж тем временем опустил руку и плавно отступил к арке. Он не исчез — просто застыл, как статуя, но воздух вокруг всё ещё гудел. Я вдруг понял, что он ждёт.

— И что теперь? — спросил я, стараясь не смотреть ему в безликое «лицо».

— Теперь мы попросим у него транспорт, — сказала Вейра. — Пока у нас есть на это время.

— Транспорт? — переспросил я, будто Вейра только что предложила у стража пиццу заказать. — А он что, и таксист тоже?

Она бросила на меня быстрый взгляд, короткий, резкий — тот, от которого язык сам сворачивается и становится ясным: лучше бы я промолчал. Я закрыл рот, а Вейра повернулась к стражу. Она сложила руки в каком-то особом жесте: ладони вверх, пальцы переплетены. В этот миг линии на её коже вспыхнули ярче, чем прежде, будто резонанс откликнулся на её движение. Свет пробежал по венам, как по кабелям, и отразился в маске стража.

Он ожил. Голова наклонилась, безликая маска повернулась сначала к ней, а потом — ко мне. Не глаза, не взгляд — просто гладкая поверхность, но ощущение было такое, что он видит лучше, чем я сам себя в зеркале. Я почти услышал, как в голове зашуршали страницы: будто он листает мою биографию, от детских истерик до последних шоковых впечатлений от космической неразберихи.

Тут пол под ногами дрогнул, будто что-то гигантское потянуло глубоко снизу.

— Эй… это нормально? — пробормотал я, хватаясь за ближайший выступ.

— Он открыл ход, — спокойно ответила Вейра, хотя её голос тоже дрогнул.

Прямо перед нами плита с гулом ушла вниз. Каменные кольца разъехались, и из-под земли поднялась круглая платформа, покрытая пылью, но не тронутым временем светом. В глубине шахты вспыхнул мягкий фиолетовый отсвет. Я заглянул туда — и по спине пробежал холодок: туда уходил узкий тоннель, такой гладкий и ровный, словно его вылизали сотни лет назад и с тех пор ни пылинки. Никаких обвалов, никаких следов эрозии — будто его только что построили.

— Подземные каналы, — сказала Вейра. — Быстрое перемещение. Метро, если тебе так понятнее.

— Метро? — хмыкнул я, хотя смех вышел нервным. — Отлично. Надеюсь, без бабушек с семечками.

— Давно ты их видел-то последний раз? — с укоризной спросила Вейра. Видимо, за делами на Земле она наблюдала тщательнее, чем я думал.

Мы спустились на платформу. Каменные кольца сомкнулись за спиной, и шум наверху стих — словно мы нырнули под воду. Воздух стал суше, пахнул пылью и озоном.

Внутри шахты ждал объект, похожий на гладкую капсулу с прозрачными дверями. Она открылась сама, тихо и почти вежливо, как в дорогом магазине — ни скрипа, ни толчка. Внутри — два сиденья, полукруглые, как ложементы в спаскапсуле, только без ремней. Световые дорожки по бокам мягко мерцали, будто подбадривали: «Проходите, садитесь, всё под контролем».

— И это всё? — спросил я, озираясь. — Где панели, кнопки, хотя бы ручка дернуть? Где карта станций, чёрт возьми?

— Здесь всё проще, — ответила Вейра. — Узел сам знает маршрут.

Она вошла первой, спокойно, будто садилась в автобус до дома. Я последовал за ней и осторожно присел, трогая пальцами холодную поверхность сиденья. Холод будто втянулся в кожу, оставив лёгкое онемение. В ту же секунду браслет на руке вспыхнул ярче, и я понял: именно мой браслет «разбудил» систему.

Двери кабины начали закрываться, и в этот момент сверху донёсся звук, от которого кровь похолодела.

Глухой удар, будто железом врезали по железу. Потом ещё один. И ещё. Каждое сотрясение отзывалось в груди, заставляло дёргаться сердце. Воздух наполнился низким гулом, и даже каменные стены, казалось, дрожали.

Я резко обернулся. На гребне зиккурата, в просветах между арками, мелькали тени. Угловатые, рваные силуэты, как будто склеенные из осколков металла. Движения резкие, прерывистые. Я не видел деталей — но и не надо было. Понимал: это Осколки.

Страж двинулся им навстречу. Его плавные движения исчезли: теперь они были резкими, как удары молота. Изящная фигура превратилась в машину войны. Он рванул вперёд так стремительно, что воздух загудел, как струна.

И тут началось.

Раздался резкий треск, будто рвали сразу тысячу листов жести. Сверху посыпалась пыль. Снова удар, глухой и тяжёлый. Я видел только вспышки: фиолетовые линии, бьющие из тела стража, и рваные белые огни — оружие Осколков.

— Вейра… — выдохнул я, хотя голос едва не сорвался на визг.

— Садись, — рявкнула она, и в её тоне не было места для споров.

Я плюхнулся на сиденье, и в тот же миг двери захлопнулись. Кабина дёрнулась вперёд так резко, что я вжался в спинку, чуть не пробив затылком стенку. Воздух с шипением вытянуло — словно нас всосало в гигантскую соломинку.

Тоннель мелькнул светом и провалился во тьму. Мы летели с такой скоростью, что желудок остался на старте. В ушах снова появился писк, как при резком взлёте самолёта, а на зубах — тот самый металлический привкус, только сильнее.

Я судорожно вдохнул, но лёгкие работали спокойно, ровно. В груди пульсировал браслет. Свет в нём бился в такт движению кабины, и я не понимал: это он синхронизируется с поездкой или поездка — со мной.

Вейра сидела неподвижно, только глаза её слегка светились отражённым фиолетовым. Она выглядела так, будто именно этого и ждала.

— Мы успели, — сказала она тихо. — Но теперь они пойдут по нашему следу.

Я кивнул, не доверяя голосу. В голове шумело, но сквозь шум пробивалась одна мысль: чего бы мне тут ни предстояло добиться, это явно будет непросто. Зато, видимо, весело.

Глава 4

Сначала всё шло идеально. Кабина неслась вперёд, гладко и бесшумно, словно мы сидели в гигантской пуле, которую выстрелили в вечность. Я даже начал расслабляться: подумал, что если у гипербореев метро работает так спустя сотни тысяч лет, то уж точно доедем без приключений. Наивный, наивный я.

Тоннель мелькал редкими полосами света, и каждый отсвет на миг высвечивал лицо Вейры — сосредоточенное, почти каменное. Она сидела прямо, будто готова к бою даже в кресле, и её профиль в этой неровной подсветке напоминал статую. Я, напротив, уже собирался выдать пару шуточек про «самое быстрое метро во Вселенной» и «где тут реклама жвачки», когда всё изменилось.

Сначала погас свет — разом, будто кто-то выдернул вилку из розетки. Мы остались в полной тьме.

Тьма тут оказалась не просто отсутствием света — она была вязкой, ощутимой, как будто воздух сгустился и давил на глаза. Я моргнул пару раз, пытаясь привыкнуть, но ничего не изменилось: чернота осталась чернотой. В следующий миг кабину тряхнуло. Не сильно, но достаточно, чтобы сердце подпрыгнуло к горлу. Потом второй толчок, и кабина резко замедлилась. Я вжался в спинку, зубы клацнули, язык прикусил.

— Что за… — выдохнул я, хотя выдох больше походил на кашель.

С потолка разлился слабый фиолетовый контур. Тонкий, как светлячки в банке. Слишком мало, чтобы назвать это нормальным освещением, но достаточно, чтобы я увидел лицо Вейры. Она хмурилась. И это было плохим знаком: если уж Вейра нахмурилась, значит, ситуация хуже, чем я думаю.

— Сбой, — сказала она тихо. — Линию заглушили.

— Заглушили? — переспросил я, пытаясь шуткой сбить тревогу. — Это вообще как? Наш поезд поймал радиопомехи?

Она провела ладонью по стене. Под пальцами вспыхнули крошечные символы — не буквы, а будто трещины света, узоры, напоминающие треснувший лёд. Но они тут же погасли, словно кто-то дунул.

— Помехи. Вероятно, Осколки.

Я прикусил губу.

— Так значит, поезд дальше не идёт?

Вейра кивнула.

— Дальше идем мы. Пешком.

Я чуть не рассмеялся, но смех застрял в горле. Пешком — в этой тьме? По древнему тоннелю, который не ремонтировали сотни тысяч лет? Отличный план, лучше не придумаешь.

Мы выбрались наружу. Двери кабины открылись с тихим шипением, и из тоннеля дохнуло холодом. Воздух пах пылью и озоном, с примесью чего-то смоляного. Я вдохнул глубже и почувствовал, как холодный воздух щекочет лёгкие, будто туда влили газировку без сахара. Где-то впереди в шахте дул сквозняк — прохладный, с привкусом металла на языке. Металл этот был липкий, вязкий, будто я проглотил гвоздь.

— Класс, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Наш экспресс поломался прямо на середине пути. Всегда хотел прогуляться по древнему метро, особенно ночью, особенно с угрозой внезапной смерти.

Вейра ничего не ответила, только подняла свой пеленгатор. Устройство дрожало и пищало, ловя странные гармоники, будто скрипка, которой дерут по струнам ржавым ножом. Я же вдруг заметил: браслет на моей руке пульсирует. С каждым ударом сердца он вспыхивал чуть ярче, и каждый раз я чувствовал вкус железа во рту всё сильнее.

— Узел близко, — сказала Вейра. — Я чувствую его через систему. А ты?

— Если «металлический привкус, как будто проглотил гайку» — это чувствовать, то да, я чувствую.

Она скривила губы, но ничего не сказала.

Мы двинулись по тоннелю. Каменные стены были гладкими, как шлифованное стекло, и отражали наше дыхание холодным эхом. Только изредка попадались прожилки, которые светились так тускло, что казались мертвенными венами. Каждый шаг отдавался гулким эхом, и от этого эха становилось тревожно: оно звучало чуть иначе, чем положено, будто кто-то подхватывал наши шаги и повторял с задержкой.

И вдруг я услышал другое эхо. Не от наших шагов. Сперва это был тихий треск, будто ломали сухую ветку. Потом серия щелчков. Потом ещё и ещё. И между ними — что-то похожее на трель. Не птичью — слишком резкую, отрывистую, зубастую.

Я замер. Волосы на руках встали дыбом.

— Вейра, — прошептал я, — у тебя есть в справочнике пункт «подземные птички-убийцы»?

Она замедлила шаг, прислушалась. Её пальцы коснулись бедра, где висело оружие. Губы сжались в тонкую линию.

— Это не птицы. Гуррсы.

— Гуррсы? — Я чуть не рассмеялся, но смех застрял в пересохшем горле. — Что, местные каджиты? — Неужели космос решил преподнести мне еще и один кошко-жена?

— Нет, — отрезала она. — Гуманоиды. Разумные…, но не очень.

Теперь и я услышал — точно различил в щёлканье какой-то ритм, как будто это был язык. Щёлки и трели переплетались, образуя фразы. Шорохи ног по камням. Тяжёлое дыхание, прерывистое, почти звериное. И запах — смесь копчёного жира и горелой смолы, словно они с собой костры таскают.

Я замер. Сердце колотилось, браслет пульсировал, язык горчил от железа. Пальцы сами сжались в кулаки.

И вдруг я понял: из бокового штрека на нас смотрят. Не глазами — вниманием. Ощущение было точным, обволакивающим: словно мы вышли на освещённую сцену, а зрительный зал полон глаз.

И эти глаза ждали.

Сначала я подумал, что показалось. Ну мало ли — эхо, шум, какие-то камешки сами сыплются со свода. Но потом сверху раздался короткий треск, словно ломали кость, и прямо перед нами с гулом посыпалась россыпь мелких камней. Они скакали по полу, били по ботинкам, звенели, будто кто-то высыпал пригоршню монет.

Я поднял голову и увидел, что на выступе в паре метров над нами темнеют силуэты. Несколько фигур. Длинные руки, плечи, покрытые шкурами, силуэты тощие, жилистые, словно высушенные камнем. На лицах — маски из кости или кожи с резными отверстиями, будто пасти зверей. Они стояли, пригнувшись, и я точно знал: смотрят на нас, даже если не видел глаз.

— Вейра, — прошипел я, чувствуя, как волосы на шее встают дыбом, — у тебя в справочнике есть пункт «аборигены-людоеды»?

Она даже не посмотрела в мою сторону. Слишком быстро подняла руку, слишком внимательно глядела на тени. Ответа я не дождался, потому что в следующий миг воздух засвистел.

Стрела вонзилась в полшага от моего ботинка, с таким звуком, будто в камень воткнули зубочистку. Ещё одна — прошла мимо плеча, едва не зацепив куртку. Я рефлекторно пригнулся, и именно это спасло меня от третьей, просвистевшей ровно там, где секунду назад была моя голова.

— Засада! — рявкнула Вейра.

Её мини-щит вспыхнул короткой дугой, фиолетовым всполохом — и следующая стрела с треском рассыпалась в щепки.

А я… я понял, что слышу их заранее. Не то чтобы стрелы были громкие — наоборот, звук был тонкий, но уши ловили его, будто всё замедлилось. Время растянулось, и я видел, как древко пробивает воздух, как оно тянется ко мне, и знал — куда шагнуть.

Я пригнулся, сделал перекат, и стрела прошла мимо. Ещё одна свистнула сбоку — я шагнул в сторону и почувствовал, как оперение чиркнуло по локтю.

— Чёрт! — выдохнул я, уклоняясь от ещё одной. Не удивиться такому проворству было трудно. Я что теперь, Нео, мать его?

Но времени шутить не было. Слева мелькнула тень — и я разглядел в руках у одной из фигур копьё.

Инстинкт сработал раньше разума. Я шагнул вперёд, перехватил древко и дёрнул. Оно оказалось лёгким — слишком лёгким, будто игрушечным. Противник не удержал равновесия, и я всадил копьё тупым концом ему в грудь. Он отлетел назад, ударился о стену и осел, хватая ртом воздух.

— Так, — пробормотал я, чувствуя, как адреналин гонит слова быстрее мыслей, — похоже, люли межгалактические работают ничуть не хуже земных.

Ещё двое гуррсов (так ведь их звать?) выскочили из бокового штрека. Один размахивал коротким луком, другой — костяным ножом с зазубренным лезвием.

Лук натянулся, но я уже слышал скрип тетивы и шагнул вбок. Стрела врезалась в стену с треском, осыпав меня крошкой камня. Я рванулся вперёд, схватил стрелка за плечо и боднул лбом. В голове звякнул колокол, но противник повалился, выронив оружие.

Нож мелькнул рядом. Я отшатнулся, и клинок прошёл всего в ладони от рёбер. Потом рука сама сжалась в кулак — и ударила. Я не вложил силы специально, но результат был… впечатляющим. Противника отбросило метра на два, он впечатался в стену, и воздух из него вышибло со свистом.

Я моргнул. Рука дрожала. Я ведь бил не со всей дури — а вышло так, будто у меня в кулаке отбойный молоток.

— Илья! — крикнула Вейра. — Не убивай их, если можешь!

Я чертыхнулся.

— Да я стараюсь! Это все руки!

Следующая пара дротиков просвистела мимо, но теперь я не пригибался, а шагал вперёд — ловя траектории заранее. Казалось, что у меня в голове появился встроенный калькулятор: где окажется стрела, куда прыгнуть, какой шаг сделать, чтобы она ушла мимо.

Это было странно. Жутко. И… приятно. Очень приятно.

Я рванулся к ещё одному гуррсу и ударом плеча сбил его с ног. Он завыл, выронив оружие. Я пнул копьё подальше и, тяжело дыша, поднял руки, пытаясь хоть как-то остановить безумие.

— Хватит! — выкрикнул я. — Ну чего вам надо, а?!

Они замерли. Щёлки и трели стихли, эхом отдались в каменных стенах. Фигуры переглянулись. И вдруг я понял: они смотрят не на меня, а на мою руку.

На браслет.

Светящийся ободок пульсировал, и линии на моём теле тоже мигали — от напряжения и адреналина они горели ярче, чем прежде.

Аборигены замерли. В трелях послышался новый ритм, глухой, недовольный. Маски повернулись ко мне. Взглядов я не видел, но чувствовал: в них не только страх, но и злость.

Они что-то выкрикнули. В переводе мозг подсказал бы: «Табу». Или «Проклятый».

Вейра подалась вперёд, подняла руки — жестом, который я видел у неё раньше: «мир, мир, не атакуем». Она быстро заговорила на странном языке — смесь трелей и резких щёлков, странно сливаясь с эхом тоннеля. Но судя по реакции, это мало помогало.

— Они видят твои линии, — бросила она мне через плечо. — Для них это знак беды.

Я сжал кулаки.

— Ну отлично. Я тут им жизнь берегу, а они меня ещё и в пророки апокалипсиса записали.

Ответа я не дождался. Потому что сверху раздался новый звук — и по спине пробежал холодок.

Это был не щёлк и не трель. Это был треск. Знакомый, резкий. Тот самый, который я уже слышал, когда на нас шли Осколки.

Треск повторился. Резкий, металлический, как если бы разом рванули сотни листов жести. Тоннель отозвался дрожью, и с потолка посыпалась пыль, сухая, едкая, попала на язык, оставив вкус извести.

— Осколки, — коротко сказала Вейра.

Мне хватило этого слова, чтобы в животе всё сжалось ледяным комком. Хотя уже и так было понятно. Я сразу вспомнил угловатые силуэты на руинах, их белые вспышки, рубленые движения. Стоило только подумать о них, и сердце забилось быстрее, а ладони вспотели.

Гуррсы тоже услышали звук. Их трели оборвались, как если бы кто-то ножницами перерезал разговор. Несколько фигур метнулись назад, в тьму, как крысы, другие застыли, не зная, куда кинуться. Их маски казались ещё более звериными, отражая тусклый фиолетовый свет.

И тут я увидел.

По главному тоннелю, откуда мы только что пришли, прокатился белый резаный свет. Он не светил — он бил, разрезая пространство импульсами. Камень задрожал, по полу побежали мелкие трещины, и в воздухе зазвенело, будто по гигантскому колоколу ударили кувалдой.

— Они идут, — сказала Вейра, и даже её голос был чуть тише обычного. — Нужно уходить.

— Да куда?! — огрызнулся я. — Тут узкий проход, мы прямо на линии огня!

Ответ пришёл сам. Белая вспышка, визг, и один из гуррсов заорал. Заряд попал ему в грудь. Фигура рухнула, выгнулась, заколотилась на полу. Остальные тут же оттащили его, визжа на своём трельчатом языке. Вонь палёной плоти ударила в нос, резанула горло, заставила меня закашляться.

Я сжал кулаки. Сердце колотилось, браслет пульсировал. Белые вспышки уже были ближе, я различал рубленые силуэты в темноте. Они шли ровно, как машины, не разбирая, кто перед ними — враг или случайная добыча.

— Вейра! — выкрикнул я. — Если они ворвутся сюда — всё, нам крышка!

Она оглядывалась, глаза метались по своду тоннеля. Я тоже смотрел — и увидел. Над нами тянулась массивная балка, вросшая в стены. Древние замки, ржавые, но всё ещё державшие её, светились тускло-фиолетовым. На одном — торчал странный штырь, похожий на рычаг.

Я не раздумывал. Прыжком оказался у стены, ухватился за рычаг и дёрнул. Он сдвинулся на миллиметр, издал хриплый скрип, будто жалобно стонал.

— Илья! — заорала Вейра. — Что ты творишь?!

— То, что надо! — выкрикнул я, сам не зная, уверен ли в этом.

Я вцепился обеими руками, жилы натянулись, мышцы горели. Рычаг застрял. Тогда я ударил по нему ногой, всем весом. Боль в стопе полоснула, но металл скрипнул и поддался.

Сверху что-то треснуло. Балка дрогнула, и я понял: ещё чуть-чуть. Я собрался, рванул руками и одновременно пнул ещё раз.

Замок сдался. С грохотом сорвался пласт камня. Балка выдернулась из гнезда, и целая секция свода пошла вниз.

Осколки были уже в десятке шагов. Их белые вспышки резали воздух, и я видел, как первые из них уже заносили свои рубленые конечности. И в этот момент всё рухнуло.

Камни падали, как лавина. Гул, пыль, треск. Я видел, как рубленые силуэты на миг исчезли под обвалом, белые вспышки погасли в облаке пыли. Я отшатнулся, но поздно. Ударная волна накрыла меня, отбросила назад. Уши пронзил звон, острый, как сверло. Перед глазами всё закружилось, пошла рябь. Что-то тёплое потекло по губам — кровь.

Ноги подкосились, и я рухнул. Мир плыл, стены гнулись, пыль давила на лёгкие.

— Илья! — Вейра подхватила меня под руку. Её лицо расплывалось в дымке, но я почувствовал, как она тащит меня в сторону. — Вставай, чёрт тебя дери!

Я с усилием поднялся. Ноги дрожали, сердце билось, браслет горел, как раскалённый металл.

За спиной рокотало. Осколки били в завал, глухо, ритмично, словно гигантские молоты. Камень дрожал, но держался.

Гуррсы смотрели на меня. Их маски скрывали лица, но я чувствовал их взгляды. В их трелях и щёлках слышалось что-то новое. Там был страх, но и уважение тоже. Я не понимал слов, но понимал смысл. Небось, я им теперь казался каким-нибудь полубогом, спустившимся с небес, чтобы закрыть путь буре.

— Шевелись! — Вейра толкнула меня вперёд. — Быстро!

Я, шатаясь, пошёл. В груди билось сердце, в ушах стоял звон, а язык горчил железом.

Позади грохотало, но мы уходили вглубь. Я чувствовал облегчение, хотя и знал: ещё немного — и Осколки найдут другой вход.

Когда поверхность стала ровнее — то есть когда под ногами перестали валяться мертвые и раненые гуррсы — мы побежали. Да так быстро, что мне в какой-то момент показалось, будто я просто падаю вперёд, а ноги сами чудом подхватывают тело. Каменный пол был скользкий от пыли, дыхание хрипело в груди, уши звенели. Но шаг за шагом, вдох за вдохом я снова обретал ритм.

Рядом мелькала Вейра. Она бежала легко, как будто всё это было для неё привычно. Чуть впереди и сбоку — несколько гуррсов. Их силуэты казались ещё более нереальными, когда они двигались: длинные руки помогали им балансировать, шаги были пружинистыми, бесшумными, только мягкий стук по камню. Они шли с нами. Не все — часть осталась там, у завала, но те, что побежали следом, явно приняли какое-то решение.

— Они… теперь с нами? — выдохнул я, обгоняя собственный хрип.

— Временно, — отрезала Вейра. — Для них ты стал тем, кто остановил бурю. Они верят в знаки.

— Ну вот и славно, — пробормотал я. — Хоть кто-то наконец-то оценил мои таланты инженера.

Ответа я не дождался: тоннель расширился и вывел нас в зал. Огромная камера, круглая, со сводом, уходящим так высоко, что верх тонул в темноте. В центре висел шар — ядро, подвешенное в воздухе. Оно светилось мягким светом, и от него шли низкие басы. Звук не слышался ушами, он чувствовался телом, вибрацией в костях.

Браслет на моей руке вспыхнул. Свет от него отозвался на свет ядра, и на миг я почувствовал: меня узнали. Как ключ в замке.

— Вот он… — прошептала Вейра. — Предузел.

Я хотел что-то спросить, но не успел. За спиной снова раздался гул. Завал держался, но удары Осколков отзывались даже здесь. Камера дрожала, с потолка сыпалась пыль.

Гуррсы остановились у входа, что-то затрещали друг другу. Их маски повернулись ко мне. В трелях слышался тот же ритм: уважение, но и осторожность.

Я поднял руки.

— Да ладно вам. Я не бог, я просто парень, который вовремя дёрнул за нужный рычаг.

Они, конечно, меня не поняли. Но, кажется, смысл уловили.

Вейра обернулась ко мне. Её глаза сверкали.

— Ты понимаешь, что только что сделал?

— Ну, в общих чертах. — Я криво усмехнулся. — Спас всем задницы.

— Нет. — Она шагнула ближе, схватила меня за плечо. — Ты рисковал собой. Ты понятия не имеешь, насколько ты важен.

Я попытался отшутиться:

— Ну, если я настолько важен, то неплохо бы выдать мне охрану и пожизненный абонемент на санаторий.

— Илья! — её голос прозвучал жёстко. — Ты не генеральный секретарь, но и не орудие войны. Ты ключ. Без тебя узел не откроется. Понял?

Я замолчал. Сердце билось где-то в горле. Я хотел огрызнуться, но слова застряли. Потому что в глубине я понимал: она права.

— Ладно, — выдавил я. — Но ключом ведь тоже можно пырнуть, нет?

Вейра покачала головой, но угол её губ дрогнул.

— Ты знаешь, какой ты придурок? — поинтересовалась она.

— Зато полезный, — сказал я и вытер кровь из-под носа.

Гул за стенами усилился. Камера дрожала, и ядро в центре вспыхивало всё ярче, словно чувствовало приближение врага.

— Нам нужно действовать, — сказала Вейра. — У нас мало времени.

Я посмотрел на неё, потом на гуррсов, потом на пульсирующий шар. Сердце билось в такт браслету. Назад дороги не было.

Глава 5

Мы бежали долго. Или мне так казалось — время в подземке текло странно, будто нас затянуло в огромный желудок камня. Шаги отдавались эхом, сквозняки свистели в боковых штреках, где-то далеко щёлкали и трещали голоса гуррсов. Я уже не понимал, дышу ли сам или просто повторяю за ними рваный ритм.

Вейра шла уверенно, иногда останавливалась на развилках, касалась стены и словно слушала камень ухом. Потом делала короткий знак рукой, и мы сворачивали туда, куда указывала. Гуррсы переговаривались трелями, раздавались резкие щёлки — и через миг я понимал: они тоже знали дорогу, только на свой манер.

Раз-другой мы останавливались: впереди доносился гул — то ли камни падали, то ли Осколки пробивали новые тоннели. Каждый раз у меня холодело внутри, но каждый раз Вейра только поджимала губы и двигалась быстрее.

Наконец коридор начал подниматься, пол стал более гладким, стены светились тусклыми прожилками. Сквозняк усилился и вдруг изменился: воздух перестал пахнуть пылью, наоборот, в нём появилась свежесть, как будто мы вышли на улицу в раннее утро.

— Мы близко, — сказала Вейра.

Последний поворот. Перед нами открылась дверь — не дверь даже, а арка из сплошного камня. На ней мерцали узоры, похожие на трещины в льду, только светившиеся мягким светом. Гуррсы остановились у порога и затрещали что-то друг другу. Один из них сделал знак, похожий на поклон, и отступил назад.

— Они не пойдут дальше, — сказала Вейра. — Это место для них священно.

Я шагнул вперёд. Сердце билось где-то в горле.

За аркой открылся зал. Огромный, круглый, с высоким сводом, в котором терялись отблески света. В центре висел шар — прозрачный и плотный, мерцающий звёздами. Он пел низким басом, и от каждого удара дрожали рёбра.

Я остановился на пороге.

— Ну здравствуй, загадка тысячелетия, — пробормотал я.

Предузел выглядел совсем не так, как я себе воображал. Я ждал чего-то вроде пульта управления с кучей кнопок, включая парочку огромных и красных с подписью «не нажимать». Или, на худой конец, кристаллическую колонну, по которой ползут молнии. Но вместо этого посреди камеры висел… шар.

Прозрачный и одновременно плотный, как если бы кусок ночного неба вырезали и подвесили в воздухе. Внутри мерцали искры, будто звёзды, но каждая вспышка отзывалась в костях низким басом. Не звуком даже — вибрацией. Стоять рядом с этим шаром было похоже на то, как если бы тебя обнял бас-буст колонок на концерте и не отпускал.

— Красиво, — пробормотал я. — И жутковато.

Вейра не улыбнулась. Её взгляд был сосредоточен, серьёзен. Она шагнула вперёд, и свет от ядра заскользил по линиям на её коже, заставив их вспыхнуть. Я заметил, что мои собственные узоры тоже загорелись — сначала тускло, потом ярче.

— Подойди, — сказала она.

Я сглотнул. Ну да, конечно, «подойди». Всё равно ведь в таких историях именно герой должен сунуть руку куда не просят.

Я сделал шаг, и браслет тут же ожил. Металлический ободок на запястье засветился так ярко, что я зажмурился. Снова открыв глаза, я увидел, как свет от браслета тянется к ядру, тонкой нитью, словно лазерной указкой. Я шагнул ещё. Нить уплотнилась, будто канат из света. В этот момент Вейра протянула ладонь, и её браслет отозвался точно так же. Две нити переплелись, соединились, и я почувствовал, как будто меня связали с ней невидимой цепью.

Я хотел отдёрнуть руку — но не смог. Словно в груди сработал магнит.

И тогда началось что-то особенное — если считать, что все предыдущие события дня можно хоть с натяжкой назвать обыденностью.

Шёпот. Не слова — ощущения. В голове мелькнули картины: сияющий диск звезды, который гаснет; спиральные линии, уходящие в тьму; треугольники, вплетённые в ткань космоса. Я моргнул, пытаясь отмахнуться, но образы сами входили в голову.

— Что за дела? — прошептал я.

— Узел приветствует нас, — ответила Вейра. Голос её был тихий, будто она боялась нарушить этот странный ритуал. — Он узнаёт ключи.

— Я тебе кто, сим-карта? — попытался я пошутить, но шутка повисла в воздухе.

Потому что в этот момент шар мигнул.

И я вдруг почувствовал… его взгляд. Не глаза, не лицо, а ощущение, что на меня смотрят. Тщательно, внимательно, с интересом. Как биолог смотрит на лягушку перед тем, как препарировать.

Меня передёрнуло.

— Вейра, — выдохнул я. — Оно… живое?

— Не живое, — покачала она головой. — Но и не мёртвое. Это часть сети. Сознание гиперборейцев здесь всё ещё отзывается.

Шёпот усилился. Я почувствовал, как браслет стучит в такт сердцу, и с каждым ударом в голове раздавался звук — короткий, как звон колокольчика. Низкие басы от ядра и звон внутри меня сливались в странную гармонию.

И тут я понял, что эта гармония не случайна. Она ждёт.

Ждёт, когда я сделаю что-то.

Вейра смотрела на меня, и в её глазах отражался свет ядра.

— Тебе нужно согласоваться со мной. Мы — пара операторов. Я поведу, но без тебя оно не откроется.

Я попытался выдохнуть спокойно, но получилось всхлипывание.

— Ладно. Если после этого у меня мозг вытечет через уши — знай, я был против.

— Концентрируйся, — тихо сказала она. — Следи за дыханием.

Я послушался. Сначала ничего. Потом мои вдохи и выдохи действительно начали совпадать с её ритмом. А вместе с этим — совпадали удары сердца и пульсации браслета. Шёпот стал громче. И я услышал в нём слова. Тихие, едва различимые. «Замок. Ключ. Сторож».

Холод прошёл у меня по коже. Я понял одно: если мы пойдём дальше, то встретим этого самого «сторожа».

— Слушай узел, — сказала она тихо. — Он задаёт ритм.

Я попробовал вдохнуть. Сначала просто задыхался — слишком глубоко, слишком резко. Грудь горела, лёгкие протестовали, будто я пытался бегать на морозе. Я сбился уже на втором вдохе, выдох сорвался кашлем.

— Получается, да? — сипло выдавил я.

— Нет. — Вейра покосилась на меня. — Ты слышишь только себя.

Я закрыл глаза. Попробовал отодвинуть панику. В голове шумело, как в пустом коридоре, где всё эхо твоё собственное. Но постепенно я уловил другое: низкие удары, которые шли из шара. Не звук — давление. Как будто кто-то бил огромный барабан, и его вибрация проходила сквозь кости. Я втянул воздух в том же ритме. Выдохнул. Сердце сначала рвалось вперёд, но потом сбавило шаг и подстроилось. Браслет запульсировал синхронно.

— Так, — сказала Вейра. — Держи.

И тогда всё вокруг ожило.

Сначала стены. По ним побежали прожилки, вспыхивая, складываясь в узоры, напоминавшие карты звёздного неба. Потом пол — камень задрожал под ногами, но не угрожающе, а как барабан, задающий такт.

И наконец сам шар. Он раскрылся, словно цветок, но вместо лепестков вытянул нити света. Они коснулись нас — и я вздрогнул. Чужая энергия вливала в меня тепло, но это не было приятным теплом. Скорее — как если бы в вены влили что-то липкое, что разгоняло кровь быстрее, чем надо.

Я зашипел сквозь зубы.

— Вейра… так и должно быть?

— Должно, — ответила Вейра. Голос у неё тоже дрогнул, хоть она и пыталась казаться спокойной.

Нити света вплетались в наши линии, и всё сильнее я чувствовал, что мы — одно целое. Моё дыхание, её дыхание, удары сердца — всё совпадало, и даже мысли начинали двигаться в одном ритме.

А потом пришло видение.

Звёзды. Тысячи звёзд, соединённых нитями, как струнами. Они вибрировали, создавая музыку, но где-то струны были порваны, а где-то затянуты так туго, что готовы лопнуть. Я видел эту сеть и одновременно чувствовал себя в её оркестре. Моё сердце билось, как барабан, Вейра звучала, как скрипка, а шар был дирижёром, который заставлял нас играть.

И среди этой музыки — диссонанс. Замок.

Замок был тоже звуком — тяжёлым, ржавым, как железная цепь, обмотанная вокруг инструмента. Он давил, глушил, лишал гармонии.

— Слышишь? — голос Вейры прозвучал издалека. — Вот он.

— Слышу, — ответил я. — И что, мне теперь сыграть пару аккордов и сломать его?

— Ты должен отпустить себя. Пусть узел поведёт.

Легко сказать. У меня всё тело сопротивлялось: мозг кричал «стоп», лёгкие горели, сердце стучало, будто хочет вырваться наружу. Но я всё-таки сделал шаг вперёд.

Замок загремел в голове. Тяжесть навалилась на плечи, будто я потянул гигантский затвор. Я рванул — и в груди что-то щёлкнуло. В тот же миг сеть вспыхнула. Я задыхался, но видел, как из замка посыпались искры. Ноты разлетелись, оркестр взорвался. И там, где был диссонанс, распахнулась дверь.

Я сделал последний выдох и понял: мы её открыли.

Сначала я решил, что меня просто глючит от кислородного голодания. Грудь горела, лёгкие шипели, сердце барабанило так, будто я только что пробежал марафон в зимней куртке. Но нет — это не глюки. Мы действительно открыли дверь.

Посреди зала воздух разошёлся, как рваная ткань. Тонкая трещина, светящаяся бело-ледяным светом, появилась в пустоте. Она дрожала, как стекло под давлением. Потом расползлась, и я понял: это не трещина, а щель. Сквозь неё было видно… космос.

Не тот, к которому я привык, глядя в ночное небо или в иллюминаторы. Там — знакомые точки, привычные созвездия, холодная, но родная темнота. Здесь — что-то чужое. Звёзды светились серым и зеленоватым, без тепла. Их свет не согревал, а резал, как ножи из стекла. Я чувствовал это не глазами, а кожей: каждая точка обжигала, оставляя холодные уколы.

И из щели тянуло сквозняком.

Но не воздухом — чем-то другим. Потоком данных, энергией, которую я не понимал, но ощущал каждой клеткой. Это был холодный ветер, который не колышет волосы, а проникает прямо под кожу. Зубы начали ныть, будто я грыз очень кислую фольгу. Я провёл языком по нёбу — во рту остался металлический привкус крови.

— Что это… — хрипло сказал я.

— Врата, — ответила Вейра. Голос её дрогнул, хотя она старалась держаться спокойно. — Коридор стабилизировался.

Я рассмеялся — нервно, сипло.

— Стабилизировался? Да он выглядит так, будто вот-вот сожрёт нас с потрохами.

Она не ответила. Смотрела в щель, не мигая. В её глазах отражались чужие звёзды, и в них было что-то, что я никогда раньше не видел — смесь ужаса и восторга.

Шёпот, который я слышал раньше, усилился. Только теперь он был другим. Если голос узла напоминал старую, немного пугающую, но всё же музыку, то этот был скрежетом. Он не звучал — он терзал.

Я зажал уши ладонями, но это ничего не изменило. Шёпот не входил через уши. Он был в костях, в сердце, в крови. Я чувствовал его в коленях, в позвоночнике, даже в зубах.

— Ты слышишь? — спросил я. Голос мой сорвался.

— Да, — коротко ответила Вейра. — Это не должно быть здесь.

Браслет ожил. Он пульсировал, но не привычным ровным светом, а дрожащими рывками, как сердце на последнем издыхании. Линии на коже начали гаснуть, и я понял: щель высасывает из меня силу. У меня закружилась голова, ноги подогнулись, будто кровь ушла из тела вместе с этим светом.

— Эй! — прохрипел я. — Оно меня таки жрёт!

Вейра схватила меня за плечо. Её пальцы были горячими, обжигающими, и это немного вернуло меня в реальность.

— Держись! Мы должны удерживать окно, пока Конкорд не зафиксирует координаты.

— Что?! — я вытаращил на неё глаза. — Они там с ума сошли?! У меня фыфяффф…

Я хотел добавить, что у меня сейчас мозг вытечет из носа вместе с кровью. Но не смог. Язык онемел, губы перестали слушаться. Из щели продолжало тянуть — и теперь это был не просто холод.

Ощущение было, будто кто-то смотрит.

Я не видел глаз, не видел лица. Но точно знал: там, по ту сторону, есть что-то. Оно заметило нас и не отворачивалось. Оно ждало.

— Там… — выдавил я. — Там фто-то ефть.

— Я знаю, — прошептала Вейра.

Она говорила тихо, но в её голосе я впервые услышал страх. Не боевой азарт, не тревогу, а именно страх.

Я хотел спросить: «И что дальше?» Но ответ пришёл сам — с потолка посыпалась пыль. Сначала лёгкая, едва заметная, потом густая, комками. Где-то рядом гулко треснул камень. И я услышал новый звук. Резкий, металлический, похожий на то, как ломают десятки железных прутьев сразу.

Я замер.

— Осколки, — прошептал я, и слова сами превратились в камень в моём горле.

Звук становился всё ближе. Сначала он был как далёкий треск — будто где-то глубоко ломали кости. Потом усилился, прорезал камень и грудь. Пыль сыпалась с потолка, каждое зерно билось о кожу, словно предупреждало: «Плохо дело».

Я обернулся. И увидел то, чего ждал — и боялся.

Тоннель позади вспыхнул белыми огнями. Рубленые силуэты вырастали из темноты. Угловатые, неестественные, будто их нарисовал ребёнок, которому выдали только линейку. Осколки.

Я всегда представлял себе врагов как-то… человекоподобно. Ну да, даже если они из железа или камня — всё равно две руки, две ноги, и где-то там глаза, которыми можно встретиться. С Осколками всё оказалось иначе. Они вышли из тьмы и сразу стали ближе, чем мне хотелось бы — и только теперь я разглядел их по-настоящему.

Корпус у них был не цельный, а словно собран из сотен треугольных пластин, каждая из которых сдвигалась сама по себе. Вроде бы фигура — торс, конечности (я не мог отделаться от ощущения, что их больше, чем четыре), но они всё время двигались, ломались под углами, менялись местами. Глаза? Их не было. Лица? Тоже нет. Где у человека должно быть лицо, у них зиял пустой разлом, и оттуда вырывался белый свет, резкий, как вспышка сварки.

Я поймал себя на том, что от этого света мне захотелось отвернуться. Не потому, что ослеплял — хотя он и ослеплял. А потому, что он был… пустым. Никаких эмоций, никакой мысли, никакого «кто там внутри». Только ярость в чистом виде.

Это не люди. Даже не бывшие и не почти-что-люди. Это что-то совсем иное.

Каждое их движение сопровождалось треском, как будто ломались кости или лопались стёкла. Они шли вперёд рывками, угловатые, неправдоподобные. Я смотрел и понимал: они созданы не для жизни — только для смерти, которую им положено нести окружающим.

Я невольно сравнил их с гуррсами, которые кричали и дрались рядом. Те были живыми: у них дрожали руки, в голосе звучала ярость и страх. А эти — не дрожали, не боялись, не колебались. Они шли, потому что так было заложено.

— Чёрт… — пробормотал я. — Это не воины. Это оружие.

Один из них шагнул ближе, и я почувствовал, как кожа на руках зазудела от его излучения. Белый свет ударил по полу, камень треснул. И я уже не сомневался: никакого компромисса с такими не будет.

— Отлично, — процедил я. — Как будто нам мало щели в космос, теперь ещё и эти.

Вейра выхватила из-за пояса оружие — что-то вроде клинка, но не металлического, а полупрозрачного, фиолетового, как застывший кристалл. Щёлкнула запястьем, и клинок ожил, загудел низко, вибрация пробежала по воздуху.

— Держи узел! — крикнула она.

— Ты серьёзно?! — я показал на зияющую щель. — Оно меня высасывает, как комар в два метра ростом, а ты говоришь — держи?

— Если отпустишь — будет хуже!

В этот момент первый из Осколков вырвался в зал. Он двигался рывками, будто его дергали невидимые нити. Белые вспышки рубили воздух, оставляя следы на камне. Я почувствовал, как волосы на руках встают дыбом от электромагнитного жара.

Гуррсы, оставшиеся у входа, закричали своими трелями. Двое метнули копья — деревянные, простые, жалкие на вид. Но в воздухе они вспыхнули, обернувшись яркими разрядами. Осколок дёрнулся, но не упал. Его тело разрезалось на углы, и он двинулся дальше, будто ему всё равно.

— Они не остановят их, — сказала Вейра. Её голос был ровный, но я видел, как напряглись пальцы на рукояти клинка.

Я стоял, сжимая кулаки. Браслет пульсировал, линии на коже дрожали. Я чувствовал: если отпущу поток, щель схлопнется. Но и стоять так, позволять высасывать из себя силы, было невозможно.

— Может, я… — я задыхался, — может, я отпущу? Ну его к чёрту, пускай закрывается?

— Нет! — рявкнула Вейра. — Конкорд должен зафиксировать координаты!

Её слова вонзились в голову, как иглы. Я вспомнил голос в ретрансляторе: «Продолжайте удерживать». Конечно. Им же не здесь стоять, не рядом с этим холодом и не под ударами Осколков.

Щель дрожала, звёзды по ту сторону сверкали чужим светом. И я снова почувствовал тот взгляд. Там, за Вратами, кто-то ждал. И это «кто-то» теперь знал, что я есть.

Осколки приближались. Белые вспышки били всё ближе, обжигая кожу. Гуррсы сражались отчаянно, но их оружие ломалось, трескало. Один из них рухнул, грудь прожгло насквозь.

Я понял: выбора нет. Нужно либо держать, либо бросаться в драку. Вейра выкрикнула:

— Илья! Держи, я прикрою!

Она рванула вперёд, её клинок ярко вспыхнул, оставляя фиолетовые шлейфы в воздухе. Она ударила первого Осколка, и его корпус треснул, разлетелся на углы. Но за ним шли другие.

Я стоял, стиснув зубы. Пот, холодный, липкий, тек по спине. В груди стучало сердце, браслет горел, как паяльник.

Щель расширялась. Свет чужих звёзд лился всё сильнее. И я знал: если я сорвусь, она или схлопнется с грохотом, или наоборот — прорвётся шире.

А за спиной треск нарастал. Всё больше силуэтов вырывалось из тьмы.

Глава 6

Всё вокруг тряслось, и я не был уверен — это камень ходит ходуном или меня колотит от усилия. Щель в центре зала распахивалась и сжималась, как рана, дышащая холодом. Бас узла то гудел ровно, то срывался, будто кто-то рвал струну на контрабасе и натягивал её снова.

Я держал поток. Красиво звучит, да? «Держал поток»… На деле я выглядел, наверное, как под пытками, привязанный к дыбе раскаленными цепями. Каждое биение сердца отзывалось болью в зубах. Кожа под светящимися линиями горела, будто туда влили кипящее масло.

— Илья! — крикнула Вейра. — Держи ритм!

Я хотел сказать ей всё, что думаю про её ритмы и узлы, но смог только хрипнуть. Горло пересохло, язык будто свело. Пальцы дёргались сами по себе, дыхание сбивалось, и я был на волоске от того, чтобы просто рухнуть на пол.

У входа в зал гуррсы отчаянно держали линию. Их тонкие копья сверкали разрядами, когда сталкивались с белыми вспышками Осколков. Впрочем, хватало их разве что на один удар: после этого Осколки пускали в ход оружие, метавшее белые вспышки, и сопротивление заканчивалось. Их силуэты двигались рывками, будто их дёргали невидимые нити. Каждый шаг сопровождался треском, от которого у меня сразу заложило уши, и я ловил себя на том, что перестаю различать собственное дыхание.

Один из них прорвался вперёд. Его тело было похоже на кучу острых пластин, собранных в подобие фигуры. Белая вспышка ударила рядом со мной, и камень задымился, шипя, будто туда вылили кислоту.

Я не думал. Просто вдохнул иначе, как будто подстроился под сорвавшийся ритм узла. И вдруг — вспышка погасла. Осколок замер, дёрнулся, потерял ритм, и на мгновение я понял: это я его сбил.

Неплохо.

— Так держать! — крикнула Вейра, даже не оглядываясь.

Я бы ответил, но зубы стучали так, что язык прикусил бы. Да и времени радоваться не было. Сразу трое Осколков двинулись клином. Их вспышки били в стены, в пол, оставляя чёрные ожоги. Гуррсы закричали своими трелями, один бросился вперёд, метнул копьё — оно вспыхнуло и взорвалось искрой. Но Осколок даже не замедлился. Следующая вспышка прожгла его насквозь. Запах палёной плоти ударил в нос, и меня едва не вывернуло.

Я зажмурился — зря. С закрытыми глазами чужая тьма становилась ближе. Я не видел бой, я видел узел. Он дрожал, и я понимал: теряю ритм.

Щель застонала. Свет чужих звёзд пролился ярче, и холод врезался в грудь, как нож. Я сбился.

— Чёрт… — прохрипел я. — Я теряю его!

Вейра была рядом. Её клинок свистнул, оставив фиолетовую дугу в воздухе. Один из Осколков рассыпался на углы. Она не смотрела на меня, но я видел, как дрожат её плечи.

— Не теряй! — сказала она сквозь зубы. — Если отпустишь — всё кончено!

Я попытался снова. Вдох, выдох. Ничего. Воздух возле щели густел, становился вязким, будто я пытался дышать киселём. Лёгкие горели. Сердце то ускорялось, то срывалось в паузы.

Тут шёпот из Врат изменился. Теперь там был новый звук. Низкий, протяжный, как вдох, будто огромный зверь за щелью втягивал воздух, отчего она дико задрожала.

У меня по спине побежали мурашки. Я хотел крикнуть, предупредить Вейру, но воздух застрял в горле. Вейра сражалась, гуррсы падали один за другим, а я понимал: ещё секунда — и я сорвусь.

Она двигалась почти танцуя — гибко, точно, безошибочно. Металл клинка мелькал дугами, оставляя за собой след фиолетового света, и каждый раз, когда он пересекался с телом Осколка, в воздух взлетали искры, похожие на обломки звёзд. Один из них рванул ей в спину, но она, будто предугадав удар, развернулась и ушла вниз, а клинок, пролетев над её плечом, рассёк врагу ногу — если это вообще можно было назвать ногой. Тварь зашаталась, вспыхнула белым и рассыпалась, будто из стекла.

Стоило мне подумать, что она справится, как ей в бок ударила белая вспышка.

На миг весь зал озарился ослепительным светом, и мне показалось, что стены дрогнули от этого удара. Воздух загудел, и я услышал тошнотворный треск — будто кусок мяса швырнули на раскалённую сковороду. Запах палёного сразу ударил в нос, в горле появился сухой комок.

Она зашаталась, но не упала. Стиснув зубы, шагнула вперёд, как будто сама боль стала её опорой. Её движения утратили плавность, но не ярость: клинок рубил коротко, тяжело, с хрипом воздуха и металлическим визгом. Один из Осколков попытался ударить её световым копьём — она отбила его голой рукой, и я услышал треск ткани, запах озона и металла. Секунда — и он уже был рассечён пополам. Фиолетовые искры осыпались на камень, шипя и гаснув, будто их всасывала сама щель.

И только потом я увидел её лицо. Губы сжаты в тонкую линию, кожа бледнее, чем обычно, словно кровь ушла в рану. А сама рана выглядела так, будто кусок света прожёг её насквозь: по коже текла густая, почти чёрная кровь, затекая в линии узора, превращая их свет в багровый.

— Вейра! — выдохнул я, но это был не крик, а жалкий сип. Голос дрожал, будто у меня из горла выдавили воздух.

Она не ответила. Её глаза горели, но руки дрожали. Клинок в пальцах едва удерживался, но она всё равно подняла его. В следующий миг рядом со мной упал Осколок — отрубленная рука, если это можно было назвать рукой, дёргалась на полу, из разреза сочился свет, как жидкий неон.

Я едва успел осознать, что один из них прорывается ко мне. Существо двигалось рывками, будто каждый шаг ломал само пространство. Его голова — клиновидная, с прорезями вместо глаз — нависла надо мной. Он занёс руку, и я, не успев подумать, ударил. Сначала один раз, потом второй. Кулак встретился с холодным металлом — отозвался болью до локтя, но что-то хрустнуло, и существо отшатнулось. Я пнул его, как футбольный мяч, и он отлетел в стену, оставив на ней вмятину и след света.

Ого. Вот это я даю.

На секунду повисла тишина — наши противники явно немного выпали от такой демонстрации силы. Потом — снова рев, снова вспышки. Вейра отбивалась уже одной рукой, вторая безвольно висела вдоль тела, но она всё равно стояла, как скала в потоке. Каждый её взмах был отчаянным, но точным, каждый шаг — как удар сердца.

И всё равно я видел — это конец. Её дыхание стало рваным, клинок светился всё тусклее, а Осколков становилось всё больше. Воздух вибрировал от шума, стены будто подрагивали в такт. И я уже открыл рот, чтобы крикнуть, когда вдруг…

Из щели донеслось дыхание.

Сначала я подумал, что щель просто расширяется. Свет по краям растёкся, будто ткань рвут изнутри. Он был слишком ярким и резким, глаза заслезились сами собой. Но потом понял — это не просто свет. Что-то шевелилось. Холод прошёл по позвоночнику, будто меня коснулись ледяные пальцы.

Из Врат медленно выползало… щупальце.

Оно было как полупрозрачный язык из стекла, внутри которого тянулись тонкие струны, переливавшиеся мертвенным светом. Каждое его движение отдавало вибрацией в кости, как будто кто-то проводил смычком по ржавым проводам. В ушах стоял скрип, и мне показалось, что даже зубы начали трескаться от этого звука.

Когда щупальце коснулось камня, пол под ним потемнел и словно омертвел. Линии узла погасли, трещины на стенах перестали светиться. Воздух в зале стал плотным, липким, будто его вылили из смолы. Дышать стало труднее, каждая попытка вдохнуть заканчивалась судорогой в горле.

Первый Осколок бросился на него. Белая вспышка ударила по полупрозрачной поверхности, но та даже не дрогнула. Наоборот — щупальце обвилось вокруг корпуса, и тот начал расплетаться, беззвучно, как бумага, брошенная в кислоту. Я видел, как его углы осыпаются один за другим, тая на глазах, и через секунду от него не осталось ничего, только белый пепел. Пепел повис в воздухе и осел на пол серыми хлопьями, пахнущими озоном и горелым стеклом.

Остальные замерли. Их светящиеся как-бы-лица мигнули в нерешительности, словно даже они на мгновение задумались. Потом двинулись назад. Но щупальце рвануло веером, ударив по нескольким сразу. Трое распались в тишине, как игрушки, сделанные из сахара, четвёртый застрял, дёрнулся, из него вырвался белый свет, похожий на крик без звука, и его тоже не стало.

У меня в голове гудело. Шёпот стал треском, в котором не было ни слова, ни смысла, только чужая злость. Я чувствовал, как она лезет под кожу, как будто кто-то пытался выцарапать меня изнутри. Кровь потекла из носа, капала на губы, горчила. Я смахнул её рукавом, но она продолжала идти.

— Вейра! — заорал я, но голос сорвался, словно у меня отняли связки. Горло саднило, и я понял, что кричал только внутри головы.

Она лежала рядом, клинок всё ещё был в её руке, но пальцы едва удерживали его. Я видел, как её костяшки побелели, как дрожат её губы. Гуррсы визжали, их трели сбивались на истерический хор. Они пытались утащить её за локоть, и я тоже бросился к ней, ноги скользили по камню, руки дрожали, будто я бежал против урагана.

Щупальце ударило ещё раз. Воздух взорвался пустотой. Тишина накрыла зал так, что даже мои собственные мысли оборвались. У меня потемнело в глазах, будто кто-то задул свет внутри головы. Я почувствовал, как пальцы свело судорогой, браслет на запястье загорелся так, что обжёг кожу. Я закричал, но звук не вышел наружу. На коже осталась тонкая линия, красная и холодная.

Осколки не остановились. Даже перед лицом этой жути они бросались вперёд, как если бы знали: или схватят меня сейчас, или никогда. Один из них рванул, вытянул свои угловатые отростки ко мне. Я видел, как острые края приближаются к лицу, как свет белого разряда готов прожечь меня насквозь. Я успел только закрыть лицо рукой.

Щупальце скользнуло мимо. Пространство рядом со мной вспыхнуло, и меня отбросило в сторону, как тряпичную куклу. Я ударился о камень, воздух вышибло из груди, ребра заскрипели. Несколько секунд я только лежал, хватая ртом пустоту. Каждое движение лёгких отзывалось болью.

Вейра прижалась к полу рядом, её плечо содрогалось от боли, но она успела схватить меня за руку. Её пальцы были горячими, почти обжигающими, но это тепло вернуло меня в реальность.

— Держись… — прошептала она. Её губы дрожали, голос был слабый, но в нём всё ещё звучал приказ.

Я хотел ответить, но в этот момент зал содрогнулся так, будто по стене ударили гигантским молотом. Камень треснул, пыль посыпалась с потолка, осыпаясь на волосы, щекоча шею, и через мгновение в зал ворвалась новая сила.

На помещение обрушился грохот, как если бы по нему шарахнули колоколом размером с планету. Воздух содрогнулся, уши заложило, в груди что-то дрогнуло, будто меня ткнули в сердце кулаком. Я прижался к полу, ладонями в пыль, и почувствовал, как земля под пальцами вибрирует. Камень рядом с нами треснул, по стене побежала широкая трещина, и из неё посыпалась густая пыль, скрипя на зубах.

Щупальце дёрнулось, как зверь, которому наступили на хвост. Оно изогнулось, царапнуло воздух и издало такой звук, что у меня побежали мурашки даже по внутренней стороне ладоней. Осколки замерли, и это было хуже, чем их атака: они явно что-то почуяли, будто узнали запах нового врага.

Взрыв.

Стену прорвало изнутри. Поток огня и пыли рванул в зал, ослепив меня. Жар обдал лицо, ресницы чуть не опалило, волосы на руках встали дыбом. Я закашлялся, лёгкие наполнились пылью, и во рту появился вкус каменной крошки с железом.

Через пролом ввалился… аппарат. Штурмовая капсула Конкорда — это я сразу понял по ее форме, округлой, не в пример Осколкам. Она вошла грубо, коронкой, как пробка, вырванная из бутылки, пробив всё на пути. Обшивка сияла раскалёнными швами, края обуглились и дымели. Пахло жжёным композитом и горячим маслом.

Люк щёлкнул, откинулся, и изнутри вывалился отряд. Конкордовские бойцы.

Не шарики-колобки — люди. Опять же, на первый взгляд. Высокие, в чёрных доспехах, гладких и лишённых лишних деталей, лица закрыты шлемами с горящими визорами, похожими на узкие глаза хищника. Каждый шаг отдавался железом, словно гулкий марш по мостовой. В руках — винтовки с короткими стволами, подсвеченные голубыми полосами, которые дышали светом.

— Носителя — внутрь! — рявкнул один, и голос его, усиленный динамиками, пробил пыль, как нож. — Раненую — на платформу!

Меня дёрнули за плечи. Я дернулся, но хватка была железной, пальцы, словно тиски, врезались в кожу. Браслет пульсировал, будто протестовал, линии на руке вспыхнули болезненно.

Рядом двое подняли Вейру. Она пыталась что-то сказать, губы шевелились, но вместо слов — кровь, густая, тёмная. Они уложили её на металлический щит, который сам выгнулся в форму носилок, словно живой. Сбоку щёлкнул автоинъектор, впрыснув что-то — я почувствовал запах спирта, горьких трав и какой-то химии, резкий и сладковатый.

Гуррсы не бросились врассыпную. Часть пятится назад, но двое шагнули вперёд, словно понимали: другого пути нет. Один из них, самый низкий, вытянул руку и коснулся моего лба каким-то амулетом. Каменный диск с врезанными знаками оставил холодное пятно на коже. Жест был короткий, но в нём чувствовалась благодарность и… долг.

Я не успел ничего спросить. Я даже вдохнуть не успел.

Щупальце ударило в стену, так что капсула застонала, металл пронзил скрежет, будто гвоздями по стеклу. Конкордовцы отстреливались: винтовки гудели, плевались синими импульсами, и каждый выстрел сопровождался резким запахом озона и палёной меди. Разряды били по углам Осколков, разрывая их конструкции на куски.

— Режим экстракции! — скомандовал тот же голос, и он был как удар колокола, сбивающий все остальные звуки.

Меня буквально сдёрнули с пола. Ноги не слушались, болтались, как у куклы, голова кружилась, кровь всё ещё текла из носа. Но я всё равно успел краем глаза заметить: один из бойцов бросил в центр зала крошечную сферу, размером с орех.

Она вспыхнула. Пространство дрогнуло, воздух застыл, как вода, и щель в Врата сжалась, затрепетала, и свет чужих звёзд схлопнулся до тонкой нити. Но не исчез. Нить продолжала тянуться, пульсировать, словно живая.

Меня втолкнули внутрь капсулы. Я упал на металлический пол, холод пробежал по коже, позвоночник отозвался болью. Вейра лежала рядом на носилках, её глаза были закрыты, но грудь всё ещё поднималась и опускалась. Я видел, как по её губам катится тонкая струйка крови, и сердце ухнуло вниз.

— Закрыть!

Люк захлопнулся. Капсула содрогнулась, двигатель взвыл, и всё вокруг заполнил низкий рёв. Нас уносило прочь — я бы даже сказал, куда подальше. И прекрасно.

Я лежал, хватая ртом воздух, и видел, как сквозь крошечный смотровой люк тянется к нам щель. Там, во тьме, ещё шевелилась тончайшая нить. Она не исчезла. Она смотрела.

Когда капсула оторвалась от каменного пола и пошла вверх, меня бросило к стене. Металл дрожал, как живая кожа, визжал на всех частотах сразу. Я пытался отдышаться, но лёгкие не слушались: казалось, что я вдохнул не воздух, а пыль, жар и страх вперемешку.

Сквозь трещины в корпусе просачивался зелёный свет, и каждый раз, когда капсула дёргалась, я думал: всё, вот сейчас её раздавит обратно в зал. Щупальце там, внизу, не исчезло. Я чувствовал это даже сквозь закрытые стены: оно тянется, шарит по камню, ищет меня.

Браслет холодил руку, будто его приложили к снегу. Линия на коже всё ещё светилась красноватым ожогом. Каждый раз, когда капсула вздрагивала, метка отзывалась болью, словно кто-то дёргал за жилу внутри меня.

— Держись, — услышал я. Это был голос Вейры, но очень слабый, едва слышный сквозь вой двигателей. Она лежала рядом, бледная, губы потрескались, но глаза были открыты. Я не знал, кому она сказала это — себе или мне.

А потом капсула врезалась в стыковочный шлюз, и удар был такой силы, что зубы клацнули друг о друга. Всё вокруг на секунду осветилось белым, и я понял: мы где-то внутри корабля.

Двигатели стихли. Шум сменился звоном тишины, в котором звенела только моя кровь в висках. Люк щёлкнул, раскрываясь, и внутрь рванул холодный воздух — резкий, чистый, но пахнущий пластиком и антисептиком.

Нас выволокли наружу.

Я пытался идти сам, но ноги по-прежнему напоминали резиновые макароны. Поэтому два бойца Конкорда подхватили меня под руки, и мы вошли в нутро корабля.

Глава 7

Я ожидал чего-то мрачного, вроде того, что наблюдал на борту у колобков: холодные коридоры, синие лампы, запах антисептика. На деле всё оказалось ещё хуже. Запах был — и правда антисептика, только вперемешку с горелым пластиком. Лампы действительно светили синим. А коридоры — ну, они оказались не просто мрачными, но ещё и скользкими. Я пару раз едва не клюнул носом, и один из бойцов сквозь шлем что-то буркнул в духе «осторожней, носитель».

Слово «носитель» мне не понравилось. Звучало оно так, будто я не человек, а термос. И что же внутри? Думать еще и об этом сил не было.

Нас провели в медотсек. Там было всё по канону: белые панели, мягкий свет и шипящие установки, которые оживали сами по себе. Я сразу услышал запах — резкий, холодный, с привкусом металла, будто воздух пропитали жидким азотом.

Вейру уложили на что-то вроде прозрачной капсулы. Крышка сама опустилась, мягко прижала её к ложементу, и внутри зажглись светящиеся нити. Они поползли по её телу, подсвечивая кровоточащий бок. Я видел, как по пластинам бежит свет — фиолетовый, потом золотой, потом синий. Машина явно лучше разбиралась, что там у неё внутри.

Я сделал шаг вперёд, но тут же упёрся в грудь одного из бойцов. Доспехи у него были жёсткие, горячие от работы двигателей, и я почувствовал жар сквозь ткань своей куртки.

— Стоять, — сказал он. Голос был глухой, и я не понял — мужчина это или женщина.

— Да я просто… — начал я, но слова утонули в шуме аппаратов. Один из них выпустил в воздух струю пара, и запахло чем-то едко-сладким, напоминающим одновременно мёд и лекарство от кашля.

Я чувствовал себя абсолютно бесполезным. Вот она, лежит, бледная, а я даже руку её взять не могу. Только стою, смотрю, как над ней возятся железяки, и думаю: «Ну да, конечно. Сибирский парень против космической техники. Чего я тут сделаю? Своим хрипом их всех перепугаю?»

В этот момент дверь открылась, и в отсек вошёл человек, которого я сразу определил как «главный». Не потому, что он был выше (а он был) или страшнее (а он, может, и был бы, если бы надел такую же жуткую маску имени Дарта Вейдера, как у остальных, но к тому времени мне уже казалось, что я вообще забыл, как бояться). Просто он шёл так, будто весь корабль принадлежит ему, а мы тут временные арендаторы. Значит, капитан.

Он был в облегающем сером костюме с чёрными вставками и без шлема. Лицо сухое, резкое, нос с горбинкой, волосы прилизаны назад. Взгляд у него был такой, что я сразу вспомнил школьного завуча. Та была противоположного пола, но тоже умела одним взглядом заставить тебя пожалеть о том, что родился.

— Состояние стабилизируется, — сказал он, мельком взглянув на капсулу. Голос у него был негромкий, но слова словно падали в воздух, как камни. — Угроза миновала.

— Миновала?! — я вырвался, хотя бойцы продолжали стоять по бокам, словно стены. — Вы в курсе, что там щупальце из другой вселенной шевелится?

Капитан чуть повернул голову. Его глаза задержались на мне ровно на секунду. Потом он сказал:

— Осколки отступают. Угроза на данный момент устранена. Взлетаем и движемся на выход из системы

Я замер. Хотел возразить, но вдруг понял, что он говорит это не для меня. Он сказал это так, словно делал запись в протокол. Ещё лучше.

Взлет оказался резче, чем я ожидал. Я едва не приложился лбом о стену, и если бы не ремни, которыми меня прихватили к креслу в коридоре, то, наверное, так бы и сделал своим укрепленным телом новую пробоину в корпусе. Вейру уже унесли в медотсек, и теперь я сидел один, как пассажир без билета в автобусе, которого всё равно куда-то везут.

Через иллюминатор я видел, как планета остаётся внизу. Каменные громады, трещины, дымящиеся кратеры. Там, где мы были всего несколько минут назад, всё ещё клубилась пыль, будто сама земля пыталась закрыть глаза на то, что увидела.

На орбите картина была не лучше.

Корабли Конкорда и Осколков, ещё недавно рвавшие друг друга на части, теперь разворачивались и уходили. Точнее, убегали — как стая зверей, почуявших запах огня. Слева мигали яркие линии Конкорда, справа уходили белые огни Осколков. Каждый двигался к своей червоточине.

Первая — та, к которой стремились корабли Конкорда, — выглядела почти красиво. Её края светились мягким голубым ореолом, как раскалённый металл, а в глубине виднелось что-то вроде вихря, затягивающего внутрь свет и тени, как будто за ней скрывался целый океан из звёзд. Оттуда веяло странным покоем, словно эта дыра в реальности знала, куда ведёт, и не спешила никого пугать.

Вторая, та, что тянулась к Осколкам, выглядела иначе. Её края пульсировали белым и мертвенно-серым, в них угадывалась какая-то нервная дрожь, будто сама структура пространства пыталась удержать непослушную рану, но не могла. Из глубины вырывались тонкие лучи света — не лучи даже, а волокна, похожие на нити живых существ. Они колыхались, извивались, складывались в спирали, потом распадались, будто дышали. Иногда из глубины вылетал отблеск — мгновенный, как вспышка фотоаппарата, и тогда на мгновение можно было различить силуэты: огромные, невообразимо древние, — то ли конструкции, то ли существа.

Между этими двумя вратами пространство искрилось и дрожало, словно они спорили между собой, кому достанется добыча. Потоки энергии пересекались, сталкивались, и от этого по корпусу нашего корабля шли едва ощутимые вибрации. Казалось, весь космос гудел, предупреждая: не приближайтесь. В глубине сознания я понимал, что это, скорее всего, чистая физика — объекты такого размера не могут не воздействовать на пространство вокруг, да и внешне они отличаются отнюдь не потому, что через одну летают добряки, а через другую — плохиши. Но все равно эффект был жутковатый.

Я прижался лбом к прозрачному куполу иллюминатора. В горле пересохло. Казалось, что я не просто смотрю на звёзды, а заглядываю в глаза чему-то безмерному — живому и холодному. И всё равно не мог отвести взгляд. Где-то на границе сознания шевельнулась мысль: вот она, настоящая бездна. Не метафора, не страшилка из учебника астрономии, а реальный, ощутимый порог, где заканчивается привычный мир и начинается чужой.

— Видите? — сказал капитан, который появился рядом со мной так тихо, что я чуть не подпрыгнул. — Они отступают.

Я хотел ответить что-то ехидное, вроде «Да ладно, серьёзно? А я думал, они просто решили перекурить», но язык прилип к нёбу. Потому что я уже заметил то, что он, похоже, предпочитал не комментировать.

Вдалеке, на фоне холодных звёзд, пространство начало меняться. Сначала — лёгкая рябь, как будто кто-то бросил камень в невидимое озеро. Потом рябь расползлась, и тьма… разверзлась.

Новая червоточина.

Но не такая, как у Конкорда или Осколков, где всё выглядело почти аккуратно: ровный круг, сияющие ободы. Нет. Эта была неправильная. Кривые линии, свет переламывался, как сквозь треснувшее стекло. Сама пустота скрипела, будто пространство не хотело пускать то, что рвалось наружу.

А оно прорвалось.

Щупальце. Огромное. То, что маячило в Предузле, плюща всех без разбора, казалось на его фоне игрушечным. Это было чудовище размером с город, возможно даже с Москву. Оно вырвалось наружу и сразу ухватило ближайший корабль — здоровенный крейсер, больше нашего в десятки раз.

И сжало.

Корабль сначала дёрнулся, попытался отстрелиться — яркие залпы разлетелись в пустоту. Но через секунду корпус треснул, свет погас, и всё это железо разлетелось в пыль, в металлический дождь, который рассыпался по орбите.

Я сглотнул, но во рту всё равно оставался привкус железа.

Второе щупальце вылезло следом, потом третье. Они двигались как змеи в воде, и каждое тянулось к кораблям, хватало, крушило, ломало. Осколков жрали, Конкорд — тоже. Для них не было разницы.

— Вы сказали… они отступают, — пробормотал я. Голос прозвучал чужим. — А это что, по-вашему?

Капитан не ответил. Лишь коротко махнул рукой оператору у пульта.

— Прыжковая готовность. Немедленно.

Корабль содрогнулся. Я почувствовал, как вибрация проходит по креслу, по позвоночнику. У меня пересохло во рту.

— Мы туда пойдём? — спросил я и тут же понял, что вопрос идиотский. Конечно, не туда. Но всё равно.

— Мы идём туда, где выживем, — ответил капитан. Голос у него был твёрдый, как камень.

Корабль лёг на курс. В иллюминаторе на миг мелькнула червоточина Конкорда — аккуратное сияющее кольцо, совсем не похожее на тот кошмар за бортом.

— Пристегнитесь, — сказал капитан, и только после этого я понял, что ремни на мне всё это время болтались расстёгнутыми.

Я поспешно щёлкнул застёжку, и в тот же миг пространство за бортом рвануло.

Мы прыгнули.

Если вы когда-нибудь ездили в маршрутке, водитель которой считает себя Максом Ферстаппеном, то вы примерно поймете мои ощущения. Только здесь «маршрутка» мчалась не по асфальту, а через пространство, которое, по-хорошему, вообще не предназначено для того, чтобы по нему ездили.

Сначала я увидел свет. Не просто свет — целое море узоров. Вся кабина озарилась витражами, словно мы влетели в гигантский собор, где стены сделаны из разноцветных стёкол. Они переливались, менялись, шевелились, и у меня возникло чувство, что эти узоры живые. Они смотрят.

В груди ухнуло. Сердце заколотилось, но не в том ритме, к которому я привык. Оно билось быстрее, но между ударами были паузы, слишком длинные. Я испугался, что сейчас оно просто встанет.

— Не боись, салага, — сказал один из бойцов, увидев, как я хватаюсь за грудь. — Это иллюзия.

Иллюзия? Ну да, конечно. Только эта «иллюзия» ощущалась так реально, что я чувствовал, как каждая клетка внутри меня кричит.

Звуки тоже изменились. Двигатели корабля больше не ревели — теперь они звучали, как хор, поющий на непонятном языке. И в этом хоре я различал слова. Или думал, что различал. Голоса шептали мне на ухо, и я понял, что они не одинаковые. Один — мягкий, другой — холодный, третий — злой. Я встряхнул головой, пытаясь выкинуть их из мыслей.

Я попытался расслабиться, но тело трясло, как в лихорадке. Казалось, что меня одновременно растягивают и сжимают. Руки то становились слишком длинными, то наоборот, как будто кто-то менял мою форму в реальном времени.

Я попытался отогнать эту мысль, но она липла к мозгу. Я даже зажмурился, но узоры всё равно оставались — теперь прямо под веками. Я видел витражи внутри себя, как будто глаза стали прозрачными.

— Держись, — прошептал я сам себе. — Будь мужиком.

Корабль дрогнул, и внезапно всё кончилось.

Свет погас, звуки оборвались, и я понял, что мы вынырнули. За иллюминатором снова были нормальные звёзды — холодные, далекие. Корабль летел ровно, вибрация исчезла.

Мы прошли.

Когда мы вынырнули из червоточины, за бортом впервые не было ни ужаса, ни боя. Только звёзды. Холодные, спокойные. И одна планета, которая сразу притянула взгляд.

— Кайрэн, — сказал капитан. Он редко говорил просто так, но сейчас в его голосе слышалась тень гордости. — Главный узел Конкорда.

Я уставился в иллюминатор. Планета сияла так, будто её кто-то отполировал до блеска. Густая атмосфера переливалась золотистыми и голубыми оттенками, облака складывались в спирали, а на ночной стороне виднелись цепочки огней, будто кто-то разбросал ожерелья прямо по материкам.

Я сглотнул. На секунду мне показалось, что я смотрю не на мир, а на гигантскую витрину, выставленную в космосе. Красиво. Слишком красиво, чтобы быть настоящим.

Посадка была мягкой, как сон. Корвет скользнул в атмосферу, и по обшивке зашипели плазменные струи. Я чувствовал, как корпус дрожит, но не как при падении, а как будто кто-то ведёт пальцами по струнам. В иллюминаторе заструились облака — сначала белые, потом золотые, потом фиолетовые.

А потом я увидел город.

Башни поднимались в небо, соединённые переливчатыми мостами. Их вершины сияли так, что казалось: они впиваются прямо в облака. Между ними скользили платформы — то ли корабли, то ли трамваи без колёс. Внизу сверкали улицы, и каждая была залита мягким светом. Всё это мало напоминало привычный город. Точнее, привычный мне город. Здешние, наверное, уже привыкли, но для меня увиденное казалось праздник, который, видимо, никогда не кончается.

Корабль сел на посадочную площадку. Люк раскрылся, и внутрь ворвался воздух. Он был другой: свежий, сладковатый, с тонким запахом чего-то вроде ванили. Я вдохнул и понял, что дышать здесь проще. Словно воздух сам врывался в лёгкие.

— Носитель, — сказал капитан, обращаясь ко мне. — Здесь ты останешься до Совета.

Он сделал знак рукой. Из группы встречающих вперёд шагнул человек. Ну, я подумал, что это человек, пока он не подошёл ближе. Высокий, тонкий, кожа переливалась перламутровыми бликами, словно её отполировали до блеска. Лицо вытянутое, глаза без зрачков сияли мягким сиреневым светом. Двигался он с такой плавностью, будто не шёл, а скользил.

— Я провожу, — сказал он. Голос его был мелодичным, но без лишних эмоций, словно он каждое слово выверял.

Капитан кивнул, и я понял: теперь я под опекой этого типа.

Мы двинулись по мосту к транспортной капсуле. Она выглядела как вытянутый пузырь из стекла и металла. Внутри сидения были мягкими, полупрозрачными, и я чувствовал себя так, будто сел в кусок мыла. Капсула мягко тронулась и полетела над улицами.

Я прижался к прозрачной стене и замер.

Город был живым. На улицах толпились существа всех мастей. Я видел людей — самых обычных, только одетых странно: кто в длинные плащи, кто в сверкающие костюмы, кто в доспехи, больше похожие на театральные. Между ними катались (так казалось; на деле они, конечно, парили в воздухе, как всегда) колобки — те самые серые шары, только здесь они были куда оживлённее: сталкивались, подпрыгивали, испускали короткие разряды. Дети — человеческие дети! — бегали рядом и смеялись, когда искры щекотали им ладони. Наверное, подумалось мне, это детеныши колобков (колобчата? колобята? колобушки?), и людские дети с ними играют. Надо же.

И это было только начало.

Над улицами летали существа с прозрачными крыльями, похожими на стеклянные паруса. Они издавали звон, похожий на музыку ветра. По мостовым скользили полупрозрачные фигуры, и внутри у них мерцали органы, словно светильники. Я даже заметил нескольких громадных существ в переносных стеклянных сферах, наполненных водой. Они плавали внутри, перебирая плавниками, и смотрели наружу огромными круглыми глазами.

Но больше всего внимание окружающих привлекали те, кто вёл меня. Высокие, переливающиеся, плавные в движениях. Толпа расступалась перед ними сама собой. Люди склоняли головы, колобки замедлялись и вспыхивали короткими искрами. Даже крылатые существа поднимались выше, уступая им пространство. И это смотрелось странно и будто бы неуместно, даже при всей диковинности происходящего в целом.

Я не выдержал и прошептал:

— Ну и цирк.

— Это Кайрэн, — сказал мой провожатый. Его голос был всё таким же ровным, без эмоций. — Здесь заседает Совет.

— Отлично, — пробормотал я. — А у вас тут билеты продаются, или всё для своих?

Он посмотрел на меня так, будто решал, стоит ли вообще отвечать. Потом сказал:

— Совет соберётся скоро. И ты должен будешь присутствовать.

— Я? — я ткнул себя в грудь. — Слушайте, у вас тут целый зверинец галактический, на кой-вам еще студент с Земли? Может, вы перепутали?

Ответа не последовало. Капсула летела дальше, и город расступался под нами, сверкая огнями. Я видел мосты, по которым текли потоки разноцветных огней, слышал смех детей и щёлканье разрядов колобков. И всё это смешивалось в одну картину, от которой кружилась голова.

А потом я поймал себя на том, что улыбаюсь. Сидел, как идиот, с раскрытым ртом и улыбался. Потому что этот мир был живым. И я не мог поверить, что оказался в нём.

Глава 8

Покои выглядели так, будто их придумал дизайнер, который одновременно увлекался минимализмом и космическим пафосом. Стены — прозрачные панели, через которые открывался вид на сияющий город. Потолка как будто не было: над головой тянулся купол, отражающий огни Кайрэна. Мебель… признаться, я вообще не сразу понял, что это мебель. Какие-то плавные формы, полупрозрачные блоки, ни одного нормального кресла или стула.

— Тут жить, что ли? — пробормотал я, оглядываясь.

— Это для временного пребывания, — только и ответили провожатые сайари. И тотчас удалились — так тихо, что я даже не заметил, когда дверь закрылась. Я остался один, в шикарных, конечно, апартаментах, но всё здесь выглядело слишком чистым, слишком чужим.

Я хотел осмотреться получше, но организм сказал: «Хватит, парень». Силы кончились. Ноги уже стали ватными, глаза закрывались без оглядки на мое мнение. Я плюхнулся на ближайший «диван» — хотя он больше напоминал гигантскую мыльницу — и тут же провалился в сон.

…

Я снова был в зале узла. Щупальце тянулось ко мне, шепот ломал кости, кровь капала на камень. Вейра кричала моё имя, и её голос вдруг перешёл в металлический визг. Зал дрожал, камень плавился, и всё вокруг тянуло в пустоту.

Я шагнул вперёд — и вдруг будто почувствовал удар под дых.

А за ним последовало странное урчание изнутри меня.

…

Уж чего-чего, а просыпаться от чувства голода мне еще не доводилось. Я сел на мыльнице-диване, пощупал живот с опаской — так его вдруг скрутило пустотой. Вроде всё на месте, кроме нормального самочувствия.

— Жрать хочу, — сказал я вслух.

Звучало это жалобно. Но ничего, даже у героев утро добрым не бывает.

Я встал, пошёл по комнате. Прозрачные стены показывали Кайрэн во всей красе: башни, огни, какие-то летающие платформы. Красиво, конечно. Но холодильника я не видел.

Повернулся к одной стене, постучал. Панель загудела, будто диковинный металл (хотя почему «будто» — видимо, из него она и состояла), но не открылась. Вторую проверил — тоже пусто.

— Ну и где, мать вашу, холодильник? — выдохнул я наконец.

Ответа я, конечно, не ждал. Хотя не удивился бы, если бы на стене зажглась предупредительная надпись — мол, не материтесь в жилом блоке. Но вышло иначе.

— Вам привычнее слово «холодильник»? — спросил голос. — Здесь его обычно называют «продуктовым сейфом».

Я подскочил так, что едва не впечатался лбом в прозрачную стену. Сердце бухнуло так, будто решило выпрыгнуть наружу. Голос был женский, мягкий, даже немного насмешливый, но с металлическим оттенком. И самое страшное — он прозвучал прямо рядом с ухом, так близко, что я почти почувствовал дыхание.

— Кто здесь? — выдохнул я, озираясь. — Эй! Я тут вообще-то один!

— До сих пор, да, — ответил голос. — Но теперь — нет.

Прямо передо мной возникла фигура. Сначала я подумал, что это человек: девушка, ростом чуть ниже меня, волосы тёмные, собранные в небрежный хвост. Лицо… обычное, симпатичное, с насмешливой улыбкой. Но потом я заметил: кожа у неё будто светится изнутри, линии силуэта дрожат, а край платья растворяется в воздухе. Голограмма.

Я попятился к стене и едва не опрокинул прозрачную колонну, которая, возможно, была вазой, а возможно — стиральной машиной для обуви.

— Спокойнее, — сказала она, чуть наклонив голову. — Я — твой персональный интерфейс. Можешь звать меня Аэлла.

— Интерфейс… — повторил я, пытаясь отдышаться. — То есть, ты вроде как Алиса, только в 3D?

— Если тебе так легче принять — пусть будет Алиса, — кивнула она. Улыбка осталась на лице, но глаза сверкнули, будто ей это сравнение не особенно понравилось. — Только я не привязана к комнате. Я привязана к тебе.

Я моргнул.

— Ко мне?

— К носителю, — поправила Аэлла. — Точнее — к тебе.

Слово «носитель» мне снова не понравилось. Прямо как будто я флешка с ногами.

— Вот это да, — пробормотал я. — Отлично. Персональный призрак в придачу к браслету. Ещё собака-робот в комплекте есть?

— Только если попросишь, — невозмутимо ответила она.

Я хотел что-то возразить, но желудок заурчал громче, чем мой скепсис.

— Ну ладно, раз уж ты такая заботливая, где у вас тут холодильник? — буркнул я, стараясь выглядеть уверенно.

Аэлла улыбнулась и показала рукой на стену. Там вспыхнула панель, тихо загудела, и из неё выехала ниша. Внутри — контейнеры с едой.

Я бросился к ним, схватил первый попавшийся, раскрыл — и увидел что-то вроде розового желе. Консистенция дрожала так, словно оно дышало. Я сунул кусок в рот и тут же пожалел. На вкус оно оказалось странным: одновременно сладким и солёным, как если бы мармелад уронили в рассол.

— Мда… — сказал я, морщась. — Сервис без завтрака, говорите?

— Тебе еда больше не нужна, — спокойно произнесла Аэлла.

Я застыл с куском желе во рту.

— В смысле? — промямлил я, глотая.

— После адаптации твой организм перестраивается, — пояснила она. — Энергия берётся напрямую из среды. Чувство голода — это остаточная привычка. Через некоторое время оно исчезнет.

— Отлично, — фыркнул я. — То есть, даже пожрать нормально не дадут? Спасибо, что заранее предупредили. А то думал, что тут сервис «всё включено».

Аэлла хмыкнула, и её улыбка стала шире.

— Да нет, кушай, если хочешь. Но скоро сам заметишь, что тебе это станет неважно.

Я снова глянул на розовое желе в руках. Оно тряслось, как холодец, и будто насмехалось надо мной. Я всё-таки доел — назло.

— Ну хоть не отравили, — пробормотал я.

Аэлла чуть наклонила голову и села напротив меня — прямо в воздухе. Ноги скрестила, руки положила на колени. Выглядела при этом так естественно, что я пару секунд забывал, что она не настоящая.

— И что, ты будешь меня теперь везде сопровождать? — спросил я.

— Да, — кивнула она. — Ты мой носитель.

Я вздохнул и потер лицо ладонями.

— Ну хоть на человека похоже, — пробормотал я, не удержавшись. Вообще, пожалуй, стоило бы назвать ее красивой, но в тот момент мне не пришло в голову делать комплименты виртуальному помощнику.

Она усмехнулась.

— Спасибо, я сама выбирала облик. Можешь задать вопросы. Я здесь, чтобы отвечать.

— Отлично, — сказал я. — Начнём тогда с простого. Кто вообще все эти блестящие длинноногие?

— Жители Кайрэна, — ответила Аэлла без паузы. — Они зовутся сайари.

— Сай… что? — переспросил я. Сайари? Звучит как марка шампуня. «Придаёт волосам сияние и мягкость». Я фыркнул и поднёс к лицу руки, словно проверяя, не станет ли и моя кожа такой же перламутровой после ночи в этих апартаментах.

Аэлла лишь слегка усмехнулась, уголки губ дрогнули. Интересно, подумалось мне, она мысли читать не может? А то потом будет неловко, не за шампунь, так за что другое.

— Они одни из древнейших разумных рас Конкорда, — пояснила она. — Хранители культурного наследия. Их считают посредниками между остальными.

— Ага, — сказал я. — Короче, аристократы. И лица у них, прямо скажем, тоже с претензией.

Я почесал затылок и вспомнил другое.

— А колобки? Эти ваши серые шары с плавниками. Как они правильно называются?

— Тайру, — ответила Аэлла. — Полное название — тайру-эн. Но ты можешь использовать краткий вариант, они не обижаются.

— Тайру, — повторил я. — Ну ладно. Всё равно для меня они навсегда останутся колобками. Представляю: «Катится колобок дальше, а навстречу ему гуманоид…»

Аэлла чуть качнула головой, и я почти был уверен, что она подавила улыбку.

— Их язык — электромагнитные импульсы, — продолжила она. — Они могут передавать информацию мгновенно, всем сразу. Коллективное мышление, но не улья. Скорее — рой, где каждый принимает участие в консенсусе.

— Круто, — сказал я. — Значит, если одному скучно, то и всем скучно?

— Можно и так сказать. Хотя они редко скучают.

— Ещё бы, — пробормотал я. — С таким встроенным вай-фаем. Кстати о языках: почему я вообще всех понимаю? Они же говорят на своих тарабарских наречиях, а у меня в ушах — чистый русский, будто синхронный перевод в голове.

— Потому что именно там он и происходит, — отозвалась Аэлла. — У тебя установлен встроенный лингвопроцессор — часть адаптационного пакета.

— То есть у меня в мозгах сидит мини-переводчик? Надеюсь, без акцента?

— Без. Он анализирует не слова, а смысловые конструкции. Сравнивает с базами данных, выстраивает вероятностную модель и подаёт результат напрямую в речевой центр.

— Прямо в мозг? — переспросил я. — Ну офигенно. Теперь я даже думаю с субтитрами.

— Почти. Переводчик обучается в реальном времени и подстраивается под ассоциации. Поэтому ты слышишь не чужую речь, а её смысл в собственной языковой картине. Только это не со всеми работает.

— Как с тайру, например, — догадался я. Аэлла кивнула, как будто даже с удовлетворением — мол, молодец, понятливый мальчик:

— Они не говорят в привычном смысле. Их язык не линейный — они передают образы и химические паттерны. У их модели просто нет структуры, за которую можно зацепиться.

— То есть я, выходит, не тупой — это просто программа не справилась. Уже легче.

— Примерно так, — хмыкнула Аэлла. — Хотя и то, и другое — вопрос калибровки.

Я перевёл дух, обдумывая услышанное. Потом нахмурился.

— Ладно. А та планета, где меня чуть не сделали шашлыком? Она вообще как зовётся?

— Омирра, — ответила Аэлла. — Когда-то это был узел гипербореев. Сейчас — полуразрушенный мир. Для Конкорда он ценен как археологическая зона. Для Осколков — как источник силы.

Я свистнул сквозь зубы.

— Омирра… красиво звучит. Только вот экскурсионные туры у вас там какие-то экстремальные.

— Это не у нас, — пожала плечами Аэлла. — За развлекательную программу в твоем случае отвечали миндзагаты.

Я вскинул брови.

— Я думал, мы сражались с Осколками или как их там. Это разве не те же уроды, что пытались меня схватить?

— Миндзагаты — лишь одна из рас, входящих в Осколки. Они модифицировали себя до состояния живого оружия. Но это не все. Другие ищут силу по-другому.

— Прекрасно, — пробормотал я. — Значит, это не просто один монстр под названием «Осколки», а целая коллекция уродов на любой вкус? Прямо каталог: выбери себе врага по душе.

Аэлла не моргнула.

— Конкорд и Осколки когда-то были единым союзом, — продолжила она. — Но часть рас откололась. Они считали, что наследие гипербореев должно принадлежать сильным, а не всем. Конкорд стремится к балансу и общему доступу. Осколки верят, что только те, кто способен отточить себя до предела, достойны силы.

Я усмехнулся.

— Типичный спор: «кто умнее — поделись», «кто сильнее — забери себе». Кончилось дракой. Ничего нового. У нас в школе такие же срачи были.

Аэлла на секунду замолчала. Потом добавила:

— Их война длится уже тысячи лет. К счастью, тотального характера она так и не приобрела. Но все равно тяжело.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Тысячи лет — это уже не просто конфликт. Это стиль жизни. Я представил, как поколения рождаются и умирают, а война всё продолжается. И понял, что для них я — просто очередной эпизод.

— Ага, здорово, — сказал я глухо. — Для кого-то война, а для кого-то традиция.

Я хотел спросить ещё, но в голову пришёл вопрос, который мучил меня с момента, как мы сюда прилетели.

— Ладно. А теперь объясни вот что. Почему, чёрт побери, здесь так много людей? Я же не на Земле. Но люди — повсюду. Как так?

Аэлла открыла рот, будто собиралась ответить. Её глаза вспыхнули мягким светом, и я уже почти услышал первые слова.

Именно в этот момент двери в мои покои раскрылись.

Два сайари вошли внутрь. Высокие, переливающиеся, в элегантных одеждах, похожих на мантии. Их движения были точны и плавны, как у танцоров, и в них не чувствовалось ни капли сомнения.

Аэлла замерла, её голограмма слегка дрогнула.

— Вопросов у тебя будет больше, чем ответов, — сказала она тихо. И исчезла.

Я остался сидеть с куском розового желе в руках, глядя на сияющих аристократов у двери и чувствуя себя школьником, к которому внезапно заявились два строгих завуча.

Два сияющих высоких господина застыли у двери так, будто весь мир обязан был подстроиться под их пафос. Ни жеста, ни лишнего движения. Только глаза светились ровным голубым светом, и этого хватало, чтобы я почувствовал себя тараканом на белоснежной скатерти.

— Носитель, — произнёс один. Голос был мелодичным, но в нём не чувствовалось ни приветствия, ни злости. Просто факт. — Совет ждёт.

Я кашлянул, поставил контейнер с недоеденным розовым желе на ближайшую поверхность (которая, может, вообще не стол, а древняя реликвия) и поднялся.

— Ну хоть предупредили, — сказал я. — А то я думал, у меня ещё пара минут перекуса есть.

Они не отреагировали. Ни один мускул не дрогнул.

Я шагнул вперёд, и один из сайари сделал движение рукой — лёгкое, почти невидимое, но я понял: это жест, означающий «иди за нами».

Мы вышли в коридор. Стены переливались мягким светом, пол казался жидким, но держал шаг уверенно. Звуки шагов сайари почти не слышались, словно они шли не по полу, а по воздуху. Я, разумеется, топал громче всех, немного опасаясь за космический паркет.

— Ну и тишина, — пробормотал я. — Хоть бы музыку включили для антуража.

Они опять не ответили. Кажется, их вообще нельзя было сбить с серьёзного лица.

Мы дошли до капсулы — вытянутого пузыря из стекла и металла. Она раскрылась, и мы вошли внутрь. Сидения были полупрозрачные, мягкие, и я снова почувствовал себя пассажиром в мыльнице.

Капсула тронулась без единого звука. За прозрачными стенами поплыл Кайрэн.

Город ночью был ещё ярче, чем днём. Башни сияли всеми цветами, мосты переливались радугой, по небу скользили летающие платформы. На улицах кипела жизнь: толпы существ, которых я никогда раньше не видел.

Люди. Самые обычные люди — да, такие же, как я, только одетые в местные диковинные наряды. Колобки — вернее, тайру — катались по мостовым, сталкивались, выпускали искры. Крылатые существа парили над улицами, издавая мелодичный звон. Полупрозрачные фигуры текли, словно сделанные из стекла, внутри у них мерцали светящиеся органы. Даже огромные аквариумные шары катились по мостам: внутри плавали существа с плавниками и огромными глазами.

Я прилип к стене, как ребёнок у окна автобуса. Хотелось смеяться и ругаться одновременно.

— Красиво у вас тут, конечно, — сказал я, повернувшись к одному из сайари. — Только я всё думаю: это город или сплошной торговый центр?

Тот даже не моргнул.

— Совет ждёт, — повторил он, будто я спрашивал время.

— Ну да, — буркнул я. — Совет ждёт. А я иду, как пацан к директору на ковёр. Только ковёр у вас, наверное, светящийся.

Капсула мягко опустилась у подножия высокой башни. Она сияла так, будто её облили жидким серебром. Вверху мерцали огни, складываясь в узоры, которые я не успел рассмотреть.

— Прошу, — сказал второй сайари, открывая капсулу.

Я шагнул наружу и ощутил холодок в животе. Впереди ждал Совет. А значит — новые вопросы, на которые у меня вряд ли найдутся хорошие ответы.

Башня вблизи оказалась ещё грандиознее, чем издалека. Её стены не были гладкими: они переливались, словно сотканы из тысяч кристаллов, и каждый отражал свет по-своему. Внутри что-то шумело, гудело, как если бы сама башня дышала.

Меня повели внутрь. Двери не открывались привычно, створками, а просто растворялись, будто из света вырезали кусок. За ними был зал, где потолок терялся в темноте. Пол сверкал, как жидкое зеркало, и каждый мой шаг отдавался эхом — не громким, но каким-то слишком заметным.

Я поймал себя на мысли, что двигаюсь осторожнее, чем обычно. Вдруг наступлю куда-то «не туда» — и вся эта красота обидится?

Сайари шли впереди уверенно, их шаги едва касались пола. Я опять почувствовал себя коровой в музее фарфора.

— А ковров тут у вас нет, да? — пробормотал я.

Ни один из них не повернул головы. Видимо, шутки были не в их списке приоритетов.

Мы поднялись по широкой лестнице, которая при приближении сама подсвечивалась мягким золотым светом. Ступени были прозрачные, и снизу в них струился свет, будто внутри текли светлячки.

На каждом уровне открывались галереи, и я замечал новых существ. Одни были похожи на живые статуи из стекла, другие — на изогнутые тени с горящими глазами. Люди тоже были — в строгих одеяниях, некоторые со значками или знаками на груди. Все смотрели на меня. Не на сайари, не на друг друга — именно на меня.

От этого взгляда я невольно поёжился.

— Отлично, — буркнул я. — Чувствую себя цирковым зверем. Где там мой хобот?

Мы подошли к высоким вратам. Они были такими огромными, что казалось, через них могла пройти сама гора. Дверей как таковых не было: передо мной висела стена света, густая, почти материальная. Внутри неё струились узоры, напоминающие треугольники, круги, линии, складывающиеся и распадающиеся.

— Здесь, — сказал один из сайари.

Я сглотнул, глядя на сияние. В груди холодком отозвался браслет.

— И дальше что? — спросил я. — Я должен постучать, или это по записи?

— Совет ждёт, — повторил второй.

Я вздохнул. Конечно, Совет ждёт. Вопрос в том, готов ли я к тому, что ждёт за этой светящейся стеной.

Глава 9

Стена света дрогнула и растворилась, словно туман, который втянули внутрь. Я машинально зажмурился, ожидая ослепительного удара, но вместо этого на меня хлынул мягкий, рассеянный свет. Передо мной открылся зал, настолько огромный, что первый миг я решил — это не помещение, а целая площадь под куполом.

Потолка не было видно: он терялся в мерцающих высотах, где тонкие линии сияния сходились и расходились, образуя узоры, напоминающие паутину. Сверху время от времени пробегали искры, словно в невидимой сети кто-то запускал ток. Мне даже стало немного зябко: казалось, что эти линии могут в любой момент опуститься вниз и связать любого, кто окажется непослушным.

Пол был идеально гладким, будто зеркало, но при каждом шаге мягко поддавался, как вода, и не оставлял следов. Когда я ступил на него, у меня на миг возникло странное ощущение, что я иду по поверхности пруда — стоит оступиться, и провалюсь в холодную глубину.

По кругу, уступами, поднимались ряды лож. В каждой — делегаты. Их было десятки, а может, сотни. Сначала мне показалось, что все сидящие — люди, но стоило присмотреться, как глаза начали разбегаться. Люди были, да — такие же, как я, только одетые по чужой моде: кто в длинных мантиях, кто в лёгких костюмах, мерцающих узорами. Но рядом с каждым можно было найти, скажем, какого-нибудь полупрозрачного гиганта, внутри которого текли струи света, словно в сосуде с жидким огнём.

Вместо некоторых — да что там, большей части — делегатов над креслами маячили голограммы: очевидно, этот мир не был столицей Конкорда. Колобки — тайру — занимали свои платформы: серые с прожилками, они медленно плавали в воздухе, их «плавники» дрожали, выпуская искры. Я заметил, что они переговариваются разрядами прямо во время заседания. Крылатые фигуры с лицами-масками склонили головы, их перья переливались всеми оттенками синего. Даже тени с горящими глазами занимали отдельный сектор — их силуэты были почти бесформенными, но взгляд чувствовался на коже, как холодное прикосновение.

И все они смотрели на меня.

Не на сайари, которые шли впереди и явно были тут своими. Не на голограммы, что парили в воздухе, отображая схемы и карту системы. А именно на меня. Сотни глаз, и каждый словно просвечивал меня насквозь.

Я поймал себя на том, что машинально выпрямился. Плечи развернул, взгляд поднял, хотя внутри хотелось сжаться до размеров мыши. Чувствовал себя школьником, которого вызвали к доске перед всем классом. Только этот класс — так я подозревал — мог в прямом смысле решить, жить мне дальше или нет.

— Совет Конкорда собран, — произнёс один из сайари, стоявший у входа. Его голос разнёсся по залу, будто стены сами усиливали звук. Каждое слово отдавалось в груди, и я понял: это не только голос, но и какая-то технология, заставляющая слушать внимательнее.

В центре зала вспыхнул круг. Тонкая полоска света очертила границы площадки — там, где мне предстояло стоять. Круг будто подталкивал вперёд, и я ощутил лёгкое давление в спину.

Я шагнул вперёд. Браслет на руке будто отозвался лёгкой вибрацией, холодок прошёл по коже. Мне даже почудилось, что он ярче засветился, хотя, может, это просто свет зала отражался. Но ощущение было неприятное: словно браслет радовался, что я оказался здесь.

Я встал в центр. Вокруг на мгновение воцарилась тишина. Даже тайру прекратили обмениваться разрядами, крылатые перестали шевелить перьями, а тени замерли, будто растворились в себе. Зал дышал, шептался — но все ждали.

Передо мной возникла голограмма. Фигура сайари, ещё более высокая и изящная, чем те, что вели меня сюда. Это был, как я понял, председатель или что-то вроде того. Его глаза светились мягким золотым светом, а голос был ровным и безупречно чётким:

— Мы собрались, чтобы обсудить происшедшее на Омирре. Узел резонанса был активирован. Врата открылись. Из-за порога проявилось нечто, не принадлежащее ни Конкорду, ни Осколкам. Свидетель происшествия — носитель, признанный браслетом узла.

Я сжал кулаки, стараясь держать лицо.

— Мы должны решить, — продолжал председатель, — как поступить: закрыть доступ к узлам или исследовать их. Но прежде Совет услышит рассказ свидетеля.

Все взгляды снова сосредоточились на мне. В этот миг даже дыхание стало тяжёлым, будто я стоял не в центре зала, а в центре невидимой ловушки.

Я сглотнул. В голове шумело. Хотелось что-то ляпнуть вроде «да я сам толком не понял, что произошло», но понимал: сейчас каждое слово будет разбирать не только зал, но и история.

Я сделал вдох и сказал:

— Я расскажу всё, что помню.

Голограмма председателя слегка наклонила голову, и в воздухе передо мной вспыхнула карта. Трёхмерное изображение Омирры — мрачной планеты, усыпанной руинами, — вращалось медленно, словно её хотели рассмотреть со всех сторон. От этой картинки внутри что-то кольнуло: я вспомнил запах камня и пыли, жуткое эхо в подземельях и тот миг, когда казалось, что сердце вот-вот вырвется из груди.

Потом картинка приблизилась, показала зал узла, а в центре — крошечную фигурку, парящую рядом с сияющим треугольником. Я с трудом узнал себя: со стороны это выглядело так, будто я сам вызвал всё безумие.

— Опиши то, что произошло, — сказал председатель.

Я вдохнул, язык на секунду прилип к нёбу, но всё же начал.

— Сначала всё выглядело… красиво. Свет, геометрия, ощущение, будто всё вокруг собрано в правильный узор. Потом — рывок. Браслет вспыхнул, и я понял, что меня тащит к центру.

Слова давались нелегко: всё ещё помнил тот ледяной ужас.

— Когда открылась щель… там был холод. Не просто ветер, а что-то, что будто тянуло не воздух, а саму душу.

Некоторые делегаты зашевелились, переглянулись. В их глазах — интерес, но и тень беспокойства. Кто-то даже что-то шепнул соседу, и я уловил знакомое напряжение: оно всегда возникает, когда кто-то произносит слово, которое пугает всех одинаково. «Сессия», например. Но тут, похоже, дело грозило чем-то посерьезнее, чем пересдача.

— Дальше, — потребовал голос из одного из секторов. Человеческий. Мужчина в строгом костюме, явно из других колоний — тут я таких щеголей не видал, — волосы гладко зачёсаны, лицо каменное. — Что именно ты видел?

Я сглотнул.

— Щупальце. Оно вытянулось из-за порога, будто живое. Огромное, покрытое светящимися узорами, и при этом… чужое. Оно не просто двигалось, оно искало. Почувствовало нас.

В памяти всплыл миг, когда оно потянулось ближе. Невыносимый холод по позвоночнику, дрожь в руках, отчаяние. И как Вейра толкнула меня в сторону, словно знала, что именно меня оно выбрало.

Я сжал кулаки, чтобы голос не дрогнул.

— Когда оно дотронулось до камня, всё начало рушиться. Я подумал, что это конец. Но потом… появился корабль Конкорда. Они вытащили нас. Всё остальное вы знаете лучше меня.

— Оно искало тебя? — подал голос другой делегат, высокий сайари с плащом, переливающимся фиолетовым.

Я замер. Хотел ответить «да», но в горле пересохло. Слова не шли. Я видел перед глазами ту самую секунду: щупальце тянется, его движение словно выверено, и цель — я.

— Я не знаю, — сказал я наконец. — Может, просто совпадение.

В зале пронёсся шёпот. Сотни глаз — и каждый хотел услышать «да».

Вдруг голограмма изменилась: показали запись, снятую снаружи, видимо, с подходящего корабля Конкорда. Щупальце, рвущее стены зала, разрывающее камень, и десятки бойцов Осколков, сметённых волной света. Даже я, переживший это, вздрогнул. С экрана выглядело ещё страшнее, чем изнутри.

— Вопрос, — раздался голос с другого сектора. Полупрозрачное существо, внутри которого текли синие огни, наклонилось вперёд. — Ты сказал: «холод». Данные ретрансляторов: всплеск энергии в тепловом спектре. Объяснение?

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок, словно меня снова тянет внутрь щели.

— Я не учёный, — ответил я, чувствуя, как уши краснеют. — Я сказал, что чувствовал. Может, это и не воздух, а что-то… другое.

Существо снова откинулось назад, и по его телу пробежала рябь света, как будто он что-то отметил.

— Он описывает эффект резонанса, — сказал кто-то ещё. — Обычный свидетель не смог бы почувствовать.

Я сжал зубы. Они обсуждали меня, как прибор, который случайно оказался рядом, как вещь, которую можно измерить и разобрать.

— Достаточно, — снова вмешался председатель тоном, не терпящим возражений. — Свидетель дал показания. Полагаю, его можно отпустить, а также объявить ему официальную благодарность за помощь в открытии червоточины, — сказал председатель.

— Скорее, за открытие чертовщины, — пробормотал я вслух.

Кто-то из людей усмехнулся, но большинство делегатов не отреагировали. Видимо, у них представления о юморе были совсем другим.

— Прошу занять место в зале, — невозмутимо добавил председатель.

Я выдохнул. С плеч будто сняли груз. Но ненадолго. Потому что теперь начались споры между делегатами.

Одни требовали немедленно законсервировать все узлы, закрыть доступ и поставить охрану. Другие возражали: упустить возможность изучить древние технологии — безумие. Каждый аргумент сопровождался вспышками голограмм, данными, графиками. Садясь в ближайшее свободное кресло (судя по форме, рассчитанное не на человека, а на разумного бегемота), я понимал: моё слово уже не имеет значения.

В зале поднималось все большее оживление. Казалось, каждая ложа зашумела по-своему, и весь круговой амфитеатр превратился в огромный улей, где сотни голосов спорили одновременно. Звуки были настолько разными, что порой походили не на речь, а на гул, визг, треск или звон.

Одни говорили о безопасности. Я слышал резкий голос человека с металлическим протезом вместо руки: его пальцы были словно собраны из шестерёнок, и при каждом движении они щёлкали. Он встал и ударил кулаком по прозрачному барьеру своей ложи:

— Мы не можем рисковать жизнями ради любопытства! — прокричал он. — Закрыть все узлы! Консервировать и поставить под охрану. Мы слишком дорого платили за прежние ошибки.

Его поддержал сайари в серебристой мантии. Тот не повышал голоса, но каждое слово звучало так, будто его резали из кристалла:

— Конкорд существует ради мира, а не ради безрассудных экспериментов. То, что мы видели, — угроза всему живому.

С другой стороны зала вспыхнули искры: на платформе перекатывался колобок — тайру. Его плавники трепетали, по ним пробегали электрические дуги. Переводчик вывел в зал звучный голос:

— Узлы — наследие гипербореев. Их закрытие — предательство разума. Неприемлемо!

— Если мы не будем изучать то, что за их пределами, — добавил другой колобок, — Осколки изучат это вместо нас. И тогда их сила станет непреодолимой.

Всплыв из-за их спин, вступил третий тайру, покрупнее, почти метровый. Его поверхность дрожала, словно в такт невидимой мелодии. Переводчик озвучил:

— Знание не может быть угрозой. Угроза — лишь в невежестве.

Вспыхнула голограмма: схемы, расчёты, линии маршрутов через сеть червоточин. Делегаты-учёные, человечьи и нечеловечьи, наперебой доказывали: открытые узлы означают новые пути, новые ресурсы, новые технологии.

— Промедление — это поражение, — заявил один из них. Я так и не понял, человек это или какой-то родственный вид: кожа его была синеватой, словно пропитана металлом, а глаза отсвечивали янтарём. Он говорил быстро, резал воздух ладонями, и от его слов веяло нетерпением. — Мы обязаны исследовать!

Я стоял в центре и слушал, как над моей головой сталкиваются аргументы. Зал кипел: фиолетовые всполохи в секторе сайари, искры среди тайру, человеческие делегаты то поднимались, то садились, словно спорили сами с собой. Даже крылатые существа с масками вступили в спор: они взмахивали перьями, и их голоса напоминали звон металла.

— Это не знание, это ловушка! — звякнул один. Его перья задрожали, на кончиках вспыхнули яркие искры. — Щупальце — это предвестник погибели, а не приглашение!

— Щупальце было оружием! — возразил другой, его перья были длиннее и темнее. — И оружие всегда можно обратить против врага.

В ложах, отведённых для полупрозрачных существ — тех самых, внутри которых текли синие огни, — разговор выглядел странно: их голоса были низкими, гулкими, а тела меняли цвет, словно подчёркивая каждое слово. Один из них загорелся ярко-жёлтым, и переводчик донёс его речь:

— Вы боитесь, потому что не понимаете. Но непонимание — не повод запирать двери.

Ему тут же ответил другой из того же вида: его огни стали алыми.

— Ты забыл, сколько миров погибло, когда мы «не боялись».

Я слушал их спор, и у меня голова шла кругом. Одни тянули за исследование, другие за закрытие. Казалось, ещё немного, и они начнут драться прямо здесь, и тогда это зрелище точно станет цирком, а я — клоуном на арене.

И всё это время я понимал: речь идёт не обо мне, но и обо мне тоже. Моё имя звучало то тут, то там. «Носитель». «Свидетель». «Ключ». Я был аргументом в чужом споре, пешкой на доске, где фигуры сами спорили, как ими играть.

В какой-то момент я уловил фразу, сказанную низким голосом, в котором скрежетали металлы:

— Его нужно использовать. Пусть откроет остальные узлы. Под контролем.

По залу пронёсся гул. Кто-то резко возразил:

— Это безумие! Доверить всё одному смертному?

— Он уже признан браслетом, — напомнили ему из другого сектора. — Других вариантов нет.

Я опустил глаза, чтобы не видеть, как они спорят обо мне, словно я предмет мебели.

Председатель поднял руку, и шум стих. Голоса замерли, только плавники тайру ещё потрескивали остаточными искрами.

— Голосование, — произнёс он.

В воздухе вспыхнули сотни светящихся знаков. Одни горели зелёным, другие красным. Но итог оказался размытым: ни одна сторона не набрала решающего большинства. Знаки постепенно погасли, оставив лишь тёмное напряжение в воздухе.

— Консенсуса нет, — сказал председатель.

Слова прозвучали как приговор. И в то же время — как отсрочка.

Зал снова загудел, но уже тише, разочарованно. Кто-то спорил дальше, но уже без надежды. Атмосфера изменилась: вместо ярости — усталость. Делегаты откидывались в креслах, закрывали глаза, словно хотели забыть о споре, но знали, что это невозможно.

Я понял: они зашли в тупик. Никто не смог переломить чашу весов. Узлы остаются под контролем Конкорда, но без единой стратегии. Всё — как было.

А значит, моё дело ещё не закончено.

Шум стихал постепенно, как море после шторма. Ещё пару минут делегаты обменивались взглядами, искрами, всполохами и металлическим звоном, но было ясно: итог уже определен. Председатель шагнул вперёд, и голограмма его фигуры выросла выше, перекрывая полкупола.

— Совет не достиг согласия, — произнёс он, и голос его эхом обошёл зал. — Режим функционирования и открытия узлов остается прежним. Исследования не будут расширены, но и сокращены не будут также. Доступ в планетную систему Омирры ограничен.

Я почти выдохнул с облегчением, но тут же услышал:

— Однако.

И внутри всё снова сжалось.

— Носитель, — председатель повернулся ко мне. — Ты был свидетелем и участником события, значимого для всех народов Конкорда. Совет еще раз благодарит тебя за содействие.

Я только кивнул, решив больше не блистать каламбурами.

— Тебе предлагается остаться под защитой Конкорда и продолжить службу, — продолжал председатель. — Твои способности уникальны. Ты сможешь помогать в исследовании узлов, чье открытие не сопряжено с таким риском, пока новые решения не будут приняты.

Я поднял голову. Предложение казалось заманчивым, но…

— А если я откажусь? — услышал я свой голос.

В зале прошёл лёгкий шорох. Некоторые делегаты повернули ко мне головы, как будто вопрос был неслыханным.

— Тогда, — спокойно ответил председатель, — тебя вернут на твою родину. И память о событиях будет удалена.

Я замер. Это прозвучало буднично, как будто речь шла о пересдаче экзамена. Вернут, сотрут — и живи дальше. Словно всего этого никогда не было.

Внутри меня тут же развернулись два лагеря. Один кричал: «Соглашайся! Это шанс. Приключения, звёзды, узлы — всё только начинается!» Другой был более осторожным: «А вдруг это ловушка? А вдруг они используют тебя как инструмент, и потом без колебаний выбросят?»

С другой стороны, подумалось мне, если они такие, если своего вчерашнего героя готовы утилизировать — ничто не мешает им это сделать прямо сейчас, вместо стирания памяти или что у них там. Так ведь надежнее, да?

Я сглотнул.

— Значит, если я останусь…

— Ты останешься под защитой Конкорда, — подтвердил председатель.

— А если уйду…

— Ты уйдёшь в свою прежнюю жизнь. Без воспоминаний.

Тишина нависла, как плотный туман. Даже тайру замерли, не посылая искр. Все ждали.

Я глубоко вдохнул.

«Память можно потерять и так, — мелькнуло в голове. — От удара по голове, от болезни, от старости. Но шанс увидеть больше, чем родные хрущевки, даётся один раз. В крайнем случае можно запросить отставку потом, попозже.»

— Я согласен остаться, — сказал я.

Зал ответил мягким гулом. Кто-то кивнул, кто-то промолчал, но общее ощущение было такое, будто я подписал контракт, которого толком не прочитал.

Браслет на руке отозвался холодком, и я понял: решение принято не только мной.

Глава 10

Сайари проводили меня до выхода из башни. На этот раз без лишних комментариев, просто как вежливый эскорт. Их шаги были бесшумными, и я ловил себя на мысли, что рядом будто двигаются тени, а не живые существа. В конце коридора они остановились, и один из них — тот, что был старше, с плащом, переливающимся оттенками морской волны, — сказал:

— С этого момента ты свободен.

Я моргнул.

— В смысле… свободен?

— Твой статус внесён в реестр, — уточнил он. — Гражданин Конкорда.

Я машинально хмыкнул. Вот так просто? Вчера — студент техникума в Сибири, сегодня — гражданин Конкорда. Никаких экзаменов, никаких очередей, даже ксерокопию паспорта не попросили. Ещё чуть-чуть — и можно требовать налоговые льготы и голосовать за межзвёздный бюджет.

— Удачи, — добавил другой сайари. Его голос звучал мягко, но с такой интонацией, будто за этим словом скрывалось: «Ты вляпался, парень, но теперь это уже не наша проблема».

Оба синхронно поклонились. Их движения были лёгкими, изящными, будто заранее отрепетированными для торжественных случаев. После этого они развернулись и ушли, растворяясь в сиянии коридора так, будто их никогда и не было.

Я остался один.

Минуту стоял, не зная, куда двигаться. Башня позади казалась чем-то вроде дворца или небесного вокзала: гигантская, сияющая, с узорами света, стекающими по стенам. Стекло и металл здесь были не холодными и бездушными, а живыми, дышащими. Казалось, что сама архитектура наблюдает за мной.

Вдруг меня как громом поразила мысль: впервые за всё время здесь я могу идти, куда захочу. Без охраны. Без инструкций. Без сайари, которые дышат в спину. Просто сам.

Я шагнул вперёд.

Город сразу же обрушился на меня всеми красками. Огромные башни из прозрачного камня, переливающегося перламутром. Воздушные мосты, по которым сновали фигуры. Летательные капсулы, мягко парящие между уровнями, оставляли за собой шлейфы света, будто кометы.

Внизу раскинулись улицы — широкие, залитые разноцветным сиянием, шумные от голосов самых разных инопланетян. Я заметил группу низкорослых существ с длинными руками: они продавали какие-то блестящие шары, и дети — опять же, вполне человеческие дети! — прыгали вокруг, хватая их.

Я шёл и не знал, куда смотреть. Витрины с тканями, которые шевелились, будто живые, и меняли цвет, когда на них падал свет. Статуи, меняющие позы при взгляде: одна миг назад поднимала меч, а через секунду уже склонялась в приветствии. Запахи били в нос: сладкие, терпкие, даже металлические. У меня закружилась голова, словно я попал на рынок, где продают не товары, а ощущения.

Музыка доносилась откуда-то сбоку: мелодия, сыгранная сразу на десятке инструментов, звучала одновременно знакомо и чуждо. В одном месте звенели колокольчики, в другом — басовито гудели трубы, а поверх этого голос, будто синтезированный, тянул протяжную ноту.

— Ну и куда тут нормальные люди ходят? — пробормотал я вслух.

— Зависит от того, что ты считаешь нормальным, — ответил мягкий голос прямо рядом с ухом.

Я едва не подпрыгнул. Рядом со мной шагала Аэлла. Не «в реале», конечно: её фигура была голограммой, полупрозрачной, но достаточно чёткой, чтобы привлечь взгляды прохожих. Некоторым, похоже, она была привычна — никто не удивился.

Облик ее слегка изменился. Она выглядела лет на двадцать: лёгкая улыбка, глаза, в которых отражались огни города, волосы, струящиеся словно жидкий свет. Если бы кто-то сказал, что это обычная девушка, а не искусственный интеллект, я бы, наверное, поверил.

— В твоём положении есть несколько вариантов, — сказала она. — Можешь отправиться в квартал отдыха. Там музыка, еда и общение. Можешь выбрать рынок — там найдёшь всё, что угодно, от оружия до новых идей. Есть также культурные центры, храмы, смотровые площадки.

— Храмы? — Я удивился. — Неужели и тут верят во всякое сверхъестественное?

Аэлла чуть склонила голову, как будто взвешивая, как правильно объяснить.

— Они скорее символы идей, чем места поклонения. Там размышляют о смысле, а не молятся. Хотя у некоторых цивилизаций эти два дела трудно отличить.

Я хмыкнул. Слово «размышляют» после Совета вызывало некоторую нервозность.

— А ещё?

— Музей освоения космоса расой сайари, — предложила она. — Популярен среди приезжих. Там собрана история от первых запусков спутников до современных кораблей на солнечных парусах.

Я остановился.

— Музей? Прямо как на Земле?

— Только этот чуть больше, — сказала Аэлла с тенью улыбки. — И с более длинной историей.

Я пожал плечами. Звучало безопасно. После Совета и щупалец слово «музей» звучало как музыка.

— Ладно, веди, — сказал я.

Голограмма кивнула и двинулась вперёд. Я пошёл следом, стараясь не отставать от своей электронной тени. Прохожие расступались, а кто-то, напротив, бросал на меня любопытные взгляды. Видимо, в этом городе даже обычная прогулка не бывает по-настоящему обычной.

Музей оказался не зданием, а целым кварталом. Несколько башен, соединённых переходами, площадки под открытым небом, купола с прозрачными сводами, сквозь которые виднелось небо Кайрэна. Отсюда доносился звон шагов и приглушённый гул голосов, словно весь квартал жил своей отдельной жизнью. Я вошёл внутрь одной из галерей — и будто шагнул в историю, только не свою.

Первым делом меня встретил зал, где в прозрачных капсулах парили древние аппараты. Спутники, похожие на металлические шары с антеннами, выглядели почти игрушечными. Маленькие капсулы с крохотными кабинами — такие, что я бы не поместился даже с согнутыми коленями. Всё это напоминало земные экспонаты, но отличалось деталями: антенны заканчивались странными лепестками, панели были сделаны из материалов, которых я не знал.

Я остановился, глядя на один из аппаратов. На табличке значилось: «Первый искусственный спутник, запущенный сайари». Удивительно — совсем как у нас, только здесь это произошло в другой истории, где на орбите висели не «Спутники-1», а какие-то… «Сураки-0». Так перевел инопланетную надпись мой модифицированный глаз, правда, что такое «Сураки», не объяснил.

Зал сменялся другим. Здесь парили модели кораблей — от простых капсул с химическими двигателями до огромных конструкций с сияющими парусами, натянутыми, как крылья бабочек. Над ними висела надпись: «Солнечные паруса — начало эпохи межзвёздных перелётов».

Я задрал голову. В сияющих парусах отражался свет проекторов, и они казались живыми, будто колыхались от невидимого ветра. Секунду я даже представил, как стою у такого паруса, и меня несёт сквозь звёзды потоками солнечного света.

— Впечатляет, правда?

Голос прозвучал сбоку. Я обернулся.

Передо мной стояла девушка. Чуть выше меня ростом, стройная, с мягкими чертами лица. Волосы — золотисто-медовые, завязанные в свободный узел, из которого выбивались пряди. Глаза — зелёные, тёплые, но с хитрецой. Даже с чертовщинкой, мелькнуло у меня в голове — это определение я тотчас отогнал. Одетая она была в светлый костюм, украшенный тонкими узорами, которые будто светились при каждом движении.

— Каждый раз думаю, что уже привыкла, — сказала она, улыбаясь, — но всё равно… дух захватывает.

— Да уж, — сказал я. — У нас на Земле в музее тоже есть спутники и ракеты. Но их, скажем так, меньше. И уж точно без солнечных парусов.

Она приподняла бровь.

— Земле?

Я осёкся, понимая, что сказал слишком прямо.

— Ну… да. Я оттуда.

Несколько секунд она смотрела на меня, и выражение лица изменилось. Сначала — лёгкое недоумение. Потом — удивление. И наконец — восторг.

— Ты с Земли?! Настоящий землянин?

Голос её зазвенел так, что несколько посетителей обернулись. Она схватила меня за руку и почти прижала к себе, словно боялась, что я исчезну.

— Это же невероятно! Ты же знаешь, что Земля — прародина? Что там зародилась Империя гипербореев?

Я сглотнул.

— Ну, у нас это больше мифология. Гиперборея, Атлантида… знаешь, сказки про древние цивилизации.

— Сказки? — Она рассмеялась. — Это история! После того как гипербореи ушли неведомо куда, их колонии выжили, а центральные миры пришли в упадок. Земля была самой изолированной — и всё же сохранила память, хоть и в виде легенд. Странно, что тебе никто еще не рассказал. Ну пойдем, я все покажу!

И показала. Марис (так она представилась) оказалась неплохим экскурсоводом, ведь говорила она легко, живо, с азартом человека, который действительно любит то, о чём рассказывает. Каждая витрина, каждый экспонат будто оживали под её голос — даже сухие таблички вдруг превращались в истории о дерзких пилотах, первых колониях и безумцах, рискнувших шагнуть в червоточины, когда никто не знал, вернутся ли они обратно.

Мы остановились у огромной карты. Перед нами раскинулась сеть колонизированных миров: сотни тысяч точек, соединённых линиями.

У меня перехватило дыхание. Зал вдруг показался тесным, хотя он был размером с футбольное поле.

— Не может быть… — выдохнул я.

— Может, — тихо сказала Марис. Её глаза светились, отражая сияние карты. — И это лишь малая часть галактики. А Империя гипербореев простиралась ещё дальше.

Я смотрел на карту и понимал: все мои представления о масштабе рушатся. Огромность Земли теперь казалась смешной, прямо-таки ничтожной. Я чувствовал себя как капля в океане, песчинка в пустыне.

А рядом стояла девушка, которая смотрела на меня так, словно я был центром этого океана. И это было, пожалуй, даже необычнее, чем сама карта.

— Ты действительно с Земли… — Марис всё ещё держала меня за руку, будто проверяя, не исчезну ли я. Её пальцы были тёплыми, мягкими, и в них не было цепкости — скорее, осторожность, как у человека, нашедшего редкий экспонат и боящегося испортить. В ладони чувствовалась едва уловимая дрожь, от которой у меня внутри тоже что-то дрогнуло. — Это как встретить легенду.

— Ну, легенда у нас скорее в другом амплуа. Там меня знали как «того парня, который два раза подряд завалил математику», — буркнул я. Я попытался улыбнуться, словно отшутиться, но голос выдавал волнение: горло пересохло, как после бега. Отчего бы это?

Она рассмеялась. Смех у неё был лёгкий, звонкий, как колокольчики на ветру. Звук отразился от стеклянных панелей, от тонких металлических стоек экспонатов и вернулся ко мне, уже тише, словно кто-то повторил её радость шёпотом.

— Ты даже не представляешь, какое это открытие, — сказала она, чуть склонив голову набок. В зелёных глазах вспыхнули светлые искорки, и я поймал своё отражение в них — растерянное, смешное. — Для нас Земля — нечто вроде святого места. Никто туда не летает из уважения к цивилизации потомков. Мы ждем, когда вы, земляне, всему научитесь сами, и считается, что это еще нескоро. Но вдруг… появляешься ты.

Мы пошли дальше по залу. Я пытался отвести взгляд от её глаз, но это удавалось с трудом. Их цвет был тёплым, неглубоким на первый взгляд, но стоило присмотреться — и в зелени проступали тонкие золотистые полоски. Слишком уж ярко в них светился интерес, слишком явно она ловила каждое моё слово.

— А почему гипербореи ушли? — спросил я. Вопрос сорвался как-то сам собой. Запах в зале сменился: от металла и пыли перешёл к чему-то сладковатому, как будто рядом распылили ароматический туман.

Марис на секунду нахмурилась. Её брови почти сошлись, а на щеке легла тонкая тень — свет в галерее менялся, подстраиваясь под потоки людей.

— Никто не знает. Одни думают, что они улетели за пределы галактики. Другие — что создали для себя новый мир за пределами пространства, в глубинах червоточин. Есть и те, кто уверен: гипербореи просто исчезли. Сгорели от собственного величия.

Я слушал её и думал: сгореть от величия — это прямо круто! Звучит как диагноз для отличников. Внутри отозвалось кривой усмешкой: отличник из меня был так себе, а вот на «сгореть» совсем не хотелось подписываться. Где-то на периферии зрения мерцали подписи к экспонатам, строки бегущего текста, и казалось, будто слова сами складываются в предупреждение.

— Но если они ушли, — продолжил я, — почему их потомки остались?

Марис повела рукой. Мы остановились возле экспоната: высокая статуя из серого камня, изображавшая гиперборея. Выглядел он вполне как человек, только огромный, ростом метров пять, и я подозревал, что это отнюдь не из-за масштаба. Лицо у него было странным — черты расплывались, словно автор скульптуры не до конца понимал, как именно они выглядели. Камень отдавал холодом, и от него пахло влажной пылью, как в старых музейных залах на Земле.

— Они оставили колонии, — сказала она. — Некоторые ветви выжили, развились, создали свои цивилизации. Часть вошла в Конкорд. Другая — примкнула к Осколкам. Но все они так или иначе несут в себе частицу гиперборейского наследия.

Я коснулся холодного камня. Он показался шероховатым, будто поверхность не хотела, чтобы её трогали. Под пальцами прошуршали крошечные кристаллики пыли, и это шуршание почему-то напомнило снег под сапогами — дом, вечер, остановку автобуса у техникума.

— А Земля?

Марис улыбнулась. Её улыбка была не «экскурсоводской», не натянутой, а настоящей, как у человека, который радуется сам и хочет заразить этой радостью другого.

— Земля осталась одна. Изолированная, забытая. Там память о гипербореях сохранилась только в легендах и мифах. И вдруг именно оттуда появляется человек, который открывает новую червоточину. Ты понимаешь, что это значит? — повторила она.

— Что я влип по-крупному? — предположил я. Ответ получился тише, чем я рассчитывал. Внутри странно кольнуло при слове «влип»: браслет на запястье будто охладел, напомнил о себе ледяной ниткой.

Она рассмеялась снова, но уже мягче. Смех стал ниже, теплее, будто она делилась чем-то личным, а не просто поддразнивала меня.

— Что ты — связующее звено. Мост между прошлым и будущим.

Я сглотнул. Ну да, мост. Только вот по мостам обычно ходят все кому не лень. А если на мосту пробка? А если по нему попытаются пройти те, с щупальцами? Мысли нырнули в темноту и тут же всплыли: не время.

Мы вышли в другой зал. Здесь вместо экспонатов были панорамы: голограммы планет, космических сражений, первых контактов с другими расами. Свет в них то сгущался, то расслаивался, и от этого по коже бежали мурашки, словно кто-то вёл по ней электрической вилкой. Люди и сайари стояли бок о бок с существами, чьи формы казались слишком причудливыми, чтобы существовать на самом деле. У одного виднелись медленно раскрывающиеся лепестки вместо рта, у другого — струящиеся «плавники» вместо рук.

Марис шагнула ближе ко мне. Её плечо едва-едва коснулось моего, и это лёгкое касание почему-то вспыхнуло внутри ярче любой голограммы.

— Ты даже не представляешь, какое это чудо — встретить такого, как ты.

Она смотрела прямо в глаза. Секунду я подумал, что она сейчас опять скажет что-то про «легенду» или «судьбу». Но вместо этого она тихо добавила:

— Илья… мне кажется, мы встретились неспроста.

Я открыл рот, но слова застряли. Вот так просто? Встретились в музее, поговорили про гипербореев — и сразу?.. Сердце зачем-то перескочило на другой ритм; мира вокруг стало больше — в звуках, запахах, цветах. Где-то сбоку шелестели шаги, далеко сверху гудели проекторы, и на языке вдруг появилась сладость — как от карамели, хотя я ничего сладкого не ел.

Она, не дожидаясь ответа, наклонилась и поцеловала меня.

Поцелуй был тёплым, мягким, но в то же время уверенным. Сначала я ощутил только тепло её губ — чуть солёных, с тонким ароматом пряной травы; потом добавилось её дыхание — ровное, горячее, и у меня внутри всё опрокинулось, как в тот момент, когда корабль ныряет в червоточину. Я замер на секунду, потом ответил.

Сердце билось так, будто пыталось пробить грудную клетку и выбежать вон. В висках стучало, кровь шла быстрее, щёки горели. Шум музея отступил куда-то за стекло, а мы оказались под куполом, где кроме нас двоих не было никого.

Руки сами собой обняли её за талию. Я почувствовал, как под тонкой тканью одежды двигаются мышцы — упругие, живые; как она стала ближе, и между нами исчезло то самое «музейное расстояние». Мы отстранились, только чтобы вдохнуть, и снова потянулись друг к другу. На секунду я ощутил её улыбку прямо на своих губах — и это оказалось опаснее любых щупалец.

Я понимал, что ещё миг — и всё зайдёт куда дальше. Воздух вокруг казался гуще, чем должен быть; пальцы чуть дрожали; браслет на запястье молчал, будто не желая вмешиваться. В голове оставалось два ясных звука: её дыхание и моё имя, произнесённое ею только что — коротко, уверенно, как пароль.

Мир сузился до её губ, до её дыхания, до её взгляда в упор. Всё остальное — музей, люди вокруг, даже карта галактики с сотнями тысяч звёзд — расплылось, превратилось в фон, лишённый значения.

Марис снова поцеловала меня, на этот раз жаднее, и её руки легли на мои плечи. Я чувствовал её тепло сквозь ткань, чувствовал, как она сама слегка дрожит, будто слишком долго сдерживала порыв. Сердце колотилось, и я поймал себя на том, что уже не думаю ни о гипербореях, ни о Совете, ни о Конкорде. Мне было наплевать на всё, кроме этого мгновения.

— Илья… — прошептала она, когда мы отстранились, и её голос дрогнул. — Останься со мной. В каком-нибудь тихом месте… а?

Слова повисли в воздухе, как петля, мягкая, но крепкая. Я уже открыл рот, чтобы ответить «с удовольствием», когда браслет на руке вдруг ожил.

Я вздрогнул, словно меня ударило током.

— Ну где тебя носит? — раздался знакомый голос. — Я заждалась.

Голос Вейры.

Секунду я не мог понять, что происходит. Звук её слов наложился на тёплое дыхание Марис, и от этого голова закружилась ещё сильнее. Я отдёрнул руку, машинально глядя на браслет, словно тот мог объяснить, что за чёрт.

Марис отстранилась. В её глазах блеснула тень — ревнивая, колкая.

— Кто это?

— Э-э… коллега, — ляпнул я, понимая, насколько жалко это прозвучало.

Она прищурилась. В зелени её глаз мелькнула сталь.

— Коллега, значит.

В этот момент браслет повторил вызов. Голос Вейры прозвучал снова, на этот раз суше, без тени мягкости:

— Илья. Штаб логистов ждать не будет. Немедленно возвращайся.

Марис сжала губы, и я почувствовал, как её пальцы соскользнули с моего плеча.

— Кажется, у тебя дела, — сказала она тихо, но в её голосе не было ни тепла, ни колокольчиков.

— Марис… — я попытался улыбнуться, хотя понимал, что это глупо. — Прости. Труба зовёт.

— Конечно, — сказала она, но улыбка, которой она ответила, была из тех, что режут холоднее ножа.

— Я тебя найду потом, — пробормотал я, пятясь. — Обязательно!

Потом я обернулся и поспешил к выходу из зала. Сердце всё ещё колотилось, но теперь уже от смятения. Каждый шаг отзывался в груди странной смесью облегчения и досады.

Ну и что это было? — спросил я себя. — Приключение или глупость?

Ответа был очевиден: и то, и другое. Правда, какая-то глупость испортила все приключение.

Только одно я понял точно: этот город полон соблазнов, и каждый из них может обернуться для меня куда большей проблемой, чем очередная червоточина.

Глава 11

К Вейре я шёл с тяжёлым сердцем. После Марис в груди всё ещё жгло — не чувство вины даже, а странная смесь неловкости и опасного желания, которое не отпускало. Оно жило где-то в солнечном сплетении и напоминало о себе с каждым шагом. «Лучше бы жгло в другом месте,» — посещала меня назойливая мысль, но я ее выгонял подальше. Как и все прочие, ведь времени копаться не было: Вейра ждала, и её терпение наверняка имело предел.

«Штаб логистов», куда мне предстояло явиться, находился в здании, которое сразу выделялось среди кайрэнских башен. Там, где другие сияли перламутром, бросались ввысь ажурными шпилями и играли цветами, это здание стояло угрюмым прямоугольником. Никаких переливов, никаких арок, ни намёка на художественный замысел. Просто серый металл и стекло, гладкие линии, строгие углы. И только эмблема на фасаде — три пересекающихся круга, между которыми тянулись линии, напоминающие сеть дорог, — намекала, что внутри скрывается что-то большее, чем скучная бухгалтерия.

Я вошёл внутрь. Там царила та же сдержанность: белые панели, ровный свет, отражающийся от пола так, что всё вокруг казалось стерильным. Звуки шагов отдавались сухим эхом, и даже тихие голоса сотрудников гасли в этом пространстве, словно стены умели «глотать» шум. Никаких украшений, ни одной случайной детали. Всё было настолько практичным, что сразу становилось ясно: это место создано не для показухи, а для работы.

Вейра ждала в коридоре. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с тем выражением, от которого внутри сжимается желудок. Что-то между «рада, что жив» и «если ещё раз так исчезнешь — сама убью».

— Опоздал, — сказала она. Голос её был сухим, но в нём таилась тихая дрожь — не злость, а скорее усталое облегчение.

— Прости, — ответил я. — Засмотрелся на экспонаты.

Бровь Вейры дёрнулась. Если бы взгляд мог убивать, я уже валялся бы на полу с дыркой в лбу.

— Экспонаты могут подождать. А наше дело — нет.

Мы пошли по коридору. Светильники в потолке загорались чуть раньше, чем мы подходили, и гасли позади нас. Казалось, будто коридор сам ведёт нас вперёд, и у меня возникло ощущение, что я иду не вглубь здания, а внутрь какого-то живого организма.

— И что это вообще за место? — спросил я, стараясь отвлечься от её тона и оттого, что она шла слишком быстро, а я едва поспевал.

— Служба межзвёздной логистики и безопасности узлов, — сказала Вейра. — Здесь координируют транспорт через сеть узлов, фиксируют новые порталы и решают, куда можно лететь, а куда — нельзя.

— Я думал, весь сыр-бор из-за того, что все тут хотят лететь куда угодно, — заметил я.

— Хотят, но не всегда могут, — отозвалась Вейра. — За этим ты и здесь. Если Конкорд — это организм, то узлы — его вены. А эта служба — сердце.

Она толкнула дверь, и мы вошли в большой зал. Там стояло десятка два терминалов, вокруг которых сновали представители разных рас. Всё выглядело так, будто я угодил в диспетчерский центр будущего: экраны вспыхивали, линии на них соединялись и расходились, голоса сливались в один ровный гул.

Некоторые сотрудники были людьми — в униформах с эмблемой трёх кругов. Рядом я заметил колобков, а в дальнем углу возвышался сайари, высокий и стройный, с плавными, почти танцевальными движениями — даже работа за терминалом у них выглядела изящно.

— Знакомься, — сказала Вейра и повела меня к двум фигурам.

Первой оказалась женщина — человек, но с необычными чертами. Кожа у неё была чуть темнее, чем у большинства местных, темные волосы собраны в десятки тонких косичек, на концах которых поблёскивали металлические кольца. Глаза светились золотистым отблеском — то ли линзы, то ли врождённая особенность. Она протянула мне руку.

— Сирина, — представилась она. — Навигатор.

Её рукопожатие оказалось крепким и сухим. Я ощутил, что это не та рука, которой гладят детей или шьют платье. Это рука человека, привыкшего часами держать штурвал или касаться клавиш управления, пока корабль несётся сквозь пустоту. Правда, что-то мне подсказывало, что у здешних кораблей уже нет ни штурвалов, ни тем более клавиш.

Второй был существом совсем иного рода. Ростом он доходил мне до плеча, но с его четырьмя руками и широкой грудью казался массивным. Кожа переливалась серо-синим оттенком, гладкая, словно отполированная водой. Лицо выглядело простым, почти плоским, но идеально круглые глаза смотрели внимательно и цепко.

— Зур, — сказал он глухо, но чётко. Голос был низким и будто даже вибрировал. — Технический специалист.

Я кивнул, а он слегка шевельнул всеми четырьмя руками сразу — жест, похожий одновременно и на приветствие, и на демонстрацию того, что у него их действительно в два раза больше, чем у меня.

— Они будут с нами, — пояснила Вейра. — Привыкай: теперь у тебя есть команда.

Слово «команда» прозвучало одновременно вдохновляюще и страшновато. Никогда у меня не было команды, разве что в старой доброй «Доте» (да и там обычно рачье сплошное). А теперь — во, и навигатор тебе, и техник с четырьмя руками, и Вейра, которая… интересно, а кто она по профессии? Специалист по близким контактам с дикарями? Ну, если так, свою работу она выполняла отменно, как минимум в начале.

Я огляделся. Зал кипел работой. На стенах горели голограммы — карты узлов, вспыхивающих точками, соединённых тонкими линиями. Картина выглядела как живой организм, вены которого мерцали от каждой пролетевшей искры. Каждый миг открывался новый мир, и всё это было лишь малой частью огромной сети.

Вейра смотрела на всё это спокойно, будто на привычный порядок вещей. Для неё это была рутина. Для меня же — непостижимая магия. Я чувствовал себя школьником, которого завели в центр управления полётами и сказали: «Ну что, запускай ракету».

Мы остановились у центрального стола, над которым висела голографическая карта, пульсирующая огнями. Каждая точка — мир, связанный с сетью узлов. Картина выглядела как ночное небо, но куда более живое: точки то разгорались, то тускнели, соединяясь нитями, словно дыхание самой галактики.

— Поэтому для тебя приготовили подарок, — добавила она.

— Надеюсь, это не ещё одна инопланетная татуировка, — буркнул я, вспоминая фиолетовые узоры на своей коже, которые всё ещё поблёскивали под одеждой, как ночные светлячки.

— Нет. Тебе предоставлено право выбора. Следующий узел мы откроем там, куда укажешь ты.

Я моргнул. Несколько раз.

— Серьёзно? — переспросил я. — И никаких скучных межпланетных комиссий?

— Обычно так и делается, — подтвердила Вейра без тени иронии. — Только без особых проволочек. Но твоя роль особая. Возможно, твой выбор между узлами будет иметь значение.

Особая роль, выбор со значением… Ужас как пафосно. Я почувствовал себя школьником, которого внезапно назначили президентом страны.

На голограмме три точки вспыхнули ярче остальных. Они вырвались из общей массы, и к ним потянулись линии, словно приглашая приблизиться. Даже воздух в зале будто дрогнул — я ощутил лёгкое давление в висках, словно сами узлы ждали моего решения. «Нервишки,» — подумалось мне. Интересно, чего это они — вроде бы уже не такое пережили.

— Вот три приоритетных направления, — сказала Вейра. — Мы подготовили краткое описание.

Рядом с первой точкой появилась проекция планеты: охряная поверхность, усеянная следами пересохших рек. Каменные гряды тянулись, как рёбра гиганта, песчаные вихри кружили в атмосфере.

— Аридос, — произнесла Вейра. — Пустынный мир с руинами. Подземные резервуары воды всё ещё действуют. Опасность — климат и местные хищники.

Я представил себя, бегущим по пескам в сорокоградусную жару, и сразу захотел пить. Вспомнилось, как в детстве на даче в июле мы бежали с пацанами за мороженым, и уже на полпути я чувствовал, как обувь плавится на асфальте. А тут даже асфальта нет.

Рядом вспыхнула вторая точка. Из тьмы возникла сфера, покрытая мерцающей синевой. Ни единого кусочка суши — только океан. Волны сверкали так реалистично, что я почти услышал их шум и почувствовал запах соли.

— Меридия, — сказала Вейра. — Океаническая планета. Здесь живут разумные существа, но контакт с ними ещё не налажен.

Я почувствовал, как внутри разлилось тепло. После пустыни картина океана выглядела как курортная реклама. Вода, свежесть, никаких барханов и песка в ботинках. Инопланетяне? Не впервой их видеть, да и вообще — не съедят же они меня!

Наконец вспыхнула третья точка. В воздухе проступили джунгли, густые, тёмные, с яркими пятнами цветов. Листья были размером с автобус, а стебли извивались, словно живые.

— Ксарис. Мир джунглей, богатый ресурсами. Но флора и фауна там ядовиты. Любая экспедиция должна идти с защитой.

Я присвистнул.

— Значит, убийственная жара, убийственные растения или уютное море. Что же выбрать?

Сирина, до этого молчавшая, усмехнулась, не отрывая взгляда от голограммы. Её глаза с золотистым отливом блеснули, словно она заранее знала ответ. Даже Зур шевельнул сразу всеми четырьмя руками — то ли одобрительно, то ли скептически, но жест выглядел почти как аплодисменты.

Я ткнул пальцем в синюю сферу.

— Сложно, но пусть будет Меридия.

Вейра кивнула, будто и ожидала такого решения. В глазах ее мелькнул ироничный огонек.

— Быстро ты определился. Что ж, решено. Готовимся к отлету.

«Ну хоть раз выбор оказался простым,» — подумал я. Хотя внутри уже зародилось ощущение, что на этой «безопасной» Меридии меня ждёт не лежак под пальмой, а что-то куда менее приятное.

После моего выбора в зале стало заметно оживлённее. Голограммы мигнули, вокруг точки Меридии протянулись новые линии, а несколько операторов сразу начали вводить команды. Казалось, сама сеть отреагировала на решение, будто океанический мир уже знал: скоро к нему заглянут гости.

— Нам выделили корабль, — сказала Вейра. — «Стремительный Рассвет». Не самый большой, но быстрый и надёжный.

— Название звучит обнадёживающе, — пробормотал я.

— Это исследовательский корабль, — продолжала она, не обратив внимания на мой комментарий. — Но вооружение у него приличное, на случай непредвиденных ситуаций.

— Тут еще не научились предвидеть непредвиденные ситуации? — поинтересовался я.

— Если ты про то, что они обязательно возникнут, — сказала Сирина, — то чертовски прав. На другое можешь и не надеяться.

Мы двинулись в сторону выхода из зала. За нами пошли Сирина и Зур. Навигатор шла легко, почти скользя по полу, словно её ноги не касались поверхности. Зур же двигался тяжелее, но при этом удивительно слаженно: четыре руки, видимо, помогали держать баланс, и казалось, что он идёт сразу в несколько направлений, выбирая лучший.

Я вдруг поймал себя на том, что действительно смотрю на них как на часть команды. Странная мысль — ещё недавно у меня «командой» была максимум группа, с которой мы косили пары. А теперь — навигатор, четырёхрукий техник, инопланетянка с боевыми татуировками… ну и в довершение — я.

Корабль «Стремительный Рассвет» стоял в центре ангара, и зрелище это заставило меня на секунду замереть. Гладкий корпус вытянутой формы, плавные линии, словно он был выточен из единого куска металла. На боках мерцали символы Конкорда, переливаясь всеми оттенками голубого.

— Красавец, — выдохнул я.

— И быстрый, — добавила Сирина. — С ним можно пройти половину галактики, даже не заметив.

— Если его не разнесут по пути, — хмыкнул Зур. — Я бы предпочел аппарат покрепче на случай встречи с Осколками.

Вейра обернулась к нам.

— Ладно, меньше разговоров. Загружаемся.

Мы поднялись по трапу. Внутри корабль выглядел не менее впечатляюще: панели управления сияли мягким светом, коридоры были чистыми, без единой лишней детали. Всё дышало продуманностью, и я почувствовал, как внутри снова заворочалось волнение.

Мы прошли к мостику, где кресла располагались полукругом, а перед ними раскинулась огромная сферическая панель-иллюминатор, через которую должен был открываться вид на весь космос. Сейчас, правда, там виднелась только медленно открывающаяся дверь ангара и — за ней — спускающиеся на город сумерки.

— Вот твоё место, — сказала Вейра и указала на одно из кресел.

Я сел. Кресло подстроилось под меня, и я почувствовал, как оно мягко обняло тело, поддерживая спину и ноги. Удобно. Даже слишком удобно. Сразу стало ясно: такие кресла делают не для того, чтобы в них дремать, а чтобы в них держаться, когда всё вокруг начнёт трясти.

Зур уселся у панели управления системами — четыре руки мелькали по клавишам так быстро, что я перестал успевать следить. Сирина заняла место у навигационного пульта, и её золотистые глаза будто слились с картой маршрутов.

— Всё готово, — сказала она спокойно.

— Тогда двигаемся, — кивнула Вейра.

Корабль ожил. Сначала тихо загудели двигатели, затем лёгкая вибрация прошла по полу, будто судно глубоко вдохнуло. «Стремительный Рассвет» отцепился от пола мягко, как лодка — от причала, и выпорхнул наружу. На мостике стало чуть темнее; только приборы мерцали, как ночные насекомые.

— Курс заложен, — сообщила Сирина. Голос спокойный, ровный, как линия на графике. — Выход к воротам через четыре минуты.

Я кивнул, хотя это «четыре минуты» предназначалось вовсе не мне. Далеко вверху чёрная пустота сворачивалась в едва заметный сияющий эллипс, который уже едва заметно рябил сквозь атмосферу. Червоточина — видимо, воротами ее называют для краткости.

Кстати.

— Вейра, — подал я голос, — так это что выходит… возле Земли тоже есть червоточина?

Она не сразу ответила. Смотрела туда же, куда и я, — в пустоту, где «ничего» вот-вот собиралось стать «чем-то».

— Есть, — сказала наконец. — Но увидеть её сложно.

— В смысле? Она же… — Я мотнул головой в сторону сверкающего кольца. — Огромная и сияет.

— Сияют только активные, — пояснила Вейра. — Когда ворота спят, они — ничто. Провал в пространстве без цвета и формы.

— Черная кошка в темной комнате, — сообразил я.

— Причем та, которой нет, как в древнем изречении, — уточнила она. — А ещё гипербореи хорошо прятали своё. Неактивные червоточины маскируются искажением гравитационного поля — от этого даже радиосигналы отклоняются. Если не знаешь, где искать и каких ждать показателей от приборов — ничего не найдешь.

— Но мы… — Я прикусил губу. — Мы что-то таки видим?

— Иногда, — кивнула она. — Но очень слабо. Потому что ваш выход задвинут далеко. Почти в облако Оорта.

Я присвистнул. Холодная окраина системы, где кометы роятся, как пчёлы в дупле, отстояла от Земли так далеко, что на карту в масштабе 1:1 она бы в жизни не влезла.

— То есть когда вы открываете «дверь» там, наши астрономы ловят что-то… на краю?

— На краю, — повторила Вейра. — Пульс, дрожь, странные смещения. Но все это мелко и можно списать на калибровку, на помехи, на природные явления. Что недалеко от истины. Червоточина — больше элемент рельефа галактики, чем устройство.

Я усмехнулся, хотя внутри было не до смеха. Списали на помехи. Сколько же раз мы проворонили знание о том, что рядом с домом — вход в чужие миры?

— Тогда ещё вопрос, — сказал я, чувствуя, как голос становится суше. — Часто ли… вы вообще бываете у нас?

— Только по особым случаям, — коротко ответила Вейра.

— Это каким, например?

— Особым, — повторила она. И всё. Поставила точку так, что даже Зур перестал щёлкать панелями на полсекунды.

Я посмотрел в иллюминатор. Рябь стала плотнее, темнее, словно поверхность воды, на которую лёг ветер. Сердце стукнуло о грудь, браслет ткнул в кожу холодной иглой. По особым случаям… Значит, я — случай? Особый? Почему? Из-за Земли? Мысли забегали, как мыши в кладовке.

— Хватит, — тихо сказала Сирина, но не мне — кораблю. Пальцы легли на дугу пульта, золотистые глаза чуть расширились. — Выравниваем курс.

— Поля стабильны, — отозвался Зур. Его четыре руки работали, как ансамбль, правда, что именно они там корректировали — я мог только гадать.

— Две минуты до прыжка, — сказала Сирина.

Я откинулся, ладонь сама легла на подлокотник. Кожа кресла была прохладной, и это почему-то помогло. Дышать стало легче. В голове — тише, но не так чтобы очень. Активные — сияют, спящие — ничто Маскировка — гравитационные волны. Особые случаи…

— И всё-таки, — выдавил я, — почему «особые»? Что должно случиться, чтобы вы… пришли?

— Разные вещи, — сказала Вейра. Не отводя глаз от окна. — Потенциальные катастрофы. Потерянные люди. Неправильные открытия.

Последние два слова холодком пролезли под рёбра. «Неправильные открытия» — будто диагноз. Я открыл рот, чтобы спросить ещё, но «Стремительный Рассвет» глухо вздохнул, и рябь впереди вспыхнула.

Сразу — белым. Потом — синим. Потом — тем же зелёным, каким меня не так давно вытянуло с зимней улицы. Свет не бил, а проникал внутрь, как холодная вода, когда прыгаешь в озеро в июне: шок, покалывание кожи, сладковатый привкус металла на языке. Звук превратился в гул — низкий, катящийся, и в этом гуле мне послышалось знакомое: бр-р-р-ряу-у-у… Давно не слышались, ребята.

— Начинаем вход, — сказала Сирина, и её голос вдруг стал чуть хриплым. — Держимся.

Корабль мягко клюнул носом. Пол ушёл из-под ступней, хотя я сидел пристёгнутый. Пространство растянулось — на долю секунды я почувствовал, как ладони становятся длиннее, как позвоночник тянет вверх, как сердце делает два удара одновременно. Потом нас «собрало», сжало, и на долю мгновения стало так тихо, что я почти услышал, как в голове перекатываются шарики и ролики.

— Вектор стабилен, — отрапортовал Зур. — Гребень чистый. Коридор открыт.

Впереди раскрылся тоннель — не труба и не дорога; скорее, последовательность колец, каждое с узором, как на ободе древней монеты. Они шли в бесконечность, и где-то там, за сотым, за тысячным, нас ждала синяя точка Меридии.

— Поехали, — коротко бросила Вейра.

И «Стремительный Рассвет» устремился к далекому инопланетному рассвету.

Глава 12

Когда «Стремительный рассвет» вышел из червоточины, пространство словно вздрогнуло. Секунду всё вокруг колебалось — как будто сама ткань пространства-времени пыталась вспомнить, в каком состоянии ей полагалось быть, — а потом стабилизировалось. Перед нами раскинулась система с единственным солнцем, ленивым и старым, словно оно уже собиралось уйти на пенсию. Пять планет, одна — газовый гигант, остальные — каменные шары без намёка на жизнь. Кроме одной.

Она сияла глубоким лазурным светом, и даже через обзорное стекло я почувствовал, как в груди сжалось — будто что-то первобытное во мне узнало в этом цвете дом.

— Меридия, — сказала Вейра, не отрывая взгляда. — Корабль уже поймал сигнал.

— Какой сигнал? — спросил я, чувствуя, как привычное любопытство пересиливает остатки сна.

— Артефакт, — ответила она. — Или то, что от него осталось.

— То есть… мы летим искать штуковину, о которой ничего не знаем?

— Добро пожаловать в межзвездные логисты, — Вейра криво усмехнулась. — Иногда это вся информация, которая у нас есть.

Она что-то коснулась на панели, и передо мной на голограмме развернулся огромный сферический снимок планеты. Поверхность — сплошь океан. Пара тусклых континентальных пятен на полюсах, но и те больше походили на ледяные пустыни.

— И где искать? — спросил я, глядя на безбрежное синее.

— Мы идём по волновому отклику, — сказала она. — Сигнал повторяется каждые восемь часов, как дыхание. Откуда-то из глубины.

— Из глубины чего?

— Из глубины Меридии, Илья. Там, где никто не был.

Когда «Рассвет» вошёл в атмосферу, мир вокруг вспыхнул мягким золотом. Воздух был плотным, густым — чувствовалось даже сквозь корпус, будто мы прорезали небо из жидкого стекла. Гравитация планеты тянула нас мягко, но настойчиво; судно слегка покачнулось, и я машинально схватился за поручень.

Снаружи в стекле метались блики, превращаясь в цепочки молний. За иллюминатором клубились облака — густые, вязкие, окрашенные в оттенки меди и фиолета. Потом, сквозь их рваные просветы, я увидел то, ради чего стоило терпеть всю эту тряску.

Мы зависли над гладкой поверхностью океана, и она, казалось, занимала всё, что можно было охватить взглядом. Ни клочка суши, ни горы, ни даже крошечного островка — только безбрежная синяя равнина, сверкающая бликами солнца. Волны лениво перекатывались, отражая свет, и мне вдруг вспомнились летние каникулы в детстве: я стоял по колено в речке под названием Верхняя Растопырка (или как-то так; в те края мы с родней только один раз выбирались), вглядывался в тёмную воду и пытался представить, есть ли там, на самом дне, рыба. Понятно же, что ее не встретишь, пока будешь плавать — рыба быстрее и умнее, когда речь идет о встречах с незнакомцами. Здесь же дно казалось бесконечно далёким — так же, как небо над головой.

— Глубина здесь более ста километров, — сказала Вейра. — Придётся садиться прямо на воду.

Корабль мягко снизился, как птица, что знает своё гнездо. Последний толчок — и корпус коснулся поверхности. Раздался глухой всплеск, за ним шелест — и всё стихло.

«Стремительный Рассвет» покачивался на волнах, и в рубке слышалось спокойное, но ощутимое поскрипывание корпуса, как будто мы находились на борту не сверхтехнологичного звездолета, а древней каравеллы.

— Слушайте внимательно, — сказала Вейра.

Она стояла у шлюза, застёгивая на себе облегающий костюм цвета мокрого камня. Материя плотно облегала её фигуру, и в полумраке подсвечивалась тонкими фиолетовыми линиями. Они пульсировали в такт её дыханию и перекликались с узорами на её коже, которые я уже видел раньше. Выглядело так, будто сам океан решил нанести на неё метку.

— Местные жители разумны, — продолжила она. Голос её был строгим, как всегда в такие моменты, но внутри у меня всё равно дрогнуло: именно сейчас она выглядела не только как командир, но и как человек, которому есть что терять. — Но контакта с ними у Конкорда пока не было.

— Официально? — уточнил Зур.

— Вообще. — Она посмотрела на каждого из нас — на меня, на Сирину, на Зура. В её взгляде не было угрозы, только твёрдость, но мне всё равно стало не по себе. — Наша задача — держаться от них как можно дальше. Понятно?

— То есть «смотри, но не трогай», — уточнил я, не удержавшись. — Как в музее, только под водой?

— Точно, — отрезала она. — И имей в виду: на дне океана лечить тебя будет некому.

Я поднял руки в примиряющем жесте, хотя руки дрожали чуть заметно.

— Ясен пень. С аборигенами не ручкаться.

Сирина молчала, но по тому, как она склонила голову и внимательно следила за словами Вейры, я понял: для неё это было не просто предупреждение, а инструкция, которую она собиралась выполнить буквально. В её глазах с золотистым отливом отражался свет приборов, и казалось, что она впитывает в себя каждую деталь. Зур щёлкнул всеми четырьмя пальцами сразу, что, насколько я уже привык понимать, означало согласие. При этом его грудь издавала низкое гудение, напоминающее урчание двигателя.

Мы перешли в шлюзовую камеру. Металл пола отозвался под ногами гулким звуком, словно предупреждал: «Дальше начнётся настоящее испытание». Когда люк за спиной захлопнулся, у меня внутри тоже будто что-то захлопнулось.

Внутри загудели насосы, воздух зашипел, и помещение постепенно наполнилось влажностью. Капли собирались на стенах и скатывались вниз, как пот на коже. Я втянул воздух — и почувствовал запах озона и соли, хотя ещё ни капли воды не коснулось нас.

— Если станет трудно, — добавила Вейра, проверяя свои приборы. В её голосе не было колебаний, но пальцы двигались быстрее, чем обычно. — Помните: адаптация ваших тел работает и здесь. Давление, дыхание, обмен веществ — всё подстроено.

— Погоди, то есть… не будет батискафов или хотя бы акваланга? — уточнил я.

— Нет, конечно, — ответила она мне, будто вопрос был совсем дурацкий. — Зачем, по-твоему, тебе усовершенствования?

— А если не сработает? — спросил я. Прозвучало серьёзнее, чем хотелось.

— Тогда ты узнаешь, сколько секунд человек может прожить без воздуха.

Я сглотнул. Хорошенькая шутка. Она ведь пошутила? Хотя… зная её, не факт.

Шлюз открылся, и в проёме засияла вода — плотная, тяжёлая, будто жидкое стекло, готовое пролиться на нас целым морем. Я почувствовал, как сердце пропустило удар. В голове мелькнуло: нырять в глубины океана без акваланга, особенно когда ты не бог весть какой пловец — это уже даже не глупо, это безрассудно. Но выбора не было.

— Вперёд, — сказала Вейра и шагнула первой.

Она ушла под воду без всплеска, как будто сама стала каплей, растворившейся в океане.

Следом за ней — Сирина. Её тонкие косички распались в воде и заколыхались, как водоросли. Она двигалась грациозно, будто всегда жила здесь.

Потом шагнул Зур. Его массивное тело вошло в воду тяжело, но жидкая гладь приняла его без сопротивления.

Я остался последним.

— Ну, Илюша, — пробормотал я себе, чувствуя, как внутри скручивается пружина страха. — Ты же всегда хотел на море. Вот, кушай, не обляпайся.

И шагнул.

Вода сомкнулась надо мной с мягким хлопком, и мир вокруг изменился. Холод коснулся кожи сразу, но не обжёг, а скорее приободрил, как крепкий душ после тяжёлого дня. Всё звуки тут же стали глухими, а тело будто потеряло вес. Я открыл глаза — и впервые увидел настоящий подводный мир Меридии.

Первое, что я понял под водой: я не захлебнулся. Это уже был маленький праздник. В лёгких не возникло привычного жжения, голова не закружилась, и даже паники не было. Наоборот — дыхание шло ровно, свободно, будто воздух тут ни при чём.

Я попробовал вдохнуть глубже и ощутил, как что-то в теле переключилось. Фиолетовые полосы на груди и по бокам засияли чуть ярче и словно открылись, пропуская сквозь себя холодную воду. Она вошла — и тут же ушла куда-то внутрь, оставив ощущение свежести и энергии. Я дышал океаном.

— Ух ты, — выдохнул я в воду, и голос превратился в пузырьки.

Было странно. Одновременно жутко и завораживающе. В голове мелькнула мысль: интересно, так ли себя чувствуют рыбы? У меня же, получается, тоже жабры — вот они! Я коснулся полос пальцами и почувствовал лёгкую пульсацию.

Вейра обернулась и посмотрела на меня через толщу воды. В её глазах мелькнула тень улыбки: мол, наконец-то дошло. Она что-то показала жестами — плавно, чётко, так, как делают дайверы: «Следуй за мной». Я кивнул и двинулся вперёд.

Плыть оказалось легче, чем я ожидал. Вода здесь, видимо, была какого-то другого состава и совсем не сопротивлялась, наоборот — будто подталкивала. Каждое движение рук и ног получалось сильнее и шире, чем на суше. Плоть подчинялась, и я понял: тело действительно стало другим. Оно знало, как плавать, и гораздо лучше, чем заседавший в черепушке мозг.

Мы прошли мимо кораллового рифа, и я, залюбовавшись чуть не потерял команду из виду. Перед глазами открылся целый подводный город: башни кораллов, похожие на готические шпили, огромные плоские цветы-анемоны, светящиеся внутренним светом, и стаи рыб, переливающихся, как куски разбитого стекла. Некоторые рыбины издавали тихий звон, когда проплывали мимо, и звук этот отдавался во мне, как будто в груди был натянутый колокол.

В нос ударил вкус соли — насыщенный, металлический, и я еще раз убедился, что вода здесь совсем не такая, как на Земле. Словно в ней растворено что-то ещё, невидимое, но сильное.

Я вытянул руку и дотронулся до одной из рыбешек, беззаботно проплывавших рядом. Та вспыхнула мягким светом и уплыла, оставив на пальцах лёгкое покалывание. Когда-то меня слегка шибанул током старый телевизор, когда я пытался починить антенну. Чувство было очень похоже — только без боли. Опомнившись, я ускорился, стараясь догнать свою команду.

Вейра плыла первой, изящно разрезая воду. Её движения были уверенными, словно она всю жизнь провела под водой. Сирина следовала за ней, оставляя за собой золотистые следы пузырьков. Зур же двигался тяжело, но быстро за счет силы конечностей. Четыре руки делали его похожим на подводного краба — устойчивого и неспешного.

Я держался рядом, пытаясь не отставать. В какой-то момент я попробовал ускориться еще — тело ответило с готовностью. Стоило только захотеть, и я буквально выстреливал вперёд, оставляя за собой шлейф пузырей. Вот дела, только и подумал я. Да я теперь заправский… русал. Интересно, может и они где-то обитают, если уж гипеборейцы когда-то существовали?

В груди стало странно тепло. Было в этом всём что-то пьянящее. Я — под водой, я — дышу, вижу, двигаюсь так, будто родился здесь. И всё это благодаря чёртовым фиолетовым полоскам, которые когда-то показались мне просто шрамами.

Я обернулся — за спиной тянулся риф, уходящий в темноту. Впереди же начиналась глубокая синяя бездна. Вейра жестом указала туда. И мы поплыли дальше, вглубь, туда, где уже не было света.

Темнота сгущалась, и чем глубже мы уходили, тем сильнее она давила. Вода будто становилась гуще, плотнее, и каждое движение требовало чуть больше усилия, чем на поверхности. Казалось, сам океан не хотел пускать нас дальше, подталкивал вверх, к солнцу и воздуху. Но мы шли вниз.

Сначала я держался бодро, глядя по сторонам на редкие проблески света: мимо проплывали стайки рыб, переливавшиеся, словно крошки разбитого стекла, и длинные тонкие существа, напоминавшие червей, светились мягким голубым светом, словно гирлянды, развешанные в темноте. Но постепенно они исчезли. Под ногами не было уже ничего — только вязкая синяя пелена, уходящая вниз, и в ней клубилась муть, тускло подсвеченная сиреневым.

Становилось жутковато.

Я невольно подумал: А если мы сейчас остановимся? Если просто зависнем в этой толще? Сколько времени понадобится, прежде чем тьма нас проглотит?

Зур шёл рядом. Его массивное тело двигалось уверенно, и каждое движение четырёх рук казалось рассчитанным и точным. Он выглядел в воде так, будто родился для неё, хотя в нём не было ни капли рыбьего. Сирина держалась ближе ко мне; её глаза отражали слабые огни глубины, и от этого она выглядела как существо из другой легенды. Вейра двигалась впереди — тонкая, быстрая, она напоминала стрелу, выпущенную в темноту. Её фиолетовые линии сияли ярче, чем обычно, как будто сама вода заставляла их светиться. Не сразу я сообразил: точно так же сильнее загорелись и мои полосы, но не по всему телу, а только на плечах и голове. И светят они куда-то вперед, как приборы ночного видения.

Я поймал себя на мысли, что так гораздо спокойнее. Пусть на расстоянии десяти метров я уже ничего и не вижу, но это лучше, чем не знать, что от тебя на расстоянии вытянутой руки.

И именно тогда я заметил движение.

Сначала это было похоже на длинную тень, скользнувшую в стороне. Я замер, думая, что это игра воображения. Но потом тень развернулась, и я увидел глаза. Нет, не глаза — два круглых, жёлтых светильника.

Я обмер.

Они не мигали, не сжимались, только горели в темноте. И вместе с ними двигалось тело. Огромное, вытянутое, чешуйчатое, с плавниками по бокам и длинным хвостом, больше похожим на руль подводной лодки.

Пасть разинулась, и из неё дохнуло гнилью, солью и чем-то затхлым.

Монстр. Гигантский, чешуйчатый, с телом, напоминающим подводную торпеду. Мозазавр какой-то.

В голове тут же всплыло воспоминание — старый добрый Half-Life. Те самые уровни, где ты вынужден плавать по подводным тоннелям, а из темноты выскакивает зубастое чудище. Помню, первый раз чуть монитор не расквасил от неожиданности. И вот — привет из далекого прошлого, только в формате VR и без возможности сохраниться.

Что еще хуже, беда решила, что прийти одной будет невежливо — и за первым ящером показались ещё двое. Вода вокруг зашевелилась от их движения, и я почувствовал, как холодный поток ударил в лицо.

Вейра вскинула руку, и её фиолетовые линии вспыхнули ярче. Вода вокруг засветилась электрическим светом, словно через неё прошёл ток. Она выглядела в этот миг как живая молния. Сирина резко ушла в сторону, двигаясь так плавно, что я почти потерял её из виду. Зур распластался, раскинув все четыре руки, и закрутился, создавая вихри.

А я остался лицом к лицу с зубастой мордой.

Морда тут же раскрылась так широко, что туда могла бы влезть половина автобуса. Ряды зубов сверкнули бледным светом, и монстр рванул прямо на меня.

Я дёрнулся в сторону, едва успев. Шквал воды обрушился на меня, словно удар кулака, и я почувствовал, как меня понесло. Но в тот же миг нога ударила по боку чудовища. Я даже не понял, что сделал это сам. Тело отозвалось на движение так, будто всегда умело. Удар получился мощный, вода вокруг вскипела пузырями. Монстр вздрогнул, ушёл в сторону, и я впервые подумал: Чёрт, так я могу с ними драться.

Второй бросился на меня снизу. Я увидел вспышку его зубов, среагировал инстинктивно и рванул вверх, пропуская его мимо. Тело двигалось слишком легко, слишком быстро. Казалось, вода помогала, а не мешала.

Третий оказался хитрее. Он выскочил сбоку и ударил хвостом. Удар пришёлся в грудь, и меня откинуло назад. Я закувыркался в воде, потерял ориентацию, и в голове мелькнула мысль: наверное, всё. Сейчас налетит любой из троих — и привет. Но мозг и тело работали быстрее и лучше, чем отчитывались сознанию — и не успел я удивиться тому, как быстро оценил тактическую обстановку, как почти инстинктивно выровнялся и развернулся.

Третий монстр (я как в воду глядел — хотя почему, в воду я и глядел!) действительно снова пошёл на меня. Заходил он под каким-то странным углом, видимо, ожидая, что приблизится ко мне со спины. Готов поклясться, что в его глазах мелькнула тень удивления, когда он встретился с моим сердитым взглядом.

Я, не мудрствуя лукаво, врезал ему кулаком прямо по носу.

Фиолетовые полосы на моём теле вспыхнули так ярко, что вода осветилась вокруг. Удар вышел такой силы, что вокруг поднялось облако пузырей. Даже сквозь воду я ощутил запах озона — очевидно, полосочки выдали электрический разряд, чтобы зверюге жизнь медом не казалась. Монстр дёрнулся и отлетел в сторону, извиваясь от боли.

Я завис в толще воды, тяжело дыша, хотя дыхание мне теперь было не нужно. Перед глазами мелькали темные силуэты, кружившие вокруг. Мы все кружили, как в каком-то жутком танце. Я видел их зубы, длинные и острые, видел их глаза-фонари, и каждая нервная клетка утверждала: живым отсюда не выйти и не выплыть.

Однако у подсознания, целиком взявшего управление на себя, планы были другие.

Когда один из «мозазавров» снова пошёл в атаку, я рванул на него сам, уходя под брюхо, и на всем ходу врезался ему в горло. Полосы вспыхнули, но уже слабее. Интересно, на сколько разрядов хватит энергии? — мелькнула в голове тревожная мысль. Впрочем, на долю этого обидчика хватило сполна: он задергался и забился в конвульсиях, точно задыхаясь. Отталкиваясь от него ногами, я уже вполне-таки верил — я могу с ними справиться.

Два других монстра кружили вокруг нас ещё несколько долгих секунд. Их глаза-светильники вспыхивали то здесь, то там, оставляя за собой едва заметные шлейфы. Я ждал, что они бросятся снова — но вдруг что-то изменилось.

Первая тварь, та самая, которой я врезал по носу, дёрнулась, развернулась и ушла в сторону, оставив за собой мутный след. Вторая последовала за ней, резко вильнув хвостом. Третья, еще не до конца оправившись от удушающего приема, сделала пару кругов, будто сомневаясь, но и она вскоре рванула прочь.

Я остался в воде один, окружённый пузырьками, и сердце колотилось так, что казалось, оно сейчас пробьёт грудную клетку.

Я выдохнул, и воздух вышел в виде длинной цепочки пузырей.

«Вот так-то, ребята! — подумал я, чувствуя, как меня накрывает волна адреналиновой эйфории. — Сибирский Гордон Фримен вас раскидал на изи. Люлей от Ильи-русалки получили? Получили. Так и запишем.»

Я развёл руки в стороны, будто демонстрируя пустоте вокруг свою победу. Даже немного пожалел, что никто не хлопает — момент явно заслуживал аплодисментов.

— Ну что, — сказал я вслух, даже уже не удивившись, что так могу, — кто главный в океане? Мутант Илья, квадратная голова!

Фиолетовые полосы на коже всё ещё светились, и я поймал себя на том, что любуюсь ими. Даже в такой темноте они казались оружием — и в то же время чем-то своим, родным. Я сжал кулаки, проверяя, как чувствуется сила.

— Да, — пробормотал я вслух, и слова тут же превратились в цепочку пузырьков. — Вот так…

Что-то, однако, подсказывало мне, что пора с самолюбованием завязывать. Возможно, тот факт, что все мои спутники куда-то подевались — не иначе, учесали дальше в глубину. А возможно, то, что вода над головой сгустилась в сплошную тень.

Сначала я подумал, что это просто облако мути, поднявшееся от рифов. Но потом тень двинулась и накрыла меня полностью, заслонив даже те слабые огни, что были вокруг. Я поднял голову — и замер.

Надо мной нависали зубы, каждый — длиной примерно с удравшего мозазавра. Пасть, но уже не с пол-автобуса, а с целый дом, раскрывалась где-то рядом, но я сходу не смог определить, где — вверху, сзади, сбоку? Долю секунды спустя до меня дошло: пасть вокруг меня. Иными словами — я уже в ней.

В следующий миг ряды зубов сомкнулись, и огромный язык швырнул меня куда-то назад, в еще более густую тьму.