Ключи зимы

Пролог. Большой Соловецкий Остров, 1703г

Савва Нос проснулся в темноте от холода, и с каждым мгновением ему делалось всё обиднее от того, что он снова заперт в этой проклятой келье, в этой постылой жизни. Он так отчётливо видел эту карту, что мог бы её по памяти зарисовать, но для того надобно было выпросить у келаря кусок бумаги, а уголь украсть из печи. До тех пор карта, страшно подумать, и вовсе сотрётся из его памяти. Савва мстительно подумал изобразить свою карту на свежепобеленной стене, но отказался от этой мысли хотя бы потому, что это была тайна!

Зазвонили к Первому часу, время подниматься и, не продирая глаз, спешить на молебен, где в это время согреться можно лишь близостью многих тел, стоящих бок о бок, да их совокупным дыханием. У Саввы замёрзли ноги, но вместо согласного гудения «Аз же мно́жеством ми́лости Твоея́, вни́ду в дом Твой, поклоню́ся ко хра́му свято́му Твоему́, в стра́се Твое́м. Го́споди, наста́ви мя пра́вдою Твое́ю, враг мои́х ра́ди испра́ви пред Тобо́ю путь мой" он, стоя в исподи головой1, повторял про себя два заветных слова, которые придавали смысл его ночному видению, хотя и смысл был ему ещё неясен. «Ключи зимы»! И он всё явственнее и резче видел перед собой изображение, посланное его разуму неизвестно кем, но уж точно не без причины.

Савву, по правде говоря, ни к одному делу годным не считали. Ни соль варить, ни колокола лить, куда уж там корабли строить... Корабельные ученики держали себя гордо, знали, что государю потребны, отменно задирались, и противоречить им не смей: руки у них сильные, к топорам привыкли. Сегодня, когда оттрапезничали после Первого часа, ему велено было по кругу лошадей водить, что хлебное тесто месят.

Теста в монастыре потребно было много: и для прокорма братии, и белое – на продажу паломникам освящённая сдоба. Целое хозяйство заведено для обслуги печей, Савву пытались было пристроить к истопнику, но тот слёзно молил избавить его от «блажного», потому что ремесло ответственное, кому попало в руки давать не след.

Лошади, ко всему равнодушные клячи, как и Савва, ни на что больше не годные, монотонно плелись по кругу, толкали перед собой жердь, соединённую с валом, на который надеты были лопасти тестомеса. Это была самая скучная работа из всех, куда его наряжали. Зато... зато под ногами был истоптанный в крошево песок, а в руках хворостина, и Савва наконец получил возможность овеществить свою ночную грёзу.

Это была настоящая кормщицкая карта! Любопытный саввин взгляд прослеживал береговые извивы, и перед его внутренним взором воскресали долгие песчаные кошки2 и злобно ощеренные каменистые корги3, коварные поливухи, баклыши и бакланы, увенчанные пеной, обледеневшие, встающие из чёрной воды, такой твёрдой, что тоже почти каменной. Там внутри, в направлении на шелонь4, стоял крестик, нарисованный жирно, словно отмечал нечто важное. Карта была подписана, но языка этого он не знал. На самом деле Савва едва читал на церковно-славянском и не был любимцем у диакона, обучавшего годовиков грамоте.

Он взвыл, потому что ухо его привычно скрутили заскорузлые пальцы. Иеродиакон Флор, идя через двор по какой-то надобности, увидел, что кони встали, и кроме наказания болью Савве пришлось выслушать долгую стыдобу за оставление братьев без хлеба насущного.

Савва понимал, что упрёки на него сыплются заслуженные, хоть и чрезмерные – не так уж долго простояли без присмотра эти подлые клячи, а только постарался незаметно затереть ногой свои художества. Знал, что идёт война со шведом, и что в Архангельске многие иностранные суда стоят, мало ли какой ушлый швед прикинется добрым гостем, чтобы государевы тайны выпытать. Двух лет ещё не прошло, как у острова Линский Прилук отогнали шведскую эскадру5, а о прошлом годе в августе сам Государь сюда жаловал на тринадцати кораблях, с архимандритом Фирсом6 долго говорил, и Савва слышал, что и архимандрит от Государя, и Государь от архимандрита получили всё, чего желали, а самого Савву тогда взяли на Большой Заяцкий остров, где государевой волей возводили деревянную церковь.

* * *

Когда шёл с Шестого часа через главный двор, мощёный лещадью, узрел невиданное: через тот же двор к палатам архимандрита шёл офицер. Настоящий, ещё не старый, в ботфортах и со шпагой, в мундире зелёного сукна с красными отворотами. И шляпа треугольная на нем. Парика нет, волосы на затылке лентой связаны. Просто так по своим духовным надобностям такие гости здесь не бывали: государевым делом запахло. Любопытство Саввы в этот день было настолько сильно, что подсказало ему хитроумный план: заодно можно было разжиться куском кожи или даже бумаги настоящей, чтобы зарисовать тот остров, покуда в памяти свеж.

После трапезы, которую надлежало вкушать в молчании, подольстился к старому шведу, учёному человеку, безобидному подслеповатому недотёпе, жившему при обители и писавшему в книги всякие чудные вещи про погоды, птиц, зверей и букашек, про поморские обычаи, про особые словечки, какие нигде более на Руси не услышишь. Словом, был Карл Иванович такая же неприкаянная душа, как сам Савва, и на Большой Заяцкий Савву тогда он же брал, Савва того забывать не собирался. Швед и выпросил Савву к себе на вечер очинять перья. Заодно брат келарь велел Савве печи у шведа прочистить. Словом, надолго, и это было хорошо.

1В исподи головой — низко склонив голову (здесь и далее приведено толкование по словарю Б.Шергина)

2Кошка — песчаная отмель

3Корга — каменистая отмель или островок

4Шелонь — юго-запад.

5События отражены в романе Алексея Германа «Россия молодая» и в одноимённой экранизации романа.

6Архимандрит Фирс управлял Соловецкой обителью с 1689 по 1718 г.

I

Часть I.Замысел

1. Вараксин

Архимандрит принял капитана Вараксина сразу, как только служка положил перед ним подписанное Государем Повеление о всемерном содействии. Хозяин, облачённый согласно чину в чёрное с красными скрижалями, некоторое время смотрел на гостя, составляя о нём собственное мнение.

Молод, но эти нынче все молоды, худы лицом и телом, ровно гончие псы государевы. С этаким рвением, с безуминкой, с истовым служением, каковое пристало скорее пред ликом Божьим, но время у нас новое. Истовые в этих самых стенах восемь лет против государевой армии сидели, государевых людей, пущенных на штурм, побивали, а после в петлях висели1. Истовых в Боге на памяти архимандрита в здешних краях в срубах жгли2. Тогда и думать не могли, что получим на царство истового государя. Апраксин, помнится, Федор Матвеевич той же породы. Долго не проживёт, пожалуй, если прежде не убьётся.

— Бумага сия не мне адресована, Григорий Фёдорович, — заметил он.

Вараксин кивнул согласно.

— Так и есть, Ваше Высокопреподобие, — ишь, выговорил и не запнулся. — Государь желал Владыке Афанасию отписать, однако Владыка нынче перед высшим престолом служит, а новый не назначен пока. Дело же не терпит, судьба государства решается.

Архимандрит рукой не махнул, но мысленно усмехнулся: эти все государством прикрываются, будто больше него в том смыслят.

— Так это в вашей власти, Ваше Высокопреподобие, порадеть означенному делу.

Порадеть-то можно. Если государь Пётр Алексеевич получает, что хочет, награждает по-царски. Другое дело, не видит он, Фирс Шарапов, особого смысла в этой затее. Чудны замыслы Петра Алексеевича, да мы уж удивляться устали. Делаем, помолясь. И то, о прошлом годе осенью два фрегата от Нюхчи до Повенца на Онеге протащили, тоже думали — дело невиданное.

— У воеводы-то были, Григорий Фёдорович?

— Был, Ваше Высокопреподобие. Всемерное содействие Алексей Петрович3 обещал. Теперь к вам вот перенаправлен.

— Обещать — обещал, а корабля не дал?

— Корабли нынче все для войны со шведом потребны. Государь велел возможности изыскать от местных поморских промыслов. Владения монастыря велики, велики и возможности. Но я от вас, Ваше Высокопреподобие, не корабля и не денег прошу, мне человек надобен. Шенстрём Карл Иоганн. Отпустите?

Архимандрит поджал губы, посмотрел на свечу. Надобности в учёном шведе он не испытывал, с чего бы и не отпустить, если просят, по государеву делу, но в его чине не след соглашаться сразу: пусть поуговаривает. Нас и Государь уговаривать не гнушается, и дорогими подарками жалует. Не в счёт ли этих подарков Вараксин этот требовать пришёл? Молод ещё.

— Шведу этому определено поселение в Соловецкой обители без права оную покидать. Поговаривали, что он для своего короля тут шпионил, и не только про травы и тварей вызнавал, но про стрежи4 и течения, про берега и бухты. С поличным взят не был и вместо дыбы приговорён был к монастырскому житью, поелику Государь наш учёных людей ценит и привлекает на службу. А от Владыки Афанасия получена у нас уставная грамота…

Он прикрыл глаза и процитировал на память:

— … таковых на вселенную по своей воле с острова хотящих отходити да не отпустите, и за таковыми повелеваю погони крепкия посылать… Приказываю накрепко лодейщикам, и карбасникам, и богомольцам всем, чтоб без нашей общей воли никого утайкою с острова на вселенную не свозили…

— Так то «без нашей воли» сказано, а если на то будет ваша воля, то слову Владыки покойного нет противоречия.

Умны птенцы гнезда государева, хватки, речь на всяких языках разумеют, науку мореходную, математику. Новую Россию на плечах своих поднять мыслят.

— Не из новгородских ли Вараксиных будете? В Бархатной книге числитесь?

Вараксин кивнул сдержанно.

— Знатная фамилия, — архимандрит выдержал паузу. — «Варака» по-местному, по-поморски — скала прибрежная, отвесный утёс. Многие удары на себя принимает. Ну бери своего шведа, если своей волей с тобой пойдёт. Если откажется, приказать ему не могу, тут он в мире живёт, а здоровьем слаб. Не по вашему делу человек.

* * *

В келье у шведа было темно, горела сальная свеча, а против нее стояла бутылка с водой: свет проходил насквозь и чудесным образом делался лучше, при нём можно было читать и писать. Немало, учитывая, как подслеповато сощурился хозяин кельи на гостя: этакая птица сюда на памяти Карла Иоганна Шенстрёма не залетала.

— Офицер?

— Григорием Вараксиным меня звать, герр Шенстрём, и я к вам по государеву делу. Для начала выслушайте суть, а после скажите, что о том думаете. Послан я Петром Алексеевичем искать землю к северу для контроля северных морских путей.

— Что-то вроде Груманта?

— Грумант не наш. Грумант мы с норвегами делим и военные корабли наши держать там нам не позволено. Грумант для промысла, для торговли, для зимовок. Вот если бы что-то вроде Новой Земли сыскать да заселить его нашими людьми, как ту же Новую Землю в свое время самоедами заселили. Был бы у нас форпост в Арктике.

— Это не будет выгодное приобретение, — задумчиво сказал швед. — Большую часть года водные пути недоступны, условия жизни суровы. Люди, поселившиеся там, своей ли волей или по принуждению, окажутся отрезаны от мира и предоставлены сами себе. Навигация в тех широтах возможна только в летние месяцы. Даже северные народы едва ли выдержат такой способ существования… Господь желает видеть эту землю свободной от человека.

Вараксин нетерпеливо махнул рукой:

— Русский человек существо невероятное и выживает везде, поскольку живёт не для радости — так ни в одной земле не живут! — не во славу божию, а назло, но так далеко мы не смотрим. Первое дело — есть ли хоть малый шанс эту землю сыскать?

— Вы же, офицер, слова «нет» не понимаете? Как и государь ваш. Впрочем, если вы желаете отыскать остров Буян, — он произнёс «Буйян», — из русских сказок, а на нём Алатырь-камень, под которым лежат ключи зимы…

В тёмном углу громко упала кочерга, Вараксин дрогнул лицом, но это был всего лишь мальчишка, голый по пояс и перемазанный сажей.

— На полночь от Груманта есть земля!

Белёсые брови Шенстрёма поползли вверх.

— Откуда ты знаешь, Савва?

— Видел, вот как тебя. Нарисовать могу.

— Пусть нарисует! — немедля загорелся Вараксин. — Дайте ему бумагу какую-нибудь или пергамента кусок, хоть бересту…

Парень пододвинулся к столу, послюнил карандаш, выданный ему шведом, и принялся за дело.

— Буковки там ещё были, — бормотал он, — но я таких буковок не знаю, буковки написать не смогу.

Он и не закончил ещё, как Вараксин выхватил рисунок и впился взглядом.

— Откуда знаешь? Где видел?

— Во сне.

У Вараксина опустились руки.

— Что ж ты, дурень, и меня за ровню держишь?

— Сегодня и видел, весь день повторял, чтоб не забыть.

— Может ли быть такое? — спросил офицер у шведа.

Тот пожал плечами:

— Чудны дела Господа. Не на схожие ли резоны опирался Христофор Колумб? Господь любит безумцев, хотя безумцы мало с ним считаются… Вот вы, герр Вараксин, определённо безумец. Теперь я размышляю, достаточно ли безумен я сам.

— Так, — Вараксин сел к столу со всей основательной вескостью. — Что вы там начали говорить про Алатырь-камень? Досказывайте.

— Байки о земле на полночь от Груманта время от времени всплывают в рассказах поморских рыбков и зверобоев. Часто это заключение делается по косвенным признакам: птицы летят не оттуда, рыбный косяк нарушает привычный ход. Кто-то был там да что-то видел, рассказал — да нынче умер… Вот всё таким образом. Что же касается Алатырь-камня, — тут Савва уши навострил, — это буквально калька с арабского Ал-Атыр, что означает Бел-Горюч. Почему он бел и каким образом горюч — материал для сказок, но история знает примеры, когда из сказки возникало научное открытие… хотя и не всегда то, какого желали. Известные земли в интересующих вас краях все открыты голландцем Виллемом Баренцем сто лет назад, оный же Баренц и Грумант открыл, назвав его на свой лад Шпицбергеном, землёй Острых гор. Но вы, герр Вараксин, должны непременно держать в уме, что даже великий Баренц, хорошо снабжённый и лучше всех знающий Арктику, был этой Арктикой съеден. И не он, я полагаю, последний.

— А что за ключи зимы? — не утерпел Савва. — Про них что-то знаете?

Старшие переглянулись.

— Легенда сходится в том, что под камнем тем лежит невиданное сокровище, коего все желают, но что именно — того я не доискался. Видишь ли, Савва, любая ценность относительна; ты, скажем, отдашь за неё бессмертную душу и жизнь до последнего вздоха, а кому-то — тьфу, пустышка.

Ближе к вечеру, когда Савве следовало отбыть на богослужение, Вараксин, слегка одуревший от шведовой учёности — и от умственного напряжения, потребного, чтобы привести обрушенную на его голову сумму знаний к знаменателю государевых нужд — спросил, что за отрок этот Савва, откуда он взялся и следует ли и его взять в экспедицию, ежели та состоится.

— Толковая ж карта, — удручённо сказал он. — Не была бы она на моих глазах нарисована блажным отроком, так счёл бы её за доказательство. Опять же, остров как будто есть, но где именно он есть? Привязки к известным землям я не вижу.

— Да, с привязкой проблема, — согласился Шенстрём. — Это же опять наугад по всей Арктике шарить. Что же до Саввы, отрок он любопытный. Начальство церковное полагает это за грех, но любопытные двигают мир. А мир нынче двигается, вы и сами жилы рвёте, толкаете его как те корабли «государевой дорогой».

— Всё началось в прошлом году, когда Государь Пётр, прибыв в обитель на тринадцати кораблях, повелел ставить церковь на Большом Заяцком. Нам с Саввой тогда позволено было туда поехать, записать и зарисовать для науки…

1Соловецкое сидение, 8 лет осады монастыря, когда монахи обители отказались принять архимандрита-никонианца и успешно противостояли царской армии.

2Аввакум Петров, противник церковной реформы, сожжен со сподвижниками в апреле 1682 года в городе Пустозерске. В том же месяце умер приговоривший его государь Фёдор Алексеевич.

3Алексей Петрович Прозоровский, воевода Двинский и Архангелогородский, выведен в романе Алексея Германа «Россия молодая».

4Стреж — фарватер

2. Интермедия. Остров Большой Заяцкий, август 1702 года

В прошлом году в августе царь повелел ставить на Большом Заяцком морскую церковь. Остров этот и до той поры не безлюдствовал, там была удобная, без подводных камней, гавань с причалом, сложенным из валунов, и уж тогда стояла Андреевская пустынь с каменными палатами и поварней. Когда сам Соловецкий монастырь держали в осаде восемь лет, то государево стрелецкое войско хоронило убитых своих, а над ними часовню во славу Иоанна Предтечи поставили. Государь лет тому двадцать назад — Савва не застал, слышал только! — велел эту часовню на Большой Заяцкий перенести, а на прежнем месте новую поставить. Теперь вот и эту ломают, а вместо неё ставят церкву морскую, Андрея Первозванного, и верховный уставщик Иоанн Торжнев ходит вокруг и зодчим показывает, где и чего хочет видеть, и откуда ломать.

Шенстрём тогда выпросил позволения осмотреть и зарисовать «каменныя кудесы», и пока он бродил по острову, близоруко щурясь на каждую травинку, Савва выискал главную островную забаву — каменную спираль, сложенную из валунов так давно, что земля спрессовалась меж ними, а дёрн нарос вроде войлока, а по нему — шкура мха. «Зайчик» славный остров, нет на нём суеты. Ну то есть не было, пока царь не явился, теперь-то в том конце, где причал, шумно и тесно: лес для новой церквы разгружают, топоры стучат, мастера неблагими словами покрикивают.

Деревьев тоже нет почти, весь остров с горки — как на ладони. Кроме этой спирали, что ровно каменная змея свернулась под ногами у Саввы, нашлись и другие, а ещё — сложенные из камней пирамидки, вроде глядней, что ставят на берегу для кормщиков, чтобы сподручнее было карбас верным путём вести. Вот как на берегу при игумене Филиппе ещё поклонный крест воздвигнут и надпись сделана, чтобы каждый, кто прибывает, брал по силам себе камень да клал его к подножию креста со стороны моря, чтобы не располоскало. Савва и Шенстрём эту работу честно исполнили.

Змею эту каменную швед назвал «лабиринтом», но зачем она — затруднился сказать, да Савва и не расстроился даже: так-то он сам мог что угодно выдумать. Охотно носился по всему острову, выискивая всё новых «змей», чтобы швед — он себя называл чудным словом «натуралист» — мог зарисовать. Некоторые «змеи» были как будто парные, и ползли друг другу навстречу, а где встречались — будто бы поглощали друг друга. Шенстрём ещё одно чудное словцо выдал — Ёрмунганд — и пустился в долгое и мудрёное рассуждение о древних свейских богах и героях, но тут Савва мыслью соскочил. Уж больно славные стояли деньки.

Камни были тёплые, светлые, с ржавыми пятнами на боках, и мох на них зелёный, яркий. Даже море рассинелось, как нечасто здесь бывает: краски в Беломорье приглушенные, разбелённые, серебристые. Зелень и синь радовали глаз. Если смотреть в сторону моря, можно представить, что вернулся в детство.

Саввинова отца при апраксинском воеводстве забрали на строительство государевых кораблей в Соломбале. От дома было недалече, мать ходила туда, еду носила: когда допускали, когда прогоняли… Кормили там плохо. Потом виновных нашли, даже повесили кого-то за растрату, да для Василия Носа уж поздно. Помер на том строительстве отец, а мать, помыкавшись на артельных подачках для вдов и сирот, перебралась к родне в Мезень, да там тоже лишний рот никому не нужен. Сговорила подросшего Савву в годовики в монастырь, чтобы ремесло ему в руки вложили, да на следующий год и сама померла, некуда стало ему вернуться. По всему выходило, что в монастыре придётся остаться. Скучно.

Он пошёл по гребню большой «змеи», бездумно следуя её извивам и балансируя руками. «Змея» была сложена из камней в пол-аршина, морем не обкатанных, из земли взятых, а потому угловатых, с острыми гранями. К наруже была толще, далее сужалась. Савва прошёл почти всю, как вдруг стало ему двигаться тяжело, как сквозь воду, руки не поднять, креста через грудь не положить, и вокруг видно мутно, расплывчато. Побился малость, да будто в стену упёрся, не пускает дальше.

Глаза-то двигались. Скосил взгляд вправо и увидел другую такую «змею» чуть поодаль, а на гребне её как будто снова себя со стороны увидел, и слева то же, и на всякой остальной змее тоже скакало по Савве. Только видно было мутно, как через слюдяное оконце, да и вообще — то ли видно, то ли надумано.

Попятился обратно — вроде попустило. Тем же ходом, своим следом вернулся, соскочил со змеиной спины, уже снова сам-один, заметив себе рассказать шведу про эту заморочку, но увидел, как тот руками каменный холмик разбирает, землю внутри него разгребает, и кинулся помогать. Нашли внутри тонкие косточки, незнамо чьи, но, верно, достойные того, чтобы погребать, а не просто в яму бросить.

— Не человеческие, — сказал Карл Иваныч.

— Вот же лихо. А чьи тогда? Не для курицы ж каменный островерхий курганчик склали?

Шенстрём посмотрел вдаль, поверх саввиной головы, и Савва вдруг подумал, что и ему несладко живётся в этих каменных стенах, связанному чужой верой и строгим уставом. Может, ему тоже некуда возвращаться? Не хочу так.

— Может, грех это?.. — с нежданной робостью указал на разрытый курганчик.

— Кто бы он ни был, едва ли он исповедовал веру Христову по греческому обычаю, — откликнулся Шенстрём. — Так что послужит науке всем, что от него осталось.

Но косточки сгрёб в чистую тряпицу, завязал и спрятал: не хотел, чтобы другие видели.

* * *

В ту же ночь Савва начал во сне кричать. Другие отроки-годовики, с которыми он делил общую келью, сперва пытались его растолкать. Он просыпался в холодном поту и в ужасе, смотрел безумно, дрожь его била, и пока он пытался снова заснуть, он молчал и только дышал хрипло. Стоило заснуть, и он снова будил соседей криком. Кому-то пришло в голову накрыть его подушкой, а кому-то другому — что Савва от той подушки задохнётся.

Утром хмурые подростки пришли к старцу, что начальствовал над ними, вытолкали Савву перед собой и сказали, что в одной келье с ним спать не будут, и пусть его хоть куда от них уберут, а то, не дй бог, случится с ним чего… Блажной же.

Думали даже провести над ним отчитку, но кроме ночных кошмаров никаких признаков вселившихся бесов не нашли. Три дня продержали в монастырской больнице, а после нашли для Саввы крохотную каморку, где он с тех пор и спал, никому не мешая. От криков больше не просыпался, но стал какой-то смурной, словно сам в себя глядел. Сны как будто его больше не пугали, наоборот, он в них ушёл, как в явь, словно они и были его настоящим, а здесь, в жизни — только тяжкий сон, коий надобно избыть.

На самом деле никто ни о чём его не расспрашивал, а все решения на его счёт принимались поверх его головы. В стенах монастыря было заперто и окончило дни свои много более странных и знатных персон.

3. Дорога на Архангельск

Так что на следующий день на прибегище1 в бухте Благополучия отплытия ждали отрок Савва Нос и швед Шенстрём, тепло укутанный по случаю весеннего путешествия по Белому морю. Келарь расщедрился и выдал обоим бузурунки2, вязаные в три нити, и суконные шапки, а также новые рубахи на полотняной подоплёке, без вышивки, но добрые, а также по дюжине шерстяных чулок, полотняные обмотки и справные штаны с подштанниками. По государеву делу посланы, чтоб не стыдно было. Шенстрём посекретничал с келарем и на рецепт некоей микстуры выменял ещё рукавицы из шкуры нерпы, да вторые, вязаные, с обрезанными пальцами — для тонкой работы. Писать в них хорошо.

Из всей своей прошлой жизни Савва добром помнил лишь дорогу, когда везли его сюда, на Соловки, из материнской Мезени. Он, конечно, потом уже понял, что мать пристроила его, где хоть сыт будет, потому что чувствовала близкий конец, но чувство, когда оставляешь позади постылое и открываешься душой неизведанному, он познал именно тогда. И сейчас всей душой трепетал, будто неведомые «ключи зимы» позванивали у него в голове, для него одного.

Хмурые монастырские карбасники, которым велено было доставить «гостей» в Архангельск, рассадили их на подтоварье3 меж поклажей с требованием «не мешаться», и Вараксин, подошедший последним, никакой особой чести перед прочими не удостоился. Разве что похихикали, глядя на его суконный плащ поверх мундира, на треугольную шляпу.

— Выйдем в голомя, так ты, офицер, поля у шляпы опусти, голова целее будет.

— Учён, — коротко ответил капитан, и более к нему не цеплялись. Этот и промокнет, а в лице не переменится, разве что после от простуды помрёт, но то уж не их забота. Не с его руки кормятся, не им его и хоронить.

Вышли по кроткой воде, когда море вдохнуло, медленно проплыл слева могучий крест на валунном подножье, воткнутый в самый раз посередь бухты на коварную мель. Глядя на него, все перекрестились, отдавая монастырю дань уважения, даже Вараксин.

— Добрая крепость этот монастырь, — словно сам про себя сказал капитан. — Явится швед, зубы сломает, а внутрь не войдёт. Сюда бы пушки на стены…

— И пушки были, — подхватил Шенстрём, — только вывезли их в Новодвинскую крепость да в Архангельск, потому как там важнее было отбиться.

Пушек Соловецкий монастырь лишили ещё тогда, после мятежа Никанора, но крепость без пушек государству одно посмешище. А Вараксин отметил, что Шенстрём «шведа» не упомянул и врагом не назвал.

До Архангельска шли ходко, попали в поветерь, западник гнал судёнышко, Беломорье пробуждалось к лету. Несколько раз причаливали, разгружались и загружались, сходили на берег, чтобы разогнать кровь, и Савва с высоты своих лет смотрел на малых детей, что бегали босиком по мелкой воде, по лужам, оставшимся после отлива, ногами нащупывая в них камбалу. Вдалеке на отмели ребята постарше охотились на жемчужниц с палками-расщепами. Привычные занятия приморских деревень. Всхолодает — станут сети чинить. Станут постарше — отцы «на мойву4» возьмут.

А Савва родился на Соломбале под стук молотков на государевой верфи.

* * *

Он тут почти ничего и не помнил: или же тут всё изменилось, потому что в нынешнем мире всё менялось ежечасно. Немецкий, голландский и аглицкий говор на улицах, и моряки, одетые не по-нашему: короткие кожаные кафтаны, полосатые чулки, башмаки с пряжками. Волосы подрезаны над лбом, а у некоторых и ресниц как будто нет, глаза как рыбьи! Вараксину как будто всё равно, он в такой толпе вавилонской как свой, это новая Россия нашего государя. Эта часть города так и зовётся — Немецкая слобода. Не диво: Архангельский порт единственный, куда иноземные суда заходят, Архангельск с той прибыли живёт и Россию кормит. И обширное деятельное монастырское хозяйство, вдруг осознал Савва, тоже исполняет часть общей работы, где каждый трудится над назначенным ему уроком. Кольнула мысль, что каждый — но не сам Савва, которого жизнь обтекает, словно он камень, упавший в реку. Ну и что? Просто ещё не нашлась точка, куда бы его, Савву, лучшим образом приложить.

Сперва Вараксин завёл их в корчму и за казённый счёт накормил: от сухарей и вяленой рыбы шведа уже тошнило. Савва жадно уписывал кашу и зыркал кругом, уж и отвык, что кругом столько народу и гул от разговора стоит. Мальцом-то привык, что за столом слова не скажи, да и в монастыре трапезу вкушали в молчании. Капитану и шведу подали пива, Савва квасу напился: солёная рыба обильного питья требует. А после, пройдя всю Соломбалу насквозь, направились все трое к дому купца Полоротова, к которому архимандрит письмо послал по делу Вараксина.

1Прибегище — причал

2Бузурунка — поморский свитер

3Подтоварье — верхний настил, уберегающий груз от подмачивания.

4»Рыбный» сезон в Беломорье начинался с лова мойвы, мойву использовали как наживку для «настоящей рыбы» — сёмги или трески. Минтай и рыбой-то не считали.

4. Полоротовы, отец и сын

Дом был крепкий, многосрубный, из кондовой сосны, на валуны ставленный, в два жила1, снизу бревенчатый, сверху дощатый, наличники резные и покрашены. И забор крепкий. Когда вошли, в горнице баба голиком пол скребла. Савва поневоле дёрнулся, поблазнилось: мать. Нет, просто такая же усталая. Молча поднялась, всё бросила, за хозяином пошла, тем временем огляделись. В подпорожье пусто: в этом доме хозяин сам сетей не вяжет, обувку не чинит, на всё люди есть.

На полатях зашуршало, высунулись детские головы: не то три, не то четыре, из глубины дома вышел сам Евсей Мосеич, при виде которого Вараксин неторопливо перекрестился на красный угол.

Купец Полоротов оказался очень стар, причём состарился он не по-поморски, когда человек иссушается, словно дерево в морской соли, а раздобрел поперёк себя, при том, что росту отродясь был небольшого. А лицом хитёр, и видно, что норовом неподатлив. Кликнул сына Матвея, на зов явился хмурый детина с бородой-лопатой, чёрный волосом. Ему отец велел прочесть письмо от государя и второе — от архимандрита, а после сидел, задумавшись. Вараксин тоже сидел, а Савве со шведом не предложили, уразумев, что положение их зависимое.

— Государево письмо «на кого бог пошлёт» писано, всем, кого ты сам выберешь, а Его Высокопреподобие мне лично пишет. С меня, стало быть, и спросит.

— Значит, ценит тебя превыше прочих, Евсей Мосеич.

— Не льсти, Григорий Фёдорович, не ведусь. Ты мне вот что скажи, — он вынул из рукава колоду карт, все отложил, а две поставил домиком, — есть ли за этим делом денежный интерес?

–Несомненно, — глазом не моргнув, отвечал Вараксин. — Государь если видит, что желания его исполнены, награждает не скупясь.

— Так то если исполнены. А коли не сыщется искомое, или сыщется — да не то, кому убыток терпеть? Мы с государем, — он показал на карты домиком, — как эти вот две, друг дружку подпираем. Вынь одну, вторая стоять не будет.

–Государеву-то карту в его начинаниях не один ты подпираешь, Евсей Мосеич, ты уж не лукавь.

— А коли никто денег не даст, так и экспедицию свою не снарядишь, вот государю-то и поруха.

— Ты, Евсей Мосеич, богат. На тебя многие карбасники работают. Потеряешь в случае неудачи немного, по миру не пойдёшь, а выиграть стократ можешь. Думаю, ты себе цену набиваешь, не в обиду будь сказано. Или мне к Сологубову пойти? У него промысел обширный, в Москву соль подводами отправляет по государеву военному заказу.

Вараксин шпагу поддернул и привстал, но Полоротов сделал ему упреждающий знак:

— Ты погоди, государев служивый человек. Какое же дело без торга?

— Да недосуг мне торговаться, навигация в ваших водах короткая. Не обернёмся, так зимовать на островах придётся.

— То-то и оно. Не обернётесь вы за одну навигацию. Много припаса надо. И ещё одно… по вашим нуждам карбаса мало вам будет. На Север идёте, там льды. Шкуна нужна. Нешто государь по своему желанному делу ни одного корабля с верфи не дал?

— Не дал. Новые корабли все против шведа надобны. Что присоветуете, Евсей Мосеич?

— Думаю, так поступим. Моего человека на борт возьмёте, чтобы интересы мои блюл и передо мной отвечал. Не перед тобой, капитан, и не перед государем. Вот Матвей и пойдёт, он и на промысле полезен будет, и считать обучен. Он вам и судно подыщет такое, чтоб самому не боязно было в море выйти и во льдах плавать. Ишь, земли им севернее Груманта захотелось! Заодно и припас правильный подберёт, без обмана и переплаты.

— Ещё условия, Евсей Мосеич, будут?

— Угадал, будут. Покрутчиков, кого наберём, к делу приставить. По пути чтобы исполняли обычный рыбный промысел, а коли на зимовку встанете — то и зверобойный. В том им не препятствовать, а землю свою ищете по дороге. Матвей за промысел и за казну передо мной ответит. Если же, пока плаваете, господь меня приберёт — то его собственные деньги будут, тоже пять раз подумает, побережёт.

С тем и вышли, и заодно — с Матвеем, который, нахмурив густые брови, обдумывал порученное дело. Было ему уже хорошо за тридцать, и явно не впервые отец доверял ему решать по его разумению.

— Пойдёмте, сведу вас к вдове, у которой до времени остановитесь.

Кивнул меньшому родственнику, то ли брату, то ли сыну, чтобы сундучок Вараксина подхватил, и пошли по улице вниз, к самому берегу.

1Жило — этаж.

5. «Косатка»

Время уж было позднее, окраинные улочки опустели, а солнце всё стояло в небе: бледное на бледном. Полярный день ещё не сделался непрерывным, это позже, но темнело нынче поздно и ненадолго. Вараксин на ходу удивился:

— Что за дивный свет в ваших краях? Море и вправду Белое, точно серебряное, и все, на что смотришь против воды, будто на зеркале нарисовано. Что за вдова?

— Правильная вдова, — отвечал ему Матвей Полоротов. — Муж её в море ходил, а когда помер, она сама покрутчиков нанимала, на Грумант с ней ходили. Крепкая баба, большуха, всё по её слову было. Теперь уж в возраст вошла, ещё твёрже стала. Дом у неё большой, да она в нём одна. Сына схоронила. Знаю, что не обидите, но поаккуратнее бы. К старой вере она склоняется, к ней аж из Ипатьева скита1 ходят, книги читают.

— И что, не донёс никто?

— Дурное то дело, кабы донёс — жизни бы тому не было. Не любят у нас доносцев. Сам поди заметил, капитан, кланяются в наших местах редко да неглубоко, Аввакума помнят ещё.

Наслушавшись, Савва ожидал увидеть на пороге «земляну старуху», что в землю глядит, да край могилы видит, однако приняла их статная женщина в тёмном костыче с застёжкой сверху донизу, в одном повойнике, без платка по домашнему обиходу. Вот она-то была тверда, как просоленное дерево, лицом темна.

–Постояльцев вот привёл, тётенька Мартьяна. Люди добрые, по государеву делу радеют. Зла от них не будет.

— Платит за них кто?

— Я плачу, довольна ли? Пустишь?

— Пущу, чего уж. Надолго?

— Если всё сладится, до Егорьева дня съедем.

Мартьяна степенно кивнула, посторонилась, пропуская гостей в комнату, дышала жаром печь. Православные перекрестились на образа, швед стеснённо поклонился.

— Дальше идите, — велела хозяйка, — там ещё комната, в ней и будете. Что тебе ещё, Матвей Евсеич? По делу или так?

— По делу, тётенька Мартьяна. «Косатка»-то твоя как? Много ль надо, чтобы в море вышла?

Савва спиной в проёме стоял, ожидая, пока старшие разместятся, потому что в комнате было тесновато — кросна там стояли — и той же спиной почуял, что хозяйка удивилась.

— Купить хочешь или нанять?

— Коли вернёмся, так нанять, а если пропасть суждено — так куплю. Заклад оставлю.

— «Косатка» три года в море не была. Сперва запрет был выходить, потому что шведа опасались, потом я уж команду собрать не могла. А чего тебе именно «Косатка» глянулась? Чай нынче в Соломбале иначе строят?

— Строят иначе, но нам не дадут, то для войны строят. Да ты и сама знаешь, что строят нынче по голландскому образцу, а мне нужно для ледового плавания. Долго ли её, голубушку, в порядок привести?

— Если недолго, то дороже выйдет. Так-то следила я за ней, больше ж не за кем. Гнилья нет, простучать корпус, просмолить, такелаж новый… Да ты пройди, Евсеич, большой разговор на пороге не ведут. У меня кёж2 морошковый стоит, не побрезгуйте.

* * *

За самоваром Вараксин проявил к обсуждаемой «Косатке» живой интерес. Судно, обещаемое тёткой Мартьяной, оказалось, ни больше ни меньше, поморским кочем старого образца. Матвей объяснил, что коч им будет хорош, если попадут во льды. Ледяная шуба для коча — вторая обшивка, и форма у него вроде яйца: если льды схватятся, то вытолкнут, а не раздавят.

— Сколько народу надо, чтобы им управлять? Умелые, поди, все по артелям3.

— И об этом разговор будет, капитан. Тётенька Мартьяна, твои-то бывалые покручники пойдут ли?

— Спрошу, кто жив. А у прочих сыновья, их спрошу. Десять человек надобно, а лучше пятнадцать. Вы-то, — беглый взгляд в сторону гостей, — не работники. Пацана ещё можно на рыбу поставить, ты, капитан, командовать будешь, в казёнке сидючи. Кормщик добрый нужен.

— Я вот о чём мыслю, — сказал Матвей Полоротов. — А что, если нам целую готовую артель сговорить?

Хозяйка поджала тонкие губы.

— Хорошие едва ль пойдут под чужого хозяина. Давай так, Евсеич, моё дело — лодка, а твоё — люди для неё. Или у тебя уже есть кто на примете?

— Как не быть. Потому и предложил.

Тётка Мартьяна шевельнула бровями, словно важное поняла.

— Добрую поживу чуете, Полоротовы? С позволения отца ведь действуешь, Матвей Евсеич?

— Да я б и тебя на борт взял кормщицей, тётенька Мартьяна, да в недобрые места идём. Звереть будем. Не по возрасту тебе. Вернёмся с поживой, так не обижу, ты меня знаешь.

— Тебя-то знаю, да родителя твоего знаю лучше, не в обиду сказано. Ну смотри, Матвей. А пацана за собой зачем тащите? По рукам вижу, к морской работе не приучен.

Савва вскинулся было, но сказано было не со зла, тем более — правда.

— Парень видел кое-что, — вмешался Вараксин, до того не встревавший в переговоры сына Полоротова с хозяйкой корабля. — Парень нужен. Ну а что до морской работы, думаю, пообвыкнет. Я тоже во льдах не плавал. Надеюсь, вы опытных людей в команду сыщете.

* * *

Наутро, после первой выти4 отправились «Косатку» глядеть. Большой коч, саженей десяти в длину, лежал на боку, заботливо вытащенный на берег.

— Лодка-то в лучшем состоянии, чем дом мой, — заметила Мартьяна. — Следила я. Каждый год корабельного мастера звала, чтоб посмотрел. Нам, грумаланам, отказу нет, даже бывшим. А дом… ну что дом, кому он после меня нужен.

— Ну смотри, тётенька, — заметил Матвей, с утра тоже подошедший, — коли потонем по вине корабля, так по ночам станем являться тебя стыдить.

— Да являйтесь, чего уж. Не вы одни меня стыдить охочи, и до вас ходили. «Косаткой»-то меня муж звал.

Сладилось быстро, к адмиральскому часу5 на берегу уж вовсю дымило смолой в котлах, ровно стучали молотки. «Косатку» можжевеловыми корнями вязали, как исстари принято, но на одни корни не надеялись, пробивали всё железными гвоздями и скобами, и Матвей Полоротов велел гвоздей с собой в запас взять. Дерево на корпус пошло наилучшее, холодной сушки: прежний хозяин знал толк в хорошем.

День прошёл на холодном ветру, яркий и длинный, а когда вернулись в дом к паужне6, Мартьяна отозвала Савву и открыла для него сундук.

— То моего сына промысловая справа, — сказала. — Тебе впору будет. Тут и бахилы есть, потому как куда в море без бахил. И верхняя одёжа просмоленная. Бусель зарядит надолго, или вот в падеру попадёте — всё житейское, всё в помощь. В мокрой одёже верная смерть. Думаешь, швед этот учёный с тобой возиться станет?

— Станет, — хмуро возразил Савва. — Он добрый и про цингу знает.

— Как бы тебе с ним возиться не пришлось. Хлипкий он. На промысле неважно, кто добрый, важно, чтобы заодно.

— Тётенька Мартьяна, — осмелился Савва, видя, что большуха расположена говорить, — что мы там найдём? На восток от Груманта, на север от Новой земли? Да и есть ли там что? Ты на Груманте бывала…

— Есть-то есть, — тётка Мартьяна подняла голову, проследив по небу гусиную стаю. — Гусиная земля там. Слыхал? Души праведников там живут, добрые и честные туда уходят. Коли доберёшься, моим кланяйся, скажи, не забыла, скоро сама будет.

1Ипатьев скит — один из старообрядческих скитов на Зимнем (восточном) берегу Белого моря.

2Кёж — ягодный поморский напиток, нечто среднее между морсом и компотом. Для загустения в кёж добавляют ржаную муку, получается что-то вроде киселя.

3Артельщики у поморов — те, кто вносит артельный пай и имеет сообразную паю долю в добыче. Покручники — те, кто не может внести пай, а потому нанимаются к хозяину на сезон, более бедная категория населения.

4Выть — приём пищи. Первая, утренняя выть — завтрак. Между 4 и 6ю часами утра.

5Адмиральский час — полдень

6Паужна — полдник.

6. Покрутчики

Всю неделю побережье стучало и коптило небо: готовились к путине все, кормящиеся морем, и Савве казалось, что море взирает на людскую суету с благодушной ленью, нисколько не сердясь, как мать на дитя в колыбели и так же покачивает на волнах. Его самого тянуло в путь, как птицу в полёт. Видимо, он был рождён для странствий.

Где-то в среду к Вараксину пришёл Матвей Полоротов, сказал, что набрал команду, показать хочет. Сюда их не повёл, сказал, что с кормщиком сговорился встретиться в корчме, лишних людей не надо, не любят они этого. Примета дурная. Так что Вараксин пошёл один, вернулся поздно, хоть и при свете.

— Да бес их знает, — отмахнулся на расспросы Карла Иваныча. — Полоротов говорит, что умелый кормщик, просто в дурную полосу попал. Удачи нет. За своих ручается, мол, как пальцы в кулаке, крепкие. В деле, может, и хороши. Кулак-то он кулак, да свой ли? С другой стороны, сам я лучше найду разве? Были бы у меня свои…

— А кто тебе свои, Григорий Фёдорович? И были ли?

— Да были. На Азове были, земляной вал против крепости вели. Вражью стену без приказа взяли. С одной стороны взглянуть, страшные люди, а с ними — не страшно. И к слову о кулаке: у этого кормщика, Федунова, трёх пальцев на руке нет. Приметный.

— А в чём интерес этого Федунова? На что Матвей Евсеич сговорил его?

— Да всё тот же рыбный промысел. Мойву, говорит, они у берега наловили, едва лёд сошёл, теперь хотят на треску идти. «Косатка» наша больно хороша, а карбасик у них так себе, из рядовых, если не плоше. Матвей им и скажи, что берёт всех, и карбас тоже берёт, сзади на буксире потащим. То есть маневренность у них будет, а на «Косатке» дальше к северу можно отойти, чтобы среди своих, да с норвегами не толкаться.

— А сколько у него людей?

— Девять, да младший сын ещё, годом старше нашего Саввы, которого он считать не стал.

— Девять… — Шенстём бесцельно переложил на столе свои инструменты. — То есть они нам свою выгоду навязать могут. И неизвестно ещё, будет ли Матвей за нас или за них.

— Другого варианта нет, Карл Иванович. Каждый божий день дорог, чай не Южными морями плаваем. С каждым днём артели на промысел уходят, скоро на берегу вовсе никого не останется.

— То есть ты по рукам ударил?

— Матвей ударил. Я в промысловом деле ничего не смыслю, там вроде груза был. Это не они с нами, это мы с ними идём.

— Яааасно. А куда идём-то? На Грумант или на Новую Землю?

— Я хотел на Грумант, потому что Савва наш привязку к Груманту давал. Мол, «на всток от Груманта». А Федунов этот за Новую Землю стоит. Договорились, что ветер решит: какой задует на Егорьев день, тот и попутный.

Часть II

Часть II. Из Белого – в Баренцево

1. Отплытие

На Егорьев день задул шелоник, так что Федунов, кто бы он ни был, выиграл, и первый путь им лежал на Новую Землю.

Накануне весь день снаряжали «Косатку», уже спущенную на воду, которая тихо плескала под днищем и покачивала лодку, как на широкой и доброй ладони. Грузили припасы: муку, короба с сушёным пинагором, берестяные лагуны, полные сухого творога. Карл Иваныч одобрительно кивнул, когда Матвей Полоротов положил в ларь два мешка с сушёной морошкой и ещё один — с черникой, а сам притащил ещё мешок, в котором при ревизии обнаружились сосновые иголки. По их поводу имел с Полоротовым, которого называл боцманом, размолвку.

— При цинге помочь может, — настаивал Шенстрём. — Вдруг надолго идём, ягоды закончатся, а там неясно, сыщем ли новые. Дальше к северу и сосны ведь не растут.

— Место занимают, — возражал Матвей. — И отвар из них дюже противен, горек. Так-то и мох собрать и заварить можно, тоже мерзок на вкус. Я, может, меньше цинги опасаюсь, чем того, что ты меня пить эту гадость заставишь.

— Под голову себе положу, — не уступал швед. — Места не займут. А коли ничего другого не сыщется, то и заставлю. Они не только против цинги, их при всякой… как у вас говорят?.. ознобе принимать полезно. Горечь лечит.

Во всём этом Савва принимал живейшее участие: передавал и подавал, подносил, придерживал, примечал, как всё устроено. От монастырского безразличия и лени следа не осталось, ровно другим человеком себя почувствовал.

В носу и на корме были устроены два помещения: первое побольше — для артели, второе поменьше — для хозяина. Капитан со шведом там разместились. Матвей Полоротов вроде как разрывался, но потом тоже отправился на корму: он был здесь держателем казны, и его приказы имели значение. Савву по разумению стоило бы отправить к работникам, но тут вступился Вараксин: мол, парень знает много, даже если и врёт.

Это и хорошо, потому что когда артель Федунова на карбасе своём причалила к берегу да подошла поздороваться, Савва чего-то вдруг забоялся: уж больно зверовато глядели мужики. Было их числом девять, и видно, что новичков нет среди них. Один только отрок чуть старше Саввы, но выше, крепче и в плечах шире.

— Сын мой Игнат, — сказал про него Михайло Федунов. — До сих пор я его только в помощниках держал, нынче на равных работу назначу. Заодно твоего парня поучит.

Видно, принял Савву за сына Вараксина. Савве невольно польстило. Игнат глянул на него свысока, но без неприязни.

— Сейчас сети да ярусы погрузим, и мойву, и если отец ничего боле не прикажет, поговорим, — бросил он.

На палубе делалось всё теснее. Вдоль борта уложили туго скатанный запасной парус, под палубу спустили бочки и несколько тяжёлых коробов с солью. Савва попытался один поднять: не вышло. После, когда присели к паужне, спросил у Игната:

— Мы вроде в дальний поход идем на Новую Землю. Рыбачить-то когда собираетесь? Рыба ждать не будет, пока вы её на берег доставите.

— Рыба не будет, — согласился Игнат. — А вот поход ваш подождёт. К тому ж отец думает по голландскому способу солить, на борту. На карбасе-то места мало, а здесь в самый раз. Посоленную на берег сдавать будем по пути. Погоди, а ты ж с Соловков? Соловецкие сельди на Беломорье лучшие. Поди знаешь секрет монастырский?

Савву как-то ставили на сельдь, и тогда ему не понравилось, но сейчас та наука оказалась дорога к обмену, и он кивнул, соблюдая степенность.

— А что, твой отец думает, у него дороже купят, чем у местных рыбаков?

— Если скажет, что по-голландскому способу, то купят. А ежели по-соловецкому, так ещё лучше.

— А поверят на слово?

— На слово никто не верит, и правильно, мы спробовать дадим.

Савва вздохнул, словно не особо верил в успех предприятия. Никаких угрызений совести, продавая монастырский секрет, он не испытывал: за науку было дорого плачено подзатыльниками. Правда, никто не обещал, что у этого Федунова рука легка будет.

— Ну голландцы, я слышал, сельдь потрошат и в морской воде моют, с черевами не кладут. Жабры тоже прочь, и в бочки кладут кверху брюхом, и каждую рыбину не просто в соли валяют, но натирают по шкуре, и внутри тоже. В кучу, в яму не валят, чтобы сверху солью посыпать. На берегу, слыхал, и не потрошат. Возни много.

Игнат серьёзно кивнул:

— Про то и я слышал. Зачем, мол, стараться, если и так купят. Недаром голландскую да норвежскую сельдь в пять раз дороже ценят. За такие-то деньги каждую рыбку искупаешь, солью натрёшь да в губы поцелуешь. А в монастыре что?

— У нас плашмя клали, но смотрели, чтобы бочки были дубовые, и не текли. От сосновых вкус другой. И только сегодняшнего улова рыбу, вчерашнюю уж не брали. И соль ещё должна быть другая. Аглицкую брали для сельди, она крепче. А для сёмги лучше наша, мягкая. Нёнокскую не брали, грязная она. После просола которую-то рыбу ещё коптили. Но коптить на борту вы ж не будете?

— Коптить — это на берегу надо становище делать. Там каждую рыбку отдельно провешивают, в ряды. Это как отец решит.

— Разве не Вараксин решает? — Савва прикинулся простодушным.

— С Вараксиным уговор, мы плывём туда, куда ему нужно, но так скоро, как нам нужно. Будет спорить, пусть другую артель ищет.

Да, и найти другую артель, выйдя уже на промысел — та ещё задача. В первый раз Савва подумал, что эти-то не только сами уйти могут, а и «Косатку» уведут. Мы и не пикнем. И ещё вопрос, на чьей стороне будет Матвей Полоротов.

— Там, куда Вараксин хочет, сокровище зарыто, — будничным голосом «проболтался» он. — Сам государь его за тем послал. А вы задержите. Может, оно дороже всей вашей рыбы.

— И зверя?

— И зверя, — Савва видел, как грузили гарпуны. Они точно намерены зимовать.

— Ну, рыба дело верное, — Игнат встал, давая понять, что паужна кончена, и пошёл, верно, отцу пересказывать. А Савва улучил момент и пересказал капитану.

Тот сперва рассердился, а потом смекнул, что к чему.

— Значит, ради «Косатки» от нас не избавятся, — решил он. — И задерживать в пути очень уж сильно не станут, захотят поглядеть, за чем идём и что найдём. Ты нам время выиграл, Савва. Может, и немного, но зато разберёмся, кто в этой артели чего стоит.

* * *

Ранним утром на Егория1 отчалили. Тётенька Мартьяна по такому случаю нарядилась как на Пасху в церковь. Ну то есть ежели бы она в ту церковь ходила. Костыч, конечно, был по старообрядскому обычаю тёмен и строг, но с медными застёжками от горла до пола, на голове сорока с шитым жемчугом очельем. Аж глаза у неё просветлели, когда «Косатка» отвалила. Савва, одетый в совик2 её сына, помахал ей с борта и видел, как она смахнула слезу.

За кормой на привязи тащился артельный карбасик. Люди, кто видел их, с причала и с лодок махали руками и кричали приветствия: не им, смекнул Савва, а «Косатке», радуясь, что та снова вышла в море. Пасху-то отгуляли недавно3, были ещё в настроении, идея Воскресения витала в воздухе, и был тот воздух чист и свеж, ветер резок, но солнце уже пекло, и палуба скоро нагрелась. В бухте кишели лихтеры, перевозя товары на берег с больших иностранных судов, и рыбаки тоже спешили выйти на промысел: среди всех прочих «Косатка» шла как лебёдушка промеж суетливой утиной мелочи.

Никто не хотел сидеть внутри, народ расположился, опираясь спинами на борта или на поклажу. Один достал шерсти два мотка, бурую и небелёную, спицу и взялся вязать по кругу бузурунку, чтобы руки занять, пока к делу не призваны. Курс держали в Горло4, на Мезень.

Федунов стоял на руле. Игнат объяснил, что Горло место опасное, быстрины5 тут меняются дважды в день, и надобно знать, какая когда, и силу её чуять. Толкунцы опять же, когда и сувой6. Сказал — покажет, когда увидит.

— Отец мне обещал дать руль, чтоб учился, но не здесь. Здесь, в Горле, сносит сильно, не всякий кормщик управится.

Он пустился рассказывать, что морскую рыбу надо брать ближе к Терскому берегу, там вода солонее. Треска эти места любит. Зимний-то берег обрывистый, и бухт для укрытия там нет. Терский берег каменист, низок, а приливы там высокие. Наружу лучше вдоль Терского идти, быстрина тут надёжнее.

— А что, за Горлом проще пойдём?

Игнат хохотнул.

— За Горлом начнётся Воронка, там ещё веселее. Покажу, как воду снизу пучит. Вдоль Канина пойдём, там скала — стена, сверху ровная, будто срезанная, и бухточек никаких нет. Слышал поговорку: кануть в канинский мох? Без вести пропасть. Тихо там и пусто, будто до начала времён. А в Мезенской губе приливы в пять саженей, ей-богу не вру.

Савва слушал, удивлялся, пугался. Игнату это было по душе.

123 апреля по старому стилю.

2Совик — поморская куртка с капюшоном, сшитая из шкуры морского зверя, непромокаемая.

3В 1703 году Пасха выпала на 10 апреля.

4Горло — акватория между Терским берегом Кольского полуострова и Зимний берегом Архангельской области, через Горло мореплаватель выходит в Баренцево море.

5Быстрина — течение.

6Сувой — водоворот.

2. Сельдяной промысел

Пару дней шли на Север, пока не вышли из Двинской губы, обогнули мыс Воронов и оказались в Горле, там Федунов, как и упреждал Игнат, взял на Терский, его пологие горбы виднелись далеко, казались синими в дымке. Тут Савва впервые увидел толкунцы.

Два течения, встречаясь в Горле, теснились, как солдаты грудь на грудь, В прилив превозмогало одно, тащившее вглубь, к берегу, в отлив оно делалось слабее, вдобавок пресные воды из устья Двины усиливали противную сторону. Вот тут-то это диво и случилось: волны не бежали строем, ряд за рядом, а словно топтались на месте, как народ на торге, и уж не прослеживались между ними ряды.

Про толкунцы это Карл Иванович Савве разъяснил, не Игнат. Игнат в то время по приказу отца таскал из трюма ярусы и передавал с борта вниз, на карбас. Первая рыбалка у них затевалась. Вараксин, ясно, бесился и из казёнки не показывался, чтобы не сцепиться с артельщиками. Ясно ведь, за кем сила.

Затем перешли на карбас, против «Косатки» бывший в три раза короче. С коча якорь сбросили, а карбас на толкунцах заплясал. Пришлось чуть отойти, паруса не ставили, Федунов правил. Еремей, который бузурунку вязал, молча шмякнул перед Саввой плетёную корзину с мойвой. Игнат скорчил рожу, но и ему указали на мойву.

— Ладно, — смиренно сказал он, — смотри. К ярусу бечёвки привязаны, каждая с крюком. На крюк надеваешь мойву, это будет наживка для трески. Да глядишь, чтобы бечёвки не спутались. Как нарядим кусок, так и стравим по ходу, а длина у всего яруса — восемь вёрст. Оба конца на якорях, да с поплавками цветными, чтобы свои ярусы видеть.

— А что, — подначил Савва, — бывает, что кто с чужого яруса рыбу снимет?

— Бывает, — посмурнел Игнат, — что этот кто-то и до берега не доплывёт потом. Чужое добро счастья не приносит. А ты что, разве не помор, что наживлять не умеешь?

— Я с государевой верфи помор, — очень тихо признался Савва, но этого хватило.

Из морской работы наживлять ярус проще всего было, но к вечеру спина одеревенела, ноги затекли, а пальцы заскорузли и не двигались, лунки ногтей воспалились. Кое-где и закровоточили. Мойвы, когда ярус уже полностью в воду ушёл, оставалось ещё много, она лежала в корзине мёртвым серебром.

— На следующий раз! — сказал Игнат, и Еремей послушно убрал корзину, словно сын кормщика уже имел право распоряжаться на борту.

— Он немой, — пояснил Игнат. — Язык ему царёвы люди вырвали за неправильные слова. Мол, другим наука. Так что теперь он тихий.

— Писать-то научиться долго ли? Уж и не помню, когда средь своих неграмотного встречал1.

— Ты, главное, царю про это не сказывай, не то ещё и пальцы рубить велит шибко грамотным.

Савва сообразил, что Федуновы не очень любят царя. Возьмётся Вараксин шпагой размахивать, так эти тоже махаться здоровы, и багры у них есть.

— Слышь, а где твоему бате пальцы-то оторвало? Тоже по злому делу?

— Нет, то по глупости — сам так говорит, чтобы другим наука. За канат якорный схватился. Надо было. Про жизнь речь шла. А мог бы багор взять, но поспешил, вот пальцы и размозжило. Всякий раз, как пальцы эти вижу, понимаю, что батя про всё лучше меня знает.

* * *

Тут же, у Терского, притулившись за каким-то камнем, переночевали, но артельщики всю ночь несли вахту, чтобы не снесло. На землю не сходили, удобного места не нашли, а наутро пошли на карбасе ярусы проверять. Ефим, чернявый и мелкокостный, крестившийся двоеперстием, с носа лодки тыкал воду норилом и по его указаниям ясно было, есть ли рыба и куда идёт. Поперёк её хода поставили сельдяной невод, заякорив один его конец, а второй закрепив на карбасе.

Артельщики тянули бечеву, и то была нелёгкая работа, рыба, выброшенная на дно карбаса, плескалась и билась, отсвет живого серебра ложился на бородатые лица, и они делались как будто даже счастливы и довольны. В карбасе до колен дошло.

Как вынули всё, парней поставили заново ярус наряжать — хорошее место! — а сами сели сельдь потрошить. Савва в ту сторону старался не глядеть: очень уж жутко было, когда нож втыкался в трепещущую рыбью плоть. Ещё билась нечастная, а из неё уж черевы рвали. Всем нашлось дело, а после Савве велели рыбу в забортной воде мыть, да воду менять, чтобы сильно не кровавила. Достали из трюма короб с солью, бочки. Михайло Федунов велел показать, как рыбу по-голландскому класть, Савва, что мог, объяснил, вроде понятно.

— Первый раз делаем, жаль, конечно, если выбросить придётся.

— Ещё перец и лист лавровый кладут! — вспомнил Савва. — А соль переслаивают колотым льдом.

— Это ж золотая рыба-то выйдет, — затянули недовольно. — Рыба даровая, а специи покупные. Испокон веку селёдку в ямы кидали, солью посыпали да шестами мешали. Поди и не возьмёт у нас перекупщик, если другие дешевле отдают. На материке ж и дрянную съедят.

Федунов цыкнул. Притихли. «Косатка» на якоре надёжно стояла, на прилив только канат вытравливали, так что кормщик сам сел рыбу солью натирать, чтобы показать пример, чтоб прочие не возмущались. Всей артелью быстро управились, однако охали, что соль руки разъедает, что для такой работы рукавицы надобны. Бочки накрыли и поставили в трюм под палубу. Палубу тут же ополоснули водой, и Федунов назначил двоих, кому её голиком с дресьвой2 дравить. Это сначала Савве показалось, что морская работа только для младших.

— И наша очередь дойдёт, — «утешил» его Игнат. — Это пока тебе привыкнуть даёт.

1У поморов церковная грамотность была обязательной для мальчиков и девочек.

2Дресьва — мелкая гранитная крошка, голик — веник. Полы в домах и палубы оттирали, пользуясь одинаковой технологией.

3. Мезень

Второй день был похож на первый, однако к вечеру с полуночи заподувало, и кормщик, уловив характерный резкий посвист, углядев на горизонте дымку, велел идти на Мезень. Туда шли уже под бусель, все прелести которого Савва ощутил на себе, а что до Шенстрёма, так тот вообще из казёнки не показывался. Вараксин тоже на борту нужен не был, но появился, на носу постоял, взглянул на небо и согласился с Федуновым, что укрыться бы не мешало, если есть где. Потом, в открытом море, и хуже может быть, но нужды нет зазря жилы рвать. Заодно рыбу продадим, взамен пустые бочки загрузим. Треску тоже надо сдать, пока свежая, пусть перекупщик свалит её до зимы в арендуемый им ледник, а после уж по санному пути везёт ее всю матушку-Россию кормить. Тогда уж на Канин держать будем.

Хмуро, ветрено, дюже мокро и видно плохо. Одно ладно — ветер попутный, долетели как на крыльях. К устью подошли в прилив, Карл Иваныч выглянул на минутку, закутавшись по-бабьи, но успел указать Савве на чудное поведение реки — Мезень текла вспять и на себе тащила «Косатку» все выше и выше.

— Я же говорил, здесь приливы до пяти саженей, — сиплым голосом сказал Игнат.

Савва на то кивнул, он помнил. Линия приливов была отчёркнута на окрестных холмах, где были обрывисты, пологие же берега вовсе заливало.

В Мезени сошли на берег. На «Косатку» оглядывались, показывали пальцем, любовались: тут её еще помнили. Вараксин увёл своих на постоялый двор, где отогрелись в тепле, поели и попили горячего, развесили сети и одежду на просушку. Матвей же Полоротов ушёл с артельщиками, где-то у них было своё место. Вернулся к Вараксину довольный: Федунов на рыбной бирже хорошо улов продал, воспользовавшись, как сказал Шенстрём, «деловой репутацией» Полоротовых. На свою долю Матвей закупил соль аглицкую, которая пошлиной не облагалась, а потому была даже дешевле монастырской, и ещё малость заморских специй прикупил. Даже Савве немного выделили — за науку.

На самом деле они уже знали, что сельдь «задалась»: один бочонок открыли для себя, попробовали, какова она «сельдь по-соловецки», что до рынков не доходит, потому как на царский да боярский стол идёт, да сам монастырь для себя держит.

Едва развиднелось, Савва отпросился пройтись. Он был по матери мезенский, так же, как по отцу архангелогородский, помнил тут всё с той поры, как жил с матерью, так что первым долгом сходил поклонился её могиле. В гости к Окладниковым не пошёл: в гости с гостинцами ходить надобно, да и нечего ему было им сказать. Если мать решила, что ему на Соловках будет лучше, так, наверное, знала, почему.

Мезень стояла вдоль реки, в одну длинную улицу, с бревенчатой грубой церковью. Савва купил себе мезенскую витушку, которая грезилась ему всё его несытое детство, и съел, кусая на ходу, но почему-то не радовался. Мезень эта была точно вязкий ил, что остаётся после отлива: еле-еле ноги выдираешь и после едва отмоешься, а без бахил лучше и вовсе не суйся.

Обратно на постоялый двор идучи, встретил Шенстрёма, который любовался на расписные мезенские бочонки, красно-белые, с лошадками, и радовался как ребёнок. Тут слегка попустило, да и солнышко выглянуло краем, всё вокруг взялось паром, который, как кисея, завесил от глаза дурное. Савва вновь задумался, что за «ключи зимы» и почто они к нему привязались.

— А зачем Баренц в наши моря столько раз ходил? Что он тут искал?

— Ну… — Карл Иваныч задумался. — Видишь ли, в те года моря эти, как ты говоришь, «нашими» не были. В географии так: кто первый успел, того и острова. Баренц хотел северный путь в Китай да в Индию отыскать. Как прежде Колумб, он тоже Индию искал, но вышло, что мир больше, чем тогда думали. Южным-то путём уж больно долго выходит: вокруг всей Африки, тремя океанами… Воды там, конечно, не холодные, да штормы свирепые. Голландцы в ту пору первыми мореходами были. Потом и англичане это дело освоили.

— Так может, если всё на Север держать, тоже можно в Индию?

— Не в Индию, но в Америку, пожалуй, можно напрямик, если через льды пробиться. Мы на «Косатке» едва ли пройдём. Вот если бы как птицы, по воздуху…

— А что, Карл Иваныч, если Баренц тоже ключи зимы искал? Есть в этих словах какая-то тяга, вроде волшбы. Может, он что-то такое знал про них.

— Северный морской путь — чем не ключи зимы, если иносказательно? — задумчиво произнёс Шенстрём. — С тех пор, с Баренца, русские мореходы уж далеко северным берегом продвинулись, а Индии с Китаем всё нет. Великие реки открыли, острогов по всей Сибири понаставили… Аввакум-то ваш вон в Нерчинске сиживал по царскому слову. Поярков Василий — из ваших, из поморов — тоже, и Хабаров Ерофей, тоже земляк твой. Атаман Дежнёв с Пинеги, дальше всех прошёл, в этом смысле ключи зимы в руках держал. Видишь, русская землепроходческая слава на берегах Белого моря произросла. Мир и в ту сторону, на восток, оказался больше, чем прежде думали. До Китая всё ж добрались, к слову, только посуху, вдоль великих рек. И до Америки.

— Так правда можем найти?

— Или сгинуть в поисках. Но знаешь, Савва, я думаю, что если кто туда и пробьётся — так он будет из ваших. Конечно, хотелось бы, чтоб Вараксин.

* * *

В Мезени они просидели неделю, и в конце Савва начал тосковать и тяготиться материной родиной. Как бы ни была тяжела морская работа, как бы однообразна ни была, всё же его тянуло оставить липкую туманную Мезень, в которой из развлечений знали одни только карты. Вараксин сел было — от отчаяния — но проиграл и быстро вышел, потому что этому азарту был чужд. Шенстрём его похвалил, его вера карточные игрища осуждала. Староверы, коих много селилось в скитах на побережье, тоже бесовскую забаву проклинали.

Вышли б раньше, но Федунов сперва кивал на погоду, Матвей Полоротов что-то упоминал про договоры с перекупщиком насчет «соловецкой» сельди, но потом выяснилось: просто артельщики желали полученные деньги прогулять, и Федунов, насчёт своей доли прижимистый, людям своим не мешал. На промысле смирнее будут. Заодно за сыном присматривал: чтобы норму знал.

Всё это время «Косатка» кисла у причала, на отливах оседая почти до илистого дна, словно тоже была существом не отсюда, и Савве представлялось, что она тоже рвётся на океанский простор.

— Погоди, — сказал ему один из артельщиков, Герасим, карауливший коч «в очередь» и от скуки что-то резавший по моржовому клыку, — скоро этого простора столько будет, что любой берег желанным покажется. Федунов сказал, в среду на Канин пойдем. Там наскучаешься.

4. Дорога на Канин

В среду, как и обещал Федунов, снялись с якоря в отлив. Артельщики, подгулявшие, но протрезвевшие, пошучивали над Афанасием, просадившим свою долю в карты, да ещё и порты проигравшим. Порты выкупили в складчину, но больше у бедолаги не осталось ничего своего, кроме позора.

Погода вновь встала добрая, дул обедник, так что поставили на «Косатке» парус и шли ходко, к вечеру выбрались из устья в губу, и кормщик доверил Игнату руль, а сам сел на палубе, только лишь по сторонам, высматривая приметные глядни, да на небо — нет ли оттуда угрозы. Под палубой лежали высушенные в Мезени сети и пустые бочки, готовые под новый улов.

От берега далеко не отходили, держались правой стороны, шли, как и обещал Федунов, на север, прямо на Канин. Берег был скучный, сверху ровный, как ножом срезанный, а поверху паслись самоедские олени, жевали мох и равнодушно смотрели на «Косатку». Мох был красивый, яркий, с красными пятнами поверх сочной зелени, а кроме мха глазу вовсе не за что зацепиться. Даже камни редко давали выход к берегу, подмытые приливами склоны показывали красновато-бурую почву.

Вода стояла низко, и по низу обрывистых берегов тянулись поля ненавидимой рыбаками жирной чёрной грязи, донного ила. Мало что вязка, липка, привязчива, так её ж ещё и не отмоешь!

В мелких рыбацких деревушках местные, также живущие с моря, ждали, когда к ним приедут перекупщики, и пришлых встретили бы дурно, в свои ледники не пустили бы, так что неводов и ярусов не ставили. Вараксин был доволен: наконец шли по его желанию. Рыбу из воды тягали лишь чтобы самим не сухомятку есть, похлёбку варили на жаровне, прямо на палубе: благо, самая межень была. Шли, наслаждаясь бездельем. А Савва им поначалу мучился.

— Это ненадолго, — предупредил Вараксина Шенстрём. — В этих краях дольше недели добрая погода не стоит.

А артельщики это и так знали.

Так шли неделю или более, Канин в море сильно выдаётся, бывало, что и против ветра выгребали, и пережидали, с трудом найдя укрытие. Игнат, с девяти лет ходивший у отца «зуйком1», сказал, что за Каниным хорошая бухта есть, там перестоять можно. Там и стан есть, и ледник, если кто прежде нас не занял. А если и занял, толкаться не принято.

Так дошли до самого Канина Носа. День уже встал на лето, солнце лишь краем задевало землю, и, точно мячик, вновь отскакивало в небеса. Когда на самый Нос вышли, море словно само облачилось в серебряную чешую, и было и справа, и слева, и впереди, и позади, один только кончик Носа напоминал про сушу, и то был он остёр и мал, точно игла, воткнутая в ткань, а море смотрело на «Косатку», как сами они до тех пор глядели на рыбу в своих руках, и так же могло сотворить с ними всё по своему желанию и разумению, как сами они творили с сельдью или с треской. Но сегодня море было добрым. Савве подумалось, что монаси, кишащие на Соловках, мня себя знатоками божественного, на деле-то понятия не имеют, о чем суесловят. Потому что вот он, Бог, в расплавленном серебре до самого окоёма, а не в серебряном окладе вкруг черной от копоти иконы. Вслух бы, конечно, не сказал, неохота в срубе сгореть. Аввакум-то, бесноватый старец, поди и поболе этого видал.

— Ну здравствуй, Баренцево море, — молвил в густую бороду Федунов, а Вараксин встал на носу и трубку свою увеличительную на север направил.

— Глядите! — завопил Игнат. — Киты!

Савва глянул и онемел. Сколько их было — четыре или пять? Встали на свечку, кругом, ровно в хороводе, каждый ростом в длину «Косатки», не меньше, замерли на какой-то невозможно долгий миг — и обрушились в воду, будто удалью молодецкой хвалились посреди чиста поля. Посреди чиста моря. Савва стоял и улыбался как блажной, пока не произнёс у него за спиной Афанасий:

— Норвеги-то и этих добывают. Жира, жира-то сколько!

— Грех это, — вымолвил на то Савва. — Алчность — грех. Господь этакое диво сотворил, чтобы мы могуществу его дивились…

То ли слово, то ли чувство встало ему поперёк горла. Тяжёлая рука легла ему на плечо, и важно, очень важно было под ней не согнуться.

— От моря кормимся, отрок, такую долю нам тоже Господь положил. Если неправедны, то Его волей. Привыкай. Иначе в наших краях не сдюжить. А Господу благодарственное слово скажем за всё, что ради пропитания своего возьмём.

Ради пропитания бы ладно, подумал Савва, но пропьёте ж да проиграете в угаре. Этакую красу — да на жир перетопить. Что ж мы, разве не по образу Господнему деланы? Аж слезой подавился, так больно душе стало.

— Нежный больно, — сказал Федунов без упрёка. — На зверобойный промысел не возьмём, заболеет ещё. Эй, Игнат, ты за рулём следишь?

Савва обернулся в самый раз, чтоб увидеть, как расширились глаза «зуйка».

— Батя, а правда, что-то тащит сильно! Я думал, ветер…

— Думал он! — Михайло кинулся на корму, плечом отшвырнул сына, всем весом на руль лёг, аж дерево заскрипело с натуги.

— Сувой! — заорал он. — Это ж Канин Нос, тут течения встречаются. В быстрину попали.

На крик его Вараксин встрепенулся, а Савва как прилип, глядя, как набухает впереди по курсу водяной пузырь, как кружится около него быстрая вода, как уходят под него тугие струи кипящей пены. Только сейчас он понял, что всё это время слышал нарастающий гул.

— Вёсла на воду, — велел Вараксин. — Левый табань, правый греби что есть мочи, но в лад. Разворачивай! Карл Иваныч, помогите, чем можете!

И сам бросился к Федунову, своим весом налегая на рвущийся из рук кормщика руль.

Шенстрём сел рядом с Афанасием на правую сторону, Савва — к Герасиму, но тот его шуганул, и вместо Саввы к Герасиму сел Матвей Полоротов. «Косатка» дрожала всем корпусом, как живая. Вода впереди ревела, как будто не желала выпусать добычу. Выпученные глаза, взбугрившиеся мышцами плечи, в один миг вздувшиеся жилы, раззявленные в крике рты — этакие картины Савва видывал писанными на стенах храма.

Минут через пятнадцать Федунов бросил руль и утёр лицо с подавленным стоном.

— Вроде вырвались. Ты куда глядел?

— На китов… — Михайло отвесил сыну затрещину.

— На самом деле, — робко сказал Шенстрём, — насколько мне известно, в северных водах сувой, иначе называемый водоворотом — явление нередкое. И не всегда они остаются на постоянном месте. Возникают они там, где сталкиваются течения, причём внезапно, на воде, которая только что была спокойна…

— …а выглядят, как дорога в ад! — это Ефим, тоже, видать, вспомнивший о божественном.

— Самый известный из них зовётся Мальстрём у берегов Норвегии, он описан в прошлом веке. В нём гибнут киты, а корабли он перемалывает в щепки. Рёв Мальстрема слышен за десять вёрст. Он пожрал множество кораблей, которым не удалось вырваться из течения.

— А нам удалось, — подытожил Федунов. — Слышь, капитан, я думал, ты сухопутный вояка. Где кораблём командовать научился?

— На озере под Москвой. Там многие учились под рукой государевой. Чтоб вы знали, в таком деле, как сегодняшнее, государь бы сам на вёсла сел. Не Мальстрём это, Карл Иваныч, и на том спасибо.

— Крест надо поставить, — решил Матвей. — Вот дойдём до берега — и поставим. Дерево только подходящее надо.

Он задумчиво глянул в сторону мыса, на котором, ясное дело, ничего путного по нынешним ветрам не росло.

— Водовороты случаются и на пресной воде, на реках, в половодье они весьма опасны, — в спину ему сказал Шенстрём.

1Зуйками называли мальчиков на подсобной работе при промысловых артелях.

Часть III

Часть III. Новая Земля

1. Остров Вайгач

Шли на восток, забирая к северу, чтобы не проскочить мимо Карскими Воротами. Шли долго и трудно: ветер был противный.

— С Сибири ничего хорошего не приходит, — вздыхал Афанасий.

— Без портов-то, — подначивали его, — совсем бы тебе худо было. После путины проставиться не забудь.

Бедолага сперва смущался, потом лаял шутников позорными словами, но тех было больше. Тем и грелись, когда были на палубе: все вместе в носу не помещались. Бусель сеял непрерывно. Хоть и был на Савве непромокаемый совик, но с лица-то текло, в рукава заливало, в бахилах хлюпало, то есть всё одно был он мокрый. В казёнке же всю дорогу сидеть не хотел, оттуда же ничего не видно. Хотя в этой серой мути так и так не видно ни зги, молись только, чтобы под ногами очередной сувой не разинулся.

— Сувой, — назидательно объявил Карл Иваныч, — на прилив просыпается и более всего опасен там, где глубины морские незначительны. Корабли, попавшие в Мальстрём, не просто тонут, чудовищная сила вращения увлекает их в глубину и разбивает о дно, а внезапно успокоившаяся вода уже милосердно поглощает останки. Есть, к слову, одно наблюдение: читал я, что предметы разной формы с разной скоростью низергаются в Мальстрём. Так что если уж нам в другой раз повезёт меньше, ты, Савва, хватай какой ни на есть бочонок и держись за него: есть шанс, что водоворот тебя выплюнет1.

— Ну выплюнет, — встрял Игнат, который подле каждой побасёнки уши грел. — А что он будет делать в обнимку с бочонком посреди моря-океана, где ни в одну сторону берегов не видать? Лучше уж сразу…

— Лучше бы на Грумант пошли, — обронил Вараксин, и больше к теме не возвращался.

А Савва от безделья тут же к Шенстрёму прицепился: почему, мол, на Грумант лучше?

— Там тёплое течение вдоль берегов проходит, на Груманте зимой сильно теплее. Выживать легче. Грумант, кстати, к тому Мальстрёму ближе.

— Нам всё равно на восток идти, — вмешался Матвей. — Если с Груманта на восток, то путь наш севернее пройдёт, а если с Матки на север взять, то больше по теплу пройдём. Есть резон.

«По теплу» это он, конечно, сильно сказал. Какое уж тут тепло. Дело шло уже к середине лета, но про лето они тут забыли почти. В очередь грелись у крохотной жаровенки, иногда находили место, чтобы укрыться на берегу. Неизвестно, что хуже: берег был каменистый, камни — мокрые и холодные, способные сами вытянуть тепло из живых тел.

А тюлени лежат, ничего! Выглядят довольными.

У тюленей жир.

Сперва он подумал, что это туча на востоке, но тучи с востока набегали быстро, эта же висела низким мрачным телом, замыкая окоём, без просвета в обе стороны, и Герасим, перекрестившись, сказал «Земля».

— То остров Вайгач, — обронил кормщик. — Здесь станем, передохнём, прежде чем к северу свернуть. Бухты тут есть хорошие.

С этой стороны берега спускались к воде чёрными наклонными плитами, налегавшими друг на друга как черепицы, они выглядели очень скользкими. Тут не сойдёшь. Поплыли потихоньку вдоль берега, держа на север, Федунов знал — куда, и Вараксин, похоже, тоже, хоть и понаслышке. Через пару часов нашли заливчик, в который «Косатка», в осадке бывшая меньше сажени, вошла аккуратно, но недалеко: Ефим прощупывал шестом дно. Бросили якорь, пересели в карбас, сколь можно подобрались ближе, а до песчаной косы доплюхали в бахилах.

Здесь на берегу нашлось много плавника, сухого, как порох, из него тут же сложили костерок. Повесили котёл, забросили крупу и рыбу. Шенстрём неуклюже растаптывал затёкшие ноги, но вокруг поглядывал с интересом, и Савва не стал дожидаться его, а улизнул наверх, на прибрежный гребень, чтобы оглядеться кругом и доложить, если найдётся что интересное. Он тоже засиделся.

Гребень оказался невысок, будто на крышу по скату лепишься, а сам остров плоским, жёлто-бурым, трава была чахлой, из земли торчали камни, как кости из животного, которое мертво уже давно. Дальше земля понижалась, виднелись озерца цвета пасмурного неба, а камни… Камни вырастали, из них складывались странные фигуры, они стояли группами, будто сошлись потолковать. А какие-то, на взгляд Саввы, были вырезаны из дерева. Наверное, Шенстрёму интересно будет.

Когда он спустился к своим, неся им новость, Ефим сплюнул:

— Идолы то самоедские. Порубить бы, пожечь, да мало нас. Опять же, они набегут, своих защищать будут. Не отобьёмся.

— Тут солдаты нужны, и чтобы приказ воеводы, — степенно согласился Герасим, а Ефим вдруг зыркнул на него злобно и сплюнул.

— Это как наших жгли что ль?

Шенстрём, тем не менее, пошёл взглянуть. Ходил долго, заглядывал с разных сторон, зарисовывал, дышал на пальцы. Влага на губах была солона.

— Впрямь же пожгут, — грустно сказал он Савве. — А ведь то для науки будет потеря. Знаешь ли, что на самоедском наречии значит «Вайгач»? «Земля мёртвых», ни больше ни меньше.

Савва шёл за шведом, обходил грубо вытесанные камни с головами, взгромождёнными на тулова, боязливо касался, более всего опасаясь, что окажутся тёплыми. Деревянные на людей походили больше, всё же дерево более податливо, но это дерево выглядело в точности как тот плавник, что сыскался на берегу: выбеленное, просоленное, твёрдое… Вспыхнуло бы, пожалуй, мигом.

Неподалёку непуганые песцы целой стаей рвали мясо с мёртвой туши: должно быть, оленя. Песцы были тощие, в лохмотьях линяющих шкур. Непромысловые. Птичьих яиц тоже не наберёшь, не сезон.

— Если мы здесь ночевать станем, эти-то, демоны, не придут к нам?

— Демоны? Ты про самоедских духов говоришь?

Савва набрался храбрости и рассказал, что тётенька Мартьяна наказывала передать поклон своим покойникам на Гусиной Земле. Не здесь ли? Уж больно места безблагодатные. Она бы, поди, в молитвах своих другого им просила. Эти чёрные страшные мокрые идолы совсем нехороши, и губы у них кровью измазаны, а у подножия — груды жертвенных костей. Верно говорит Ефим: деревянных пожечь, каменных — сбросить в море. Ещё бы землю после них окропить да часовенку поставить. Правда, из чего её рубить, часовенку, леса тут совсем нет. На барже привозить надо.

* * *

В Карских Воротах взяли к югу, Вайгач позади остался: последнее, что Савва запомнил — это гигантский камень навроде куба, с отвесными боками, торчащий далеко, как каменная крепость, подножье всё в пене, и слаба была та пена против его твердыни. Было страшно: когда вдоль берега шли, Савве представлялось, будто они рукой по стене ведут. Даже сослепу упасть не даст. Игнат, правда, сказал, что подле берега иной раз куда опаснее. Вот и Шенстрём говорит…

Понимать-то понимал, но море было неспокойно, оно тяжко дышало, восточный ветер с Карского моря дул в правую скулу, и с палубы маленькой «Косатки» казалось, будто все они по безумной глупости своей взгромоздились на спину дремлющего чудовища, которое пока только дышит, но вот-вот надумает повернуться во сне.

Нынче шкура чудовища была серой, покрытой клочками пены. Давеча, когда небо сияло синевой, она отражала пронзительную голубизну. Чем хуже, тем делалась чернее, тем резче свистел полуночник.

Плохое это дело, когда полуночник свистит, потому что потом он начинает реветь. Куда денешься в бурном море?

Заснуть, конечно, не получалось. Мастерство кормщика только тут и оценил, да ещё Вараксина, который понимал всё, что Федунов делает, и тот с ним даже советовался. Остальные плыли беспомощным и перепуганным грузом, вверившим себя Господу.

— Почитай-ка молитвы, Мышонок, — велел ему кормщик.

И правда, когда не за что больше держаться, хватаются за слово. Так Савва и читал им, что помнил, а что не помнил — то пропускал или от себя выдумывал, и пойман ни разу не был. Он же и календарь вёл, чтоб не запутаться во днях, один на другой похожих.

Новая Земля. Остров, который можно принять за материк, столь он длинен. Вараксин говорил, докуда он простирается на север, один Баренц знает. Там и лежит2.

Игнат подошёл, лицо его выражало почти суеверное благоговение: он тоже тут никогда не был.

Подошли медленно, опасаясь камней: насчёт того, чтобы высадиться, споров не было — все хотели на твёрдую землю, но эта была как-то уж слишком тверда. Твердыня. Берег был как крепость, бастионы нависали над берегом, гигантские баклыши, как форпосты, выдавались далеко в море, и было совершенно невозможно их штурмовать.

— Это, конечно, южный остров? — спросил Вараксин с некоторым сомнением в голосе. Солнца не было уже давно, и его инструменты не позволяли определить широту. Оставалось только верить кормщику.

— Птиц, птиц-то сколько!

Увидев птиц, повеселели. Мокрый бурый камень, оглашаемый криками бургомистров3, уже не казался безжизненным, а потом Игнат, как самый зоркий, закричал:

— Смотрите, смотрите, ошкуй4!

В самом деле, по гребню, отчётливо видный на тёмном, переставляя с обманчивой неуверенностью широкие лапы, двигался крупный грязно-жёлтый зверь.

— Вот и на нас есть охотник, — задумчиво сказал Шенстрём. — Мы-то медвежье мясо не едим, вредное оно5. А он наше — с удовольствием.

— Это мы ещё посмотрим, — мрачно отозвался Федунов, и Савва вспомнил про гарпуны, ждавшие своего часа. — Есть его мы, может, и не захотим, а шкура хороша и стоит дорого. Пойдём по течению, оно на север тащит, реки тут есть — в устье войдём и станем. Тут только по берегу камень, дальше равнина да болото. Если про Гусиную Землю слыхали, — Савва вздрогнул, — так здесь это. Полуостров.

1Подробности изложенного можно увидеть в рассказе Эдгара По «Низвержение в Мальстрём».

2Виллем Баренц умер от цинги во время зимовки на Новой Земле во время третьей экспедиции в поисках Северного прохода.

3Бургомистр — одна из самых крупных чаек.

4Ошкуй — белый медведь.

5В то время бытовало заблуждение насчёт несъедобности мяса белого медведя, экспедиция Баренца, например, отказалась его есть.

2. На Южном острове

Вараксин сидел в казёнке, разложив перед собой карты Ортелия, изданные голландцем де Юдеисом, и о чём-то вполголоса советовался с Шенстрёмом. Матвей Полоротов посидел было с ними, но соскучился и ушёл к артельщикам. Эти тоже вели свои разговоры, и Савва оказался предоставлен сам себе. Встали, вроде, надолго, воды пресной он из речки уже набрал, а другой работы ему пока не поручили. Так что он пошёл осмотреться.

Он, конечно, помнил, что где-то поблизости бродит ошкуй, а потому далеко не собирался и вокруг себя глядел зорко. Вскарабкался на каменный гребень, шедший вдоль берега, посмотрел с его высоты на восток и ахнул. Дальше было мокро и зелено. Болотца и озерца, облюбованные птицами… Впрочем, насчёт птиц и так всё было ясно: скалистый гребень весь был испятнан белым. Восточного побережья Савва не разглядел, просто поверил, что есть оно, но сильный восточный ветер уже разгонял облака, в разрывах голубело, и озерца смотрели в небушко лазоревыми глазами. По берегам росла морошка, покрытая незрелыми ещё ягодами. Ошкуя Савва не увидел, но среди болотцев задумчиво блуждали несколько северных оленей. Голова и шея у тех уже пролиняли и были бурого цвета, а на боках клочьями висела толстая зимняя шерсть. Савве подумалось, что их шкура выглядит неопрятно, и, может быть, это убережёт их от гарпунов и ножей артели. Правда, поморы могли польститься на оленье мясо: очень уж долго они ели одну лишь рыбу с сухарями.

Птицы же посреди всей этой радости облюбовали себе под гнёзда что-то вроде острова: каменную выпуклость, поросшую ягелем и густо устряпанную помётом. Савва пригляделся… его словно на крыльях подхватило и с высоты он рассмотрел знакомую уже с прошлого года, с Большого Заяцкого, каменную спираль. А правее и чуть поодаль — ещё одну, столь же любезную бургомистрам и поморникам. Был бы ближе — пожалуй, не рассмотрел бы.

Стояла самая середина лета, лучшее время, если Вараксин всё ещё хочет двигаться на север. Сумеет навязать свою волю Федунову, так надолго они тут не задержатся. К северу болотистая почва как будто повышалась, Савве с его наблюдательной высоты показалось, что он видит скалы — и лёд на скалах! — но насчёт льда он уверен не был, тот сиял в лучах нежданного солнца, и трудно было сказать, где граница между льдами, небом и морем.

Подышав на воле, дав себе отдых на надёжной твёрдой земле, Савва вернулся к их временному стану. Заодно напился из ручья, что сочился меж камней и звенел от нетерпения, спеша к морю. Здесь, под нависающими береговыми скалами, было куда сумрачнее, чем наверху, на гребне, и даже верховой холодный ветер, которым Савва надышался, был ему милее, чем стылая и влажная морская стужа. Тень от прибрежных скал падала на воду, и та казалась тяжелой, как свинцовая плита. Дальше, правда, где тень обрывалась, небо окрасило морскую гладь голубым, но то был холодный голубой, совсем не тот, что в зеркальцах пресных озёр, полных птичьей суеты. Оттуда, из-за спины веяло жизнью. А Савва повернулся спиной…

На стане его ожидала новость: к ним пришёл самоед, привёл с собой оленя, показал, что обменяет его, если дадут соль или крючки железные. Или вот нож ещё… Предупредил насчёт ошкуя, мол, этот зверь и тюленя ест, и оленя, и в чум наведается, если другой еды не найдёт.

— Чего ж не убьёте? — полюбопытствовал Федунов. — Или мужчин в роду мало?

Шесть семей самоедских еще век назад перевезли на Матку, чтобы пустой не стояла, и чтобы заявить её под государевой рукой: заселена!

— Нельзя! — самоед замахал руками, и уж на что его лицо было плоским и чуждым — переменился так, что поняли — испуган. — Шамана обидим. Шаман запретил!

— Какой такой шаман?

— Мёртвый шаман. Здесь, на Матке, всё по его слову. Люди, звери, ветер, камни… Шаман сказал — должно быть, как сказал. Иначе умрём все.

— Так мёртвый же шаман! Разве он может живым приказывать? Только таким же мёртвым, как он сам.

— Думаешь, если он мёртвым прикажет, живые от них уберегутся?

— А где этот ваш шаман? — вмешался Шенстрём. — Могила у него есть? Пойти туда можно?

Самоед замахал руками.

— Нельзя! Нельзя! Плохое место.

— Раз плохое, — героически сказал маленький швед, — хоть до границы проведи.

3. Мёртвый шаман

Федунова с компанией мёртвый самоедский шаман интересовал не больше, чем Вараксина — сезонный ход сельди, а потому артельщиков оставили свежевать и разделывать оленя, а сами, кликнув с собой Полоротова, двинулись следом за самоедом, которого звали Вавля.

Спустились на другую сторону гребня — Савва умолчал о том, что уже был здесь! — и пошли одному Вавле известной тропкой через болотца, мимо каменных спиралей. На спирали Савва Шенстрёму указал и увидел — тот принял к сведению, но сейчас не хотел отвлекаться.

Шли недолго, видимо, власть шамана простиралась именно над этим клочком земли. Прямо перед лабиринтами тот встал, как вкопанный и сказал:

— Отсюда сами — вперёд, там из камня глядень сложен, подле него — чум шамана, увидите. Мне нельзя туда. Если озлится, пусть вас накажет, а у меня дети.

И ушёл, забирая вправо.

Пошли без него, пробуя ногой каждую кочку. Было жидковато, но не топко: вечная мерзлота, лишь чуть сверху покрытая талой водой. Оставалось надеяться, что мёртвый шаман, в каком бы состоянии он ни пребывал, не валяется обглоданным в луже. Тут не только ошкуй, тут и песцы пробегали, Матвей Полоротов их видел. Норовили остатки от артельной трапезы подобрать.

Вот и глядень, про который говорил Вавля: отмечает границу, за которую запрещено заходить. А вот и чум.

— Или я не понимаю в чумах, — растерянно сказал Карл Иваныч, — или это что-то совсем другое!

— Просто друг наш Вавля только в чумах понимает.

Матвей Полоротов в разговор не встревал, просто стоял и смотрел, положив обе руки на копьецо.

«Чумом» шамана Вавля назвал более или менее круглую хижину, сложенную из камней и вписанную в скальный выход. Кое-где пристроены были латки из зимних оленьих шкур, такая же шкура завешивала вход и была, видимо, прижата по низу камнями. Шкуры были заледеневшие.

— Мы должны туда войти, — сказал Шенстрём. — Это бесценно для науки.

— А если войдём — и умрём, как предрекал этот узкоглазый?

— Я войду, — сказал Вараксин. — Карл Иваныч, рискнём?

— Думаю, шаман умер от старости, — просто сказал учёный. — Если он умер от болезни, едва ли пользовался таким авторитетом. Что за шаман, который не может излечиться сам? Я с вами, Григорий Фёдорович.

— И я! — попросился Савва. — Хоть глазком одном взглянуть дайте.

Ему позволили, при условии, что нос и рот он завяжет мокрым платком. Не без труда отбили заледеневший полог, запалили фитилёк — нелегко это было на ветру! — и, согнувшись в три погибели, проникли в убежище мёртвого шамана.

Шаман был там, сидел на куче грязных шкур, приносимых ему, видимо, в дар при жизни. На стенах виднелись какие-то знаки, выцарапанные на копоти, и какие-то знаки сделаны были углем на оленьей лопатке. Шаман нисколько не разложился в этом холоде. Одет он был в меховую малицу с капюшоном, отброшенным на плечи, седые волосы стянуты были в пучок на макушке, скреплённый шпилькой из рыбьей кости. В ушах виднелись цветные бусины. Шаман был худ, вымороженная плоть туго облегала острые скулы и узкие челюсти. Поза выглядела спокойной, как будто он разрешил себе умереть. Шенстрём повёл огонёк по кругу, потому что его заинтересовали надписи и рисунки, если бы ему позволить — так сел бы рядом с шаманом и не встал бы, пока всё не перерисовал, но…

— Святый боже, что это? — выдохнул Вараксин. — Савва… то есть, Карл Иваныч, гляньте и скажите мне, это в самом деле то, о чём я думаю?

Савва, гордясь тем, что упомянут первым, высунулся из-под капитанского локтя. На стене меж другими диковинками, прямо за головой мертвеца, прибит был деревянными шпильками в швы кладки кусок кожи, тюленьей или оленьей, и на том куске углем нарисован был…

Вараксин, вполголоса божась и матерясь, вырвал из-за пазухи тот кусок пергамента, на котором Савва ещё на Соловках свою сонную карту рисовал.

— Это же… оно?

–Определённое сходство есть, — согласился Шенстрём. — Но надобно её забрать, чтобы сравнить лучше.

А Савва ошеломлённо молчал, потому что, когда рисовал свою карту, не передал на новом листе ни рваных краёв, ни пятен копоти, ни значков, несущих неведомый смысл, но всё это он сейчас узнавал воочию. А самое главное — на этой карте в том самом месте стоял жирный крестик.

— Как это может быть? — у Вараксина, кажется, голос пропал от волнения. А тогда, в водовороте, не пропадал.

— Ну на то он и шаман, — в голосе Шенстрёма была некоторая ирония, каковой он защищался от вторжения неведомых духовных сил в родную ему область естественных наук. — Похоже, чувствуя приближение последнего странствия духа, этот уважаемый служитель языческих богов послал нашему Савве сон. Ну, но не специально Савве его посылал, но именно Савва оказался способен его воспринять, сохранить и передать. Найдёте версию получше, Григорий Фёдорович, я рассмотрю её с удовольствием.

Вараксин перешагнул шамана и с силой вырвал из стены драгоценную карту. Тело от сотрясения упало и мигом утратило окутывающее его величие смерти.

— С другой стороны, если мы думаем, что шаман управлял Саввой, значит ли это, что шаманом никто не управлял?

— Если я хоть что-то понимаю в картографии, тут есть привязка. Возвращаемся!

Когда шли обратно, Шенстрём обратил внимание: вокруг шаманова жилья — или чем приходился тому его последний приют? — не копошилось никакой живности. Ни один лемминг не прыснул из-под ног, ни одна птица не взлетела, притом что болотце просто кишело мелким птичьим народцем. От могилы шамана до того глядня, о котором Вавля сказал, будто отсюда ему дороги нет — только трава, вода и камни. Всё тихое, точно мёртвое.

Савва тащился последним, размышляя о шенстрёмовой загадке: если шаман послал Савве карту — кто послал её самому шаману? Сам ли он нарисовал её по памяти из сна, или она дана была ему кем-то? Что вообще самоедский шаман понимал в кормщицких картах? И почему эта карта так важна? Шаманы-то горазды дух свой посылать летать над землями и водами: может, так и увидел он остров Буян и Алатырь-камень на нём?

Ну понятно, Вараксина только земля заботит, чтоб для государевых нужд и против любых иноземцев, которые тоже её хотят. Вот тот же Баренц, он же для своего короля старался, не для нашего царя. Успел бы Баренц вперёд нашего… как же Карл Иваныч назвал его? Дежнёва? Так у нас под носом голландские караваны в Китай бы ходили и нас не спрашивали. Хотя в здешних морях наши поморские кормщики повернее будут.

И ещё одно диво заметил по дороге Савва: было очень тихо. Сильный ветер уж в десяти саженях звуки будто в сторону сносил, не позволяя им попадать в уши. Интересно, а вот если бы Вараксин выстрелил? Услышали бы на берегу?

Вараксин шагал размашисто, спешил, видно было, что станет торопить с отплытием.

— Шаманы говорят, будто бы могут посылать дух свой прочь из тела, смотреть за чужими делами, свидетельствовать перед лицом высших сил…

О, и Карл Иваныч о том же!

— А что, и вправду могут?

–Сомневаюсь, — пропыхтел учёный швед. — Если б могли, эти ваши самоеды уже владели бы морем и миром… Потому что миром владеет тот, кто владеет морем, есть такая поговорка, и русский царь её знает. Уж точно самоеды не жили бы в землях, никому другому не годных, вытесненные туда народами более сильными и удачливыми.

— Может, у тез народов свои шаманы лучше? Сильнее?

— Тсс! — Шенстрём прижал палец к губам. — В этом мире за меньшую крамолу в срубах жгут.

Вараксин впереди уже почти бежал, а когда достиг гребня, от которого вниз расстилалась укрывшая их бухта, вырвал из-за пазухи пистоль и пальнул, прямо как Савва хотел перед этим.

Бросив Шенстрёма ковылять позади и обогнав Матвея Полоротова, Савва со всех ног кинулся к капитану, чтобы узнать, какая напасть случилась.

Звук оказался резким и сильным, ближайшая стая поморников взвилась в воздух, возмущённо бранясь на птичьем языке. С мира вокруг словно сдёрнули пелену немоты. Савва услышал истошный вопль боли, гневные крики, брань, а пуще того — рык разгневанного зверя.

Вараксин уже спускался в бухту, опасно прыгая с камня на камень: не приведи Господь, соскользнёт подошва ботфорта — и нет ноги.

Обошлось тут, да не обошлось там. Артельщики, похватав кто гарпун, кто — топор, кто ещё какую железяку поострее да потяжелее, стояли полукругом, а внутри лежал в красной луже молодой Пахом, над которым всю дорогу пошучивали — он по возвращении жениться собирался. Сейчас не до шуток было: из порванной ноги хлестала кровь. Пахло солоно и резко, но солоно тут было от моря. Вверх по склону неторопливо удалялся ошкуй, оглашая окрестности возмущённым рёвом.

— И угораздило ж тебя, капитан, пальнуть! Мы б добыли его, а ты спугнул.

— С парнем что? — Вараксин присел на корточки. — Сильно ль порвал? Выживет? Ногу сохранит?

Ошкуй пришёл на запах оленьих потрохов, брошенных неподалёку. Пахом по нужде отошёл за стан, там и попался голодному медведю.

— Подранили мы его, — с сожалением сказал Федунов. — Твоя-то пистоля, капитан, не бьёт так далеко, только бабахает. Ногу прижечь бы надо, нечистые зубы у ошкуя.

Пахом забился. Когда резали штанину, Шенстрём лишь взглянул на рваную рану, откуда толчками выходила кровь, покачал головой и сказал Савве отвернуться, но тот не послушал. Когда раскалили попавший под руку багор, парень был уже синёхонек и едва дышал, а как приложили — заорал и умер.

— Бедренная артерия, — констатировал швед. — Если сразу жгута не наложили, шансов не было. Полторы минуты от силы, и то если рана колотая, от сабли, к примеру, или от протазана. А тут зубы звериные, да ещё какие зубы.

— И ведь что обидно — даром! Ушёл, окаянный.

— И что особенно обидно, он тут не один, — заметил Вараксин, рукой указав на гребень. Там стояли, нюхая воздух, ещё два медведя. Они казались возбуждёнными.

— Ночью придут, с троими не сладим. Отплывать надо.

Федунов в ответ на это недобро глянул.

— Удачно для тебя сложилось, капитан? Воспользуешься?

— Да ты и сам, чтобы медведя добыть, покрутчика не пожалел. Тебе ль меня стыдить?

Кормщик отступил, щерясь навроде того медведя.

— Похоронить бы надо, — буркнул он. — Руки-то на борту незаменимые были. Как пойдём?

— Я, — сказал Вараксин, — на руль могу встать, ты знаешь. А ты присматривай, чтобы никто из нас «Косатку» не погубил. Мало новые земли открыть, надобно с этим открытием ещё и воротиться.

— Ты и один вернёшься, Вараксин, славой да почестями не обеднеешь.

— Один — не вернусь, понимаю.

На этом закончили с упрёками и пошли Пахома хоронить.В мерзлоту заступ входить не хотел, пришлось камни собирать да обкладывать ими мертвеца. Савве велели молитву читать, он трясся на ветру, спотыкался и немеющим губами бормотал за внезапно умершего:

–Господи Иисусе Христе, Владыко живота и смерти, Ты рекл еси в святем Твоем Евангелии: бдите, не весте бо, когда приидет Сын Человеческий, в оньже час не мните, Сын Человеческий приидет. Но мы, земнии и грешнии, предавшеся печалем и сластем житейским, забвению предаем час смерти своея, и тако призываеми бываем к Тебе, Судие неба и земли, внезапу, в час, в оньже не чаяхом и не мнихом! Аминь.

В глазах щипало, синее лицо Пахома казалось невыразимо страшным, и Савва был рад, когда последним плоским камнем его закрыли, а в ногах утвердили крест, кое-как связанный из плавника. Всё время чувствовал на затылке недобрый взгляд. То ли медведи замышляли недоброе, то ли шаман мстил за потревоженный покой. Вот с чего бы мстить ему, если он сам Савве в сон карту послал? Разве не ждал, что Савва придёт?

Или, как предположил швед, шаману та карта тоже дадена была, чтоб передал?

4. Маточкин Шар

Отплыли с Южного, невзирая на позднее время, благо, ночь была ещё бела. Когда зачалились к «Косатке» и переваливались на борт, Савва увидел на берегу трёх ошкуев, они смотрели им вслед, а после обнюхивали каменную могилу.

— Демоны, — буркнул Герасим. — Разорят, как Бог свят.

— Мож не разорят. Я такие могилы часто видел, — утешил его Ефим. — Целые стоят, и ошкуи там ходят. Ничо. Разве только крест повалят.

Вараксин решил идти дальше, утверждал, что после Южного острова Северный есть, а меж ними проход на ту сторону, Маточкиным Шаром1 называется. Но нам туда не нужно, потому что на той стороне быстрина навстречь будет, и коли уж наладились на север, нужно этой стороной идти. Дальше на север Новая Земля изгибается к востоку, и вот там, где изогнётся, надобно оставить берег и в голомя идти. Так говорит карта.

Они и пошли, остерегаясь мелей: опасен и обманчив здешний берег, глубины невелики, да баклышей много. Приливы низкие, едва аршин.

Савва спал дурно, видел во сне морду ошкуя над собой, чуял его зловонное дыхание, пытался бежать, но круг идолов не выпускал его, и он проснулся в слезах от безнадёжности. Рядом сидел Шенстрём, лицо у него было сочувственное. Савва к такому не привык.

— Страшно мне, — признался он шведу. — Враждуют они, Федунов с Вараксиным. Разного хотят.

— Хотят разного, да коч-то один. Разумные вроде люди, должны понимать, что погубят корабль, если будут каждый в свою сторону рвать. Я так думаю, что всё от Матвея зависит. Федунова только промысел волнует, это его синица в руках, а Вараксин его годового заработка лишает. Если же Вараксин добудет себе славу, а царю — землю, Федунову с того ничего не достанется, пройдёт по категории «и людишек с ним». Но коч принадлежит Матвею, а значит, его слово главное.

— Если Федунов с артелью надумает Вараксина убить, а после сказать, что тот сам умер, он ведь и нас с вами, Карл Иваныч, не пожалеет, чтобы не свидетельствовали против?

— По-хорошему, Савва, не следует вперёд самого Федунова злодейства сочинять, но…, но лучше быть готовым. Хотя мы едва ли что-то сможем с этим сделать. «Косатку»-то он всё равно присвоить не сможет, разве что домой решит не возвращаться, семью на берегу бросит, на восток пойдёт в сибирские земли, в вольные казаки. А чем на восток, так почему бы и не на север? Разница невелика.

— Вот уж невелика! Я вот про Ермака слыхивал, как тот царство татарское воевал…

— На самом деле велика, ты прав. Там, на востоке, до царского суда далеко, правосудие идёт медленно и не всегда доходит. Царские чиновники там имеют полную власть. Лиходею, если в те края подастся, надо либо на царёву службу идти, либо в одиночку против местных диких народов встать. А в одиночку не выстоять. И вдесятером не выстоять. Я вот что думаю, Савва. Если вдруг до дурного дойдёт, ты не лезь. Тебя пожалеть могут. За своего взять. Ты вон и с Игнатом дружен, и Федунов тебя Мышонком покрестил. Благоволят.

— Только и отвечать я потом буду как сообщник, — угрюмо сказал Савва. — И про такое слыхивал. Да вот только с трудом мне верится: Федунов ведь в Бога верует. Молитву мне читать велит.

— Знать бы, Савва, как это в одном человеке уживается: святая вера в Господа и злодейство тёмное. Да и свойственно лихим людям сперва сотворить недоброе, а после уже решать, как избежать кары.

— Я понял! — вдруг невпопад брякнул Савва. — Я понял, на что похожи эти спирали каменные на Большом Заяцком да тут, на Южном. Две струи друг другу навстречь, и одна другую поглощает. Они же точь-в-точь сувои, только сувои — из воды.

* * *

Когда дошли вдоль берега Южного острова до Маточкина Шара, оттуда дуло свирепо и сильно. Федунов сказал, надо на Столбовую идти, там, дескать, стан. Против ветра пришлось грести, да реями — Вараксин сказал «галсами» — идти, но всё равно намучались.

На стану были люди: четыре карбаса вытащены на пологий берег, на палтухах2 сохли сети и вялилась рыба — треска и навага. Чуть вдали виднелся дом — не дом, но какое-то укрытие, сбитое из чего Бог послал и что море выкинуло, для надёжности обложенное камнями. Без окон, но из трубы шёл дым. «Косатка» вошла в бухту как лебёдушка, все бывшие на берегу вышли посмотреть. Федунов, взяв с собой сына для важности, отправился толковать. Савву не позвали, и чем гадать и пялиться с борта, он развернулся и стал смотреть на север.

И то сказать, зрелище было величественное и мрачное, мороз по коже. Если Южный берег, на коем они высаживались и вдоль которого в последние дни плыли, был, в общем, низкий и плоский, лишь немного приподнятый к краю, налитый озёрами да болотцами, то там, вдали, через пролив, едва в версте, громоздились чёрные стены, уходящие верхом в туман. Стены казались отвесными. За ними мог скрываться целый мир, и Савве подумалось, что в том мире их наверняка не ждут с добром.

— Знаешь ли ты, Савва, — сказал над его ухом Вараксин, — что государь Пётр Алексеевич хотел крепость на Новой Земле ставить?

— А чего ж не поставил? Или думает ещё?

— А теперь государь ещё смелее думает. Не о том, как к нам чужака не пустить, а как самому выйти туда, где чужак вольготно себя чувствует. На Балтику. То-то шведы нас там не ждут. Так что если свершит государь дело сие, то Новая Земля у него далеко за спиной окажется: если и рвать жилы, так для того, чтобы вперёд идти, а не тылы укреплять. Хотя и то дело полезное.

— А мы, значит, землю к северу ищем, чтобы нас оттуда не обошли?

Вараксин вздохнул тяжко, словно Савва больное задел.

По Маточкину Шару плыли льды. В самом проливе волнение было слабым, скалистая стена с северо-востока прикрывала от самого свирепого ветра — полуночника, в разрывах туч голубело, и та голубизна отражалась в воде. С берега напротив в пролив спускался язык ледника.

— В этом году мы запоздали, — нехотя признался Вараксин. — Либо прямо сейчас в Архангельск поворачивать и по весне весь путь обратно проделать… ну или через Грумант тогда попробовать, либо искать место для зимовки, и как только море вскроется — идти на север. Баренц вон в Ледяной Гавани зимовал. Куда как севернее, да на другой стороне, на Карское море выходящей. Там холоднее, там полуночник хозяин.

— Он же там умер, верно?

–Не там, он в дороге умер, — вмешался Шенстрём. — А остальные, бросив судно во льду, вернулись на шлюпках, и то был отчаянный переход3. Геррит де Веер вёл записи о походе, и я их читал.

— И я, — кивнул согласно Вараксин. — В атласе ван Лоона4 восточный берег Новой Земли даже не картографирован. — Ну, что там? — это он уже Федунову, возвращавшемуся от стана.

— Уходят они, — сказал кормщик. — Снимаются. Август на пороге, сезон штормов, а сразу после море стеклянеть начнёт. Что ни день — падера5, взводни6 ходят, лёд вот уже… Но ты, Григорий Фёдорович, и сам понимал, что за одну навигацию не обернёмся. Думаю, надо здесь оставаться, место будет. Зверобойным промыслом пока займёмся.

— Займётесь, а потом вам приспичит шкуры и жир перекупщикам сдать, и снова это в первую очередь, так?

Федунов только плечами пожал, могучими, как скалы Северного.

— Покамест нет у нас другого интереса, капитан. Что мы там найдём, кроме камня и льда? Если вообще найдём. Парень-то твой о сокровищах заикался, но весть ли то или павесть7 — я пока не решил. Мож и есть там что, да нам ненужное.

Тут Матвей Полоротов подошёл, хозяин коча, его слово много весило, пока Федунов на лихорадство8 не решился.

— Судя по карте той шаманской, не одна земля там — сокровище. Ну то есть Григорию Фёдоровичу и одна земля в радость, но что-то же там крестиком отмечено? Если бы только остров, стоило ль крестик чертить? Не тюленья же залёжка? Здесь хоть место малость обжитое, хотя на Гусиной-то земле в Белушьей бухте получше б было.

— Баренц в Ледяной бухте зимовал, — упрямо повторил на это Вараксин.

— Сколько миль через голомя? — буднично спросил Федунов. — Люди знать должны, как долго им плыть и когда время назад отвернуть. Правильно было сказано: никакие новые острова не имеют значения, если вы с этим открытием к царю не вернётесь.

— На обратном пути тоже зазимовать можно.

— Это открытое море, — степенно возразил кормщик. — Укрыться негде, если вдруг что. И горы ледяные плавают.

— Ты докуда прежде на север доходил, Михаил Архипович?

— Досюда и ходил, тут зимовал, бывало. Дело привычное. Тюленей по берегу били, залёжки у них здесь. Да и не одни мы тут останемся, всё люди в помощь.

— Севернее надо идти, — заключил Вараксин. — Карта Ортелия многие фьорды наподобие норвежских показывает по всему Северному, на зиму встать есть где. Здесь-то восточные ветры куда как сильны, а там, в скалах, прикрыться сможем.

— Тюленя бить дозволишь? — напрямик спросил Федунов. — Если ты со своими островами промахнёшься, так хоть с каким прибытком домой вернуться.

— Ты, конечно, набъешь морского зверя, сколько сможешь, а потом скажешь, что шкуры продать надо, пока не прокисли летом, и пойдём мы тогда не на север, а на юг, в Мезень, или вовсе на Кольский.

— Зверя придётся бить хоть бы и потому, чтобы без дела долгую зиму не сидеть. И жир тюлений нужен. Знаешь ли, что жиром из бочек можно волнение на море утишить и даже из сувоя вырваться?

— Знаю, — коротко ответил Вараксин. — Плывём на Север, пока море не встало.

1Шар — на поморском диалекте пролив.

2Палтух — жердь для сушки снастей и рыбы.

3Экспедиция Баренца не стала ждать, пока корабль освободится от льда, потому что к 14 июня 1597 года этого ещё не случилось. Баренц умер во время перехода, 20 июня.

4Атлас ван Лоона 1664 год.

5Падера — непогода

6Взводень — большая волна

7Павесть — недостоверная весть, слух.

8Лихорадство — то же, что лиходейство.

5. Зима

Сколь ни плыли после на север, стена по правую руку не менялась: мрачная чёрная громада до самого неба, изредка прорезаемая фиордами. Там останавливались ненадолго пополнить запасы воды: обычно там всегда находилась каменистая отмель и ручей, сбегавший с ледника. Тюленей много, они смотрели без страха и плюхались в воду с камней, на которых возлежали с ленивой важностью, словно богатые турки. Артельщики аж стонали при виде тюленей, которые в их глазах ничем иным, кроме как шкурой и топлёным жиром, не являлись: только отбери.

— Мясо-то тюленье можно есть? — полюбопытствовал Савва.

— Можно, если больше нечего. Дюже рыбой воняет.

Плыли и плыли, и Савва, от удивления позабыв правило, согласно которому младшие не поднимают голоса, не будучи спрошены, закричал и пальцем указал:

— Смотрите, льдины живые! Мягкие!

В самом деле, подле самого борта и дальше на поверхности колыхались прозрачные тела, огромные, до сажени в диаметре, с щупальцами по краям. В иной день при ином свете и не увидел бы.

Подскочил Шенстрём.

— Это, Савва, цианея арктическая, я слышал, что чем дальше на север — тем крупнее будут эти цианеи!

На разговор и Вараксин подтянулся:

— В южных морях водится такая нечисть, там она ядовита.

Учёный согласно кивнул:

— В нитях-щупальцах южной цианеи, иначе именуемой «львиная грива», сильный яд, которым она обездвиживает жертву. Может убить человека, если тот попадётся в её сети.

— А эта, — Савва опасливо ткнул пальцем за борт, — тоже может убить?

— Я бы не советовал тебе проверять. Вода на точке замерзания.

— Никогда не слышал, чтобы в наших водах медуза убила человека, — это Федунов вмешался, и некоторое время все чувствовали себя одной компанией.

Волны сделались тяжелыми и ленивыми, больше не частили мелкой игрушечной зыбью. Вода поворачивалась медленно, валко, как сонное чудище. Килевая качка «Косатки» усилилась. Федунова тянуло во всякую бухту, его привычный взгляд примечал достоинства зимнего промысла.

— Успеть встать надо, покуда стамуху1 к берегу не нанесло, — сообщил он, будучи спрошен. — Иначе не высадимся.

Утром в первый раз увидели вкруг себя ледяное поле. Ничего страшного, даже красиво, когда б не так холодно: Савва потрогал парус — он оказался твёрдым, канаты и тросы искрились, а «Косатка», тяжко наваливаясь грудью, ломала перед собой дорогу. Стало понятно, откуда треск, всю ночь слышимый сквозь некрепкий сон.

— Днём припечёт — растает, — обронил Герасим, вставший рано, чтобы кашеварить. — Коч-то к ледяной шкуре привычный, она его только крепче делает.

— А вы ходили на кочах? Их же велением государя запретили делать, — щегольнул знанием Савва.

— Отец мой ходил. И во льдах стаивал, и отпевали его на берегу дважды, а он возвращался. На третий раз не вернулся: не любит море, когда его дразнят. Гляди, видишь: слева гора ледяная? То одна верхушка торчит, а под водой во много раз больше.

— А вон и другая такая же!

— Вставать надо, — сказал Герасим. — Кто бы вашего Вараксина убедил… К самой границе льдов подошли, а она ж тоже на месте не стоит, к нам навстречь идёт.

Как и было обещано, через пару часов лёд подтаял, распался на тонкие слюдяные пластинки, ломкие и острые на краях. Вараксин, посмотрев на это, согласился, наконец, идти к берегу искать место для зимнего стана.

— Это надолго, — предупредил Шенстрём. — Месяцев восемь просидим, пока вода очистится. Люди станут злы.

Он не стал говорить, что сам едва ли переживёт эту зимовку.

* * *

Добрая бухта сыскалась не скоро: прежде, на четвёртое утро Савва проснулся в тишине. «Косатка» никуда не шла. Берег виднелся по правому борту: чёрная гряда, в которой глаз не ловил просвета. Солнце стояло низко и различалось лишь белым пятном, едва видимым сквозь тучи.

— И что теперь? — недоумённо спросил Савва. Коч показался ему пойманным в силок, а ведь до сих пор «Косатка» была здесь самым хищным зверем.

— Сейчас самое веселье пойдёт, — подмигнул Игнат.

Его как раз обвязывали верёвкой, он спрыгнул на лёд, ещё и притопнул для лихости.

— Держит! — крикнул.

Не спеша все выбрались, разобрав «по руке» багры и пешни, и занялись странным на первый взгляд делом: вырубали из льда карбас.

Савву и шведа к работе не подпускали из-за толкотни и потому ещё, что проку с них чуть. Рядом кряхтела и стонала стискиваемая льдом «Косатка».

— Это ничего, — объяснил для Саввы Матвей Полоротов. — На то она и беломорский коч. Сама выйдет, лишь поможем чуть. Выжмет её наверх. Голландцы так строить не умеют.

Тем временем карбас был уж свободен. Похохатывая от усердия в заиндевевшие бороды, выволокли его на лёд, Афанасий с борта кинул какие-то длинные деревянные загогулины.

— То кренья, — бросил мимоходом Игнат. — Я ж говорил, сейчас весело будет. Под парусом как на санях полетим.

— Буер, — с ноткой изумления сказал на это Вараксин. — Голландцы так умеют. Но я так только по каналам плавал… бегал… в общем, катался.

Поставленный на кренья карбас нагрузили припасом, сами разместились сверху, подняли парус и, к изумлению и восторгу Саввы, поймали ветер и понеслись, набирая ход, куда шибче даже, чем по воде: ветер обжигал лицо, свистел в ушах. Федунов правил багром, отворачивая от препятствий, да и другие артельщики явно шли на креньях не впервые, но веселились, как дети.

— Обычное дело на зверобойном промысле, — пояснил Игнат. — Зимой же особо не поплаваешь.

Важный, будто сам на зверобойном промысле бывал.

— Далеко ли так уйти можно? — спросил капитан у кормщика.

Тот прищурился:

— Если мыслишь экспедицию свою продолжать, то — недалеко. Припаса не хватит. До берега доберёмся, стан устроим, большего не жди. По весне артель на зверя пойдет этим же манером, а ты сиди жди, пока льды вскроются. В голомя в этих широтах только на коче. Нет у тебя выбора, капитан.

Вот это последнее Федунову говорить не стоило, если б он хотел сохранить шаткий мир, но, видать, слишком уверен был в своей безнаказанности. Когда б ещё выдалось показать власть над государевым человеком.

Так что Вараксин сделался лицом чёрен, ровно грозовая туча, и помалкивал всю дорогу, пока к берегу держали, а после вдоль, ища проход в отвесных скалах.

И нашли ж, хотя было уж к темну, и сразу запалили на шесте лампу с тюленьим жиром. Стамуха не позволила карбасу к самому берегу подойти, так что разгрузились у кромки, всё потребное перенесли на руках. Отроков послали воду искать, и им повезло: из-под кромки ледника выбивался мутный ручей. Заметили его лишь по звуку, потому что он быстро пропадал под кружевной наледью.

— Замёрзнет когда — снег топить станем, — деловито просвещал Савву Игнат, хотя такие простые истины Мышонок и своим умом постиг.

Вернувшись, застали в разгаре обустройство стана. Артельщики скатали в круг валуны, умело используя для прикрытия от ветра естественные выступы скал, внутри выложили камне меньший круг — для очага. Накрыли парусом с «Косатки», накидали кошмы. Вараксин, разомкнув, наконец, бледные уста, предложил по опыту команды Баренца сделать дымоход из бочки, попутно поинтересовавшись: что они жечь-то будут в этом очаге всю долгую зиму? Чай не Грумант, склоны которого густыми лесами покрыты.

— А это, твоё благородие, одно из чудес Беломорья. Леса тут нет, всё, что растёт — один только мох да скудный кустарник, и вода свободная с июня по сентябрь, а то и по август. А только вдоль берега всегда сыщутся обломки, принесённые морем.

— Откуда ж они, по-твоему, берутся? — недоверчиво спросил Вараксин.

Савве тоже неистово захотелось узнать ответ.

— То неупокоенные души братьев наших, пахавших ту же ниву морскую, руку помощи тянут нам из-за непостижимой грани.

Савва с сомнением посмотрел на Шенстрёма, словно опровержения от него ждал от лица естественной науки, но швед был занят: он перебирался в дальний угол стана, где обустраивал себе лежбище.

Заодно выяснилась ещё одна вещь: внутри было слишком мало места.

— Что задумали эти бесовы дети? — спросил капитан у Полоротова, когда выпал случай перемолвиться наедине.

— Они на коче зимовать будут, — нехотя ответил Матвей, предвидя грандиозный ор и мат, и даже был удивлён, когда Вараксин остался спокоен.

— То есть, это Федунов решил нас тут бросить? А ты сам чью сторону держишь?

— Я в ответе за «Косатку» перед тёткой Мартьяной.

— То есть ты с ними?

Матвей, смурной, покачал черной бородищей, каковой за время от Столбовой до самых глаз зарос.

— Я за отцовы деньги тоже в ответе. Если вернёмся ни с чем, или с одними только шкурами тюленьими, это затраты его не отобьёт, а за байки про тяготы зимовья он платить не станет. С вами я. С тобой и шведом, но швед нам помощник небольшой. Мнится мне, что хоронить его придётся на этом самом берегу. Потому только он наш, что Федунову не нужен.

— Я тоже ваш, — Савва подкрался незаметно, как мышь, оправдывая данное ему прозвище. — Это я карту увидел первым, я должен знать, что там такое крестиком помечено.

— Ну теперь мы точно выживем, — внезапно развеселился Вараксин. — Шпагу мою государю передашь, и карту новой российской земли, теперь уже точную. Но пока нам рано торжествовать: мы ещё ничего не знаем больше того, что ещё при Баренце было известно.

* * *

— Вморожена ли «Косатка» во льды или лежит на них, уйти на ней до вскрытия льдов никто не сможет, — спокойно сказал Федунов, когда меж ним и Вараксиным зашла речь о дальнейшей судьбе зимовья.

— Но потерять её можно потому только, что льды на месте не стоят, они дрейфуют, — это сказал Шенстрём, и Вараксин согласился. Федунов задумался.

— На зверобойном промысле нам коч не нужен, — решил он. — На креньях в карбасе сподручнее и шибче. Я и прежде думал, что надо бы нам «Косатку» твою, Матвей Евсеич, поближе к стану иметь. И сделать то можно, но поработать придётся всем. Ну окромя болезного, ясно дело, но и болезный пригодится — кашеварить.

— Как вы, Карл Иваныч?

Шенстрём согласно кивнул:

— Рад буду оказаться полезным.

А Савва аж возгордился оттого, что его признали годным для дела.

Ночь эту долгую перемаялись все вместе: кто-то за порогом топтался, мёрз, сменяясь с теми, кто отогревался у чадного огня бок о бок с товарищами. Наутро снова набились в карбас и тем же путём вернулись к «Косатке». Разгрузили её на лёд. Федунов указал на черту, которой вчера пометил уровень, до которого коч был во льду. И впрямь, черта эта как будто приподнялась.

— Выжимает её, — согласился Матвей Полоротов, и артель споро принялась за дело.

Савве, конечно, лёд рубить не доверили, гоняли на «подай-принеси», а вот капитан Вараксин, на удивление, встал рядом и сноровку показал не хуже федуновской. Да и Матвей лодыря не давил. Никто, словом, не мёрз этим утром, так что к паужне коч вырубили и вытянули, как чудо-юдо на лёд. От людей валил пар, все осипли малость от крика, и Савва недоумевал, что они с этакой махиной дальше делать думают.

«Дальше» отложили на завтрашний день. Артель разделилась: часть осталась на «Косатке», а Герасим с Еремеем отвезли Вараксина, Полоротова и Савву на берег, где их ждал Шенстрём у дымящегося котла. Швед соорудил какую-то немыслимую болтушку из муки и сушёной рыбы, солёную, но главное — горячую. Поели, а сам котёл забрали с собой на «Косатку», оставшихся на борту кормить. Уставши за день, Савва спал крепко, и ему было тепло.

Утром, ещё до света, карбас на креньях уже ждал:

— Карета подана!

Скоро собрались, перекусили уж на «Косатке» сухарями, а после Федунов удивил Савву очередной чудной выдумкой.

Впереди по ходу вырубили во льду лунку и отволокли туда якорь, зацепивши его лапой за край. К якорному вороту — Вараксин его назвал заморским словом «кабестан» — приставили двоих самых здоровых, а прочих Федунов запряг в петли навроде бурлацких — тянуть. Сам впрягся, а Вараксину сказал командовать: мол, офицер!

До получаса приноравливались совмещать усилия двух тяг, потом дело пошло на лад, «Косатка» поползла, скрипя и осыпаясь инеем.

Так тянули её несколько недель, изо дня в день, а дни становились всё короче. Ни в один день не было меж Вараксиным и Федуновым разлада. Когда уж совсем в виду стана оказались, и до «Косатки» пешком ходили, капитан озаботился: не на кошку бы её затащить по льду. Известное дело: где вода с берега впадает в море, там всегда мель намыта. Тогда стали полыньи рубить и промерять глубину: для коча немного надо, осадка у него неглубока. Савва готов был поклясться: из полыньи тотчас выглянула любопытная усатая морда.

* * *

Всё это время Савва вёл календарь, каждый божий день отмечая именем назначенного ему святого. Новую форму существования в дымной тесной берлоге он принял на удивление легко, как назначенное свыше испытание, и даже отвратительный на вкус отвар сосновых иголок проглатывал смиренно и быстро.

Вараксин, осведомлённый насчёт устройства зимовки Баренца, лучше которого никто это дело не знал, каждый день обтирался мокрой ветошью: в логове постоянно кипела вода в котелке, оттого было тепло, особенно ежели ввалиться с мороза. Приучил к тому и Савву, а Шенстрём согласно кивал. Полоротов, поглядев на их обычай, фыркнул смешливо и за порогом обтёрся докрасна колючим снегом — знай, мол, наших, архангелогородских. Повторить за ним никто не рискнул.

Так они и жили, будто две деревни, от порога видели огни на «Косатке», а оттуда видели их огни, хотя иной раз разглядеть друг друга было непросто из-за ветра и поносухи2. «Читать» огни по морской системе Савву учил Вараксин, он же показывал ему буквы латинской азбуки и рассказывал про дальние страны. Шенстрём посетовал, что тоже мог бы отрока поучить, но он больше по ботанике, а эту науку на словах не перескажешь: атласы нужны, гербарии. Зато он увлекательно повествовал о великом короле Густаве-Адольфе и дочери его Кристине, о жизни в городе Стекольном, но и его называл чудно, по-своему: Стокгольм! Может, в нынешней скудости наш стан мог считаться даже городом, потому что у «нас» был царёв воевода в лице Вараксина, университет в лице Шенстрёма, казна, представленная Матвеем Полоротовым, и даже церковь, сколь ни скуден талантами был сам Савва Нос.

Удивительно, но в этом его качестве к нему относились серьёзно. Уже когда пала зимняя долгая ночь, и артельщики потащили на берег свежевать добытых тюленей, когда в их убежище воняло не только дымом, но и свежей скоблёной шкурой, и перетопленным жиром, и кровью, и люди эти, огромные, казались страшными и чужими обитателями доли страданий.

Даже Игнат, когда отрокам доводилось свидеться, с каждым разом становился всё более чужим, всё дальше уходил за черту, разделявшую такие разные лики христианского бога. Покамест не наученный жизнью трепету перед святым Словом, он считал Савву слабаком, хоть бы и блаженненьким. Сам он уже принял крещение кровью, и его восторженные рассказы про то, как зверобои обнаруживали тюленьи залёжки, сменились историями о том, как и сколько тюленя били, хоть и видел, как Савву от тех историй корёжит. Даром художественного слова Игнат Федунов не обладал, зато Савва обладал даром художественного воображения.

— Пост нынче начался! — отважился Савва прекословить самому Федунову, когда тот явился на порог с ворохом свежих шкур.

Федунов встал столбом и перекрестился.

— Пост-то оно конечно, — сказал он. — Только ж батюшка наш говорит, что те, кто в дороге и в бою, и болезные, те свободны от поста, поскольку и без того бремя тяжкое влачат. Господь милостив. А разве ж мы не в дороге? Вот и Григорий Фёдорович соврать не даст.

— Верно, — в кои-то веки согласился Вараксин, позванный в свидетели. — В армии поста не держат. Солдат должен быть сыт.

— Искупим грехи наши молитвой, — сторговался Федунов, и в эту ночь Савва задыхался и давился слезами под одеялом из свежей, дурно выскобленной шкуры, а после угрелся под ней и крепко заснул.

* * *

Рождественскую службу Савва провёл, чувствуя себя чуть ли не Владыкой: присутствовали все, и даже Шенстрём, больной и кашлявший надсадно, подтянулся: даром что не был православным.

Господь снизошёл к чтившим его: расчистил небо и во всю его ширь вывесил зелёные полотнища, трепетавшие, как флаги на ветру. Швед сказал «aurora borealis». Впрочем, все здесь были поморы и прочие жители Севера, кроме, разве что, Вараксина, и северным сиянием не так, чтобы дивились: видывали и ранее. Но даже Федунов согласился, что нынче оно на особинку.

Осенённые благодатью небес, разошлись по своим пристанищам. В логове погодили гасить чадную жировую лампу: Шенстрём попросил оставить свет, всё кашлял, а после, когда Матвей вышел до ветру, подозвал Вараксина и Савву и прошептал, что желает исповедаться.

— Суставы у меня болят, сил нет, хоть кричи, и синяки, хоть я не бился. А главное, — он помолчал, — у меня появились язвы во рту. Ты понимаешь, Григорий Фёдорович, что это значит.

— Мы всё делаем по Баренцу, — капитан вроде как даже растерялся. — Кто лучше него и знал про цингу?

— Великий Баренц всё знал, но от той цинги и помер. Отвара игл сосны недостаточно, если сам организм слаб. Так вот, капитан, говорили ведь тебе, что я шпион шведский, а степенью учёной прикрываюсь? То правда.

Вараксин принял слова эти спокойно, лишь рукой лицо потёр.

— Я и в самом деле питомец Упсалы и Гётеборга, и степень моя не подделка. Но когда государство и король просят о малой услуге, которую я в силах оказать вскормившему меня Отечеству… Ты б разве государю своему отказал? Впрочем, ты, Георгий Фёдорович, верный слуга своего флага, и я не прокляну тебя, даже если ты выбросишь меня умирать на мороз.

— Знаешь ведь, лукавая душа, что не выброшу. И ещё знаешь, что в проклятиях силы нет, Господь щитом их отводит. И то, поди, знаешь, что не Государем я сюда послан.

— А то как же. Не могло такого быть, чтобы царь Пётр отправил тебя по такому делу, не дав хоть пяток солдат. Люди государю нужны, но дело нужнее. Об одном гадаю: как ты Владыку-то обманул письмом подложным?

— Письмо настоящее. Писано моей рукой, подпись Петра Алексеевича собственноручная, печать государева подлинная. На словах сказано: делай, как знаешь, выйдет по-твоему — отблагодарю, воротишься ни с чем или сгинешь — твоя беда, недорого обойдёшься, не до того мне нынче. Так что мы с тобой, Карл Иваныч, два дурака, друг друга обманувших. Один Савва среди нас правдив, как ангел, с его вещими снами. Я тебе страданий сверх отпущенного не причиню и греха на душу не возьму, даже если попросишь.

На том отошли ко сну, как раз и Матвей вернулся. Утром же Шенстрём был ещё жив, словно, сняв с души бремя, и телесную тяготу сбросил. Федунов же, услыхав про цингу, велел болезному принимать по ложке перетопленного тюленьего жира. Это зелье было гаже, чем сосновый отвар, но действие сказалось — швед дожил до весны.

Часть IV

Часть IV. На острове Буяне

1. Ложное солнце

Где-то в конце января с «Косатки» прибежал Игнат. Размахивал руками и так запыхался, что сперва слова не мог сказать.

— Солнце, — выхаркнул, наконец. — Поднялось раньше срока, и ещё — не круглое оно! Отец послал за вами. Может, то знак какой?

При этом он смотрел почему-то на Савву.

Все, кто был на стане, поднялись по склону выше на самый гребень: тропку эту разведал Савва за зиму, от скуки и в поисках птичьих гнёзд, а после ещё Вараксин помог, чтобы найти место, откуда можно наблюдать за погодой и звёздами. Как уже стало привычным, к востоку от гребня остров понижался, так что горизонт был хорошо виден. И впрямь, над самым горизонтом стояло квадратное пламя солнечного цвета, каким оно бывает на восходе, а чаще — на закате. Швед со всеми не пошёл, был очень слаб. До дня, когда солнце впервые встаёт в этих широтах, ещё добрых две недели. Из своей расщелины на берегу им бы нипочём этого чуда не увидеть.

— Есть описание подобному в летописи экспедиции Баренца, — вспомнил Вараксин, знавший, кажется, ту летопись наизусть. — Тогда их на смех подняли и обвинили во лжи и в небрежении при ведении судового журнала и журнала зимовки. А выходит, не врал молодой Геррит де Веер, когда писал про эффект Новой Земли, хоть и не смог его истолковать. Что скажете, Карл Иваныч?

Шенстрём единственный, кто дива своими глазами не наблюдал, задумался. Он тоже читал летопись экспедиции Баренца.

— Полагаю, это оптическое явление, так называемое гало, вроде пустынного миража или фата-морганы. Эти достаточно описаны в журналах путешественников, и они бы вас не удивили, как не удивила aurora borealis. Север в отличие от Юга, Востока и Запада изучен куда меньше в силу того, что большие труды для этого потребны, а выгоды представляются малыми и спорными. Пока это так, из богатств края черпают только храбрые одиночки вроде ваших поморов и норвежских рыбаков.

— Не могут ли то быть те самые ключи зимы? — встрял Савва. — Если подумать: если есть ключ — должна быть дверь? Что, если кто-то не вовремя её приоткрыл?

— Широко мыслит, а? — засмеялся Шенстрём и тут же закашлялся.

— Мыслит, — эхом отозвался Вараксин. — Но мыслит сказкой.

Он вновь расправил на колене шаманскую карту: по отношению к саввиной та была очевидным первоисточником.

— С другой стороны — а что тут не сказка? Остров, видите ли, Буян, а на нём Алатырь-камень… И ключи зимы эти, всей связкой гремящие у нашего Саввы под черепом. Матвей Евсеич, а ты почему молчком? Ты же во всём этом главная заинтересованная сторона, твоё дело — денежное! Отбить вложенное с прибытком.

— Кто ищет злата, тот находит смерть, — просто сказал Полоротов. — Пока никакого знака не вижу за твою правоту, Григорий Фёдорович, уж извини, но и то понимаю, что пока тебе твой ход в этой игре не выпал: за Федуновым идёшь, а тот идёт привычными тропами. Если и дальше так, то вернёмся с рыбой и шкурами, с бочками топлёного жира, но без новых земель. А мы не за этим тут.

Вараксин перегнулся через саввины колени и молча руку купеческому сыну пожал.

— Вот привязки на шаманской карте. Не знаю, сам ли он рисовал её, потому что если сам — странный то шаман, с понятием в картографической науке. Может, сохранял только, и передал в смертный час. Но эту загадку я разгадывать не стану. Я вижу здесь берег Новой Земли, где мы есть сейчас, и он на самом восточном краю и намечен лишь для порядку. У тебя, Савва, он тоже есть, но на твоём чертеже Новая Земля неузнаваема. Стало быть, на восток нам не нужно. В верхнем левом углу, на северо-запад, показан Грумант, и даже подписан на латыни. Савва латыни не знал, потому опустил подпись как невнятную. А вот очертания острова Медвежий довольно узнаваемы на обоих чертежах. То есть от Груманта к востоку, от Новой Земли на северо-запад…

— А далеко ль на северо-запад? Что, если упрёмся во льды? Или мимо проскочим?

— Сколько-то и по льдам можно, вон как резво по осени катались. В море хорошие указатели есть: птицы далеко от берега не летают, да и тюленям лёжка нужна. Что же до масштаба — я не могу утверждать, что масштаб здесь соблюдён.

— Птицам и тюленям достаточно голой скалы, из воды торчащей. Которые-то и на льду выживают. Песец вот ещё. Все друг дружку едят. Таков круг жизни, хоть в Африке, хоть где. Покуда море не вскрылось, что есть у нас коч, что нет его — без разницы. А карбас Федунов со дня на день заберёт: бельки народились, за ними пойдёт.

— Вот ещё нам угроза, — спокойно с виду сказал Вараксин. — Если они на карбасе уйдут да сгинут, по своей ли воле или против неё, опять нет разницы, есть ли у нас коч или нет его. Мало того, что без карбаса мы до него по воде не доберёмся…, а уж мы доберёмся!.. мы вчетвером… втроём управлять им не сможем. Расчёт учёный есть: сколько надо рук на площадь паруса. Лучше уж сразу в корыто сесть.

2. Северный цветок

К весне ближе Матвей Полоротов сделался злее: сердился на артельщиков за беспутство.

— Запакостили коч, все борта желтым льдом обросли. Как тётке Мартьяне в глаза смотреть стану?

— Мож и не доживёт она до нашего возвращения, — «утешил» его Афанасий. — А то и сами мы не вернёмся. Жизнь она ведь такая штука: всегда кто-нибудь умрёт. Погоди, Матвей Евсеич, припечет солнышко, так и жёлтый лед стает не хуже белого.

«Припечёт» — это сильно сказано, конечно. Зима эта казалась вечной, будто никогда в этих краях не бывало иного времени, кроме зимы. Как ни странно, Савва зимой не тяготился. В их зимнем укрытии всегда было натоплено: на Соловках в каменной келье он больше мучился. Не каждый божий день в очаге горел плавник, но Вараксин нашёл выход каменного угля, да потом Шенстрём, не вставая со своей лёжки, сказал, что торф тут, по всему, должен быть, потому что лишайник и мхи, перепревая, делаются торфом. Так что Савва освоил премудрость топить углем и научился резать торф. Выходили за этим с Матвеем Полоротовым, а когда и с Вараксиным, которому кто-то из артельных справил из нерпы длинноухую шапку-оплеуху.

И когда наконец встало над горизонтом настоящее, не ложное солнце, сердце Саввы преисполнилось подлинного благоговения, хоть до Пасхи было еще далеко, и по всему выходило, что Пасху им тут справлять: льды если к июню сойдут, так хорошо.

— А если не сойдут? — вдруг озаботился Шенстрём.

Вараксин посмотрел на него так, словно получил удар в самое сердце от того, кому верил всей душой, и с тех пор саввиным делом стало подыматься на скалу и высматривать границу льдов. Иногда с ним по отцову повелению ходил Игнат, но этот больше высматривал тюленьи залёжки и шарил в птичьих гнёздах. Ледяное поле вокруг «Косатки» казалось незыблемым и нерушимым.

Добытые на зверобойном промысле шкуры складывали на берегу, подле стана. Вараксин сперва возражал: мол, вонять будут, но Федунов сказал, что в этаком холоде сохранятся в лучшем виде, хоть бы и лето пролежали, и швед его поддержал, напомнив, как хорошо выглядел мёртвый шаман.

А потом в единый день, а может даже в единый час земля зацвела. Бурые пятна мха сделались зелеными и красными, из щелей, где мелко раскрошенный камень смешался с прелым мшаником и птичьим пометом, выглянули пучки желтого полярного мака. Под ногами зазмеились саженные ветки стелющейся полярной березы, которая ниже травы, которую в траве да во мху и не видно, разве только ногой сослепу запутаешься, как в силке, а вот поди ж ты, взялась почками словно зелёными огоньками. Савва стоял, одурев от этого внезапного великолепия, подставив лицо солнцу и раскинув руки. Кажется, даже вспотел. Грудь наполнилась этим золотым воздухом, от которого всё сущее торопится расцвесть и прожить, и Савве казалось, что вот ещё один вдох — и ноги его оторвутся от земли, он взлетит, как одуванчиково семя.

В это время раздался крик, как будто птичий, заполошный, а следом Игнат проорал:

— Эй, стой! Держи её!

И как будто заяц прошмыгнул мимо оторопевшего Саввы, чуть не сбив его с ног. Для зайца, впрочем, существо было крупновато, а для человека — слишком мелким. Достаточно мелким, чтобы за саввиной спиной укрыться от набегавшего Игната.

— Девка! — разгорячённо выпалил тот. — Хватай!

— Погоди ж. Откуда тут девка?

— Потом спросишь. Какая разница!

— Нельзя так с девушками, — твёрдо сказал Савва, чувствуя лопаткой легкоё, но частое дыхание. — У поморов так не заведено. Она ж, поди, по-нашему не разумеет.

— Это со своими нельзя, Полечки да Донечки… А тут чужая, одна, ничья!

Саввины ноздри затрепетали, из самоё нутряной глубины поднялись, как будто сам их слышал, жалобные крики тюленьих бельков, гибнущих под ударами дубин, и рёв утельг, которых брали на копья. Он нагнулся, не спуская при том глаз с Игната, и поднял какой-то камень.

— Отойди, — сказал он. — Не твоя добыча. Вообще не добыча. К Вараксину отведём, пусть скажет, как правильно, а так — не позволю.

Он дождался, пока Игнат сделает шаг назад, и кормщицкий сын сделал этот шаг, выглядевши при том удивлённым, словно с ним молочная каша заговорила, да мало, что заговорила, а и стыдить принялась. Тогда уж обернулся посмотреть, о чём речь велась.

Девушка и впрямь была маленькая, беленькая, с тоненькими ручками и толстыми косами до колен, с височными кольцами, коваными странно, без узоров, но как будто с шипами… и как будто из золота. На самоедку совсем не похожа: те чёрные, коренастые, узкоглазые, а у этой в глазах ровно весеннее небушко. И одежда на ней странная: юбка словно из мездрянки1, душегрея короткая, сапожки из нерпы. Да всё цветное, яркое: цвет кусками наложен — где красный, где зелёный, где рыжий, как глина. Савва ненароком глянул на камень, что до сих пор в руках держал, ойкнул и выронил: хорошо, не на ногу. Великоват камушек и тяжеловат, такими впору могилу обкладывать, чтобы ошкуй не разорил.

— Не бойся, — сказал девушке, соображая, что слов она не понимает, но тон должен быть правильным. — Пойдём со мной, капитан тебя в обиду не даст.

По крайней мере Савва очень на это надеялся. Девушка что-то защебетала, тыча рукой в сторону Игната.

— Он тут не главный, — успокоил её Савва. — Он тебя не тронет.

— Разве что последним в очереди, — зло выкрикнул тот, и дружба на этом кончилась совсем, хоть и до того трещала. — Посмотрим, что артель скажет!

— До сих пор всё было по-артельному, — с непривычной резкостью ответил на это Савва Нос. — Время перемениться ветру. Что ты говоришь? У него твоя вещь?

И впрямь, у Игната из-за пазухи торчал какой-то лоскут, причудливо и дорого расшитый цветными камушками или стекляшками: горел на солнце так радостно… Должно быть, жалко такую девичью забаву потерять.

— Туча! — жалобно выговорила девушка. И ещё что-то сказала, Савва понял как «отдай» или «верни».

— Ну уж нет, — упёрся Игнат. — Моя добыча. Хочешь — дерись за неё. Или, — подмигнул похабно, — что другое дай, если такое ценное.

Девушка посмотрела с презрением и сказала, словно выплюнула слово, которое Савва решил считать «дураком». Однако в спор за загадочную «тучу» вмешиваться не стал: одну победу одержал, во вторую битву сразу вмешиваться не след. Пусть Вараксин у Игната эту «тучу» отбирает, а лучше — Федунов.

Спустились к стану, девушка бойко шла впереди. Переступала на каменистой тропе сноровисто, словно горная козочка. Игнат замыкал шествие, и Савве неприятно было ощущение его взгляда, который он чувствовал лопатками.

На обустройство лагеря гостья взглянула без интереса и как-то даже брезгливо. И то, Савва устыдился вонючей кучи тюленьих кишок и забуртованных шкур. Ни в одной из известных Савве историй девица не гуляла свободно в одиночестве, особенно если обряжена была в золото. Надо выспросить, где её отец и братья, и сколько их. Но как выспросить, не зная ни одного слова, кроме этой «тучи», будь она неладна?

К счастью, подле стана были только Вараксин со шведом, который выбрался посидеть на солнышке и подышать воздухом без копоти и дыма: прочие то ли на промысле, то ли на судне… Ледяное поле и не думало отступать, с верхушки утёса, сколько видел глаз, лежало кругом. Вараксин молчал об этом, но Шенстрём обмолвился, что не во всякий год льды сходят, бывает, что до осени стоят, а позже только крепче делаются. Это было бы катастрофой.

Вараксин храбрился: мол, экспедиция Баренца бросила вмерзшую шхуну и пошла по льдам пешком, волоча за собой шлюпки. И ведь дошли же! Встретили людей, выжили, спаслись, опубликовали материалы экспедиции. Вон как лихо карбас на креньях по льду летает.

Девушка прямо к Вараксину и подошла, признав в нём главного. Встала перед ним без поклона: ждала уважения, и он понял, снял шляпу с головы, прижал руку ладонью к сердцу. Ткнул пальцем в грудь, назвался капитаном. Посмотрел вопросительно: мол, её очередь.

Тут подтянулись Федунов с Полоротовым, встали поодаль, но так, чтобы слышать разговор.

— Ты, — спросил Вараксин, — царевна?

Одновременно Шенстрём:

— Ты — шелки?

Не поняла.

— Я, — ткнула пальцем в ключицу, — Вуокко.

Шенстрём напрягся, сдвинул белёсые брови, словно услышал что-то знакомое.

— Я, — снова промолвила дева, — сихиртя.

— Сихиртя, — протянул Федунов. — Мы в сказку нешто приплыли?

— Это вроде гномов из нордских легенд, — пояснил Шенстрём, — только поморские. Старая раса, уступившая людям место под солнцем.

— А что, разве сами они не люди? — не утерпел Савва.

— Люди, только, как бы сказать, старого образца. Вроде как «Косатка» наша: корабль кораблём, плавает, но теперь таких не делают.

— Вуокко — слово из языка финнов, значит «подснежник». Красивое имя.

— А если по-фински спросить, разве не поймёт?

— Попробую, — вздохнул Шенстрём. — Только если она и вправду сихиртя, едва ли она мой финский разберёт. Даже если допустить, что корни общие…

— Понятия древние! — сообразил Вараксин. — Про племя, про отца, про вождя, где их стоянка или что там у них, как она сюда явилась… Эти слова не должны сильно измениться от времени. Жесты, рисунки… Савва, она же вроде с тобой пришла, давай сюда. Она тебе верит!

* * *

— Какая кошка между вами пробежала? — спросил Вараксин, отозвав Савву в сторонку, пока швед пытался сформировать годный разговорник для гостьи из старой поморской сказки. — Игнат Федунов зверем смотрит. Вы ж дружили.

— Вот эта самая и проскочила. Он её… ну… в общем, хотел. Да я не дал.

— Ты не дал? — вслух изумился капитан. — Самый чудной в этом чудном предприятии ты, Мышонок.

— А разве ж правильно? — Савва хмуро смотрел в землю.

— Неправильно. Но иногда и правильным приходится поступаться, когда к цели идёшь. Но нет, ты молодец: негоже врагом себе наживать чужого царя и чужое племя. Тут договариваться надо. Я бы, правду говоря, забрал эту девочку к государю как диковину. Но это на случай, ежели ничего интереснее добыть через неё не удастся.

Подошёл и Федунов, обратился не к Вараксину, а к Савве:

— За неё не опасайся больше, кто бы она ни была. Она теперь не чужая и не ничья, она теперь твоя, а ты — свой. Никто её не тронет.

1Мездрянка – архангелогородцы так называли замшу.

3. Прямой путь на Север

Савве до смерти было любопытно, как Шенстрём с Вуокко сговариваться будут. Он искал себе занятие неподалёку и так выразительно сторожил уши, что собеседники это заметили и подозвали к себе.

— Царевна сихиртя желает, чтобы среди всех нас именно ты с нею говорил, — напрямик заявил швед. — Мол, тебя ей проще понимать.

Вуокко при этом выглядела так, словно не просила, а приказала, и удивилась бы, кабы не исполнили. Впрямь царевна!

— Я так понял, что когда ты ей о чём-то говоришь, она словно картинку видит. Я бы даже решил, что она врёт как девица, но карту-то ты нам шаманскую нарисовал, словно воочию её видел, и не раз. Может, в самом деле есть у тебя какой-то дар. Так что давай, садись ближе, прилагай усилие, понимай.

Савва задумался, и даже не смотрел при этом на царевну. Ему и впрямь казалось, что он её понимает: хотя бы только о чём она говорит и какие чувства при этом испытывает. Разве для этого потребен дар больший, чем умение смотреть вокруг и различать крики птиц среди прибоя? Или и это тоже своего рода дар: видеть в ките чудо Гоподнего творения, а не жир, кожу и мясо в совокупности и раздельно?

Артельщики, конечно, всё побросав, явились посмотреть на чудную девочку, но держались поодаль, и шуточки про неё шутили меж собой, а больше шутили про Савву, которого она якобы выбрала. Больше доставалось Игнату, не сумевшему отстоять своё, и по мнению Саввы это было плохо. Дружба с Игнатом возможна была только с позиции игнатова старшинства во всём. Но сейчас у Саввы не нашлось времени подумать об этом всерьёз, да и едва ли со своим невеликим опытом он сумел бы примирить все интересы. Главное, что он понял, это то, что прежде всё шло по федуновскому укладу, а теперь дело переломилось, и будет по Вараксину. Ради этого они сюда шли, ради этого зиму зимовали. Прикажет добытое здесь бросить — придётся бросить.

Стемнело, но никто не желал отойти ко сну: так все были возбуждены. Федунов отогнал своих на «Косатку» чуть не криком, а «береговые» так и остались сидеть вкруг костерка, как какие-нибудь самоеды, только внимали они не шаману-лекарю и не сказителю, тянувшему заунывные песнопенья, а пытались измыслить новые и новые ходы к пониманию чужого языка.

Вуокко льстило это внимание, она даже, вероятно, забавлялась.

— Ты, — она ткнула в Вараксина, — капитан, хочешь предстать перед Друзом и говорить с ним?

— Друз? — Вараксин недоуменно посмотрел на шведа. — Это что-то из арабского?

— Скорее из минералогии, — предположил учёный. — Если наша уважаемая гостья из подземных жителей, есть некое философское обоснование, почему бы им стоило называть отца нации Друзом. Барышня, Друз это имя или титул? Относится ли Друз к твоему народу как kuningasилиpäällikkö?Король или вождь, — пояснил он для своих.

Вуокко пожала плечами, как это сделала бы девушка любого народа, если бы перед ней излишне умничали:

— Друз это Друз.

— Ты можешь нас к нему отвести?

Вуокко задумалась, потом оглянулась на берег, на «Косатку», откуда доносился шум и грубый смех. Савве еще подумалось, что она сейчас не выглядит ни слабой, ни жертвой. Ни особенно доброй, если уж на то пошло. Едва ли она исповедует христианскую веру по греческому обряду, пришло ему на ум. Каменной она выглядела, вот что!

— Всех?

Настал черёд Вараксина оглядываться.

— А как будет лучше? — наивно спросил Савва.

— Без них лучше. Если я расскажу, что этот хотел сделать, Друз его убьёт, по-плохому убьёт, и я не буду о нём жалеть.

— А если не расскажешь? Оставить зло позади, глядишь, оно и не догонит?

Вуокко покачала головой.

— Про то не скажу, а вот это как утаить? — она показала рукой туда, где во тьме воняла куча брошенных без надобности тюленьих кишок. — Многие видели, многие расскажут. Друз будет зол.

— Он и на нас будет зол, — задумчиво предположил Вараксин, донельзя стеснённый необходимостью облекать сложные мысли в простые слова. — Он нам отомстит за бесчинство в своих угодьях. Разве он одних от других отличает?

— За вас я сама говорить стану, вы мои, коли я вас проведу. А эти — чужие. Друз не добрый. Сихиртя не добрые. И не злые. Они в своём праве. Они сделают, как лучше для них. Ну что, капитан, пойдёшь или испугаешься?

Она ткнула пальцем в Савву первого, в Шенстрёма, капитану коротко кивнула. На Матвея Полоротова, подошедшего от «Косатки» посмотрела чуть дольше, но покачала головой — отказала. Тот забеспокоился.

— Коч при тебе, — успокоил его Вараксин. — Команда тоже. Вернётесь с богатой добычей, даст Бог, если мы не воротимся.

— Сколь вас ждать-то?

— Едва ли долго. Если девица одна пешим ходом, много ли тут того ходу? Если, конечно, этому их Друзу наши головы не нужны, но если всё пойдёт плохо, хоть у вас есть шанс утечь.

— Далеко ли утечём, — нахмурился Матвей, — если коч на льду? Разве что карбас на креньях до ближайшей воды снарядить? И то мы ведь не знаем, на что умельцы сихиртя горазды? Может, и они умеют по льду под парусом?

— Вы Северных морей не испугались, вы зимовки во льдах не испугались, неужто дикарей с копьями забоитесь? С самоедами поди не церемонитесь?

— Так то самоеды, народ дикий, но понятный. А ты ж и сам, гляди, побрился, шапку-оплеуху на треуголку сменил, мундир достал и почистил, шпагу к поясу привесил… Орёл!

— Так я же государя представлять буду, смекаешь?

— А то ж. Может и на царевне женишься?

— Я бы не против, но куда ж мне против Саввы!

Оба засмеялись.

— Отправляйся на «Косатку», Матвей, да часовых поставь. Неизвестно, как оно обернётся, да ещё вернёмся ли мы. Гарпуны держите наготове. Сами, упаси Бог, не нападайте первыми. В Сибири-то с местными племенами редко миром обходилось.

— Знаю поди. Пока нас мало, мы им кланяемся да улещиваем, а когда со стрельцами приходим, с пищалями да с фузеями, там уже их идолов в море сбрасываем да меховой данью облагаем.

— Молодец, — холодно ответил на это Вараксин. — Дело знаешь.

* * *

Хоть ночь в это время и была длинна, Савве её не хватило: он ворочался, неспособный заснуть, и даже молитвы все про себя прочёл, а только не помогало — сна не было ни в одном глазу. Гостье выделили место у дальней стены, очаг отделял её от входа. Это было место Шенстрёма, но ни Вуокко, ни сам швед спать не пошли: сидели у огня и всё пытались понять друг друга. Вараксин вообще предложил, чтобы прямо сейчас и отправиться, но сихиртя сказала: нет, мне всё равно, а вам будет лучше по свету. Ноги ещё поломаете.

Утром и пошли, сперва привычной для Саввы дорогой, вверх на прибрежный гребень, откуда видно далеко, а оттуда вниз: Вуокко вела их тропой, о которой сами они и не ведали. Тут и хода-то, казалось, нет, но сихиртя всегда находила, куда поставить ногу, и некоторое время путникам некогда было оглядываться — ступали след в след. Савва шёл следом за девушкой и присматривал за болезным шведом, кое-где придерживая того, чтобы не оступился. Вараксин замыкал. Так что не сразу заметили, что солнце светит то в правую скулу, то в левую.

— Кружим! — окликнул их капитан.

Все разом встали, вопросительно глядя на Вуокко.

— Так надо, — упрямо сказала она. — Если хотите коротко и быстро.

И вот тогда Савва удосужился глянуть под ноги и — чуть шире.

— Карл Иваныч, а ведь мы в каменном лабиринте! Ну помните, точно как на Большом Заяцком? Я там еще хотел пройти, да не смог.

— Там давно закрыто, — нетерпеливо сказала Вуокко.

— Я тебе, Савва, ещё больше скажу. Я, кажется, знаю, чьи кости мы нашли под той пирамидкой каменной.

— Думаете, сихиртя там похоронены?

— Да, наверное, то была когда-то их земля. Не та земля своя, куда ты с оружием пришёл, а та, в которой кости предков твоих остались.

— Тут много есть чего сказать, — прервал их Вараксин, — и много кому на что обидеться есть. Всяк народ во всякую землю лёг. Они давно знают, что мы здесь, и сколько нас, за зиму сотню раз могли бы нас перебить.

Вновь тронулись, скрупулёзно следуя извивам каменной змеи туда, где она встречалась с другой такой же, и они пожирали друг дружку. Савва косил глазом, пытаясь снова углядеть какие-нибудь чудеса: в тот раз он словно умножился и видел себя справа и слева, пока не увяз, как муха в патоке. В этот раз иначе было: лабиринт чудил с размером. Вуокко впереди сделалась малюсенькой, с мизинчик. Швед, когда оступился да присел «змее» на загривок, тоже оказался как будто в самом низу каменной гряды, а Савва смотрел на него с самого гребня, и рука его тянулась в помощь словно в самую глубину пропасти. А Вараксин, шедший последним, наоборот вырос, как грозовая туча или как вражеский корабль, идущий курсом прямо на утлую лодчонку: потопит и не заметит.

— Сувои, — сказал Савва, не до конца, впрочем, понимая свою мысль, — оставляют за собой такой вот след, каменную спираль. А сувои они открывают по своей воле. Ключами… зимы?

4. В пещере горного короля

В какой-то момент путешественники очнулись, озираясь вокруг: они стояли на пустынном плоском берегу, край которого, уходя в воду, был покрыт кружевной ледяной коркой. Никто не помнил, чтобы он выходил на сушу, ломая эту корку. Но прямо сейчас это казалось незначительным: перед ними вздымалась каменная гора, расширявшаяся к верху, словно грозовая туча зацепилась за её край. До крайности странно выглядела она, все в её облике противоречило плоскому берегу, который, когда море покрыто льдом, вовсе и не сушей выглядит, а продолжением морского простора. Вокруг же в бескрайней тишине и хрустальной прозрачности стелились нежнейшие краски, словно северное лето встало в самом своём расцвете. Вуокко, опередившая всех, оглянулась с выжидательным нетерпением.

— Это не гора, — вслух догадался Савва. — Это… это город?

— Это крепость, — одними губами произнёс Вараксин. — Вон, дорога ведёт к воротам.

И действительно, это была хорошо укатанная дорога, достаточная, чтобы на ней разъехались запряжённые повозки? Запряжённые кем?! Едва ли эта вымороженная пустошь способна прокормить лошадей или волов…

— И мы просто подойдём, и нас впустят? — усомнился Вараксин.

Вуокко сделала пренебрежительный жест: мол, не бойтесь, вы со мной. И вдруг издала звук, какой даже много знающий Шенстрём никак не ожидал услышать из человеческой глотки. Одна лишь природа способна порождать такие звуки: словно вода с большой высоты рушилась на камень. Савве даже помстилось, что валуны заскакали по склонам крепости-горы, да и сами склоны пустили трещины, но это, видимо, от силы воображения.

В том месте, куда упиралась дорога, в скальной стене открылся зев, и появилась повозка, запряжённая парой ошкуев — гигантских, с нечистым жёлтым мехом. Вуокко не удостоила возницу разговором, а тот, напротив, поклонился ей низко. Гости — или пленники? — взгромоздились в кузов, стараясь держаться подальше от медвежьих морд. Хоть и в намордниках, и с удилами во рту, а всё же дышали эти звери такой могучей силой — и такой ядрёной хищной вонью! — что сказка поневоле делалась страшной.

Вот так, сидя в повозке, запряжённой белыми медведями, они въехали под каменные своды крепости, и были те своды величественны и высоки, как подобает замку могущественного властелина, и в то же время все трое буквально чувствовали вес многих сотен пудов камня над головой.

— Вот это и было крестиком отмечено на карте? — шепотом спросил Савва. Так-то впустую, конечно, спросил, спутники не больше него знали. И сам понимал: если даже не то, по значимости ничуть не меньше.

Жители этого подземного царства были низкорослы и коренасты, по большей части беловолосы. Савва услышал, как Шенстрём пробормотал «дварфы». Никто не остановил Вуокко и не задал никаких вопросов на всём пути: даже когда они высадились из повозки и далее пошли пешком.

— Кто переводить станет? — шепотом, с присвистом, вопросил Вараксин. — Ты, Карл Иваныч, умно говоришь, поймёт ли тебя девица? Она одного Савву понимает, но это что ж, я с их Друзом через трое уст буду… Поймёт ли? И правильно ли поймёт?

И выйдем ли мы отсюда живыми, так?

— Если думать о сём, стоит ли ступать на палубу корабля? — огрызнулся Савва, и Вараксин как будто не нашёлся с ответом.

Вошли в низенькую каменную дверь в помещение, оказавшееся баней: в самом же деле, после полугода зимовки никто из них не был годен предстать пред государевы очи. Какой бы земли ни был тот государь. Здесь били ключи, горячие и холодные, наполняли каменные купели, и каждый мог выбрать подходящую. Первым решился Шенстрём, сбросил вонючее изношенное шмотьё и, почти скрытый от глаз клубами пара, погрузился в горячую воду.

— Бросьте меня тут! — простонал он. — Ничего лучшего уже не будет в моей жизни!

— Да ладно вам, Карл Иваныч, может, они и кормят не хуже, — храбро пошутил Савва и пошёл по кругу, ища себе подходящую купель. Вараксин сдался последним, разделся, но шпагу положил поближе и поддаваться блаженному расслаблению горячей воды не стал. Пар служил здесь чем-то вроде кисейных занавесей, они слышали друг дружку, но не видели, и потратили кучу времени, полностью утратив над ним контроль. Они вообще не чувствовали времени, пока Вараксин силком не выволок их на горячий каменный пол.

— Заснёте ещё тут, и делай с вами что хочешь…

— Они и так сделают, — буркнул Шенстрём. — У них медведи в упряжке ходят, и нас запрягут, если захотят. Миром надо, и то не ясно, поможет ли.

Одежда их пропала: они не видели, кто вынес, но голышом их не оставили. Три стопки лежали на каменной лавке у двери, вещи в точности подходили по размеру и совпадали по форме, но материалы были другие. Савва опознал шкуру нерпы, а вот льна у них тут не росло, тканина была из чего-то другого, и узоры незнакомые. Но разглядывать их было не время.

— Даже треуголку соорудили как родную, шельмы! — невольно ахнул Вараксин. — Вот рукастые!

Пряжка на его новой треуголке была как будто золотая, и чудная какая-то: молот на ней пересекался с секирой. Савва же, встав рядом с капитаном, внезапно обнаружил, что ростом сделался тому под ухо. Вырос, стало быть. Волосы отросли, легли на плечи, и вместо того, чтобы привычно резануть их ножом — а не было у него при себе ножа, разве шпагу у капитана просить, но виданное ли то дело? — связал лентой на затылке, точно как у того же капитана, и внезапно показался себе мужественным и взрослым.

Оглядели друг друга придирчиво и строго, Шенстрём и Вараксин кивнули сдержанно.

— Пошли!

Их ждали с той стороны двери: то ли стража, то ли слуги, непонятно, но алебарды у тех были короткие и очень тяжёлые на вид. Вараксин наверняка прикинул, как, в случае чего, будет отбирать такую и биться ею. Савва высматривал Вуокко, но её нигде не было. Может, тоже в баню пошла? Известное дело, девице на красоту больше времени потребно.

Множество раз перед ними сомкнули и разомкнули алебарды. Команды, которым подчинялась стража, Савве знакомы не были. Просторный сводчатый зал кишел здешним народом, пиршество было в разгаре: тут и без знания языка всё понятно. Дым коромыслом, подавальщицы сбивались с ног, кто-то лупил по столу обглоданными костями и ссорился. Всё как у людей. Савва искоса посмотрел на шведа и поклонился в сторону королевского места в точности как тот, не ниже. Вараксин коротко наклонил голову, оставив спину прямой, и каблуками щёлкнул. «Вы король, но не мой король!» Так их, у нас официальный статус. Мы послы.

Друз был старый, сразу видно. Волосы и борода, совершенно белые, струились по плечам, по подлокотникам трона и по его ступеням. Казалось, он вовсе врос в этот свой трон, составляет с ним одно целое, а может, сразу был вырезан из каменной глыбы вместе с троном. Морщины на лице были как трещины в камне, таковы же глаза и рот. Друз не выглядел ни добрым, ни радушным. Вуокко предупреждала насчёт него.

Кстати, где она? Савва поймал себя на том, что отыскивает её взглядом меж других белокурых дев с очами озёрной синевы. Он был готов узнать её в ряду с дюжиной братьев, однако нашёл Вуокко сидящей на каменном троне лишь ступенькой ниже Друза, и заметил, что старый король обращался лишь к ней, а она передавала его слова дальше, куда он их адресовал.

Приветствие для гостей тоже провозгласила Вуокко. Не просто царевна, одна из десятка. Наследница. И выражение лица тоже соответствует: мол, все вы грязь.

— Она притворяется, — вдруг сообразил Савва. — Просто так надо.

— С чего ты взял?

— Не знаю. Как будто понял внезапно.

Вуокко на расстоянии нескольких саженей не могла его слышать, но подмигнула, будто бы Савва понял её правильно.

— Она на нашей стороне и не позволит причинить нам вред, насколько то будет в её власти.

— А власть-то, видимо, велика, — задумчиво пробормотал Шенстрём.

Их, как иноземных гостей высокого ранга, усадили у подножия королевского стола, так что на Друза им пришлось взирать снизу вверх. Рядом никого из местной знати не было, ни с кем не соприкасались локтями. Наособинку. Стол накрыли богатый, сытный, но Шенстрём предупредил, чтобы ели помалу, с непривычной еды может поплохеть. А питье луче вовсе только пригубливать, мало ли.

— Захотят убить — убьют, — фаталистически заметил на то Вараксин, но в питии был сдержан. Посол есть посол, он лицо своего государя и государства, даже если сам Пётр Алексеевич в еде и питии так же не знал удержу, как в проектах своих. Хоть и изголодались по сытной еде, хоть и не пробовал Савва никогда таких излишеств и роскошеств, а всё же больше по сторонам смотрел, приглядывал и понимать старался то, что видит: иной раз не без подсказок от Вуокко, которая развлекалась вовсю, посылая ему мысленные картинки-озарения. Подумалось ещё, что и среди своих не всяк её читал-понимал. Подумав так, Савва преисполнился гордости, однако немедленно осадил себя мыслью о смирении. Негоже льстить себе расположением царевны: даже если и так, завистники найдутся.

— Этакую скалу посередь ровного места могло бы воздвигнуть вулканом, — вслух размышлял Шенстрём. — А ещё, если они роют вглубь, то надсыпают наверх извлечённую породу, и по масштабам видимой части можно судить о глубине подземелий…

Королевский трон стоял, окружённый множеством грубых изваяний, словно был вырублен из одной с ними друзы. Изваяния были примитивны, навроде самоедских идолов, разве что самоедские — деревянные, и все на одно лицо, каждого можно было принять за неумелое изображение действующего монарха. Торчали вверх и в стороны, как пальцы одной руки, только их было поболее пяти.

— Это, наверное, предки Друза, династия, — предположил Вараксин, но договорить не успел. В зале изменился свет.

До сих пор, невзирая на все иноземные странности, пещерный зал освещался самыми обычными факелами, которые чадили, дрожали, воняли, и свет от них был обычный, красновато-золотой. Сейчас же многие из светильников испустили пучки искр, а свет поменялся на белый, резкий, давший страшноватые гротескные тени, позеленевший спустя некоторое время. Подданные в зале задвигались, все обернулись в сторону государя, явно ожидая от него речи или, паче того, раздачи наград. Вараксин сделал знак своим притихнуть. Шенстрём как раз объяснял Савве, какими порошками можно так вот поменять цвет огня, если сыпнуть их в пламя. Мол, это не волшебство, но химикатов у этих сихиртя должно быть достаточно.

Трещины на лице Друза разошлись: открылись глаза, распахнулся рот, и из королевской глотки исторгся рёв, сотрясший всю гору. Пирующие затрясли кудлатыми бородищами, завопили и вновь заколотили по столам костями, кулаками и всем, что под руку попалось. По укреплённым стенам большой пещеры посыпались ручейки мелких камней, посуда на столах разломилась на кусочки. Савва с изумлением таращился на блюдо перед собой: оно раскололось на две почти одинаковые части. Не слышал бы он перед тем Вуокко, был бы больше удивлён. От эдакого рёва впору мясу с костей слезть. Ну, если, конечно, мясо варёное.

— Он демонстрирует силу, — «догадался» Савва, или это Вуокко подсказала изнутри его головы.

Почему-то решил вдруг, что от этого рёва по всем северным морям открылись сувои. Возможно, право короля у них как раз и подтверждается владением этой вот силой. И пока что да, этот вот ревёт посильнее Вуокко. Едва ли она его переорёт, если, конечно, тогда на берегу она кричала в полную силу.

И ещё Савва заметил, что на протяжении всего пира Друз ни разу не пошевелился.

5. Российского государя послы

Друз принимал послов в том же зале, где прежде угощал гостей, так и не сдвинувшись с места, и Шенстрём с Саввой наперебой гадали, насколько король сихиртя обращён в камень. Сошлись на том, что глотка пока не пострадала. Значило ли это, что Вуокко как наследница так же поражена этой напастью? Савва надеялся, что нет: она, сколько он помнил, ловко переставляла ножки.

Вараксин, чувствуя себя главой посольства, постарался как можно более коротко и ёмко описать царствование и деяния государя, напирая на величие его замыслов. Савва тут же пересказывал для Вуокко, а та уже говорила с Друзом на его языке. Похоже, меж собой они не все общались мыслью, так что саввина способность понимать царевну и быть ею понятым в самом деле была редкостным подспорьем. Шенстрём помалкивал, держась в тени.

— Друз хочет знать, в чём ваш интерес, — сказала Вуокко. — Зачем вы нас искали и что хотите получить. Только не говорите про шкуры и жир, этого вы много взяли без спроса. Я не зря выбирала, кого пред его очи поставить.

Они давно уж смекнули, что её слово тут многое решать будет. Друз готовит её править. То, о чём они сейчас договорятся, определит политику на многие годы вперёд. Может, и на века: кто их знает, этих сихиртя, как быстро они каменеют.

— Войну ведём со шведом, — Вараксин посчитал, что чем проще и правдивее он скажет, тем большего расположения достигнет у этого странного народа. — Ищем союза и дружбы, а лучше всего — взаимной торговли. Ежели же вы сочтёте выгодным встать под руку великого государя Российского, то получите бесчисленные выгоды и правление своё над народом своим сохраните, и помощь получите к обороне от ваших врагов, если они у вас есть.

Друз рассмеялся грохочущим камнепадом: мол, какая от вас может быть помощь перед лицом моего могущества. Похоже, разговор о вассалитете был преждевременным, так бормотнул Шенстрём.

— Нам бы надо, чтоб чужие корабли здесь без нашего ведома не проходили, — просто сказал Вараксин.

Вуокко передала его слова и вернула ответ:

— Ничьи корабли здесь не пройдут, доволен ли будешь?

— Буду, — твердо согласился капитан.

Друз удивлённо шевельнул каменной бровью, словно вне воли его ответ ему понравился.

— С государственной политикой мы покончили, теперь надобно решать, что делать с послами. Ты, — Вуокко указала на Шенстрёма, — обратный путь не перенесешь. Оставайся у нас, мы покажем тебе все секреты мастерства, все тайны нашего существования, все законы природы, все источники сил. Ищешь знания — получишь столько, сколько сможешь принять, никто тебе не навредит, и станешь сам хозяином своего времени. Я говорю от имени Друза, моё слово — камень, а на камне том королевская печать.

Это был удар в самое сердце, Карл Иваныч только сглотнул, голубые глаза его наполнились слезами.

— Я не стану препятствовать, — сказал Вараксин. — Ты ж не к своему королю против нас направишься. И, думаю, в том всё твоё счастье, если только дома тебя никто не ждёт.

— Теперь ты. Какой путь для себя выберешь? Друз сделает по слову твоему, в том его могущество. Или подумать желаешь?

— Не о чем мне думать, нет у меня сомнений. Должен я вернуться к своим людям в место, где их оставил.

Савве помстилось, что Вуокко взглянула на капитана с состраданием, но тут же закрылась, ничего больше не дала ему прочитать в своем сознании. Друз перекинулся с царевной несколькими словами, которые она не стала переводить.

— Сделаю по желанию твоему.

А про Савву Друз ничего не спросил, словно Савва ничего тут не значил. Насчёт Саввы царевна сама решит, это её человек.

* * *

— Мы выполним то, на что подрядились, дочь. Будем стеречь их границы незримо. Незримо даже для них самих. Сохраним наш секрет: тот, кто про нас узнал, не должен никому рассказать. Такова цена нашего союза, такова тягость государевой воли. Что насчёт остальных, кого ты с кораблём на стоянке оставила? Надо ли мне насчёт них распорядиться?

— Они забрали мою тучу, — отвечала Вуокко с каменным безразличием. — Себя пусть и винят. Я ведь добром просила вернуть. Пусть теперь расхлёбывают, сколько им ложек хватит.

— Да уж, верно, некого им винить, коли развяжут да внутрь заглянут. Оставим их судьбе.

* * *

После, когда Вараксин уже отбыл тем же путём, что пришёл сюда, Вуокко, гуляя вдоль берега вместе с Саввой, сказала, что нет на свете ничего, дороже понимания. Глаза у каменной царевны голубые, как летнее небо, а небо отражалось в такой тихой воде, что она казалась скованной невидимым льдом. Может, подумал Савва, я умер? Вон швед радёхонек, словно и впрямь в рай угодил. Будто и не болел, эким шустриком скачет, словно вода у них тут живая. Одна загвоздка: как у нас с ним может быть один рай, вера-то у нас разная?

— Останься, — попросила царевна. — Хоть на сколько останься, а после, если захочешь уйти, верну, куда скажешь.

Как он мог ей отказать?

Конец I части

Книга вторая. Часть I. Титул

Книга вторая

Часть I. Время легенд

...из них ослабни кто-то, и небо упадёт...

А.Городницкий

1. Метеоролог не у дел

За то время, что Темляков провёл в приёмной, держа фуражку на колене и барабаня по ней пальцами, в мире свершилось невероятно много событий. Минутная стрелка пошла на четвёртый круг, часовая еле ползла, словно груз на себе тащила, а история наматывалась на ось. Он натурально чувствовал ветер, с которым время проносится мимо, оставляя его в одиночестве сидеть на берегу сложа руки. На фронтах стреляли, самолёты пикировали с пронзительным воем, снаряды, взрываясь, поднимали в воздух земляные «грибы». Корабли бороздили морскую гладь — бирюзовую или свинцовую! — а иногда вовсе и не гладь, и оставляя за собой неизменно белый бурун. Где-то гибли люди.

Пробегала туда-сюда серьёзная девица в телогрейке поверх кителя. Ноги у неё были слишком худые для нитяных чулок и обуты в резиновые чуни, однако причёсана модно, как в кино. Девица таскала в кабинет начальника стопки бумаг выше её головы. Время от времени из приёмной слышалось: «Алло, Полярный!» Так громко, что Темляков устало удивлялся: неужели нельзя позвонить? Однажды выскочил толстый военинженер с совершенно красным лицом, расстегнул воротничок, жалобно буркнув: «Рожу я ему что ли?» Темляков даже в душе ему посочувствовал, но виду не показал: он здесь по своему делу, дело это, можно сказать, частное. Никакое по меркам занятого человека, каковым, очевидно, был начальник Управления. Потому ждём. А что нам ещё делать?

* * *

— Метеоролог? Вы серьёзно? Да ещё в этаком звании! — офицер в чёрном флотском мундире с погонами капитан-лейтенанта1 кинул на стол папку с документами Темлякова и уставился на него с легко читаемым выражением «тебя только мне не хватало». Глаза у него за золотым ободком пенсне были круглые, черные и очень уставшие, в чёрных кудрявых волосах вилась седина. — Давайте, сами о себе рассказывайте. Откуда вы свалились с этим вот всем на второй половине сорок второго года? Почему крейсером не командуете?

А что, у БВФ есть крейсер?

— Командовать не обучен, товарищ капитан-лейтенант, я по другому профилю…

Глупость сморозил. Неужто начальник этого сам не знает?

— Мало теперь на флоте тех, кто по-настоящему обучен, — прозвучало резче, чем надо бы, а разъяснять эти слова не нужно: мало ли в чьи уши влетят и как будут истолкованы. — Нынче на практике учатся. На практике и в бою. В Полярное вон, в службу погоды, девчонок пятнадцатилетних завезли после трехмесячных курсов. Сидят, данные со станций принимают, кольцовки рисуют, плачут, а справляются. Командующий доволен. А тут целый инженер-капитан… да ещё с высшим профильным образованием. Где вы практику проходили?

— В тридцать четвёртом году на гидрографическом корабле «Таймыр», товарищ…

Начальник УГМС отмахнулся от протокольного обращения.

— Давайте покороче, коллега, а то мы этот день никогда не закончим. Комову Ольгу Николаевну знаете?

— Знаю, учился у неё. В тридцать восьмом на «Мурмане» проходил повышение квалификации на штурманских курсах: основы применения гидрометеонаблюдений в приложении к практике кораблевождения в высоких широтах.

— Так это ж штурманские курсы, а не ГМС!

Темляков кивнул и проглотил комок в горле, несообразный с высоким званием советского морского офицера.

— Так точно, това… Моисей Иосифович. Вторую специальность получал. Не бумажную. После «Сибирякова»2, после Папанина мы же все мечтали водить корабли по Северному пути.

— Ясно, мечтали. А чего ж не водите? СевМорПуть никуда не делся, да и Папанин3, к слову, тоже.

— Распоряжением руководства сопровождал в Красноярск Арктический институт. В эвакуацию. Оттуда подал прошение о переводе во флот. Удовлетворили, Кренкель подписал. В Архангельск добрался с обратным конвоем, на лесовозе.

— Ну да, им там из Красноярска виднее, к какому делу вас, Алексей Егорович, выгоднее пристроить. Кренкель у Папанина полярными станциями заведует, стало быть, предполагает посадить вас куда-нибудь на голую скалу к медведям, ежечасно показания снимать и в службу погоды шифровки отстукивать. Это-то он и сам мог организовать, на Севморпути работы много, а людей мало. Людей и техники везде мало. Техники меньше, чем людей, все гражданские плавсредства мобилизованы, и то — половина в ремонте.

— Что ж, я готов к медведям, если там полезен буду.

— Медведям придётся подождать. Да и зимовщикам тоже: ради одного Темлякова никто ледокол гонять не будет, развезут уже всех, как станет поспокойнее. Сам Папанин и развезёт, это его ледоколы.

Это сейчас ледоколы Северного Флота, куда Головко прикажет, туда и пойдут. Но да, Темлякова на полярную станцию не повезут.

— Вплавь не доберусь, уж простите.

— Прощаю. Нет, не отдам я вас медведям, больно вы лакомый кусок: готовый флотский метеоролог, да ещё и штурман, если поскрести. И в службу погоды не отдам: работа там хоть и нужная, хоть и не хватает там знающих людей, а всё ж — бумажная. Как вы с таким вот активным образованием и вдруг в академический институт угодили?

— Штурман я без опыта самостоятельной работы, — Темляков помедлил, словно покрутил в голове мысль, которая и самому покоя не давала. — Комиссован и списан в запас после финской.

И хорошо, что не под трибунал. Спасибо морякам, что тогда до берега дотянули обледеневшее, искорёженное, черпающее бортами корыто. Шесть баллов: в море выходить нельзя, а снежный заряд предсказать невозможно.

— Рассказывайте, — велел Басс. — И не бойтесь. Дело для вас найдётся. Вы же всё-таки не на деревянной ноге. А и на деревянной — тоже пристроим, кольцовки рисовать или прогнозистом. Арсений Григорьевич4 метеослужбой не пренебрегает.

— А чего рассказывать-то, товарищ капитан-лейтенант. Вы и сами знаете, что потери флота в той войне были не столько от врага, сколько от природы-погоды. Когда поставлена боевая задача, то будь хоть какая погода, а выполнять надо. Ну а с погодой в тот раз… не повезло.

Тускло это прозвучало, но так и надо. Не место и не время воскрешать в памяти обледенелые камни, воду, тяжелую, как свинец. И ветер, острый как нож. И пули из ниоткуда, из темноты. И срывающуюся брань «разведки», которую им велено было снять с этих камней в слепящем снегу. Если кто бранится, значит, жив, значит — есть кого спасать. Ребята потом подтвердили, что не было его ошибки — ни штурманской, ни гидрографической.

Потом кровью харкал, в бреду считал людей, сбивался, снова считал. Пневмония. Доктор сказал: никакого флота. Особенно Северного флота. Ну и где сейчас тот доктор? Тот доктор теперь военврач.

— Ну да, — согласился Моисей Иосифович. — Союзники говорят: «сделай или умри», а наши: «умри, но сделай».

1 Имеется в виду Моисей Иосифович Басс, начальник управления гидрометеослужбы Архангелогородского военного округа и Беломорской военной флотилии.

2 Ледокольный пароход «Александр Сибиряков» в 1934 году впервые преодолел Северный морской путь за одну навигацию. Освоение Севера было в те годы сродни освоению космоса в 60е.

3 В годы войны Иван Дмитриевич Папанин был начальником Управления СевМорПути и отвечал за его функционирование.

4 Арсений Григорьевич — адмирал А. Г. Головко, командующий Северным флотом.