Ключи от прошлого

Глава 1

Музыка взрывала динамики так, что те, кто сидел рядом с аппаратурой, держались за грудь, чтобы подпрыгивающее сердце от басовых нот не вывалилось наружу. А те, кто сидели в ресторане чуть подальше от сцены, радовались, что сегодня не оглохнут. Выпускной бал в первом медицинском университете города Москвы имени М. Сеченова был в самом разгаре, и вчерашние студенты, упивались свободой и крепким алкоголем. Кальяны, электронные сигареты и прочая атрибутика современности булькала, выпускала пары разных ароматов, и придавала атмосфере ресторана таинственность, и чуть – ли не сказочность.

Я наблюдал за всем этим великолепием сквозь далеко не трезвые стекляшки, которые ещё вчера назывались глазами. Выпили мы со всем своим выпуском более чем прилично, и я уже начал забывать, а на кого я собственно пять лет учился. Потом внимательно посмотрел на глубокое декольте своей одногруппницы, и вспомнил, что на врача. И не какого – нибудь там терапевта, а самого настоящего хирурга. Анька, подружка моя по общаге, ещё немного повертела своими прелестями перед моими стекляшками, и соблазнительно причмокнув надутыми силиконом губками – пельмешками, прошептала мне на ухо:

- Сашуньчик, нам пора уединиться.

- Анюта, свет очей моих. Во мне столько алкоголя, что я сегодня танец «ча-ча-ча» могу исполнить только наполовину. Начать смогу, а продолжить – нет. А уж чтобы закончить, даже не мечтай. Давай завтра, а?

- Ты совсем что – ли? У меня поезд через девять часов. Москва – Воронеж, хрен догонишь. Мы, красавчик, прощаться сегодня будем. И даже если ты мне нещадно обманешь, что обязательно меня не забудешь, я всё равно не поверю. Пошли хотя бы попробуем – продолжала она меня уговаривать, томно проводя своим острым коготком по моему животу.

- Ох! Уговорила – сжалившись над ситуацией, согласился я. Уверенности, что я хоть что – ни будь смогу из себя высечь, у меня не было, но перед дамой было неудобно. Всё – таки я частенько пользовался её телом во время студенческих лет, и прощальный секс она заслужила.

Выйдя из душного зала в прохладу ночи, я на минуту остановился, чтобы хоть немного почистить лёгкие, а заодно и мозги от выхлопных паров вечеринки. Продышавшись, повернул голову налево, и увидел толпу, состоящую в основном из брюк и пиджаков. Мужская братия в данный момент мне конечно нужна не была, но оттянуть момент перед тем, как я опозорюсь на Анюте, мне на тот момент очень захотелось. Проигнорировав Анютину руку, которая тянула рукав моей рубашки в сторону входа в отель при ресторане, я повернул в сторону друзей.

- Сашка, красавчик! Идём к нам, мы тут Дэна на вкуснятину раскручиваем – проорал на всю улицу Вовка, троечник и балагур, едва закончивший медицинский, и то, потому – что папа работает в мэрии, и регулярно отдавал мзду декану терапевтического факультета, где его ненаглядный сынок учился.

- Ты зачем так орёшь, придурок? – возмутился Денис, который по уверениям Владимира, знал толк в таблетках, которых ну никак нельзя употреблять, а уж тем более называть громким голосом, да ещё на всю улицу. Я был абсолютно равнодушен к подобному уничтожению своего собственного организма, поэтому махнув головой в отрицании, и просто улыбнулся.

- Нет, мужики. Это немой «стайл». Я лучше по водочке или виски. Да мне ещё одно дельце нужно закончить, а с этими красненькими, я его к утру не закончу. Даму жалко – смеясь, сказал я, кивая головой в сторону Ани, которая терпеливо ждала у входа в ресторан, не вытаскивая сигареты изо рта и величественно смотря на кольца дыма, которые она же и выпускала в небо.

- Анька, пошли к нам, мы угостим тебя вкусняшкой. Хочешь? – снова начал орать Вовка, не смотря на то, что получил хорошую затрещину по затылку от товарищей по университету. При - чём хорошо так получил, болезненно.

- У тебя может и есть для меня сладенькое, да только не буду я. Мальчика моего отпустите, нам попрощаться нужно, а вы мешаете – промурлыкала она, подходя к нашему кружку «недалёких» медиков.

- Друзья мои, я только счастья вам желаю. Вы такого – никогда не пробовали, клянусь. Шипучка, лёгонькая совсем. В шампанское всыпали, и рай не земной, будет валяться у вас под ногами. И дела все свои переделаете с десяток раз, и меня потом добрым словом поминать будете – уговаривал нас змей – искуситель в обличии Дениса.

Моя дама, постояв несколько секунд в раздумье, подошла к нам вплотную, и, улыбнувшись так, что у моих друганов встали на дыбы чёлки от причёсок, произнесла:

- Дэнчик, милый, а давай я соблазнюсь. Последний раз вас, уродов, вижу. Потом нищая зарплата, обшарпанные стены поликлиники и слюнявые старики, умирающие от подагры меня ждут по трудовой жизни. А так, хоть запомню сегодняшнюю ночь, навсегда. Но если ты меня обманешь, я тебя и из Воронежа достану, понял?

- Милейшее создание, никак не меньше. Возьми в ручку свою порошок, чтобы не заметил никто – сахарным голоском пропел Денис, пропихивая ей пакетик.

Я, внимательно просмотрев эту мизансцену, фыркнул в сторону недоделанных мальчиков, и, забрав Аньку из толпы лапающих её, повёл в отель. Меня тянуло в сон от выпитой водки и выкуренных сигарет, и хотелось хотя – бы лечь на диван. О сексе не мечталось, и если честно не хотелось. Но долг, есть долг. Прощание, значит прощание.

Пока я платил за койку в дешёвом номере, всё время думал, куда же дальше идти по жизни. Либо платную медицину выбрать, чтобы легко и тепло было по судьбе, либо несколько лет в бесплатной отработать, чтобы опыту поднабраться. Открывая номер ключом, уже решил для себя: «Пойду в платную, чтобы девочек водить для любви исключительно в люксовые номера, а не в эту «отстойную» комнатушку с вонючей атмосферой».

Анечка времени зря не теряла, пока я думу – думал, и сняла с себя платье за три секунды, прямо на пороге. Прошмыгнув в душ в одном нижнем белье, продемонстрировала мне готовность осуществить все мои заветные мечты. Я хмыкнул про себя: «Чего ты мне можешь предложить, что я не знаю, интересно?», ложась на продавленную кровать, прямо в костюме и смотря в далеко не чистый потолок.

Дверь в ванную щёлкнула, и на пороге комнаты показалась абсолютно нагая подружка из общаги. Она игриво, и нарочито – медленно подходила к моему ложу, демонстрируя красивую грудь и полные бёдра. Всё, как я люблю. Подойдя к кровати, распахнула свои длинные ноги, и сев на меня сверху, принялась расстёгивать пуговицы на рубашке. Я правой рукой гладил её грудь, аккуратно пощипывая сосок, а левой орудовал на уровне кругленькой попки, плотно прижимая её к своему паху. Она поцеловала меня в губы, потом спустилась к моей груди, и начала ласкать своим нежным язычком мой живот. Я тем временем, слушал себя: «Не сегодня, Саша. Пить надо меньше, да и не возбуждает она нас. Давай, скидывай её, дышать тяжело».

- Сашуль, а чего это у нас не получается? Ты меня не хочешь совсем? – начала ныть Аня, спрыгивая с моего «никакого» тела. Подойдя к прикроватному столику, она взяла бутылку шампанского в руки и вопросительно на меня посмотрела.

- Я предупреждал. Давай поспим немного, а потом обязательно всё получится. Успеем, до поезда – сказал я и демонстративно закрыл глаза.

- Я сейчас хочу, очень. Давай порошок, выпьем? Дэн райское наслаждение обещал, может он не обманул? – продолжала уговаривать меня Анька, и судя по характерному хлопку, открывая бутылку. Я приоткрыл глаза и посмотрел на неё.

- Ты веришь этому «утырку»? Я лично, нет. Хрен знает, что он там нам подсунул. У него «залёты» были такие, что не дай бог никому. По всей общаге с голым задом бегал. Потом объяснял коменданту, что у него видение было. На кой ляд такое райское наслаждение нужно? – попытался я отговорить подругу от неразумного шага в никуда.

- Один глоточек всего, давай, сделаем? Всё допивать не будем. Ладно? – снова начала она «канючить», соблазнительно облизывая свои губы.

- Ладно, один раз живём. Один глоток, и на этом всё. Мне тоже завтра собираться в путь – дорогу, поэтому на расслабление времени мало – разрешил я, и направился в душ. Мне было очень плохо, если честно. Голова гудела, и тошнило прямо совсем по - взрослому. Посмотрев на себя в запотевшее стекло зеркала, остался сильно не доволен своим лицом. «Соберись, и постарайся не пить эту гадость. Лучше вообще никак, чем сейчас ты отравишься. Тебе ещё домой ехать» - рассуждал я сам с собой. Но каково – же было моё удивление, когда выйдя из ванной комнаты, с намерениями отказаться от наркотика, я увидел интереснейшую картину. Аня стояла ко мне спиной, наклоняясь и демонстрируя мне свою пятую точку в голом виде, а её проворные ручки, которые пять минут назад так ловко шушарили по моему телу, так – же ловко сейчас, орудовали по карманам моего пиджака. Я даже крякнул от изумления, находясь в недоумении. И с этой женщиной я так долго водил «хороводы»? Любопытно.

- Анюта, губа раздута! А подскажи мне, золотая моя, что твои пальцы делают в моих карманах? Это воровство вроде называется, или я не прав? – нараспев сказал я, наблюдая, как дёрнулась её спина, и попа как будто втянулась куда – то и стала гораздо меньше.

- Сашенька, милый. Ну, прости меня. Мне же завтра в Воронеж ехать, а денег на поесть, ну совсем нет. Это у тебя родители всё оплатили и ждут тебя не дождутся. А я голь перекатная, меня некому кормить. Всё сама да сама – виновато опустив глаза, сказала уже по моему разумению бывшая подружка по общаге. Потом взяла два бокала шампанского, который, в виду того, что в него подсыпали шипучку, превратил свой цвет с привычного бежевого на синий и искристый и пошла ко мне на встречу.

Я не понимал, что собственно в таких ситуациях делают, да и Аня была для меня девочкой привычной, хоть и оказавшейся воровкой. Взяв бокал, я внимательно посмотрел в её сильно накрашенные глаза, и произнёс тост:

- За последний раз в моей жизни, когда секс нужен не мне, а расплату берут за него из моего кармана.

- Блестящий комментарий к моему проступку, товарищ бывший студент, а ныне врач – хирург Александр Давыдов. Пьём! – сказала она и залпом влила в себя содержимое своего бокала. Я внимательно посмотрел на её кожный покров, удовлетворился, что красных пятен нет, а так – же нет рвоты и судорог после принятия шипучки, и выпил из своего бокала. Организм чётко среагировал, сказав мне: «Зря!» и замер в ожидании.

Опустившись на кровать, в ожидании «прихода» райского наслаждения, я, от нечего делать, начал ласкать свою подружку. Постепенно, шаг за шагом, мне удалось разбудить в себе вполне приличный огонь страсти, и, подождав ещё две минуты, и удовлетворившись, что всё – что нужно у меня в полной боевой готовности, пополз на вторую половину кровати, чтобы выполнить то, что она так долго от меня добивалась.

Но тут я обнаружил небольшую преграду, которая мне слегка мешала, для исполнения полового акта. Аня сидела на кровати, обнимая огромного, пушистого кота. Он был чёрного окраса, с белоснежными усами, лапами и хвостом. Вот какое – то дикое сочетание, которое меня слегка напрягло.

- Аня, откуда у тебя кот? – вращая уже затуманенными глазами, спросил у неё я, пытаясь сконцентрироваться на этом животном. Или на подруге.

- Он пришёл нам помочь. Ты не видишь что – ли? Он очень умный, он всё понимает. Сейчас он лапкой дверь нам откроет, и ты увидишь, наконец – рай – говорила она, намеренно удлиняя конец фразы, чтобы это звучало как песня.

- Ты в конец шизанулась, дура. Отпусти животное. И воды надо попить, меня «накрыло» от этой дряни. Увижу Дэна, убью! – орал я, пытаясь встать на нижние конечности, которые всё время подгибались и меня не хотели нести вообще ни куда.

Кое как, на четвереньках, мне всё же удалось проползти в ванную, где был единственный источник спасения – вода в кране. Её нужно было обязательно много, чтобы вывести дурь из организма. И желательно конечно, чтобы стошнило. Но я понимал, как врач, что шампанское уже сделала своё дело, и наркотик давно уже в нервной системе. Не вытащишь его, никакими клещами. «А я предупреждал тебя, придурок! Теперь иди, глюки слови, вместе с воровкой и котом» - говорил мой организм, в моём же собственном мозге.

Так бы я и «бодался» с краном, Анькой и котом, а так – же с непослушными ногами, если бы не стук в дверь. Хватаясь за все предметы, которые попадались мне на пути, я, преодолев пару метров на четвереньках, открыл дверь.

- Здорово! Ну вы даёте! Помощь нужна? – стоя на пороге, спросил Денис, которого я ещё минуту назад хотел убить.

- Ты откуда, тварь такая? Что подсунул нам? У меня в комнате голая Анька и пушистый кот. Шампанское почему – то синего цвета, а я голый, и на четвереньках. Вот это я понимаю, по райски оттянулся! – орал я, по-прежнему стоя на своих маслах, в абсолютно голом виде. Я же не рассчитывал, что мне друг придёт помогать. Надеялся, что сам справлюсь.

- Да ничего я такого вам не давал. Лёгкая шипучка была, для поднятий настроения и не только. Короче, возбудитель с транквилизатором. Тебе ли не знать, ты же врач. Пропусти меня, я посмотрю, что с Анькой – сказал он, и бесцеремонно перешагнув через мою тушку, пошёл в комнату.

- А ты чего пришёл то, собственно? – спросил я, робко поднимаясь на ноги. Это мне удалось с третьего раза, и я был этому несказанно рад.

- Да вечеринка закончилась, мы все домой собрались. Решил попрощаться зайти. Как – никак пять лет вместе «отпахали» - ответил он и, взяв чёрного кота за холку из рук красотки, которая судя посему была в анабиозе, вышвырнул его из окна, которое было нараспашку открыто. Ну а потом, обнаглев так сказать до предела, взял в свою ладонь грудь Ани, и весьма недвусмысленно повёл её к кровати. За эту – же самую грудь и повёл. Меня уже так «размотало» от шипучки, и так было всё равно от происходящего, что наблюдая за манипуляциями Дэна, я просто махнул рукой и повернул себя в сторону спасательного крана в ванной. Но стук в дверь не дал мне пройти и метра.

- У нас чего сегодня, день открытых дверей? Сашка значит, за номер заплатил. За это добро, обворован был Анькой, с которой сейчас спит Дэн. А я ещё даже штаны не успел натянуть, как у меня опять гости – ворчал я, пытаясь открыть замок. Но дверь открылась сама.

- Кота не теряли? – спросил меня Вовка, стоя на пороге номера, с чёрным и хвостатым на руках. Кот ухмылялся и пел моему другу песенки. На своём, кошачьем. «Ты кончился, придурок. А я предупреждал!» - сказал мне мой организм, и я полностью с ним был согласен.

- Заходи, чего стоишь – вежливо сказал я и пропустил его в комнату. На кровати, весьма феерично кувыркался Дэн с Аней, воистину получая райское наслаждение. Мне на тот момент уже было всё равно, и я, показав рукой на это безобразие, произнёс: «Вот!»

Владимир осуждающе покачал головой, дружески похлопал меня по голому плечу, и уныло произнёс:

- Я так понимаю, кот вам не нужен. Тогда я себе заберу. А то жалко животину, он всё – таки из окна выпал.

- Да забирай, конечно. Чего нам с ним делать – безразлично ответил я, входя во вторую стадию наркотического опьянения. А эта стадия означала следующее: «Сейчас меня вырубит».

В преддверии предстоящего отключения мозга от остальных жизненно – важных органов, я решил подстраховаться. Прилёг на незанятую никем вторую половину кровати, и закрыл глаза. «Досвидос!» сказал организм, и отключил меня, не спросив разрешения.

Глава 2

Открывать глаза, после бесконечного полёта, который я сам себе устроил, было откровенно болезненно. Дел было много, и орган зрения мне сейчас был нужен, как никогда. «Срочно унять сердцебиение, вытошнить шипучку, и прекратить шум в голове» - приказал мне мой внутренний голос, и я попытался подчиниться.

Разлепив не слушающиеся меня веки, я сначала сморгнул мутную плёнку, а потом сфокусировал взгляд на окружающем меня пространстве. А оно, я вас скажу, было огромное, и смутно мне что – то напоминающее. Но то, что это пространство не имело никакого отношения к дешёвому отелю при ресторане, в котором произошло то, что произошло, я понял сразу.

Осмотрев свои руки, которые лежали на подозрительном одеяле, и, убедившись, что они шевелятся, продолжил исследования по окружающему периметру. А посмотреть было на что. Покрашенные стены в белый цвет изумляли своей отвратительной нищетой. Щербатые, в некоторых местах, совсем облупленные до кирпичной кладки, они напоминали мне ультрасовременный стиль некоторых кафе, которые косили под стиль «ретро». Только в тех забегаловках хозяева хотя бы знали меру, здесь же, казалось, что всё наоборот. Потолки помещения были настолько велики, что я с трудом различал старинную лепнину, которая обрамляла их.

- Глаза открыл, сынок? Славно! А я то - уж подумал, что так и снесут тебя в подвал, горемычного. А ты вон, смог побороться -проскрипел рядом с моим ухом старческий голос. Сердце у меня ухнуло вниз, потом подпрыгнуло наверх, а потом я решил, что надо – бы посмотреть, кто со мной говорит. Аккуратно повернув голову влево, откуда был слышен голос, я увидел сначала панцирную сетку с тонким намёком на матрас, а потом половинчатую ногу, которая лежала, поверх этого безобразия. Нога была стянута в резиновый жгут сразу после колена, и напоминала недоделанную хирургом культю. Я конечно только начинающий врач, но то, что так мог прооперировать только «коновал», понял сразу. Ну а после факта недоделанной операции, я увидел седого старичка, который являлся хозяином этой конечности. Он внимательно смотрел на меня и улыбался.

Сглотнув сухую слюну, попытался открыть рот, чтобы задать пару десятков вопросов живому человеку, чтобы не так страшно было осознавать происходящее, но ничего не получилось. Он меня не слушался. Немного помучившись, попытки свои прекратил, и прислушался к организму: «Лучше бы ты так вчера рот не смог открыть, когда непотребность в себе вливал. А теперь лежи, и молчи». Поняв, что договориться не получится, начал осматриваться дальше. Но тут опять помешали:

- Сашка, направо голову поверни. А то мне очень страшно – услышал я тихий, и на тот момент самый лучший голос в мире. Со мной говорил Вовка, приятель по университету. Я аккуратно повернул голову вправо, и обрадовано уставился на самого странного человека на земле. Весь перебинтованный, от челюсти до макушки, он напоминал мне мумий из Египта, куда я летал с родителями, этак, лет семь назад. Там все статуэтки, которые продавались везде и всюду, были похожие на Вовкину голову.

- Вообще ничего не понял, но было очень интересно, ты не находишь? Это «квест» такой, или нас до сих пор от шипучки «штырит»? – снова я услышал голос Вовы, с нотками тревоги от происходящего. Мне было нужно срочно включаться в сомнения друга по поводу бренности мира, но рот по - прежнему меня подводил. Поэтому я просто махнул головой, как мог, в знак согласия и сосредоточился на своём головокружении.

- Сынки, я чего – то не пойму никак. Вы американцы, что - ли? Так вроде последний поезд с вами ещё весной ушёл. Или вы работать остались? Больно говор, какой – то не наш. И слова странные. Вроде русские, а звучат не по-русски – начал любопытничать дедуля, слыша Вовкин ор на всю палату. То, что мы лежим в больнице с перебинтованными головами, я всё – таки догадался, несмотря на протесты организма думать и осознавать, а вот как мы здесь оказались, понять пока не представлялось возможным.

- Дедуля, сердешный мой. Это кто – же тебе так ногу то отрезал, а? Я б ему руки бы вырвал, да в дырку вставил, за такое безобразие – сползая по матрасу, и вставая на ноги (чему я неимоверно позавидовал), сказал Владимир. А тот, как будто, так и надо, спокойно подошёл к деду, и сев на мою кровать, руками начал ощупывать культю.

- Ой, горемычный. Ты врач, али как? – спросил старик, морщась от боли.

- Я вчерашний студент первого медицинского университета города Москвы, дедуля. Я терапевт, но пока завтрашний. Ты мне лучше вот что скажи. Мы где? – продолжал строчить скороговоркой друг, ощупывая ногу и надавливая руками куда – надо, и судя по реакции деда, куда не надо.

- Москва, сынки. Госпиталь военный, имени Бурденко – поведал нам дед, потихоньку матерясь, подвывая от боли.

- Я стажировался дед, в Бурденко. И точно знаю, что это не он. Там без бахил даже в морг не повезут. Будешь с голым задом ехать по коридору, мёртвый весь совсем, а на ноге бирка. Бахилы всё равно одеть заставят. Не сам, так родственников твоих напрягут. Вот такое у них воспитание, дедуля. Ты лучше скажи, мы в Мухасранске, да? – не унимался Вова, почёсывая пятую точку, спрятанную в жутко – страшные синие трусы – семейники. При этом, данное нижнее бельё, которое я, конечно – же, сто раз видел хотя бы на себе, отличалось некой странной пошивкой. Они заканчивались на друге сильно ниже коленного сустава, и напоминали больше бриджи, чем трусы. А спереди торчали очаровательные пуговки, с рваными воздушными петлями. Короче, семейное гнездо Вовы готово было вырваться наружу при первом удобном случае. Понаблюдав за товарищем, я аккуратно поднял своё вонючее одеяло, и увидел копию – близнеца трусов Владимира на своём теле. Быстро снова вернул одеяло на место и уставился в потолок.

- Сынки, да ну не пойму я ни как. Вы откуда взялись – то? Говорите не американцы. Может евреи? Вон, друг твой, сосед мой, который не говорит ничего, сильно на эту нацию схожий. Больно красивый, для русского – то – причитал дед и махал головой в мою сторону. Мне до смерти надоело слушать, как тупой друг выуживает от деда крупицы информации, и, рассвирепев от неправильно сделанного осмотра его, не сформированной культи, вконец уставший от недопонимания, встал одним рывком на ноги, и, пошатнувшись от вседозволенности, приказал своему внутреннему миру: «Дай сказать мне, иначе этот придурок, сейчас дров наломает. По ходу, что – то не так, с этим госпиталем». «Ладно, уговорил» - сказал организм, и я открыл рот:

- Деда, а будь другом, скажи который год сейчас, от рождества Христова.

- Да будет тебе молоть то, какого – такого Христова? 1946 год на дворе, июль – сказал дед и приподнялся на подушке, чтобы лучше разглядеть мои выверты ногами, которые не слушались хозяина от слова «совсем».

- Сашка, ты бы лёг. Рано тебе ещё так скакать. А ты дед, выпей свой афобазол, или галопиридол, уж я не знаю, что там тебе прописывают. Какой 1946? Я в 1999 году только родился – орал на всю палату Вовка, не думая своей кочерыжкой ни одну минуту. Я рывком своей руки закрыл ему рот, и жестом показав на дверь, кивнул головой. Тот намёк понял, и от деда отстал.

Посеменили мы с ним за дверь, как есть в синих трусах по колено, и, увидев жуткую конструкцию из кож – зама в углу коридора, решили присесть на свой страх и риск именно туда. По крайней мере, надеясь, что нас никто не услышит.

- Ты чего разорался, в палате? Совсем что – ли от удара головы страх потерял? Не видишь что ли, безумный в одной палате с нами лежит. По ходу, в нейрохирургии валяемся. С сотрясением мозга – начал я нравоучение в адрес Вовки, жестикулируя конечностями. Я ору, а он наоборот. Как – то сжался весь, и молчит. Тупыми глазами в окно смотрит, и как маятник туда – сюда качается. Потом башку повернул, и спросил меня:

- Ты где трудился в ординатуре, Александр?

- В Склифосовском. А что? – оторопев от вопроса, ответил я.

- А я в Бурденко. Окно видишь?

- Да.

- А за окном что видишь?

- Лавочки вижу, и флаг.

- А флаг, какого – цвета?

- Красного, и в углу звезда, справа. И там – же серп и молот. И чего?

- Ты дурак? – дрожащим голосом спросил меня Вова и заплакал. По - мужски так заревел, с подвыванием. Я как – то такого вопроса не ожидал, и слегка обиделся. А тут по коридору вдруг мужик «нарисовался», и прямиком к нашему страшилищу, на котором мы с Вовкой сидели и плакали, направился. Присел к нам, не спрашивая разрешение, и достав пачку папирос, прикурил её от спички. Выпустив в воздух клубы вонючего дыма, зажмурился от удовольствия. Я сглотнул голодную слюну.

- Мужчина, в больнице курить нельзя. Министерство здравоохранения запрещает курение и распитие алкогольных напитков на территории больничного городка – опять проорал невпопад Вова, свирепо сверля мужика глазами.

- Твой друг с контузией, укол не получил, что – ли? Сейчас Светочка придёт, и сделает как надо. Пусть потерпит – спокойно сказал мужчина, продолжая выпускать дым из ноздрей. Я пожал плечами, согласно кивнул, что, мол, да, дурак, чего с него взять? И попросил папироску. Курить охота было, терпежу не осталось. Тот спокойно дал мне картонную коробку, на которой был нарисован всадник с лошадью, и я прочитал надпись: «Казбек». Вова тоже прочитал её, и снова по - мужски заплакал. Теперь навзрыд. Я вздохнул, выпустил клубок дыма в потолок и задумался. А организм орал мне в мозг: «Кабзда тебе, Сашуля!». И в тот момент, я был полностью с ним согласен.

- Ты можешь мне не дымить своей вонючкой в нос? – вытирая скупые слёзы со щёк, сказал Вова и посмотрел на меня так, что я выкинул бычок в ведро помойное, которое стояло тут – же, возле страшного топчана.

- Я нервничаю, понимаешь? – оправдывался я, рассматривая под ногами не струганный пол, который никогда не знал краски. Подняв глаза на безликий коридор, чтобы хоть как – то отвлечь себя от невесёлых дум, обнаружил движущийся объект, в кошмарном медицинском халате, странного цвета. Оно шагало уверенной походкой вдоль длинного как двенадцатипёрстная кишка пространства общего пользования, и держала в руках металлический лоток, который напоминал мне выставочный экспонат из медицинского музея. Когда мадам приблизилась к нашему топчану, Вовка сжался в стену и не мог придумать ничего лучше, чем попытаться спрятаться за мою спину.

- И чего сидим? Голова вся разбита, но покурить охота? Быстро встали, и в палату! – проорало оно, и демонстративно показала нам рукой на дверь. Я смотрел на происходящее сквозь дымку разочарования в своей судьбе, и с уверенностью, что завтра обязательно просплюсь. А пока, нужно соответствовать канонам, которые здесь заведены. Взяв друга за подмышку и приподняв его с места, продемонстрировал свои намерения подчиниться обстоятельствам. Оно, довольно хмыкнуло.

Дотащив раскисшего Вовку до койки, прилёг сам в надежде, что медицинская сестра принесла орудие пытки исключительно не для меня. А я просто полежу тихонько, и даже говорить ничего не буду. Но я ошибся. Как только я опустил свою больную голову на подушку, мадам шлёпнула лоток мне на кровать, и, открыв крышку, обнажила два огромных шприца с нестерильными иглами на конце. Вовка, увидав такое чудо – юдо, судорожно дёрнулся в конвульсиях на своём ложе и попытался начать сопротивление:

- Женщина, вы же не собираетесь эту антисанитарию засовывать мне в попу? Вы слышали про ВИЧ, гепатит, туберкулёз на худой конец? Это как минимум, нарушение всех мыслимых и немыслимых медицинских законов. И где ваши перчатки? Я требую главного врача! – орал Владимир, которого скрутила оно, и держало одной рукой за шею, а второй ловко вытаскивало орудие пыток из лотка. Вытащив шприц, оно спрыснуло лекарство в воздух, обрызгав мне лицо, и с размаху вонзило этот кошмар в предварительно оголённый участок свободных мышечных масс моего друга. Короче, в попу.

- А!!! – орал друг на всю палату. Я ему очень сочувствовал, и почёсывал место, куда сейчас и мне «прилетит» музейный экспонат.

Оно отпустило притихшего Вову, повернуло голову в мою сторону, и я, молча, снял трусы в положенном месте. Когда я чуть не умер от затупленной иголки, которая лишила девственности мой зад, мадам обратилась к моему соседу:

- Дедуль, они ничего не говорили про себя? Уж больно на американцев похожие.

- Да нет дочка, ни слова. Я тоже спрашивал про нацию, молчат – ответил старик.

- А может у нас, напрямую спросите? Может, я отвечу честно? Я, между прочим, врач. А меня тут «раком» ставят – вставая на локти, продолжал орать Вова, уже не соображая, что собственно происходит.

- Точно американец. Ты откуда взялся, горемычный? Ваши товарищи - то, уехали давно, ещё весной – неожиданно проникнув к другу моему, сказала оно, и присело на мою кровать. Та предательски прогнулась. Да так, что я оказался торчать торчком на ней, как статуя. Повернув голову к Вовке, я показал ему кулак, и в немой мимике показал на рот, в надежде, что тот, наконец, заткнётся. Потом аккуратно встал на ноги, и, заглянув в глаза красавице, томно произнёс:

- Простите, пожалуйста, моего друга, и меня простите. Ситуация не очень для нас понятная сейчас. Очнулись, голова болит. И место не знакомое. Нам очень не привычно и не понятно. А от этого, совсем плохо. Расскажите, пожалуйста, как мы здесь оказались, и может, поможете нам узнать, не лежат ли вместе с нами наши друзья в больнице?

- Света, помоги ребятам. Ты же одна знаешь, что случилось. Ночью твоя смена была? – встав на нашу защиту, сказал паренёк, который лежал рядом с Владимиром, и который до этого никаких признаков жизни не подавал.

- Моя смена была, верно. Мне бы домой, отоспаться. А я тут ваши жопы колю, да ещё оскорбляют всякие тут, американские – проворчала Света и встала с моей кровати. Потом снова на неё села, и я, рядышком значится так, пристроился. Уж больно хотелось мне знать, что происходит.

- Рассказываю, - начала она, - голыми вас нашли. Общежитие медицинское погорело ночью. Оттуда, с пожара вас и привезли. Вчера дипломы всем раздавали, студентам, вот они гуляния то и устроили. Наша машина сломалась, мы у Склифосовского взяли, и приехали с вами. Тех, кто живой конечно остался. Остальных в морг.

- А Денис Коваленко и Анна Сафонова не попадались в списках?– спросил я и перестал дышать.

- Мне бы твою фамилию узнать, мил человек. А уж по спискам не скажу. Я знаю, что один по дороге скончался, в машине у нас и его в морг увезли. А вот про вторую нет, не скажу. Девочек не привозили. В Склифосовском нужно смотреть, они всех туда отправляли, я же говорила – ответила она мне и снова встала с кровати.

- А морг у вас где? – глухо спросил я. Осознание происходящего никак не умещалось в моей голове, и я цеплялся за любую возможность, лишь бы, не поверить в реалию.

- В подвале. Вниз спуститесь, там Михалыч вам откроет. И заодно в ординаторскую зайдёте, перепишут вас. А то лежать вам ещё долго, а на кого списывать лекарства, не знаем. В стране сейчас тяжело с ними, сами знаете. Поэтому, не заставляйте меня дважды повторять. Работы и без вчерашних студентов – погорельцев у меня много.

- Спасибо! – сказал я и вовремя схватил Вову за плечо, чтобы он не слетел с кровати. Друга тошнило на не струганные доски пола, и заодно на кожаные тапочки доброй Светланы.

- Не за что – спокойно сказала она, и вышла из палаты.

Глава 3

Ночью, когда я насилу угомонил Владимира немного поспать, и, взяв напрокат больничный халат, вышел на улицу. Звёзды горели жёлтыми огоньками, и в сквере больницы сильно пахло зелёной травой. Недавно прошёл дождь. На лавочке зелёного цвета, возле флага, восседал огромный дядька, похожий на дикобраза. Всклоченные волосы на затылке иссини – чёрного цвета и огромный орлиный нос, выдавало в нём грузинскую кровь. Я аккуратно присел к нему, и попросил закурить.

- Уже оклемался? Я уж думал всё, не довезём. Ты всё время в бреду, про какого – то кота говорил, – сказал он, протягивая мне коробку с папиросами, - и имя чудное произносил, звал.

- Дэн? – спросил я.

- Да, точно. Это что за слово такое? Я никогда его не слышал – повернувшись ко мне, спросил он.

- Это мужское имя, сокращённое. Дэн – это Денис – ответил я и с тоской оглядел загаженный сквер, во главе с красным флагом СССР. Мне очень хотелось сейчас хорошенько подумать, и осознать происходящее со мной и моим другом, но страх выдать себя, не давал мне сосредоточиться на главной теме в моей голове. А она билась и просила выхода: «Куда я попал?» - спрашивала она, и ответа на этот вопрос, у меня не было.

- Как тебя - то зовут, студент? А то лежите у нас на койке без имени, рода и племени, а мне нужно карту заполнить. Про документы не спрашиваю, сгорели, понятно дело – снова спросил доктор, тоскливо осматривая ночь уставшими глазами.

- Давыдов я, Александр. А друг мой, Владимир Ткаченко. Мы в первом меде учились. Закончили, и сразу к вам, на коечку – улыбаясь, сказал я.

- Символично. Нашли когда водку в два горла пить. И как только умудрились погореть, при нашем - то времени? Только от фашистов землю очистили, а тут вы. Ладно. Специальность, у тебя какая?

- Хирургия.

- Пошли к Ивану Михайловичу, Давыдов Саша. Он у нас самый главный по трупам. Посмотришь, твой Денис умер, или нет. А потом, если хорошо себя будешь чувствовать, на крючках постоишь в операционной. У меня день сегодня кошмарный, двенадцать операций. Руки не держат совсем. А тут ещё в ночь комсомолок навезли. Любит наш народ именно в тёмное время суток начать стучаться в мой приёмный покой.

- Пойдёмте! – согласился я, и мы пошли в здание. Спустившись в морг, постучали в ветхую, еле держащуюся на честном слове дверь. Нам открыл её пожилой мужчина, в жутко – грязном халате. Рукава его были закатаны по самые локти, и выглядел он как домовой из мультика. Немытый, небритый и по моим наблюдениям, не совсем трезвый патологоанатом мутными глазами встретил нас не добро.

- Иван Михайлович, вчерашнего студента – погорельца привёл. Пусти посмотреть, его ли однокурсник у тебя на столе отдыхает, или может не его. Опознавать то надо – сказал доктор, с которым я ещё не успел познакомиться, и мы вошли в помещение морга. Запах там стоял смертельный, и дышать здесь можно было, только исключительно попой. Но прогресс до этого ещё не дошёл, поэтому приходилось терпеть. Он провёл меня к столу, по моим подсчётам четвёртому, и сдёрнул с чьего – то тела бурую от пятен простыню. Я подошёл поближе, и посмотрел на лицо Дениса. Это был он. Весь в ссадинах и кровоподтеках. Посредине туловища был шрам от разреза скальпелем. «Вскрывали» - подумал я. На пальце висела тряпка с номерком.

- Он! – сказал я и отвернулся. Меня резко затошнило.

- Его фамилия, имя, отчество, дата рождения? – деловито спросил патологоанатом, садясь на скрипучий стул и взяв в руки бланк.

«Ври» - сказал мне мой организм, и я начал это делать:

- Сидоров Денис Фёдорович, 1923 года рождения. Врач – травматолог.

Иван Михайлович аккуратно записал мои данные в жёлтый бланк химическим карандашом, и повернулся к нам:

- Я вскрыл его. Отравлен он был неизвестным химическим препаратом. Что за гадость вы пили, студенты? Все кишки спаяны, как будто склеено от химического ожога. Где эту гадость брали? На рынке? Советский магазин не устраивает вас? Надо же так было случиться, что из – за водки, умереть в двадцать лет. Жить бы и жить вам, после войны. А вы работать меня заставляете, глупые вы люди.

- Водку пили, обычную советскую водку – начал оправдываться я. – Никто из компании не помер. Если честно, понятие не имею, как это получилось. Всё вроде под контролем было. Спросить вас хочу, что дальше с Денисом будет? Куда его теперь?

- Есть родня? Хоть какая - никакая? – после минутной паузы спросил Иван Михайлович.

- Нет. Сирота он. Отец под Курском погиб, мать до войны ещё умерла. Сестёр, братьев – нет.

- Тогда в общую могилу.

Я ущипнул себя посильнее за руку, чтобы заставить мозг работать быстрее. Встал на цыпочки, покрутил головой туда – сюда и выпалил:

- Мужики, давайте его, пожалуйста, на несколько дней подержим тут. Попробую подумать, как быть. Столько лет вместе медицину изучали, войну пережили, голодали вместе. Разрешите не в общую. Ну как так – то. Ну вы же должны понять нас. Пожалуйста!

- Ладно, два дня тебе даю, чтобы решил эту проблему. Потом всё, в общую могилу положим – согласился Иван Михайлович, и мы вышли из морга.

- Помогать пойдёшь? У меня два пациента наготове, и до утра не доживут, если не прооперировать – сказал уставший доктор, глядя на меня.

- Конечно, я готов. Только штаны дайте, в трусах нехорошо оперировать – ответил я, и, получив одобрительный хлопок по плечу, улыбнулся доктору.

- Меня Гурген зовут. Можно без отчества – протянув руку, сказал врач.

- А меня Сашка, тоже без него можно – ответил я на рукопожатие. Выйдя из здания, мы посидели на лавочке, поохав на луну и приклеив папиросу к нижней губе, а потом завернули в соседний подъезд здания, чтобы поработать в операционной.

Пока шагал с врачом по пустым коридорам, всё время спрашивал себя: «Где начало и где конец этого сна? И почему он не заканчивается никак?» Но не смотря на то, что я ни грамма не сомневался, что эта ситуация является плодом моей фантазии, я хватал информацию, которую видел своими собственными глазами так, как умеет только рыба, брать своим скользким ртом воздух. Мне было интересно абсолютно всё.

Поднявшись на третий этаж по каменной лестнице, я очутился в секторе святая – святых. Возле операционной. Любопытно было посмотреть, как на деревянной двери, которая по сути своей толком и не закрывалась, написан текст банальной зелёнкой: «Операционная. Запрещено». Вот туда мы и вошли.

В предоперационной, на деревянных тумбах лежали стопкой не глаженые тряпки серо – белого цвета, которые, как позже выяснилось, оказались стерильными халатами. На стене висела плохо прибитая полка, висящая на одном гвозде, на которой лежали марлевые повязки. Взяв комплект из дурно – пахнущих стерильных тряпок, пристроился к стене, чтобы переодеться. Нельзя было показать присутствующему здесь – же Гургену, что я ни хрена не понимаю, как это надевать. Сделав хитрый ход, и притормозив на минуту с переодеванием, увидел, как он справляется с этими тряпочками, и последовал его примеру. Но когда мы подошли к мойке, и я увидел, что вместо привычного жидкого мыла на щербатой, обычной раковине лежит нечто, смутно напоминающее грязь в канаве, я застопорился. Увидев, что эту дрянь взял врач и начал намыливать себя до локтя, оставляя грязные потоки на коже, не выдержал, закричал:

- Это не мыло! Это кошмар!

- Верно. Жуть, какое вонючее. Но хозяйственное я измылил ещё утром. Дегтярное осталось, так – что терпи. Немного пощиплет, и всё – сказал Гурген и мы вошли в операционную.

Подойдя к операционному столу, онемел от изумления. Оранжевые трубки со всех сторон, толстые, как кирзовый сапог, были введены в пациента. По ним текло лекарство. Никаких пищащих мониторов, салфеток, перчаток и прочей современной атрибутики медицины. Пахло эфиром так, что у меня закружилась голова. Я схватился за край стола и сосредоточился на происходящем.

- На столе Иванова Зина, комсомолка и передовица. Так натаскалась на очередном субботнике щебня и песка, что заработала себе грыжу, размером с мой кулак. И это ещё в апреле было. Неоднократно обращалась в заводской здравпункт с жалобами на боли в животе, но от госпитализации отказывалась, потому как дура несусветная. В итоге, перитонит. И если бы во время смены она не потекла кровью на станок, от которого зависит пятилетний план завода, то, скорее всего, этой же ночью уснула бы вечным сном у себя в коммуналке. А так, есть шанс, что останется жива. Ну что, приступим, пожалуй? – подмигнув мне левым глазом, приказал Гурген. Я мысленно перекрестился и решил, что я, в конце – концов, мужик. И врач, так, на минутку. Поэтому вперёд, и с песней!

Справлялся врач со своей работой так ловко, что я только диву давался. Ни тебе отсосов, ни скальпелей одноразовых, ни игл из медицинской стали, ни акриловых нитей и в помине здесь не было. Больше скажу, медицинских сестёр тоже не было. В операционной мы были абсолютно одни, и даже потёкшая кровь после первого разреза брюшины, спокойно лилась на пол, и никем не подтиралась. Несколько секунд я разрешил себе «встать в ступор», а потом сработал механизм практических действий (три года на крючках в институте имени Склифосовского). И начал оперировать, как учил меня университет. От запаха крови начало мутить (конечно, откуда там был отсос), но я мужественно боролся и с желудком, и с собственной брезгливостью.

- Сашка, ох чертяга. Орудуешь крючками, я диву даюсь. А скажи мне, будь другом, Владимиру Давыдову ты не родственник случаем? Тот, который сейчас к уникальной операции готовится по пересадке органов собакам. В институте биологии он трудится. Я на прошлой неделе читал его работу по возможностям такой пересадки в наших условиях. Не верю, конечно, но интересно очень. Ты читал у себя в университете? Хотя откуда у вас такая литература, чего я спрашиваю. Так родственник, или однофамилец? – с хитрецой в глазах спросил меня Гурген.

«Давай, расскажи ему, что это прадед твой. А чего не сказать? В палату поедешь, к Вовке, другу. Он рад будет, несказанно» - куражился мой мозг, пульсируя острой болью в висках.

- Дядя единокровный, по папиной линии – сказал я, решив выдать ему полуправду.

- А вот я так и понял. Руки то золотые, правильные руки. Зашьёшь её? – спросил он, отходя от стола и присаживаясь на стул, стоящий рядом.

Я подчинился, и, смочив нить в спирте, приступил к работе. Когда операция была сделана, Гурген стукнул в стену своим огромным кулаком, и басом проорал:

- Просыпаемся. Давайте следующего. А то засну, прямо на стуле.

На зов прибежали две санитарки, и, не церемонясь с пациенткой, быстренько переложили её на скрипящую и ржавую со всех сторон каталку. Через минуту привезли следующую. Тоже женщину.

- Иди, перемывайся – сказал Гурген и махнул головой на моечную.

Я вошёл в предоперационную и глубоко вздохнул воздух. На руках густым слоем лежала кровь, и то, что про перчатки здесь может, и знали, но пока не применяли, меня, как ни странно не особо беспокоило. Способ, который позволил чётко работать пальцами, и не соскальзывать на сосудах нейлоном, мне очень понравился. Вернувшись в операционную, увидел, что Гурген уже открыл рану и начал удалять аппендикс. Я, молча, присоединился, и через тридцать минут, уже мочил нить в спирте.

- Всё на сегодня. Пошли мыться и поужинаем. Ты заслужил это, Саша – сказал Гурген, и мы пошли отмывать.

Ужинали мы в комнате медицинских сестёр. Среди жёлтых от стирки халатов, и бесконечных склянок с сомнительной жидкостью, я ел на газете картошку в мундире, пил из стакана спирт, и никогда в жизни ещё мне не было так вкусно.

- Подумай, может, в Бурденко со мной останешься? Руки нужны твои. После войны нашего брата, хирурга, немного осталось. Новое и старое демобилизованное поколение подошло в этом году, но ты сам знаешь, в периферию отправят в основном. Там нужнее. А мне тяжело здесь, практически одному. Бывает трое суток на ногах – спросил врач, опрокинув в себя стакан спирта не морщась. Алкоголь его не брал, видно было сразу. А вот меня повело.

- Гурген, а как – же распределение? Ты же знаешь, сейчас отправят куда – ни будь в Куйбышев, и мнения моего не спросят. И документы все сгорели, мне ещё восстанавливаться.

- Дядьку попроси, он не откажет. И я словечко замолвлю. Поручались? – протянув руку, спросил он. Я пожал её, и махнул головой в знак согласия. На тот момент мне было легче согласиться с его предложением, чем доказывать, что идея плохая.

Подняв очередную порцию чистейшего медицинского спирта, упакованного в мутный от времени стакан, я сонно посмотрел на доктора, и глупо улыбаясь, спросил:

- Гурген, расскажи хоть немного, как ты жил все эти четыре года здесь. Мне больше нигде не узнать, как медицина продержалась в этом кошмаре.

- Ты сам не учувствовал, что - ли? – прищуриваясь, спросил он меня. Я понял, что сболтнул лишнего, но оборону выдержал, и замахал своей буйной головой, что мол, да, было дело, но до великих хирургов и могучих медицинских сестёр мне было далеко. Он меня понял, и, сжалившись над моим желанием узнать больше, начал рассказ:

- Я попал в двадцатку врачей, которых не мобилизовали на войну по очень простой причине. У меня умирала мама. Отец ещё в финскую погиб, сражаясь за Родину, и я остался единственным кормильцем в семье. Мама очень переживала, что обузой моей была, и максимально старалась приблизить срок своей смерти. Но, я, же врач, и не дал ей такой возможности. Вот и тащил её, как мог. Это и сыграло роль в военкомате, когда меня призвали.

Я сидел тихо на своём табурете, боясь поднять глаза. Очень хотелось послушать дальше, и не нарушать его трудный рассказ своими никому не нужными репликами. Гурген одобрительно на меня посмотрел, и продолжил:

- Ну а потом к нам со всей страны начали поступать раненые солдаты. И не только они. Страна наша так заболела, что вылечить её могла только победа. И я старался. Как мог и как не мог. Сутками напролёт, не жалея ни сил, ни знаний, ни своей собственной жизни. Не поверишь, но от крови, которая лилась со всех сторон, даже перестало тошнить. А до этого регулярно свой пустой желудок опорожнял в ведро. За столом стоишь, очередной орган пилишь, и блюёшь тут – же, под ноги себе. А на смену тебе приходит такой же белый от усталости товарищ, который делает так же как ты, в то же самое помойное ведро. Не стеснялись мы тогда своего опорожнения. И знали, что каждая спасённая жизнь, это шаг к победе над уродами, которые почему – то посчитали, что мы отдадим нашу землю им на откуп. Вот такие дела, Саша.

- А мама всё - таки умерла, или ты её вылечил? – не выдержав, спросил я.

- Умерла, в сорок четвёртом. И теперь я один на этом белом свете. Ну, правда у меня конечно Галечка есть, медсестричка моя ненаглядная. Она иногда вечерок мой скрадывает весьма бойко. А мне больше ничего и не надо. Лишь бы не было войны! – смеясь, сказал он, вставая с места. Я понял, что разговор подошёл к концу.

Попыхтев на прощание папироской, и насмотревшись на луну, я устало пошёл к себе в палату. Когда прилёг, повернул голову в сторону Вовы. Тот открыл глаза, и потихоньку мне прошептал:

- Света приходила. Ты знаешь, что она удумала? Клизму мне утром поставить, чтобы меня больше не тошнило. А я знаешь, что думаю? Я утром проснусь, и окажусь у себя дома. Закажу суши и пиццу, и виски с содовой пить буду до потери ориентации. И ты ко мне в гости приходи, ладно?

- Хорошо, спи. Адрес в телегу скинешь, утром – утешил его я, ничего не рассказывая. Он парень ранимый, а мне поспать надо было, да и утром новостью расстроить, гораздо лучше, чем ночью. Глаза закрыл, и провалился в сон.

Глава 4

- Я стесняюсь спросить, это всем такую гадость наливают в тарелку, или это мне просто повезло сегодня? – орал на всю палату Владимир. Он держал тарелку перед собой с таким лицом, как будто ему наложили туда расчленёнку. Баба Люба, которая раздавала пищу, вытаскивая её из ведра и накладывая каждому подошедшему в металлические чашки, так «зыркнула» на него, что он потихоньку, наконец, притих. Я уже с утра послушал, что он всенепременно умрёт, если не сожрёт пиццу, или на худой конец гамбургер. Потом он воевал со Светой и утренним уколом, насмешив всю палату, ну и напоследок воспротивился супу – каше. Ну, надо отдать должное, это действительно выглядело не съедобно.

- Вова, заткнись, я тебя прошу. Сколько можно терпеть вот такой маразм, который ты выдаешь – выговаривал я его, сидя на привычном топчане в коридоре. Прилипшая папироса к губе, стала мне уже привычная, и как никогда нужная атрибутика в моей жизни здесь.

- Саша, дорогой. Мне же нужно проснуться, в конце – концов. Я чего в глюках то весь? Какой 1946 год? Бред несусветный. Ты почему такой спокойный? Где Дэн? Анька? И кот, которого я держал в руках. И я хочу домой – пожаловался он мне, совершенно не по - взрослому захлюпав носом.

- Всегда знал, что ты на всю голову больной. Сто раз тебе уже всё объяснял! Другой интерпретации событий сегодняшних от меня не жди, бесполезно! – цедил я сквозь зубы, пытаясь унять свою головную боль. У меня от собственных то вопросов ноздри раздувались, а уж, чтобы на его бесконечное нытьё реагировать, «терпелки» явно не хватало.

- Ты - то почему такой спокойный, тебе всё нравится? Это же плохой сценарий дешёвого кинематографа. Я не верю, что такое возможно. Мне весело было ровно пятнадцать минут, потом очень грустно. Меня колют многоразовыми иголками, кормят баландой, а ты куришь дрянь всякую. Когда мы проснёмся?

- Вова, Денис умер совсем. Он лежит в морге, под грязной простынёй, и ему всё равно, какой сейчас год и век. Я через два дня должен буду сказать Иван Михайловичу, куда мы его будем определять. Если ты помнишь фильмы, то должен понимать, что по правилам этой странной постановки, мы должны прийти и уйти все вместе. Если мы сейчас его похороним, то навсегда останемся здесь, в этом времени. И что прикажешь с этим всем делать? Аня, скорее всего сейчас находится в Склифосовском. Она тоже сейчас, сомневаюсь, что адекватно реагирует на вокруг происходящее. Попали мы, Вова не туда и не тогда. Теперь давай думать вместе, как выбираться отсюда. Я один не смогу всё это переварить. Соберись, давай!

- Ой, шайтан шипучка что – ли такое натворила? Да я не могу во всё это поверить. Так не бывает – завывая и качаясь, рыдал однокурсник. Я докурил папиросу, и, взяв его за воротник пижамы, довёл до палаты. Перед дверью, повернул его лицо близко к своему, и прошипел:

- Давай двигаться отсюда по - тихому. Сегодня ночью через окно в туалете сбежим. Слишком много вопросов у всех появилось. Ты голосишь как роженица, слышно за километр. Последний раз предупредил, понял? Мне тебя, дурака, тащить не охота из этого бытия. Уж больно груз тяжеловат!

- Отпусти, понял! – вырвавшись из моих рук и вытирая слёзы рукой, тихо сказал Вова.

- Без твоей персоны, я домой не попаду. Жопу в кулак сожми, и слушайся меня во всём! – предупредил я Владимира, тихо наклонившись к его уху.

- Да понял я, понял! Ты ещё меня ударь, блин! Я тебе что, эту шипучку в рот что – ли сыпал? Сам захотел, сам взял, сам выпил! – обиженно шипел на меня он.

- Эту гадость взяла Аня, а Денис её распространял. Ты же в свою очередь, балагурил на весь ресторан, зазывая таких уродов, как я. А теперь сиди, и думай. Стоило ли это того, или нет. Вон, Света твоя идёт – закончил я его отчитывать, едва сдерживая смех.

Вова вскочил с кровати, зажав пятую точку руками, и заголосил:

- Люди добрые, помогите. Я официально отказываюсь от медицинского вмешательства. Дайте бланк, я подпишу. У меня нет дополнительной жопы, чтобы так рисковать единственной и дорогой мне частью тела.

- Малахольный, рыжий и смешной. Не убежать тебе, от советской медицины. А будешь так орать, я тебе ещё раз клизму поставлю – плотоядно улыбаясь, сказала медицинская сестра Светлана и всем своим мощным телом направилась к нему.

Дальше, с великим удовольствием, я смотрел, как мой друг бегает по палате, и орёт:

- Советская власть не имеет право допускать до работы лиц, склонных к насилию над другими гражданами свободного государства, и я буду жаловаться товарищу Сталину на некомпетентных работников здравоохранения.

Ржали как кони всей палатой, наблюдая с мужиками, как она, поймав Вовку за руку, свернула его калачиком и «всандалила» укол так, что тот взвыл в голосину, и голодный волк в лесу наверняка бы вздрогнул, услышав такое сопрано.

Насилу угомонив красавца, и вытерев слёзы от смеха, я начал искать выход из ситуации. Нужно было найти одежду, обувь, деньги на пропитание и ночлег не только для себя, но и для Вовки. А как это сделать? «Думай, думай» - говорило мне сознание, и я думал.

Вечером того – же дня, пока все дружною толпой подходили к приехавшей тележке с едой и ждали своей очереди на прогорклое картофельное пюре, я ткнул кулаком Вовку, и глазами показал на дверь. Он понял всё без слов, и молчком вышел за мной в коридор.

- Понеслась, Вова. Задерживаться больше нельзя. Гурген мне сегодня сказал, что к нам милиция придёт, про пожар спрашивать. Нам допрос от них не нужен, иначе «спалимся» - сказал я и начал подталкивать его к туалету.

- Мы так и побежим, в синих трусах на пуговицах? – удивлённо рассматривая свой облик, в надежде, что на его теле появятся, худи и джинсы, спросил Вова.

- Что предлагаешь? – лихорадочно соображая, спросил я.

- Своровать одежду я предлагаю. Внизу, возле сестринской, баки стоят, страшненькие такие. Я видел, что там санитарки одежду мёртвых складируют. У них тут со шмотками беда вообще, и они потом её стирают и отдают мужикам или женщинам. Нужно как – то изъять пару штанов, иначе далеко не убежим – ответил он и пошёл быстрой походкой в лестнице. Я присел на топчан и засмолил папиросу. Когда увидел, что Вовка бежит по коридору с ворохом одежды, выкинул окурок в ведро и пошёл в сторону туалета.

Закрывшись тряпочкой, которая служила там ширмой, переодевались, как могли со скоростью молнии. От запаха чужого и сильно не мытого тела, слезились глаза, и сильно чесался нос. Но мы мужественно терпели, понимая, что сейчас не до претензий к бывшему владельцу одежды. Тем более знали, что они уже мертвы.

- Вова, а там паспорт СССР нигде не валялся? Брюки припёр, а вот документов в них нет – ворчал я, ощупывая карманы грязных и вонючих штанов.

- Ты скажи спасибо, что вообще зад свой прикрыл. Меня чуть Света не обнаружила, когда я в этой гадости ковырялся. А она ко мне любовь пламенную имеет, сам знаешь. Обнаружила бы, и поминай, как звали. В этом баке бы и сожгла, сначала поперчив. Я без специй не вкусный, жилистый – говорил мне товарищ по несчастью, плохо справляясь с пуговицами на ширинке.

- Нашёл время балагурить, вылезай, давай, в окно – скомандовал я и продемонстрировал ему способ выхода из ситуации, по английской традиции: «Не попрощавшись».

Спрыгнув на жухлую траву сквера, мы прогнулись наполовину туловища, и в надежде на светлый путь коммунизма, выскочили за забор госпиталя. Пробежав ещё метров пятьсот и убедившись, что за нами никто не гонится, спокойно пошли пешком, наслаждаясь свежим воздухом.

- Только пойми меня правильно, не ори сразу. Мы сейчас будем наслаждаться послевоенной Москвой, спать на раздолбанном асфальте, и есть летнюю листву на деревьях? Я теперь коммунистический бомж?– начал петь «песню» Вова. Хватило терпения у него, ровно на пять минут.

- Ты придурок, далеко не советский. И в твоей голове нет ничего, что могло бы сейчас пригодиться. Как ты медицинский университет закончил? – ворчал я, продолжая рассматривать каждый уголок города, который попадался на пути. В голове давно созрел план, куда и как нужно идти, но как будут вести себя временные параметры, которые наверняка меня сильно удивят, я не знал.

- Вова, мы идём на Арбат – сказал я, и мы повернули налево. Сзади прозвучали трели трамвая, и молниеносное решение пришло в мою голову вовремя. Схватив друга за руку, и подхлестнув его к бегу, показал на рядом стоящую остановку. А тут как раз и трамвай начал тормозить. Когда мы сели в него, я перевёл дух и прислонил свою больную голову к прохладному стеклу. Ну и конечно упустил момент, когда нужно было контролировать бедолагу, который первый раз увидел послевоенную Москву, и находился в шоке от происходящего.

- Люди добрые, это что же это такое делается? Почему такая вонища и грязища в общественном транспорте? Где центр гигиены и эпидемиологии сейчас отдыхает, а не работает по этой старой железяке, чтобы наложить штраф? – орал на весь переполненный трамвай, придурок Вова.

Тут же, как по заказу, к нам подошла женщина – кондуктор, взглянула на дебошира, и, ткнув в него пальцем, сообщила всем пассажирам колымаги очень громким голосом нижеследующее:

- Это какая собака так решила над честными гражданами поиздеваться, и выпустила алкоголика из вытрезвителя? Прежде, чем он окончательно не протрезвеет. Кто я вас спрашиваю, сопровождает этого дурачка?

- Я за него в ответе! Простите нас, пожалуйста! Мы погорельцы из общежития от первого медицинского университета, и нас только сегодня выписали из больницы. Мы ещё пока не адаптировались – начал оправдывать плохое поведение своего товарища – урода я, сделав виноватый вид и увлажнив глаза. Надо было как – то выкручиваться из этой ситуации.

- А его доска – сороковка что – ли приглушила, во время пожара? – не унималась кондукторша, подбоченившись руками.

- Да наверняка. Пожалуйста, не ругайтесь. Мы на Арбате сейчас выйдем, и больше не побеспокоим – умоляюще сложив руки, попросил я.

- Ладно, копейка с тебя. И за своего дурачка, тоже копейку дай. Он хоть и больной, но не ветеран. Это ветеранам бесплатно положено, за победу. Вы же не воевали? Учащиеся? – спросила кондуктор, прямо глядя мне в душу. Я опешил сначала, потом слегка отпрянул, от её напора, и, закрыв рукой рот Вовы, который начал вступать в диалог, оправдался:

- Санитарами, под Курском служили. Троих там потеряли, товарищей боевых. Только документы получили два дня назад, что врачами стали, а тут такое. Сгорели дипломы.

- И деньги тоже сгорели. Нет копейки, совсем её нет! – вырвавшись из моих рук, начал повышаться голос Владимир. Я глубоко вздохнул, готовясь к неприятностям. А то, что они всенепременно будут, сомнений не возникало.

- Это как понимать? Советская власть, четыре года вас голодранцев от фашистов спасала. Кормила, поила, работу давала. Обучила вас, на свою голову, а вы копейки для неё пожалели? А ну держите их товарищи, голопузых, мы им сейчас морду набьём, чтобы неповадно было – вне себя, в голосину орала кондуктор. Я вздохнул, отпустил рукав товарища по несчастью, которого по инерции ещё держал, и отдал его на съедение толпы народной.

Через десять минут, когда трамвай всё - таки привёз толпу на Арбат, нас дружно проводили на выход. Пинком под зад. В итоге, у меня вспухла челюсть, а у Вована лиловый синяк, красиво расположился на левом глазу.

- Хорошо покатались, да? – улыбаясь, спросил меня друг.

- А то, это ж Москва. Она очень дружелюбная и сплочённая. Особенно, если у тебя нет копейки в кармане. Теперь понял, что мы не спим? – спросил его я.

- Я это почувствовал, как никогда! – почесав синяк, сказал товарищ. Мы дружно засмеялись на всю улицу, загибаясь от боли в животе. Товарищи народные нас знатно «отметелили» однако. Со знанием дела и от души. Что поделать, в суровые времена мы попали. А учиться на ошибках никогда не поздно, и мы это поняли, хоть и не сразу.

Пройдя по улице приблизительно пятьсот метров, мы повернули к дому. Я остановился, и внимательно на него посмотрел. План то у меня уже созрел, но как осуществить задуманное, представлялось пока смутно.

- Мы куда пришли? – поворачиваясь в мою сторону, спросил Вова. На лице безобразно выделялся синяк, и порванная в двух местах рубашка от бывшего покойника, которая сейчас была одета на нём, не придавала мне уверенности, что коммунальная квартира примет нас с распростёртыми объятьями.

- Мы идём в квартиру моего дяди. Он погиб во время войны, и она много лет пустовала, пока мы с дедом потом её не продали – ответил я и присел на лавку, которая коряво торчала посреди двора. Приклеив к губе папиросу, я затянулся, и, выпустив дым, посмотрел на внезапно притихшего товарища. Владимир сидел на лавке тихо, и смотрел на землю. Так как это поведение было ему, мягко скажем, совершенно не свойственно, я, дружески слегка толкнул его в плечо и сказал:

- Эй, ты чего? Даже комментариев не будет по этому поводу? Или давай поговорим, пока не поздно? А то сейчас опять что – ни будь, в квартире учудишь, а мне потом челюсть свою по полу собирать.

- Давай, расскажи что задумал. Мне почему – то страшно стало, Сашка. Москва такая грязная, везде разруха и люди очень напуганные. Я понял, что с нами беда приключилась, а что делать с этими знаниями, не пойму. Я же клоун, мне всегда смешно. И людей я к себе никогда близко не подпускаю. Знаешь, что мне всё время хочется сделать? Найти кота, Аньку, вытащить из морга дохлого Дэна, и взявшись за руки, отправиться обратно, домой.

- Понятно. Кино насмотрелся. Ладно, пойдём в квартиру. Может это настроение тебе не улучшит, но хоть в туалет сходить, да воды из крана попить можно будет. Жильцы не откажут. И ещё кое - что сказать тебе хочу. Рот свой сейчас закрой, и стой у меня за спиной. Ни при каких обстоятельствах ты не должен его открывать. Даже если очень захочешь. Одно неверное движение с твоей стороны, и мы навсегда можем остаться здесь. И время для нас обернётся смертельным врагом. Если усвоил, то кивни головой.

- Всегда подозревал, что ты умнее всех знатоков в мире. И учился ты хорошо, и Москвич с пропиской. Родословная у тебя, как у именитого сенбернара с паспортом и медалями от кинологов. А уж бабы вокруг тебя, всегда хороводились самые красивые. С деньгами опять же, полный порядок. Ну и куда мне, деревенскому, до твоих способностей и возможностей? Понял я, всё понял! – зло сказал Вова, и сплюнул себе под ноги. Мне стало немного не по себе от этого, и я виновато почесал себе ушибленную челюсть. А потом вспомнил, почему она ушибленная, и волна гнева вновь обрушилась на мою голову лавиной. Я взвыл тирадой:

- Это ты сейчас кого деревенским обозвал? Себя? А не у тебя ли папочка депутат? А не ты ли все пять лет как сыр в масле катался? Покупал всё подряд налево и направо. А сам из трояков не вылезал, и пьяных вечеринок своих. А про девок это ты зря. Анька у меня одна в подружках ходила, да и то, в номере мне потом с Дэном весьма качественно рога напилила. Сельским жителем здесь прикидываться завязывай. Не на того напал! Ладно, пошли уже!

Поднявшись с лавки, я аккуратно погасил бычок, и мы пошли в сторону подъезда, дверь которого оставляла желать лучшего, и очень плохо закрывалась. Но полы в подъезде были чистые, и пахло в нём всего лишь горелым маслом. Поднявшись на второй этаж, я глубоко вздохнул, стараясь унять бешено стучащее сердце. Столько врать и выкручиваться как в последнее время, мне ещё никогда не приходилось, и нужно было себя подготовить к встрече с прошлым.

Глава 5

Подойдя к двери, которая была мне с детства знакома, я на секунду замешкался, а потом нажал на звонок, под которым корявым почерком было написано: «Циля». Подождав две минуты, и послушав глухой говор из других квартир, нам открыли дверь. На пороге стояла сухонькая женщина, лет шестидесяти от роду. Когда мы с дедом продавали эту квартиру, её уже не было в живых, и я совершенно её не знал, но очень внимательно слушал своего предка, который рассказывал про неё. Именно она имела ключи от комнаты погибшего моего двоюродного прадеда, и похоронку на него получала тоже она.

- Здравствуйте, вы к кому? – спросила женщина, внимательно оглядывая нас. Я знал, что очень похож на своих предков по мужской линии, и старался никак не проявлять себя, надеясь, что она поймёт сама. Так и случилось:

- Давыдов, что - ли? Больно волос чернявый выдаёт родословную. С товарищем пришёл? Заходите! – посторонилась она с порога, пропуская нас внутрь. Вовка очень хотел комментировать события, сдерживал себя конечно, и переминался с ног на ногу, и я благодарен был ему, что молчит.

Бабуля вела нас по тёмному коридору, в котором кипела чужая жизнь. Я старался как можно меньше смотреть по сторонам, боясь выдать себя с головой. Но получалось плохо.

- Ты кто Александру Степановичу будешь? То что родня его, я уже увидела по общим чертам лица, но вот по какой линии, не понятно – не унималась Циля, аккуратно убирая с нашего пути стиранные тряпки, развешенные на верёвке прямо посреди огромного коридора.

- Я племянник его родной. Сын Владимира Давыдова. Отец сейчас очень занят, не мог придти, поздороваться с вами. Он готовится к очень серьёзной операции, и передал вам только поклон. Зайдёт на днях, если дела отпустят – врал я так, что мои уши трещали и дымились, от сказанного.

- Хорошо, ему тоже привет передавай, - сказала она, заходя в свою комнату, чтобы взять ключ, - а то виделись мы уж почитай со времён похоронки брата его. Как зовут тебя? И товарища?

- Меня Александром зовут, а товарища Владимиром. Первый медицинский закончили, в общежитии жили. Сейчас нужно приступать к работе, а общежитие сгорело, – продолжал я врать, - а нам жить где – то надо. Отец велел пока здесь обосноваться. Как только распределение получим от института, покинем вашу территорию. За это не беспокойтесь!

- Да конечно, о чём речь, - сказала она и протянула мне ключ от комнаты, - а про общежитие знаю, в газете писали. Располагайтесь тогда, вон, дверь налево. Цветы поливала я всю войну, и сейчас захожу регулярно. Дядька то твой был, хорошим соседом. Не забываю его дом в чистоте содержать. Сегодня поздно уже, и я вам постельное бельё дам из своего шкафа. А завтра, будем думать о быте. Чашки, ложки у нас общие, мы их не считаем за свою собственность. На кухне возьмёте, вас никто за это не поругает. Располагайтесь!

Мы поблагодарили её, нашли нужную дверь, и вошли в комнату.

- Ничего себе хоромы. Целый взвод может вздремнуть здесь. Не ожидал, что на Арбате такие метражи в коммуналке – оглядываясь и рассматривая пространство, произнёс Владимир.

- Это же Москва, здесь иначе и быть не могло. Мы эту квартиру с дедом продавали в своё время. Вот такую я её и помню. Ничего не изменилось – сказал я и сел на продавленный диван. Вовка ходил по комнате как чумной, и не мог понять, где находится. Его выдавала физиономия, которая цвела синяками и засовывала себя во все места, где только можно.

- Ты хочешь сказать, что вот эти зелёные стены с оторванными косяками сохранились до нашего времени? А не чешешь ли ты мне холку, товарищ мой комсомольский? – возмущался он, пока мы открывали шкафы, в надежде найти хоть какое – ни будь подобие одежды. Я, молча, махнул на него рукой, и мы потихоньку так и переругивались, думая о своём пустом брюхе, пока не заскрипела наша дверь, и из неё не протиснулась мужская лохматая голова. Я повернулся на шум и приветливо улыбнулся:

- Здравствуйте! – вежливо поздоровался я, в надежде, что сосед просто посмотрит на нас, и уйдёт. Но не тут, то было.

- Здорово мужики! Циля сказала, что родня Давыдова приехала. Посмотреть пришёл на племянника моего соседа. Уж больно любопытно стало. И спросить, может, чего поесть хотите, с дороги? Мы сегодня суп на всех отварили, и на кухне сидим. Да и познакомиться бы не мешало – сказала лохматая голова, просовывая своё худое тело в нашу дверную щель.

- Дорогой мой человек! Мы с такой радостью отужинаем в вашей компании, вашими же продуктами, в общей кухне. Потому как так хотим кушать, что аж переночевать негде – всё – таки открыв рот, вывалил свои шуточки Вова. Я повернулся к нему, показал кулак и попытался убить его молнией из своих глаз. Но он оказался живучим.

- Э… Так проходите на кухню, я Маше скажу, она вам супчику нальёт. Только табуреты, вон те, что возле окна возьмите, а то стол есть, а стульев на вас нет – оторопев от потока непонятных ему слов, сказал мужичок. И вышел за дверь.

- Я тебе кадык вырву! – процедил я сквозь стиснутые зубы угрозу, обращаясь к недоделанному товарищу по несчастью. А чтобы было совсем уж понятно, я протянул к его шее свою руку.

- С голоду не боишься откинуться? – попытался оправдаться он, пятясь как рак пятками назад к спасительной двери, как можно дальше от меня.

- Люди последнее сейчас на стол вывалят, понимаешь, урод? В коммуналках так принято было, во все времена. Ты пощади их уши, и мозги, помалкивай больше. И при первой возможности, отблагодари человечностью. А если балагурить будешь, пойдёшь по Москве гулять, один.

- А обратно в цивилизацию как возвращаться будешь? Без меня не попасть.

- Это с тобой не попасть. Ещё немного, если рот не закроешь, и нас за шпионаж закроют на Лубянке. А там послевоенный режим. К стенке приставят, и даже фамилию твою не спросят. Минут пять до расстрела шутить перед комиссаром будешь. Ох, как ему понравится твоё чувство юмора!

- Напугал ежа голой попой. Я не меньше тебя историю изучал, и тоже, между прочим, из интеллигентной семьи всеми корнями вылез. Папаня конечно в политике, и упакован я хорошо, но мамка моя, с меня живым не слазила. Я читал, иногда.

- Давай не ври, ты университет еле закончил, троечник. Чего ты там читал, мне вообще не понятно. Ладно, думай, давай, что сейчас врать будем. Мы в войну были санитарами, служили под Курском. Потом закончили учёбу, а тут дипломы сгорели. Собираемся восстановить, и работать врачами. Понял?

- Понял, хотя не согласен. Я бы лучше представил себя неким генералом советским. С медалями, почестями всякими там…

Договорить не успели, лохматая голова опять просунулась в дверь и пробасила:

- Мужики, суп то стынет!

- Бежим, спасибо огромное! – сказал я, и, взяв табурет и придурка Вову, вышел из комнаты.

Пройдя по тёмному коридору, в котором было столько пространства, что можно было играть в футбол, мы дошли до не менее величественной кухни. Там всё было по стандарту общественного питания. Плиты, плитки, столы, столики, и алоэ с геранью на подоконнике. За столом сидел мужик с лохматой головой, который звал нас на ужин, ещё один, который смолил папиросой и восседал в синих трусах как у нас, и суетились возле него, две женщины. Судя по строгости говора и суете, жёны.

- Табуреты принесли? Вот и славно. Присаживайтесь, пока всё не остыло – сказала очень худая дама, неопределённого возраста. На лице у неё яркими, чёрными пятнами выделялись тени под глазами, и взгляд был затравленным и погасшим.

Скромно присев на принесённые нами табуреты, мы с превеликим удовольствием схватили ложки, и не смотря на то, что суп был пустой и без мяса, поглощали его и хвалили хозяек.

- Мужики, вы водку будете? У нас есть она сегодня – спросил лохматый мужик, ставя перед нами гранёные стаканы.

- Кто же в наше время от водки отказывается? Мы с радостью, да Саша? – начал развязывать язык Владимир, хотя клялся мне, что говорить за столом ничего не будет.

- Мы и так у вас тарелку супа забрали, и знаем, в какие времена живём. Вы лучше себе оставьте, пригодится – попытался я вразумить сидящих за столом. Но меня уже никто не слушал. Водка, из бутылки с жестянкой на верху, которая называлась «Столичная», потекла рекой по гранёным стаканам, и остановить этот процесс, мог уже только сидящих наверху главнокомандующий.

Я смотрел на происходящее, и жевал клёклый, прогорклый чёрный хлеб. Он был невкусный, и отдавал плесенью. Но на тот момент, это была самая лучшая еда в мире. К водке я даже не притронулся, потому что голодный и стрессовый Владимир, после первого стакана, начал прикладываться к ручке хозяйки супа, демонстрируя ей свою любовь и преданность:

- Мадам, вы необычайно хороши. Я как врач, рекомендую вам, конечно, сходить к фтизиатру, но думаю, не всё ещё потеряно. Кашель, который вы нам всем здесь демонстрируете, очень даже симпатичный. И совершенно не мешает нашей дружной компании. Присаживайтесь ко мне на коленки, чего стоять? Я приложу своё профессиональное ухо к вашей впалой груди, и с удовольствием послушаю туберкулёзные хрипы. Право слово, не стесняйтесь.

- Убью! – прошипел я ему на ухо, демонстрируя свой кулак прямо перед его носом.

- Не старайся, я уже издох давно, как бобик, под забором. А то, что сейчас происходит с нами, это реинкарнация – поведал он мне, так же тихо наклоняясь к моему уху.

Больше ничего я комментировать не стал. Хозяйка была совершенно не против подобных действий со стороны Владимира, а мужики уже и вовсе пели песни про войну, не обращая на нас никакого внимания.

Минут через двадцать, на кухню неожиданно вошла тётя Циля, и аккуратно поставив чайник на плиту, спросила меня:

- Сашенька, ты чайку со мной попить не хочешь? Да и постельное бельё нужно забрать. На голом матрасе ночевать не очень приятно. Как считаешь?

- Я с удовольствием, спасибо! – ответил я, и, предупредив товарища, что за ним вернусь, взял горячий чайник с плиты и пошёл вслед за совершенно не знакомой мне женщиной. Про то, что такая жила в этой квартире я знал, и даже дома у папы хранилась фотография, где были все жильцы этой квартиры, и я узнал её на ней. Но жутко было неимоверно, ведь шёл я по коридору, с мёртвой женщиной. И данный факт, сильно морозил мои внутренние органы, пробивая озноб.

- Заходи и присаживайся,– сказала она мне, показывая на кресло, - и не суетись, я сама всё сделаю. Не старая ещё.

Я присел на краешек кресла, детально рассматривая обстановку комнаты послевоенных лет. Всё мне было интересно. Вот чёрно – белые фотографии, на которых были изображены мужчины и женщины в рабочих робах, с усталыми и измученными лицами, а вот и сама тётя Циля в одиночном снимке. Красивая, молодая и смеющаяся в кадр. Жёлтый абажур с бахромой на люстре, сильно привлекал внимание. Старый, и в двух местах протёртый, но такой уютный и домашний.

- Пытаешься запомнить обстановку? Правильно, Саша. Такого ты больше не увидишь нигде и никогда. Я вот уже четыреста лет проводником работаю, а эта эпоха мне нравится больше всех. Война проклятая, ещё только хвост свой показала, облезлый. Голод и разруха, только – только покидать начала страну, а люди всё равно сохраняли человечность. Больше подобного я нигде не встречала – говорила она мне, отдавая в руки щербатую чашку с чаем. Я открыл рот от изумления, потом закрыл его и уставился на неё, пытаясь поймать хоть какие – то мысли в своей голове. Она присела на стул, повертела свою чашку с чаем в руках, и, глядя в окно, произнесла:

- А ты думал, что твой обман про себя и товарища легко пройдёт, и ты будешь пытаться вернуться в своё настоящее с помощью «авось»? Сашке, сыну Владимира Давыдова, сейчас тринадцать лет. Хоть бы посчитал, двоечник.

- Я сейчас, тётя Циля, перед вами как перед иконой стою. Пожалуйста, ответьте мне! Домой вернуться можно будет, или нужно привыкать к синим трусам и портрету Сталина на стенах коммуналки и не только её? Я же, родненькая моя, потомок прадеда моего знаменитого. Он мне все свои монограммы оставил. Я же оперировать хотел, рвался в бой по пересадкам органов. А тут такая оказия. Один неудачный «залёт», и всё! – начал я причитать, в надежде, хоть на какую – то информацию из её уст.

- Ты мне тут в уши то не «лей», что невиновен как младенец. Я проводник, а не портал. Провести смогу, помочь смогу, а думать за тебя, где ты нагрешил – нет. Мне велено было принять, я сделала.

- Ненаглядная моя, родная, а как нам быть – то?

- Никак. Денег дам, чтобы больше советский народ вам синяков на лице не рисовал, бельё кое – какое дам. А там сами выплывайте. К нам сюда по доброй воле не попадают. Ищи в себе тёмное, и в товарище своём ищи. И не напачкай тут. По краю, по краю пройди. Не зацепи ничего и ни кого.

- Я ничего не понял, тётя Циля. А кем велено было нас принять? На это хоть ответ дадите?

- Кому надо, тем и велено. Не дам никаких ответов, потому что ничего не знаю. Говорила уже.

- Ни одного слова не понял!

- Не сомневалась, что не сможешь с первого раза. Иди, там товарища твоего бьют! – привстав с кресла и показав на дверь, сказала она. Я услышал характерный стук тяжёлого предмета обо что – то (начал подозревать, что об голову моего недоделанного Вовы) и побежал в сторону кухни, не забыв попрощаться с тётей Цилей.

Когда появился на пороге общественного питания, поняв, что был прав.

Владимир держался за ножку стола, на котором стояли недоеденные «харчи», а двое мужиков, которые так весело, ещё недавно, пили с ним за здравие, пытались, с помощью табурета, спеть ему «за упокой». Я одним рывком дошёл до места будущего преступления, взял лежащего товарища за грудки, и повесив его себе на плечо, в правую руку взял стульчик, которым мужчины пытались сделать ему «бо – бо». Пообещав им, что доделаю работу по умерщвлению придурка самостоятельно, покинул покои, пожелав им «Спокойной ночи». Судя по гробовому молчанию, компания сильно расстроилась. Но это была их проблема. На том и разошлись.

Еле доведя Вовку до комнаты, потому как ему «наковыряли» весьма эффектно, я расстроено бросил его дурацкое тело на диван и сев на его край, обхватил голову руками. По моему мнению, били нас сегодня очень даже часто, много и со «смаком». И этот процесс чертовски мне мешал думать и анализировать происходящее. И ещё одно мне было уже давно понятно. Вова нас либо погубит совсем, либо спасёт. Такие люди бывают либо гениями, либо маньяками. О втором варианте думать совершенно не хотелось. Поэтому, надеялся на первый. Как будто понимая, о чём я думаю, товарищ поднял свою голову с подушки, и, дыша мне перегаром прямо в нос, произнёс:

- Ты понимаешь, Сашка, что я не глупый? Я просто так боюсь происходящего с нами. Ведь не боятся только дураки. И ещё, самое главное. Я диагноз поставил! Слышишь? Сам его поставил, и точно знаю, что я прав. Значит не всё потеряно, да? С нами, не всё напрасно происходит. Я сам, первый раз в жизни, как настоящий доктор диагностику провёл ей. И попытаюсь спасти её жизнь. Я красавчик!

- Да, да, верно говоришь. Спи, давай, терапевт! – уже беззлобно проворчал я, накрыв его одеялом.

Лёжа на матрасе и глядя в потолок, я в тот вечер долго не мог заснуть. А когда всё – таки удалось обуздать свои невесёлые думы и провалится в тяжёлый туман сна, зацепился на прощание дня за свою собственную мысль, которая пульсировала в голове: «Направляемся в сторону моего прадеда. Оттуда ноги растут, не иначе». С этой думой и ушёл в ночь.

Глава 6

I

На заре, едва разлепив глаза, я потащил своего товарища, буквально за «грудки» в сторону выхода из коммунальной квартиры. Дожидаться, когда мужики, которые вчера не добили тщедушное тело Вовы, захотят осуществить задуманное по - утру, у меня не было никакого желания.

Выйдя из подъезда, я глубоко вздохнул свежий московский воздух, и, посмотрев на сильно помятого жизнью Владимира, семенящего рядом со мной, ухмыльнулся и сказал, повернув в его сторону лицо:

- Что, друг мой? Не весело битым быть ежеминутно? А я предупреждал. Жизнь в Москве ой как сурово протекала, после войны. И твоё чувство юмора, вместе с клоунадой, которую ты постоянно демонстрируешь, никому здесь не нужна. Усёк, рыжий и тупой?

- Надоело слушать твои бесконечные упрёки в мой адрес, Саша. Я из интеллигентной семьи, между прочим. Культурно вести себя в обществе умею. Только стресс, который я принял на свою никчёмную душонку, не даёт покоя моему языку. И не надо по этому поводу каждый раз меня упрекать – обиженно сказал мой товарищ, садясь на щербатую лавку возле подъезда. Я обречённо вздохнул, поняв бесполезность данного диалога, и присев рядом с ним на гнилую деревяшку, задумался.

- Чего замолчал? Думу – думаешь? Давай! Это единственное, что умеешь делать только ты – сказал Вова, рассматривая свои собственные ноги, обутые в поношенные ботинки моего двоюродного прадеда. Ему они перепали от тёти Цили, которая в свою очередь, достала их из нутра страшной – престрашной тумбочки в коридоре.

- Пошли! – приказал я, вставая с насиженного места, придумав дальнейший с ним план действий.

- Куда это, стесняюсь спросить? – не унимался Вова, аккуратно заглядывая мне в глаза.

- В первый мед. Будем документы доставать. Тут твой талант знаменитого «балабола», как никогда пригодится. Тронулись! – отдал я последнее распоряжение, и пошёл в сторону тротуара, намереваясь пройтись пешком. Товарищ мой, сдержанно поджав губы, молча, побрёл рядом. Я только обрадовался, что наступила тишина, и можно подумать о насущных делах своих, как мой рыжий друг, выйдя на площадь Маяковского быстрее меня, увидел машину, которая осуществляла промыв асфальта от пыли. Оправданий его окрикам, и неприлично вытаращенным глазам я конечно не нашёл, но легко простил ему эту мимику. Поливочная машина, действительно выглядела как в киношном кадре послевоенных лет, но только без дополнительных прикрас. Рыжая, вся в пятнах коррозии и хронически не промываемых масляных пятен, она тащила свой бок из стороны в сторону, как пьяная корова. То налево её занесёт, то направо, а то и вовсе встанет как вкопанная, как будто она устала очень, и ей тишина нужна. Но не это было даже интересно, а сама функция полива асфальта. Из её филейной части торчал огромный чёрный шланг, которым распоряжался мужчина, сидящий на этой самой бочке, так сказать: «верхом». Он качался вместе с машиной, и минимально пытался хоть как – то повлиять на процесс чистки московской дороги. Очень плохо у него получалось. Шланг был явно гнилой и со всех сторон дырявый. Всадник явно был не трезв, или как минимум болен с похмелья. А сама поливочная машина, судя по нашим современным взглядам на жизнь, должна была умереть, как минимум лет двадцать назад. Но! Эта конструкция, чёрт возьми, работала. Ни смотря, ни на что!

- Ущипни меня за тощую задницу, братан. Я чертовски рад, что здесь оказался. Мне до конца жизни хватит впечатлений, клянусь – орал Вова, перекрикивая шум мотора и мощной струи холодной воды, которая изрядно попортила и без того сильно не чистую одежду проходящих мимо москвичей. А нам было всё равно. Мы, неприлично раскрыв рты, во все глаза наблюдали за происходящим, захлёбываясь небывалыми впечатлениями.

Когда машина исхитрилась проехать и даже помыть проезжую дорогу, мы, немного постояв и обсохнув, снова тронулись в путь. И тут новое, небывалое «шоу», добило наше сознание, которое ещё не успело отойти от ледяного дождя. На дороге появились сначала маленькие, а потом более очерченные чёрные тени машин.

- Твою мать, это Волга что ли? – восхищался Вова, тыкая в далёкие точки пальцем, улыбаясь как майское солнце.

- Дурака кусок, это ЗиС – 110. Мне дед рассказывал, что его отец, то есть мой прадед, Владимир Давыдов, на таком автомобиле на свою первую пересадку органов ездил. Ему сам Сталин его дал, вместе с водителем. Там даже радио было, и печка – обогрев – вспоминал я, гордо выпятив грудь. Быть именитым предком, было приятно.

- Вот бы посмотреть поближе – восхищённо «пел» мой товарищ, пытаясь протиснуться к краю дороги. Уже собралась толпа горожан, и все восхищённо смотрели вдаль, приветственно махая рукой.

Я не дал Вовке досмотреть правительственный эскорт, бесцеремонно выдернув его из толпы за руку. Погрозив ему пальцем, молча, ткнул рукой в спину.

- Давай ты сейчас не будешь как всегда. Твоя далеко не советская манера общения, плохо играет на моём сознании. Не вытаскивай мой последний нерв, прошу тебя – ворчал я, отходя от толпы подальше.

- Ладно, ладно, пошли - обиженно сопя, сказал Вова.

Когда подошли к входу в наш университет, в котором так долго учились, не выдержали. Я, молча, отвернулся и закурил. Смотреть на привычный подъезд, который сейчас выглядел как вход в бомжатник, я не мог. Стены, которые так гордо несли своё название первого медицинского университета страны, на данный момент, совершенно были не в форме. Страшные, грязные, усталые и бог знает, ещё какие, но только не первые.

- Сашка, ты давай, не унывай. Нам ещё что – то врать надо, горемычный ты мой. Сейчас как сопля из тебя зелёная полезет, от нахлынувших воспоминаний, почитай пропали. Приди в себя. Ты же знаменитый Давыдов. Предок гения и сам не промах. Если не возьмёшь себя в руки, я начну плохо себя вести – начал ныть Владимир, дёргая меня за рукав рубашки.

- Да знаю я, знаю. Значит так, рыжий мой, - начал я, внимательно рассматривая его горбинку на носу, - я иду первым, ты за мной. Я вру, ты мне подыгрываешь. Шаг вправо от темы, шаг влево не теми словами, считай, нас прямиком в психиатрию отправят. С этим у нас в стране никогда никаких проблем не было. Усёк?

- Да понял я, понял. Туши свою вонючку, готов я – утвердительно помахав головой, согласился со мной Вова. Я снова вздохнул, от отчаяния. Но делать нечего, нога наступила на ступеньку входа.

II

Пройдя по привычной лестнице, с нескольким историческим на данный момент налётом, мы без труда нашли кабинет деканата, и присев на скрипучие стулья рядом с ним, решили перевести дух.

- Сашка, ты соберись, давай, с мыслями. Я молчать буду, родненький мой. Если дипломы не получим, я в своей жизни больше суши не пожру. Знаешь как страшно? – ныл мне в ухо Вовка, нервно дёргаясь на стуле. От движений его задницы, ненадёжная конструкция, на которой мы сидели, стонала так, что слышно было на весь этаж. Я только хотел дать затрещину по затылку товарищу, чтобы немного успокоить его желание лопать японскую еду, как дверь в деканат резко отварилась, и из неё «выплыла» тётенька. Я «взвыл» про себя, мыслями посылая приказ в мозг Вовы, чтобы тот никак не реагировал на происходящее. Но всё было тщетно, так - как небеса сегодня, были против нас.

- Мадам, вы само очарование. Позвольте представиться, ваш бывший студент, а ныне навсегда ваш поклонник, Владимир – подскочив, как ошпаренный со стула, пел гражданин без серого вещества в голове. Я мгновенно среагировал на происходящее, закрыл рот ладонью рыжему уроду, повернулся к женщине и произнёс:

- Не судите строго, мы же погорельцы. За документами пришли.

- А этот, рыжий, тоже у нас учился? Уж больно на фрица похож. Да и не помню я его, что – то – сказала, как отрезала мадам, и уплыла в кабинет. Мы, после того как я врезал в коридоре Вове по морде, прошли вслед за ней.

Зайдя в помещение, мы слегка «остолбенели», и чтобы не упасть в обморок от впечатлений, уставились на щербатую, зелёную стену.

- Так, фамилии ваши называйте, ущербные вчерашние студенты – рыкнула на нас красотка, перебирая на столе бумаги. Я судорожно глотнул, и решил не врать:

- Давыдов Александр, и друг мой Ткаченко Владимир. Как только нас из Бурденко выписали, мы сразу к вам. Нужно родине помогать, на распределение ехать. А тут такая оказия, документы сгорели.

- Вас там балкой, что – ли какой, пришибло, в общаге вашей? Дипломы пока у меня лежат. Их ещё никто не забирал. Сейчас смотреть буду – сказала она, и углубилась в свою работу.

- Какая женщина, одно загляденье – шептал мне Вова, потирая ушибленное место на скуле, на котором уже отчётливо проглядывался синяк, мною поставленный.

- Опять? – прошипел я, демонстрируя свой кулак, который уже поднёс к его носу.

- Эта красота, мечта моей жизни. Как в музей сходил, ей богу. Как думаешь, какой размер одежды носит? Шестидесятый, или семидесятый? Чехол для танков, а не кофточка. Сашка, а в Москве не голодали что – ли, во время войны? Или она уже потом, после неё, так набрала? – мечтательно глядя на женщину, спрашивал меня придурковатый товарищ по несчастью. Я только горько вздохнул. Хоть убей этого Вову, а он даже из могилы будет балагурить. Такое у него воспитание.

Мы ещё минут пятнадцать понаблюдали за работой секретаря деканата, и в конец, отчаявшись, наконец, услышали её трубный голос:

- В ведомости идите, распишитесь, студенты. Нашла!

Мы, недоумённо переглянулись, наперегонки рванули к её столу, и, стараясь как можно реже дышать, дрожащей рукой расписались в жёлтой бумажке. Потом схватили заветные картонные квадратики диплома, и ретировались за дверь. Вслед нам, она что – то кричала про распределение, но мы её уже не слушали.

Выбежав из здания, мы уставились друг на друга, а потом обрадовано обнялись.

- Чему радуемся? – спросил Владимир.

- Хрен знает! – ответил ему я.

Глава 7

I

Рассматривать старинные фото и пить чай из щербатой чашки было конечно интересно, но я к Цили пришёл исключительно не за этим, и поэтому, изрядно нервничал. Она видела мои страдания, но не спешила комментировать происходящее. И на вопросы отвечала неохотно.

- Тётя Циля, миленькая, вы единственное разумное звено в этой цепочке череды событий. Ну, у кого мне ещё спрашивать, как не у вас? Побойтесь бога, помогите выбраться отсюда – в очередной раз уговаривал её я. Мы сидели у неё в комнате, и спина моя была напряжена, потому, что мой товарищ, находился сейчас на кухне, пытаясь пожарить нам картошку с луком. Но судя по звукам, его опять там били.

- Саша, я сто раз тебе уже говорила. Миссия – не моё дело. Бытовую жизнь я обязана тебе обеспечить, денег подкинуть, совет по адаптации этого временного пространства дать. И всё. Дальше не ко мне – недовольно передёргивая плечами, сказала она.

- А к кому? Сведите тогда с вашим главным шаманом. Пусть он объяснит – умоляюще сложив ладони в «лодочку», канючил я жалобным голосом.

- Вот неугомонный. И потом, какой ещё шаман главный тебе нужен? Я сроду про таких не знаю. Насмотрелся кино всякого по своему телевизору. Шамана ему подавай.

- Ну и что мне делать?

- Саша, думай, давай. Мне тебе рассказывать, что вы там натворили, на вечеринке той? Мне стыдно было, жуть. Я бы тебя за такое сразу в преисподнюю отправила. Хотя в 1946 году, в котором мы сейчас находимся, подобной иерархии не предусматривалось. В бога здесь не верят, зато верят в коммунизм.

- Если прислушаться к твоим словам, то у нас всю страну нужно сюда отправить. На отбывание наказания. Кого на фабрику, кого на завод.

- Ты не ёрничай, давай. Кого надо, того и отправят. В твоих обстоятельствах, здесь не нужно рассматривать вопрос: «За что?». А нужно подумать, и задать другой вопрос: «Зачем?».

- А!!! Понял! Ничего я не понял!

- Иди, забирай своего друга с кухни. Там опять его бьют. Денис мёртвый, Анна в больнице, Вова твой, конченый человек. Ему эта эпоха явно по вкусу не пришлась. Остаёшься только ты, Саша. Для чего сюда пришёл, это твой главный сейчас вопрос на обсуждение. Думай, Саша. Думай! – кричала она мне в след, когда я уже разнимал соседа со своим непутёвым Владимиром. На плите углём лежала сковорода с бывшей жареной картошкой…

II

- Миша, ты совсем что – ли дурной? Чего ты опять к нему пристаёшь? – отчитывала тётя Циля лохматого мужичка, который «метелил» и без того, побитого жизнью Вову.

- Он всё время пытается потрогать мою жену. Я не железный, и нервы не к чёрту. Тётя Циля, я с фронта вернулся. Там немцев били, чем придётся, и как попало. Но в нашу страну я свято верил. С тем и пришёл. А тут этот, ненормальный, пытается грудь Светочки моей потрогать. Этого, может быть, я сам себе не позволяю – сидя на табурете, ворчал не стриженый Михаил.

- Да не нужна мне её грудь. Я врач – терапевт. У неё хрипы в лёгких, худоба сверх нормы, и чёрные тучи под глазами. Там тубёркулёз процветает. Я просто послушать хотел её. А стетоскопа у меня под рукой нет. Как ещё слушать будущий диагноз – обиженно сопя, оправдывался битый Владимир. Я стоял, прислонясь к косяку, и смотрел на происходящее. В словах друга по несчастью, была правда, и я вступился за него:

- Светлана ваша, скоро умрёт, если вы не дадите нам диагностировать заболевание. Необходимо срочно показать её врачу. Мы – вчерашние студенты медицинского института, и нам очень нужно сейчас начать работать. Всего лишь помочь он вам хотел.

- Светка, иди сюда! – проорал Михаил, и в кухню зашла его жена. Да, вид у неё был, конечно, так себе. Прозрачная, как газета «Комсомольская правда». – Тут мужики хотят тебя посмотреть. Не бойся, под моим присмотром.

- Чего мне бояться? – спросила она, густо закашлявшись.

- Ты это слышал? – заинтересованно спросил Вова, поворачивая ко мне голову. Я, молча, кивнул, и подошёл к женщине.

- Как давно кашляете? Кровь в мокроте уже наблюдаете? – спросил я, поднимая её застиранную в нитку кофточку неопределённого цвета.

- Чего? – испуганно спросила она, пытаясь убрать мои руки со своей впалой груди. Я вздохнул, Владимир попытался подойти поближе, а тётя Циля пресекла попытки Михаила вмешаться в процесс диагностики, покачивая головой в знаке отрицания.

- Я говорю, к врачу ходили? – снова спросил я, поворачивая её к себе спиной, и постукивая её нижнюю часть спины ребром ладони.

- Когда мне ходить, сосед? Мне работать надо, много. Я, между прочим, ткачиха. Как война закончилась, так вообще с фабрики не вылезаю. Родину одевать нужно, ты же понимаешь – оправдывалась она, неимоверно смущаясь и пытаясь, всё время одёрнуть одежду.

- Страна не переживёт, если ты к врачу сходишь, чтобы жить остаться? – не выдержав молчания, спросил Вова.

- Нет, не переживёт. Мы городу много должны. Не голодали, как в Ленинграде, и немцев не видели. Так что должок за нами. Так нам на партсобрании комсорг вещал. Я не понимаю ничего в этом, но верю ему. Раз надо, так надо – оправдывала своё невнимание к себе Светлана.

- А здравпункт, какой – никакой имеется у вас на фабрике? – спросил Вова, осмелев до веры в себя.

- Имеется. Там я докторице палец свой показывала. Он у меня в станке застрял. Она и бинтовала – ответила больная.

- Повторяю вопрос, кровь изо рта наблюдали? – сурово смотря ей в глаза, спросил я. Хрипы слышал я отчётливо, и сомнений у меня не осталось, что это инфекционный, бактериологический туберкулёз лёгких.

- Да было, но не часто. Утром на работу собирался, на подушке у неё видел пару раз. Она говорила, что носом слаба – выступил в диалог Михаил. Света опустив голову, молчала.

Я подошёл к железной, ржавой раковине, и открыл кран с водой. Тщательно помыв руки, я схватил Вову за шею, и проделал ему ту – же процедуру. Повернув голову к замершей в ожидании кухонной публики, вынес вердикт:

- Туберкулёз обеих лёгких, с распадом. Я и без рентгена и лабораторных анализов слышу, а так – же без посева мокроты.

- Чего? – спросили все хором, выпучив на меня свои глаза.

- Больна она, смертельной болячкой. Дети есть? Их изолировать надобно – сказал я, присев на табурет возле окна, и достав свою вечную подругу – папиросу из пачки. Я намерен был покурить. Есть охота было, мочи нет, но судя по всему, пропитание придётся тоже доставать самому.

- Сын у нас. Был. Погиб в сорок втором. Больше никого нет. Только соседи – ответил Михаил, присоединяясь ко мне, и закуривая.

- Тогда всем срочно в баню. И обязательно с мылом и мочалкой. Нужен так – же кумыс, но можно и водкой. Да, Саша? – заискивающе начал давать распоряжение товарищ мой.

- Нет, Вова! Кумысом можно разжиться только в Самаре сейчас, да и то не факт. После войны там туго с этим лекарством было – ответил я, выпуская дым изо рта.

- В смысле было? Как то чудно сейчас сказал – вопросительно посмотрев на меня, спросил Михаил. Я прикусил свой собственный язык.

- Кумыс, это молоко кобылицы. Этим лечат туберкулёз. Но сейчас там его нет. Нам профессор из института так говорил, когда мы эту болезнь проходили на лекциях – выкрутился я.

- А, ну тогда понятно. Что делать то? – снова спросил лохматый мужик.

- Драим коммунальную квартиру до хруста. Но только после того, как отвезём Светлану в больницу. Этим займётесь вы, Михаил. Вызываем врача на дом, и госпитализируем в специализированное учреждение. Потом стираем одежду. Даже ту, которую долго не носили. Этим займутся женщины – ответил я.

- Кипятить надо? – спросила другая соседка, которая чистила картошку, и старалась не мешать мероприятию по спасению человека.

- Надо, очень даже. Ну а на последок, вечером – всем пить. Если водку найдёте. Дезинфекция нужна – сказал я и встал со стула.

- Уж чего - чего, а водку достать можем. В этом вопросе мы профессионалы – улыбаясь, сказал Михаил. Я улыбнулся ему в ответ.

- Спасибо, доктор! – снова сказал он и по мужски поблагодарил меня, протянув руку для пожатия.

Я ответил на его жест, руку пожал. Потом взял Владимира за плечо и развернул к выходу его рыжеволосое тельце. Мне пришла в голову идея, пойти и найти, что поесть. Озвучив ему это в ухо, мы начали собираться.

III

- Ну и куда мы сейчас? – спросил Вова, когда мы вышли из подъезда. Я закурил папиросу, и посмотрел на него. Всегда было любопытно, что могут сделать люди, когда теряют «почву под ногами», но воочию, никогда подобного поведения человека в действии не видел. Наконец повезло, и я увидел это, в лице своего бестолкового товарища.

- Я вот всё думаю, Володя. Что будет, если я сейчас тебя брошу посреди улицы, и никогда больше не вернусь? Ты с голоду умрёшь? Или от бесконечных побоев людских, страдая от своей клоунады? – спросил я, надеясь хоть на какой – то разумный ответ с его стороны. Но он произнёс следующее:

- Да пошёл ты!

Я оторопел от подобного выпада в мою сторону, а мой товарищ, сплюнув на асфальт, и, развернувшись, пошёл в сторону трамвайной остановки. Я, как не странно, последовал его примеру. Догнав рыжего, и взяв его за плечо, повернул к себе лицом.

- Ты обиделся, что - ли? – примирительно спросил я.

- Нет, я не кисейная барышня. Мне на твою «желчь» обижаться не по мужски. Просто ситуация эта, к которой я никогда не смогу адаптироваться, мне не по нутру. А тут ты, со своей бесконечной правильностью. Денис мёртв, Анька хрен знает где, кота мы в жизни никогда не найдём. И ещё знаешь что? Я жрать хочу, жесть как. С тех пор, как нас сюда забросило, я всё время хочу есть. И если честно, то даже уже всё равно, что на кишку закидывать. Суши, или жареную картошку на разбавленном водой постном масле – ответил он мне и продолжил свой путь к остановке. Я последовал его примеру.

- Поехали, я накормлю – сказал я, показывая на подъехавший трамвай, с нарисованной пятёркой красного цвета. – Я знаю одно местечко здесь.

Когда мы отдали кондуктору положенный пятак за проезд, и сели на свободные деревянные стулья, любопытный Вова, снова начал меня доставать:

- Так куда мы едем?

Я внимательно осмотрел пространство вокруг нас, и, убедившись в том, что нас никто не подслушивает, пояснил:

- Я у своего прадеда, твоего тёзки по имени Владимир, читал дневники. Всю свою маленькую жизнь читал. Хочу сказать, что это очень интересно было и поучительно.

- И? – ёрзая на стуле от нетерпения, спросил он.

- Он, помимо медицины, ещё и большим любителем газет разных был. Так вот, в одной из них, по – моему, в «Вечерней Москве», я и прочитал объявление. В нём говорилось, что на улице Горького открывается кафетерий «Форель». Туда и едем.

- То, что твой предок всё документировал и оставлял потомкам след о себе, я догадываюсь. Вопрос в другом. Где мы советские рубли возьмём, если не секрет? Или нажрём, и сбежим? – не унимался Вова.

- Это кафетерий, друг мой, а не ресторан. Там сначала платишь, а уже потом ешь. А деньги я взял у двоюродного прадеда на полке. Он их прятал в книге по полевой хирургии. Я тоже об этом знал – нагло соврал я, удовлетворяя любопытство товарища. Про то, что тётя Циля является нашим проводником, ему было знать не обязательно.

- Ладно, беру свои слова обратно. Без тебя, я бы точно сдох от голода и холода – примирительно толкнув меня в плечо, сказал Володя. Я улыбнулся ему, прекрасно понимая, что это правда.

Глава 8

I

Когда мы вышли на нужной остановке, и увидели радостную рыбу, нарисованную на бумажной афише кафетерия, то неимоверно обрадовались. Желудок требовал пищи. Но когда мы зашли в помещение, то сдержать эмоций не смогли. Я, вытаращив глаза, внимательно смотрел на прилавок заведения, и пытался сглотнуть подступающую тошноту, которая накрыла меня с головой. И было от чего.

На огромной деревянной доске, стояли большие тарелки. И чего на них только не было. По левую сторону, мы наблюдали посуду с бутербродами. Там лежали они с красной икрой, и с чёрной. С белой рыбой, и с красной. А также просто ломтики сельди, и большая тарелка с варёными раками. По правую сторону лежали кондитерские изделия. Пирожные с маргариновыми розочками, коржики с ореховой посыпкой, пастила разных мастей, и мармелад разного окраса. Короче, изобилие. После нашей нищенской коммунальной кухни, с супом из отрубей, мы как будто, снова кувыркнулись во времени, и оказались в современном ресторане. Если бы не одно – но…

Посередине этого богоугодного заведения, за огромной батареей вино – водочных бутылок, стояла огромная, рыжая женщина. Она проворно открывала и закрывала эту тару, обслуживая немногочисленных посетителей. И самое главное, что нас сильно смущало, это жуткий, отвратный запах далеко не сегодняшнего улова рыбы, смешанного с краской, судя по неровным, ещё не высохшим мазкам, стен.

- Это где таких тёток делают, я стесняюсь спросить? А самое главное, где они рождаются? Не перестану этому удивляться – открыв от удивления рот, сказал Владимир. Я, молча, кивнул, соглашаясь.

Подойдя к этому чуду – чудному, мы оглянулись, и, убедившись, что есть один свободный столик (естественно без стульев), попытались заказать себе еду. Я, показав свой кулак Вове, предупреждая его о последствиях, если он откроет рот, начал налаживать контакт:

- Здравствуйте! А будьте так любезны, можно нам по два бутерброда всего, что лежит на витрине, и большую тарелку с раками?

- Нужно! – прокуренным голосом сказала продавщица, и вопросительно уставилась на моего товарища. Тот ничего не понял, и два раза испуганно моргнул. Та, устав ждать, спросила:

- Чего пить будете?

- Чай, если можно. Кофе же нет? – аккуратно «проблеял» Вова, боясь шелохнуться.

- Чего? – багровея лицом, спросила она. Я понял, что придётся спасать ситуацию, и тихим голосом пропел:

- Женщина, нам две кружки пива, и пятьсот грамм водки.

- Поняла. Вы, с этим недоношенным, из Латвии что – ли? Уж больно на латышей похожи. Вежливые, кофе вам подавай. Имейте в виду, я их недолюбливаю – наливая нам в сомнительно чистые кружки пиво, сказала она. Потом с грохотом поставила бутылку водки без этикетки на прилавок, и потеряла к нам интерес. А мы, схватив свои напитки, побежали к своему столу.

- Мы чего, пить это всё будем? Сашка, имей в виду, я боюсь – тихонько сказал Владимир, вытаскивая пальцем из кружки соринку в виде дохлой моли.

- Я сам в шоке, но придётся – сказал я, встревожено вздрагивая от хлопка по нашему столу. Это пришла наша закуска, в виде различных бутербродов и варёных раков. Принесла нам его всё та – же рыжая бабища, в жёлтом фартуке.

- Спасибо! – проблеял Вова, испуганно икая.

- Нет, точно латыши! – «грохнула» тётенька, и ушла, распространяя и без того не в чистом воздухе, аромат духов «Красная Москва».

- Я умру, я точно умру! – со слезами на глазах сказал товарищ по несчастью.

- Мы все умрём! – одобрил его я, открывая бутылку водки зубами. По другому, фольга, намотанная на горлышке, поддаваться не хотела.

II

- Нет, вот ты мне скажи, откуда ты всё знаешь? А? – пьяным голосом спрашивал меня Владимир. Он уже изрядно «принял» на грудь водку, и значительно осмелел. – Про то, что можно заказывать, а чего нет? Как Москва жила в 1946 году, и как нам дальше здесь жить?

- Очень даже просто. Я много читал – ответил я, раскрывая панцирь рака руками. Щипцы для этого дела, в те далёкие времена, предусмотрены ещё не были. Сок тёк мне за рукава поношенной дедовской рубашки, и было немного щекотно. Раки оказались в меру солёные, и даже вонища этого кафетерия, не могла испортить на данный момент, мой аппетит. Этих млекопитающих, я очень любил.

- Поясни! – не отставал он, пытаясь взять бутерброд с тарелки. Это ему удалось сделать, с третьего раза, и он обрадовался, когда тот, наконец, поддался.

- Не отстанешь, да? Ладно! – сказал я, набивая рот вкусным мясом. – Советский человек, который пережил такую бойню с фрицами, в те времена был сильно напуган. В нашем, современном мире, в котором мы с тобой сильно «косячнули», этот диагноз человека, называется: «Депрессивный синдром». Психиатрию ты в меде изучал, поэтому знаешь. Вот поэтому, этот самый, советский человек, был жёстко «посажен» на бутыль. И это считалось в обществе – нормой. Пили горькую абсолютно все. От рабочего, до директора завода. От продавца, до дрессировщика тигров. Никто за это не ругал, а наоборот, поощрял. Доктора, кстати, в поликлиниках, выдавали больничные листы, если человек приходил с похмелья. Это, с медицинской точки зрения, считалось заболеванием.

- Но почему, Саша? Почему? – не унимался Вова, брезгливо морщась от дыма моей папиросы. Я наслаждался табаком, и как никогда был на этот момент рад, что оказался здесь. Никто не гонял за прикуренную сигарету, и на пачке «Казбека», я не читал надпись: «У вас будет инфаркт, инсульт, бесплодие, и мучительная смерть». Здесь можно было курить везде. Как в современной Турции.

- Потому что чай, или не дай бог кофе, мог себе позволить только интеллигентный человек, профессии необыкновенной. То есть, гражданин с высшим образованием. А таких людей, в нашей стране в 1946 году, можно было по пальцам пересчитать.

- Я вообще ничего не понял!

- Да кто бы сомневался. Либо война убила, либо Сталин потом постарался изничтожить. Ну не нужна была умная голова стране. Потому – что нашу великую Русь нужно было кормить, поить, одевать и обувать. А интеллигент – это мыслитель. И он, вместо того, чтобы пахать пятилетку за один год, начинал придумывать не нужные никому «велосипеды». Глава страны оставила, конечно, маленькую кучку умных людей, но в основном, чтобы показать работающему человеку, что думать головой не надо. Иначе как понять то, что токарь на станке, у которого три класса образования получал триста пятьдесят рублей в месяц, а директор школы, со своим высшим, сто десять рублей, в этот же месяц.

- Да ладно?

- Ага! Ну и послушай основную мою исключительную версию, почему здесь чай и кофе не подают. Потому что эти напитки, нужно вырастить. Чай, кофе – это от нашего «зелёного» друга – природы. А водка – это вода и сахар. Что легче сделать? Конечно же, второй вариант. А первый – разбомбили и уничтожили немцы. И восстановили мы всё это, далеко не сразу.

- Сашка, ну ты голова!!! Уважаю. Прямо как на лекции по истории побывал, только интересней.

- Учись, студент! – возгордился я, наливая остатки водки в гранёные стаканы.

III

Допив водку, и хорошенько поев почти свежую рыбу, мы начали собираться. Вова изрядно захмелел, потому - как водку запивать пивом, он не очень привык, а подобный коктейль, который так здесь уважали, он попробовал первый раз. Я же, человек с опытом, старался мутно – жёлтую водичку в кружке не пить совсем, и налегал на сок раков, чтобы протолкнуть водку в горло. Вот в принципе поэтому, я первый заметил зверька, который неожиданно появился возле нашего столика. Огромный, чёрный кот, тёрся об мои ноги, прося себе на пропитание, нашу недоеденную закуску.

- Киса, ты красавчик! – пьяно улыбаясь, закричал рыжий. Я же, подобной радости не испытывал, но мозг вмиг протрезвел. Этот кот, явно был мне знаком. Схватив его за загривок, я очень плотно обнял его, и показал товарищу, что нам пора ретироваться. Тот пошатнулся, но всё – таки смог сделать несколько шагов в сторону двери. Мы вышли на свежий воздух.

- Вова, возьми себя в руки. Нам этого мохнатого в коммуналку тащить. Я один не справлюсь – сказал я, помогая ему твёрдо встать на ноги.

- Саша, он зачем нам? Нам самим жрать нечего, а тут ты решил приручить животного? «Вискаса» в магазинах этого города ты не найдёшь. Оно тебе надо? – спросил Владимир, гладя кота по голове. Я вздохнул. Чего с придурка возьмёшь?

- Ты совсем что – ли? Это тот кот, с которым ты ко мне в номер отеля приходил. В руках его держал, когда мы все сюда провалились. Забыл? – орал я, не стесняясь в выражениях.

- Да? Не помню! А! Вспомнил! – икая, сказал он, шатаясь по ветру.

Дальнейший диалог был бесплоден, и я, преодолевая боль от цепких когтей кота, и схватив друга за руку, поплёлся на остановку трамвая. Ноша моя была весьма тяжела, но я терпел. Когда долгожданный железный и на металлических колёсах приехал за нами, я уже был трезв как стекло, и исцарапан в кровь. Вова спал на ходу, низко опустив голову.

Подъехав к остановке, я выгрузил Вову из вагона, и, не выдержав боли, взял кота за холку. Зверёк оказался с норовом, и всю дорогу ублажал слух москвичей своим утробным ором. На меня косились не добро, на кота смотрели с умилением, и бесконечно делали замечания, в отношении неправильного пищевого воспитания животного. Кот воистину был огромен. Если свести все оскорбления в мой адрес в одно целое, то в принципе, звучало следующее: «Я представляю, как ты набивал пузо во время войны, пока мы все голодали, если так скотину свою откормил. Чтоб ты сдох!».

Я улыбался, извинялся и обещал всем подряд, что непременно исполню их желание, но желательно лет через сто. Чего и им желаю, через такой же промежуток времени. Владимир мне не помогал, и, слава богу, поэтому подойдя к двери квартиры, я прислонил его к стене и нажал на звонок тёти Цили, ожидая долгожданных шаркающих об пол шагов. И дождался.

- Саша? Ты нашёл его? Молодец какой! – вскрикнула она, забирая кота из моих рук.

- Он нас сам нашёл. В кафетерии. Нужно не упустить его, пока я всех остальных собираю по Москве – говорил я, затаскивая в коридор Вову. Тот сначала блаженно молчал, потом упал на четвереньки и замычал. Я «крякнул», и, подняв его с пола, потащил в комнату. Когда положил ношу на кровать, облегчённо разогнулся. Но видно, рано.

- Это кто скотиняку припёр? Он, тварь такая, мне на кухне лужу сделал, вонючую. Его убить, или погодить пока? – орал Сергей, фронтовик без правой руки, из соседней комнаты от нас. Я напрягся и выскочил в коридор.

- Дядя Серёжа, не надо. Это я принёс. Жалко кота, он бездомный – начал я канючить, понимая, что сейчас мне будет бесконечно больно.

- Это ты бездомный, тебя жалко. Живёшь на «птичьих» правах у родственника, погибшего на войне. А эта шерстяная козлятина, нам здесь нахер не нужна. Забирай к себе эту орущую мартышку, в комнату, и пусть уссыт тебе там всё. А мне такой радости не надо. И лужу подотри на кухне, сердобольный наш! – продолжал спорить с моей судьбой служивый, махая здоровой рукой в сторону кухни.

Я, не сопротивляясь ни одной секунды, пошел, молча ловить кота и подтирать его мочу на общем пятачке общественного питания коммунальной квартиры. Куда мне было на тот момент деваться? Судьба!

Глава 9

I

Утро следующего дня, отливало тучностью и безрадостностью. И внутри меня, и снаружи - на улице. В буквальном смысле этого слова. За окном лил дождь, в комнате вонял перегаром Вова. Он проснулся, несколько раз срыгнул, а потом пожаловался, что болит голова. Я же, в свою очередь, подбодрил друга словами: «Там нечему болеть», и постарался сосредоточиться на главных проблемах дня. Как сделать так, чтобы больше не жить в коммунальной квартире, не искать портал (если бы ещё знать, что это такое), и главное, не испоганить собственную историю бытия. Потому что мы, правнуки великих людей, совершенно не умеем думать, и потому, наверняка всё испортим.

- Саша, скажи, пожалуйста, а чего у меня штанина одна, вчера ещё чистая, так противно воняет и вся в жёлтых разводах? Этой оказии есть разумное объяснение? – спросил бледный Вова, морщась и отворачиваясь от ткани брюк.

- Есть, у нас теперь кот живёт. И он нас не возлюбил. Поэтому ты больше не разбрасывай свои вещи по полу – ответил я, пытаясь унять в себе истерический смех. Вова почесал затылок и встал на свои дрожащие ноги. Потом подошёл к нашей обуви, взял свой ботинок, и начал орать:

- Он мне ещё и сюда кучку сделал. Вообще, падла, не дрессированный совсем. На кой он нам нужен, уродец такой?

Я ничего не ответил, потому что это было бесполезно. Чтобы хоть как – то вдолбить ему в голову наше положение, и как из него выйти, уйдут годы, а у меня их в запасе не было. Поэтому, я сказал:

- Одеваемся в темпе вальса, завтракаем, чем бог послал, и бежим в морг. Там Денис нас дожидается. Если не заберём тело, его похоронят, как попало, и где попало.

- Да как одеваться – то? У меня вся одежда испоганена. Я буду вонять. И второе моё изречение тебе. Ты чего, планируешь Дениску нашего на Ваганьковском кладбище хоронить? Или сюда его притащим, за форточку выкинем, потому как холодильников нет? – ворчал Вова, вытряхивая сухие кучки кота из обуви.

- Мудрое изречение. Но планов у меня пока нет – согнувшись пополам от смеха, сказал я. Вытерев слёзы, выступившие из глаз, я выпрямился, и показал прямой рукой на дверь:

- Вперёд, товарищ мой! По ходу действия разберёмся.

Владимир больше ничего не сказал. Только поплакал, маленько, над загубленной жизнью, и натянул мокрые штаны.

Выйдя на кухню, где завтракали обитатели коммунальной квартиры, я привычно вздохнул запах пережаренного лука и свежего перегара. Мне уже начало даже нравиться, что я не один в квартире обитаю. Интернета здесь нет, а значит, нужно спрашивать у народа, как и что мне делать. А значит, не всё ещё потеряно.

- Сергей, не подскажете, где сейчас честной народ хоронят? Мы к подобным вещам не привыкшие, растерялись немного. У меня товарищ погиб на пожаре, сегодня иду его забирать из морга. Он сирота, хоронить его я буду, а куда обращаться, понятия не имею – сказал я, подставляя табурет к обеденному столу. Сергей почесал свой небритый подбородок, закурил папиросу и протянул мне пачку. Я кивнул в знак благодарности, и прикурил вместе с ним, выпуская сизый дым в потолок. Защекотало горло от крепости табака, и я взял щербатую кружку с кипятком, чтобы сглотнуть горечь.

- Филёвское кладбище тебе подойдёт, Саша. Я там мать в тридцать седьмом хоронил. Вроде ещё принимают там, - сказал он и внимательно взглянул мне в глаза, - и спросить хочу. Деньгами расположен? Если так, то можно и поминки устроить. Моя Нюрка подсуетится, пирогов напечёт. Как на то смотришь?

- Положительно смотрю, Сергей – ответил ему я и вытащил из кармана билет государственного банка СССР достоинством десяти червонцев. Целую пачку этих денег мне дала тётя Циля, и я был уверен, что они сейчас в обиходе. На бумажке был нарисован В.И. Ленин. Сосед цокнул языком, и обрадовано засверкал глазами. Схватив червонец, начал внимательно рассматривать. Его жена Анна, тоже подошла к столу, любопытно заглядывая нам через плечо.

- Сашенька, в лучшем виде всё сделаем. Ты друга иди, забирай, хорони. Я сейчас на работу быстро сбегаю, отпрошусь по здоровью, да и на рынок загляну. Помянем как вождя, за такие - то деньги – сладким голосом «пела» жена Сергея, выхватывая бумагу из рук мужа. Свернув драгоценную ношу трубочкой, она заложила их себе в лифчик, нисколько не стесняясь мужиков за столом. Вова с вожделением посмотрел за манипуляцией соседки. Я привычно показал ему кулак.

- Откуда такие деньжищи, приятель? – спросил меня Сергей, беря ломоть чёрного хлеба со стола. Разделив его на две части, он протянул мне один из кусков. Я взял, тоже разделил напополам, и отдал вторую часть Вове. Свою же краюху, посыпал солью, и зажмурил глаза. Было неимоверно вкусно.

- Ты зазря его кормишь, непутёвого товарища своего. Я таких, на фронте пачками видал. Гнилой народец, я тебе скажу. Предаст – дорого не возьмёт – снова промолвил сосед, с прищуром разглядывая Вову. Тот вжал голову как можно сильнее, и опустил глаза. Я посмотрел на всё это и сильно удивился.

- Друзей не выбирают, поэтому приходится терпеть. А деньги я заработал. Санитаром подрабатывал в местной больничке, пока учился. Вот нам расчёт и дали, перед тем как диплом вручить. Честно я их заработал, поверьте – ответил я и встал со стола.

- Сашенька, можно тебя на минуточку? – спросила меня тётя Циля, входя на кухню.

- Конечно! – ответил я, последовав за ней в комнату. Когда мы вошли, она подошла к своему столу, и вытащила оттуда сомнительно чистую тряпицу, в которой было что – то завёрнуто. Я вопросительно посмотрел на неё, когда она положила мне её в карман рубашки.

- Эту тряпку положишь ему в гроб. Под левый бок, так сказать к сердцу ближе – ответила она, и, похлопав по плечу, попыталась меня выпроводить из помещения без объяснений. Но не тут – то было.

- Что это? - строго спросил я, намереваясь выяснить, что за гадость у меня лежит в кармане.

- Возвратная нитка. О чём ни будь, говорит тебе это название? Если нет, иди, забирай Дениса. Все объяснения потом получишь, когда время придёт. По её выражению лица я понял, что более не смогу ничего у неё выспросить, и вышел из комнаты.

II

- Куда мы направляемся? – спросил меня Владимир, когда мы вышли на улицу. Я вздохнул, выругался про себя, и ответил:

- За Денисом. Патологоанатом мне сказал, что сегодня нужно забрать. Пошли, а то они его увезут куда подальше, а мы на века здесь застрянем. Как тебе подобная перспектива?

- Не очень, если честно! – проворчал он, и мы пошлёпали к остановке трамвая.

Подъехав к больнице имени Боткина, я сразу направился к моргу. Я обещал Гургену, что подумаю над его предложением в отношении распределения в его больницу, и мне сейчас никак не хотелось сталкиваться с ним, чтобы искать оправдание, почему я не буду оперировать в его подчинении. У меня в голове созрел план, и нужно было следовать ему, и не споткнуться в очередной раз.

Открыв грязную дверь в морг, я сразу увидел Михалыча, который сидел за столом и слюнявил свой карандаш, пытаясь что – то написать им в журнале.

- Здравствуйте! – подал слабенький голос Владимир, стоя за моей спиной.

- А! Студенты - погорельцы прибыли. Вовремя! Я вашего товарища уже собрался отправлять в общую могилу. Ну, раз пришли, давайте оформляться! – прокуренным голосом сказал он и встал со стула.

Два с половиной часа мы крутились как волчки. Это конечно я хочу сказать, далеко не те похороны, которые мы привыкли оформлять в современной реалии. Это сейчас за нас делает всё похоронное бюро, а сейчас я попробовал на своей собственной шкуре, как это, в советское время хоронить. Было так дико и страшно, что не в сказке сказать, ни пером описать.

Сначала написали на жёлтой бумажке объяснительную главному врачу, почему паспорта у Дениса нет. Потом умоляли Михалыча (за две бутылки водки) дать нам разъяснение, где нам гроб найти, чтобы туда усопшего положить. Ну и напоследок, когда мы на собственном горбу притащили через четыре улицы нечто, напоминающее последнее пристанище усопшего, нам велено было забрать его самостоятельно из холодильника, чему сильно не обрадовался Владимир.

- Товарищ! Я категорически против подобного вашего решения. У нас, у советской власти, на этот счёт имеется своё мнение. Вы работник морга, вы получаете зарплату за это, вы и вытаскивайте. С чего вы решили, что мы ваши рабы? Это совершенно не комсомольский подход к решению данной задачи! – орал он на весь морг. Я устало смотрел на всё это мракобесие, не в силах заткнуть ему рот. Скорее всего, я подозревал, Дениса мы потащим через весь город на руках. И эта перспектива сильно не радовала.

Михалыч орал в ответ на Вовкины изречения весьма витиеватым матом вполне красноречиво следующее: Зарплаты ему хватает только чтобы прикрыть свой голый зад, санитаров в помощь у него нет в связи с тем, что в стране пока не всё хорошо с кадрами, и вообще, не пошёл бы Вова куда подальше.

Я докурил папиросу, и прекратил этот красноречивый диалог своими следующими действиями. Подошёл к холодильнику, вытащил оттуда Дениса, и, закинув его себе на плечо, положил на стружки, которые служили подстилкой, в гроб. Мои друзья дружно поприветствовали мои проделанные манипуляции бурными аплодисментами, и замерли.

Неожиданно для нас в помещение кто – то зашёл, и мы вздрогнули от хлопка.

- Михалыч, студенты не пришли ещё за трупом? – заходя в ординаторскую спросил Гурген. Я тут – же виновато потупился. - А, вот вы где. Забираете товарища?

- Забираем, товарищ доктор. Думаем, как тащить его до кладбища. На трамвай нас с этой ношей пустят, или через весь город нести его? Не хотелось бы, честное слово! – бодренько так сказал Вова, и погладил бок гроба, демонстрируя неготовность к данной процедуре.

- Подсоблю вам, за три бутылки водки. И за диплом Саши, которого давно жду. Согласны? – спросил он и повернулся ко мне лицом. Я утвердительно махнул головой.

- Давай, Гурген, договоримся. Я устроюсь, но только наполовину. Другая половина ожидает меня в институте, у дядьки – сказал я, и смело взглянул ему в глаза. – Устроит?

- Вполне! Но приступаешь завтра в восемь утра. Договорились?

- Да, всё устраивает!

- А терапевты вам не нужны? Я вполне сгожусь, если что – неожиданно, скорее всего, даже для себя, предложил свои услуги Вова.

- Вполне! – сказал Гурген. – Оба приходите завтра утром.

Дальше пошло совсем всё быстро. Приехала карета скорой помощи, и за три бутылки водки и одну не маленькую облигацию, Денис и мы вполне комфортно доехали до кладбища. Там сами выкопали яму, под руководством тётеньки – работника невесёлого сего заведения. Из последних сил (лакая водку прямо из горла бутылки от усталости) мы опустили гроб в яму, и я, вытащив грязную тряпицу из кармана, положил её своему товарищу под спину, на левую сторону. Как велела Циля. Последний раз, взглянув на Дениса, мы пустили скупую мужскую слезу, и заколотили гроб. Вылезали из ямы уже весьма чумазые и пьяные.

- Господи, как так случилось то? Как же мы так оплошали? – завывал в голосину не трезвый Вова.

- Ты не ори, придурок! Про господа. Здесь советская власть, здесь про него нельзя – треснув его по затылку, выговаривал я. Владимир смахнул слезу, размазал соплю по щеке и начал отряхиваться. Обиделся.

- Жрать хочу, пошли домой! – снова подал он голос, и мы пошли к остановке трамвая. Настроение у нас, грубо говоря, было ниже плинтуса.

III

Зайдя в квартиру, мы сразу повернули свои носы в сторону кухни. Как же там пахло. Сразу всем. И выпечкой, и жареным мясом, и вареной картошкой. У Вовы заблестели глаза, и он, в порыве чувств, обнял меня, прошептав:

- Первый раз за всё время, что мы здесь, я счастлив. Нам дадут поесть, наконец.

- Пошли мыться – сказал я, отрывая его от себя. Посмотрев себе под ноги, увидел кота, который пристраивался ко мне, чтобы напакостить. Я аккуратно взял его за холку, и отнёс в ванную. Там, я взял старый, проржавелый тазик, и валяющиеся газеты. Порвав бумагу в эту жестянку, я посадил кота в импровизированный лоток, приказав:

- Писай!

Кот повозился, посмотрел на меня огромными глазами, и мяукнул.

- Писай! Или на кухню на поминки со мной не пойдёшь. А там пахнет мясом, понял? – просил его я. Он, судя по определённым движениям, меня услышал. Посидел, подумал в тазу, и выскочил оттуда только после того, как хорошенько взбил газетные обрезки. Я понял, что дело сделано.

Выпроводив его из ванной, я открыл кран, и обрадовался, что из него пошла чуть тёплая вода. Хорошенько искупавшись, вышел из тускло освещённого помещения со светлой душой.

- Я тоже пошёл – сказал Вова, и захлопнул дверь в ванную.

- Обживаемся потихоньку – сказал я в пустоту. И улыбнулся.

Через час, когда все соседи принесли свои табуреты с комнат, был развёрнут стол вдоль всей кухни, начался помин души Дениса. Я был в шоке, когда всё увидел на столе. Вовка тоже удивлённо сопел рядом.

- Чего, медицина, не знали, что такой стол может быть? А я расстаралась, Саша. Облигации творят чудеса – бегая вокруг стола с тарелками, в которых дымились мясные щи, говорила соседка Нюра. Я с обожанием смотрел на её проворные движения, и, получив тарелку с божественным супом, обрадовано схватил ложку.

- Куда, сосед? Водки сначала выпей, а потом блин съешь. Горячее на потом, под вторую – ворчал Сергей, протягивая мне гранёный стакан, наполовину наполненный водкой. Я схватил его, и, встав со своего места, произнёс:

- Наш товарищ Денис, был славным комсомольцем, хорошим товарищем и хотел стать врачом, чтобы помогать советским гражданам, справляться с болезнями. Не успел он осуществить ровным счётом ничего, погорев на пожарище. Выпьем, соседи, поминая его!

Все дружно схватили стаканы, и, не чокаясь ими, выпили. Ну а потом началась настоящая «жара». Голодная, усталая коммунальная квартира, наконец, поела до сыта, обжигая свой рот сначала об щи, а потом об гречку с жареным мясом. Когда дело дошло до пирогов, соседи уже напевали военные песни, и в упор не помнили, по какой причине сегодня наливают. Мужики смолили папиросы, женщины тихонько разговаривали о бытие, а мы с Вовой, просто смертельно хотели спать. Завтра нам предстояло не только устроиться на работу в советскую медицину, о которой мы не имели вообще никакого понятия, но и попробовать начать продумывать план по вытаскиванию из Склифосовского Аньку, дуру. Она наверняка там набедокурила, со своим то характером. И мы этого очень боялись.

Дождавшись, когда мужики закончат петь, я поднял пьяного Вову с табурета, и, попрощавшись со всеми, начал выходить из кухни. На пороге меня остановила тётя Циля, задав свой немой вопрос глазами.

- Положил, не забыл – сказал я, и мы отправились спать. Кот гордо подняв свою ушастую голову, шествовал рядом.

Глава 10

I

- Тётя Циля, как мне с паспортами то быть? – спросил я соседку, зайдя к ней рано утром в гости. Нужно было идти в больницу для трудоустройства, а без самого главного документа человека, сделать это было практически невозможно. По крайней мере, в милицию идти придётся, на допрос. А Вова мой, его явно не переживёт.

- Саша, в нашей стране всё можно сделать в обход любой власти в погонах. На это всегда были на подхвате умные евреи. К одному такому и пойдёшь, я адресок напишу тебе. А в больнице сегодня скажешь, что паспорт у тебя на восстановлении. Диплом же у вас на руках? Значит, поверят. Только Владимира с собой бери исключительно порционно. Он у тебя бедовый – ответила она мне, и я помахал головой, соглашаясь с ней.

- Я вчера Дениса забирал из морга, здорово напугался. Об этом хочу поговорить. Он ведь вскрыт был, и в ожогах всё тело. Соответственно, обратно мы его в таком виде любимому папке отдавать будем. Я системы, по которой сейчас живу, совсем не знаю. Книги читал, кино смотрел. Даже сериалы по этому поводу были. Но там все герои максимум раненые приходили обратно. А у меня труп на руках. Причём, уже в гробу под землёй на старом кладбище, которого уже давно нет в современной Москве. И Анька моя, зараза такая, наверняка уже в психиатрии. Она и раньше умом не блистала, а тут такая оказия – ворчал я, пытаясь собраться с мыслями. – Когда всё закончится для нас? Зачем мы здесь? И куда дальше идти?

- Ох! Как же много вопросов – вставая с кресла, сказала тётя Циля. – Не мне ты задавать их должен. А себе. Для чего пришёл, и зачем, я не знаю. Ответ плохой, неправильный, но правдивый. Мне велено тебя встретить, приютить, накормить и помочь. Ну и обратный путь, когда всё будет сделано, я вам укажу. Может быть, хотя это не точно. У меня на практике всякое случалось, иногда и промашки были. Тогда век здесь будешь коммунизм вместе со всеми строить. Кстати, отличный вариант.

- А кем велено меня встретить? На этот вопрос ответишь честно? Или не доверяешь совсем мне? Пойми, тётя Циля, у меня компания подобралась очень и очень странная. Они друзьями мне не были, просто в одном университете учились. Я единственный, кто умеет думать в моей группе.

- Ага! А спал ты с Анютой, весьма охотно. Много времени. И пили вместе, и кутили ночи напролёт. А сейчас, когда отвечать за поступки заставили, так ты сразу их в «не друзья».

- Не ответишь мне, значит, так я понимаю? И откуда знаешь, что я делал там, в далёком будущем?

- Правильно понимаешь. Иди, буди товарища, и к Симе Вольдману идите, по адресу, который написала. Денег приготовь много, он это дело очень уважает. И тихонько всё делай, тихонько. Сейчас очень серьёзные проблемы начались, по отношению к еврейской нации. Хотя, если честно, мы всегда были народ, которого не любят. А вот русских все боятся, и очень уважают. А поэтому – любят. Иди, не задерживайся, Сашка.

Я обиженно засопел, и вышел из комнаты. Вопросы были заданы, ответы были не получены. Я со всех сторон плохой, и мне теперь нужно ещё больше думать, причём одному. Помощи взять неоткуда.

- Вставай, давай! – прокричал я, громко хлопнув дверью в комнату. Вовка лежал на диване, и сладко спал. И это капитально меня расстраивало.

- Сашка, ты? Чего в такую рань. Давай ещё поваляемся? – переворачиваясь на спину, начал просить он.

- Паспорта пойдём делать, а потом в больницу устраиваться. На половину ставки. Только здесь такого слова ещё не приняли в оборот, поэтому говорим, что на половину пришли. А вторая половина, будет использована нами в другом учреждении.

- В каком? Я и в Боткина то не хочу, по Светлане не сильно скучаю. Каждое утро мечтаю открыть глаза, и увидеть свою комнату и компьютер в нём. И пиццу очень хочу, с колбасой. А работать не хочу.

- Тогда вали, давай, из помещения. Советская власть безработных не терпела. Приедет за тобой специальная машина, и заберёт сначала на Лубянку, а потом в ближайшие северные города, бесплатно домчит. Там будешь либо лес рубить, либо по специальности работать, зеков лечить. А я с тобой этот путь проделывать не буду. Мне действительно домой охота, в отличие от тебя. И кстати, деньги не нужны уже? Или Сашка опять будет искать их, и находить, а ты на «халяву» поживёшь?

- Сашка, прости ты меня! Я ведь не со зла. Ты то, чего не с той ноги встал? Раньше терпимей ко мне относился.

- А всё, закончилось моё доброе расположение духа. Слишком много всего произошло за последнее время. Вчерашние похороны меня добили. Вставай, сказал! Дел много! – приказал я и начал одеваться.

Мы ехали уже привычным делом в трамвае, и молча, смотрели в окно. Вова неимоверно страдал, потому что позавтракать я ему не дал, но поперёк меня сказать, что либо, очень боялся. Я же в свою очередь, продолжал «лютовать»:

- Сейчас, когда едем устраиваться на работу в советскую медицину, тебе «ликбез» нужен? Про Боткинскую больницу что знаешь?

- В музее был, когда практику проходил в ней. И на уроках истории не спал. Я не всегда балагурил и кутил. Понял? – обиженно шипел мне в ухо Вовка. Я не поверил, поэтому продолжил пытки:

- Какие были стетоскопы, рентген аппараты, градусники и лекарственные препараты в обиходе, в курсе?

- Нет, не помню. Но очень даже могу сообразить, и в библиотеку смотаться. Нас всё равно ещё оформлять только сегодня будут. Ночь впереди – сказал он и снова уставился в окно.

- Нет у нас ночи. Здесь быстро оформляют, и вперёд, навстречу советской бесплатной медицине. По ходу дела разберёмся, конечно. Мне проще говорить, я уже постоял за столом в операционной. Поэтому кое – что усвоил. А ты за городского сумасшедшего весьма сойдёшь. Прокатит, я думаю. Пошли, наша остановка – вставая со своего места, сказал я. Вовка молчком помахал головой и встал со стула.

II

- Сашенька, садись за стол, прошу тебя! Сутки на ногах, нельзя так. Я кашку принесла, с хлебушком и даже маслицем. Покушай, голубок мой – причитала санитарка Елизавета Кондратьевна, ставя на стол в ординаторскую тарелку с едой. Я, едва разлепив глаза, привстал с жёсткой кушетки, и с удовольствием потянул носом воздух. Пахло действительно вкусно.

- Вы балуете меня, душа моя. Я бы вполне до столовой дошёл, там поел – сказал я, садясь за стол и беря ложку в руку. Есть хотелось неимоверно. Но прежде чем приступить к трапезе, я благодарно поцеловал запястье санитарки. Та смущённо улыбнулась и выдала мне за этот поцелуй сразу три куска чёрного хлеба. Мои губы растянулись от широкой улыбки. Люблю, когда меня любят, чего уж тут скрывать.

- Не больно расслабляйся, юнец. Тётя Лиза тебе индивидуально еду приносит только потому, что ты ей ногу подлечил. А ты уже подумал, что ты любимец всей страны – ворчливо выговаривал мне старший товарищ по профессии, хирург Воронов Илья Наумович, подходя к моему столу. Я недовольно спустился с небес на землю и, отвергая такую вот правду, обиженно сопя, начал есть пшенную кашу. Потом не выдержал, положил ложку и в упор, смотря на товарища, произнёс:

- А ты чего не подлечил, старший по годам и десять лет практикующий хирург, не чета, понимаете ли мне? Фурункул от карбункула отличить не смог? Вот и иди теперь в столовую, наяривай там, свою кашу! А мне не мешай наслаждаться законным правом, быть любимым. Понял?

- Да пошёл ты! – беззлобно сказал хирург, и громко хлопнув дверью, ушёл завтракать в общественное место. Я довольно улыбнулся.

- Сашенька, ты на него не обижайся. Это он не со зла на тебя так срывается. Просто руки у тебя золотые, правильные руки. А он всю свою практику хирургическую только перевязывать и соглашается. Боится он, трусоват. Я вот таких врачей на своём веку повидала, правду говорю. Их в народе медицинском, называют «крючки». Всю жизнь в подмастерье, куда же им деваться – убирая со стола мою пустую тарелку, объясняла мне санитарка. Я уже в принципе и без неё всё знал про своего старшего хирурга, но лишний раз убедиться мне бы не помешало. Я уже четвёртую неделю батрачил здесь в поту и крови, и в принципе, уже неплохо ориентировался, кто есть кто. Но таких святых женщин, как Елизавета Кондратьевна, здесь было мало. И я очень привязался к ней. То ли я скучал по своим родным, то ли просто этот человечек был мне близок по духу, понять было сложно. Но именно она стала мне верным другом во всех моих начинаниях здесь. Со мной была в сменах, именно моим больным смывала все необходимые слизистые, ни разу не поморщившись. И конечно баловала меня своей любовью.

- Тётя Лиза, ты моего «шкета» нигде не видела по дороге сюда? Я на третьи сутки остался, Гурген заболел. И как – то пропал товарищ с поля моего видения. Не знаешь, где он? – спросил я, допивая горький чай. С сахаром пока были перебои, и не всегда удавалось им насладиться.

- Видела, а как – же? Он же у тебя «бедовый». Каждый раз поражаюсь, как вы сдружились. Это же уму непостижимо. Ты, такой ответственный и серьёзный, и этот рыжий, дёрганный и неугомонный. Правда, нравится он мне. Смешной и бедовый. Со Светланой нашей горшки моет. С утра видела – ответила она мне, и, собрав крошки со стола, направилась к двери – Сходи, проведай. Я боюсь, она его со свету сживёт, пузатая наша. Грозится каждый раз на обед его скушать. Может, влюбилась в него? С неё станется, с этой горемычной.

Я громко рассмеялся шутке, и пошёл смотреть, как Вовка моет горшки.

III

Вечером того же дня, устало опираясь на стул, я снимал свои заштопанные носки в коммуналке, и одновременно всерьёз обдумывал план по изъятию «никакого» тела своей подруги Анны. По медицинским каналам, которых было у меня пока не очень много, я узнал, что как и предполагалось, дура наша с реалией не справилась, и, выдав протяжную истерику докторам, была переведена из Склифосовского во вторую городскую психоневрологическую лечебницу. С диагнозом: «Посттравматический синдром на фоне хронического алкоголизма». Это в принципе меня не удивило, но то, что её могут просто – напросто заколоть до слюней, мне желательно не было. И я уже вторую неделю обдумывал, как её оттуда вызволять. И ничего придумать не мог. Но «котелок» мой варил на эту тему на постоянной основе.

Мои невесёлые мысли прервал Вова, ввалившись в нашу дверь, как медведь с зимней спячки. Порывисто и бесцеремонно.

- Ты уже дома? Всё, не могу больше. Либо я женюсь на этой женщине, что не приведи господь, либо убью себя, как Маяковский. Или Есенин. Я ещё не решил – прокричал он мне вместо приветствия, и рухнул на диван. Вместе с ботинками. А я этого не люблю.

- Ботинки сними. Носки сними тоже, и не забудь их простирнуть. Они у нас в одном экземпляре – пробурчал я, садясь на стул. Вовка прервал ход моих мыслей, и я этому факту сильно был не рад.

- Ладно, командир медицинского полка. Ваш вечный солдат слушается и повинуется – смеясь во всё горло, отрапортовал он, снимая обувь и носки. – И, между прочим, я сегодня был на «высоте». Помимо измазанных горшков, умудрился поставить правильный диагноз одному очень важному для нас деятелю. Быстренько определил его к тебе в отделение, потому как не терапевтического профиля оказался дяденька. Там язвенный колит с очень даже перитонитом оказался. А моя начальница утверждала, что это инфаркт. Он жаловался на боли в области сердца.

- Ты покороче можешь излагать? Мне медицины на работе хватает – ворчал я, пытаясь не упасть. Голова кружилась и во рту была «пустыня Сахара». Было понятно, что я сейчас усну прямо стоя. Как лошадь.

- Он санитаром работает, больной мой. А мы сдружились немного, пока я его лечил. Помочь сможет, с Анькой.

- Да ладно? В психиатрии? Удача!

- Именно в ней, родимой. И подружку нашу он собственноручно к коечке привязывал. Говорит, что она энергетик просила на завтрак. И чтобы ей трусы шёлковые принесли.

- Эта красотка в реалию так и не «врубилась». Давно было понятно, что мы её будет всю дорогу на себе тащить. Теперь остался вопрос, как твой санитар нам поможет её забрать, пока наши добрые коллеги психиатры не закололи её до «зомби».

- Это ты у нас командир. Тебе и думать. А я человек подневольный. Что прикажут сделать, то я и не делаю.

- Кто бы сомневался. Ладно, пошли, пожрём чего. Иначе я сам язвенный колит получу. Завтра разберёмся – сказал я, и мы направились на кухню в желании не умереть с голода.