Ключи от города

Глава 1

Когда на город опустилась тьма, люди думали, что она уйдёт, но она осталась, просто поселилась у нас и начала врастать в присмотренное место. Человек быстро ко всему привыкает. Я думала – мир рухнет, а он устоял и даже оказался неплохо обжит. Ну стал день короче, а ночь длиннее, завелись во мгле злые силы, мы называли их темнями – что из того? Обыватель не изменился. У него свой уклад.

Думаете, осуждаю? Нет, я тоже обыватель, и пора идти на работу. Завтрак съеден, макияж не делаю – отвыкли мы от этого в вечном полумраке. Тьма за окном чуточку поредела, неохотно сообщая, что на улицах теперь относительно безопасно. Я схватила сумку и поспешила вниз по ступеням. Каблучки цокали звонко, как в прежние времена, когда цвета и звуки были совсем другими. Светильники в парадной едва теплились: домохозяева приглушали их не только из экономии, но и для пользы дела: так глаза быстрее приспособятся к полумраку улицы.

Внизу тяжело бухнула входная дверь, и в груди сразу болезненно заныло сердце, правда, шаги я узнала почти сразу, и на душе сделалось спокойно, только где-то глубоко в груди продолжало трепетать неясное чувство. Легонько, словно огонёк газового сторожка, когда идёшь по коридору мимо.

Утро наверняка убеждало спешить, но поднимался мужчина неторопливо.

– Здравствуй, Капелька! – сказал он.

Узконосые туфли не шагали, а отсчитывали ступени. Я пыталась сосредоточиться только на них, словно мне всё равно.

– Привет, Мрачный Кот!

Почему он прозвал Капелькой понятно: моё полное имя Капитолина, а вот откуда я взяла странную кличку? Голос у него, конечно, звучал мурлыкающе бархатно, как и положено инакому, зато на лице всегда мягко сияла улыбка. Почем я решила, что он не слишком доволен своей судьбой?

Промежуточных темней мы так прозвали потому, что вроде походили на людей, только образ жизни вели ночной и занимались своими таинственными делами. Монеты тоже меж собой сходны, хоть и бродят в разных руках. Всякое в мире бывает. Жили инакие рядом, так же снимали квартиры и вроде бы даже зла не чинили. Люди ругали их иногда вампирами или оборотнями, а то и вовсе злыми духами из старых поверий, но на месте преступления ведь никто никого не застукал, одни сказки рассказывали, так что лично я не слишком верила злым наветам.

Проходя мимо, инакий вскинул на меня глаза – огромные, синие. Каждый раз дух захватывало в них смотреть. Губы заметно алели, значит, был он сыт. Зубы сверкали необыкновенной белизной, словно недавно новые выдали или старые всю ночь в чистой воде полоскали и только утром на место поставили. Волосы текли на спину, длинные, чёрные, как антрацит, что раньше у котельной лежал и сверкал на солнце, но от левого виска падали небрежно на плечо две совершенно белые пряди. Светились в полумраке как снег, которого тоже теперь в нашем городе не водилось.

Хорошо выглядел Мрачный Кот, что там говорить. Рослый вытянулся, да статный удался и лицом вышел недурён. Сами собой слабели коленки, когда мимо шла, так и тянуло упасть в его объятья, ощутить рядом. Ох и крепкие, наверное, руки, сжать могут сильно – весь воздух из груди вон.

Впрочем, откуда мне было знать, если никогда подобного не испытывала?

Едва подумала сдуру о горячей мужской нежности, как подвернулась лодыжка, и я прянула вперёд к бетонным зубьям ступеней, но он успел подхватить. Ой! Ладони и верно крепки оказались, как из стали отлитые, но держали бережно. Синие глаза поглядели прямиком в душу, и улыбка на губах расцвела такая, что захотелось на ней как на лодочке уплыть в страну грёз. На мгновение я замерла блаженно, а потом отстранилась. Знаем мы, куда приведут эти корабли – в ближайший морг. Темень он и есть темень, как не назови. Нельзя о том забывать.

– Спасибо, Мрачный Кот!

– Не за что, Капелька!

И разошлись. Соседи мы, вообще-то. На одной лестничной площадке живём, двери квартир – напротив. Так обычно и встречаемся: то на ступенях, то у выхода наружу. Он с ночной охоты возвращается или где там шастает, про то мне неведомо, я на работу иду. Такая теперь тянется жизнь. Сначала мы ей удивлялись, а теперь привыкли.

К инаким люди относились неплохо, иной раз даже привечали. Те не то чтобы выглядели во мраке самыми главными, но числились не из последних. Прочая ночная жуть держалась от них в стороне, случалось даже тех, кто рядом не задевала. Так что соседство на самом деле считалось удачным. Мрачный Кот, его по-настоящему Сибор звали (о том домохозяйка обмолвилась, а я запомнила), всегда вёл себя отменно, словно не из мрака вышел, а из аристократии. Откуда все новые взялись никто не знал. Они просто появились вместе с тьмой.

Поначалу мы думали, что временно, и надо только вжать голову в плечи, зажмуриться и посидеть немного – подождать. Оказалось, не помогает. Сколько не тверди себе, что всё хорошо, всё оставалось плохо, не вышло избыть заботы таким простым способом. Они остались и словно бы всё увереннее чувствовали себя с каждой следующей ночью.

Я выскочила в серое утро и побежала вдоль домов. Раньше на работу добирались на паровом трамвае, но после того, как пришла тьма, с углём стало совсем плохо. Теперь мы передвигались пешком. Поначалу было немного страшно и ноги изрядно болели, но зато, когда приходил туда, куда направлялся, не возникало нужды смывать копоть с лица. Много её прилипало до тьмы. Дымы вокруг веяли, сажа делала всё одинаковым.

Мой магазин располагался недалеко: две улицы пройти и потом за угол завернуть. Бонифаций, хозяин, уже отпирал двери. Он рядом жил – только спуститься со второго этажа. Место тут по новому времени было оживлённое: три или четыре человека мимо прошли, пока он возился, да двое явились за покупками с утра пораньше. Пока солнце не взойдёт у нас действовали скидки, хотя еда изрядно подешевела, прибыль давала невеликую.

Я быстро переоделась и стала за прилавок. Чердачная бабушка взяла вялых овощей и убежала к себе под крышу. Дама с подвязками долго копалась и набрала всего по чуть-чуть, а потом гордо пошла прочь. Я её немножко недолюбливала. Вела она себя как важная барыня и перед всеми задирала нос. Носила чулки с подвязками и кружевное бельё и уж из кожи вон лезла, чтобы все мужчины сумели эту красоту разглядеть.

Вот и сейчас, выходя из магазина, уронила какую-то мелочь и нагнулась за ней, щедро открывая взорам ноги выше подколенок. Сегодня на ней красовались не только знаменитые чулки, но и панталоны с рюшками. Бонифаций, конечно, вслед смотрел – какой же мужчина откажется? У них глаза, словно, сами по себе живут. Потом отвлёкся и начал подтаскивать ближе к прилавку мешки с овощами и раскрывать для моего удобства горловины. Какая-то мысль зрела под высоким переходящим в лысину лбом, но произнёс привычное:

– Замуж хочет болезная, – и добавил, вздохнув: – Да только кто же её возьмёт? Любой заопасается.

Покупателей разошлись, да и в целом заглядывало их немного. Чего-чего, а продуктовых лавок в городе хватало. Бонифаций покрутился бесцельно в зале и ушёл в склад. Я присела на один из мешков. Томно тянулось время. Мысли и те ползли неторопливо и грустно.

Что в сущности, плохого в том, что женщина хочет иметь семью? Нормально, все к тому стремятся, и я тоже.

Лех предлагал с ним сойтись, переехать на ферму. Там-то тьма не водилась, и многие перебрались к земле ближе, хозяйствовали по мере сил и умений, только я побоялась. Худенькая я, тоненькая, да и роста не очень большого. Рядом с Лехом совсем девчонкой выглядела. Он, правда, говорил и не раз, что я красивая. Стройная как молодая яблонька у него в саду, а волосы словно рожь в поле: густые и длинные, а глаза как небо над городом – не голубые, почти серые. Когда он, у себя работая, поворачивается невзначай в нашу сторону, кажется ему, что это я на него смотрю.

Я невольно улыбнулась воспоминаниям: добрых и тёплых теперь немного водилось. Не иначе поэтом стал мой друг, когда в деревню перебрался. Говорить начал красно, да и поздоровел на загляденье. Когда у нас тьма скопилась, там солнца стало больше, и пошли расти на диво быстро всякие злаки и овощи. Зима сделалась мягче, а лето веселее.

Пока размышляла о своём и чужом, совсем рассвело. Запыхтела паровая машина вдоль улицы. Мы с Бонифацием вышли встречать. Лех важно крутил руль, но увидев нас, заулыбался и помахал рукой. Угля теперь не стало, его прежде возили издалека, а теперь перестали, и крестьянские машины работали на дровах. Часть телеги занимала приступочка с поленьями.

Вдвоём, хотя почти всю работу делал Лех, Бонифаций лишь немного помогал, разгрузили продукты. Пахло остро и пряно. Плоды крестьянских полей не успели ещё утратить волшебную свежесть настоящего мира, я вдыхала её с удовольствием.

Несмотря на то, что еда сразу после подвоза продавалась наиболее дорого, набегало немало покупателей. Я знала почти всех, кто к нам ходил, кого по именам, кого по прозваниям, которые сама придумывала. Мне нравилось жить, хоть отчасти, в мире вымысла, поскольку очень уж в реальном было тускло.

Пока я продавала жаждущим вместе с привезенными овощами ароматы солнечных полей, Лех и Бонифаций разложили всё как следует на складе. Потом друг отозвал в сторонку, а хозяин сам стал за прилавок. Он охотно давал мне время на эти короткие беседы, видно понимал, что Леха к его магазину приманиваю, прежде всего, я, а так есть бакалейные лавки и поближе. Лех выглядел озабоченным и чуточку растерянным.

– Как ты тут, Капа? – начал он и принялся привычно теребить хвостик моей косы. – Бледненькая какая-то.

Все разговоры начинались примерно одинаково, намекали ненавязчиво, что за городом я сразу порозовею. Наверное, Лех не ошибался. Сам выглядел – на зависть. Встречались мы нередко, не имя работников, товар фермер доставлял самолично, но каждый раз я поражалась, какой он мощный и статный, с горячим румянцем на щеках. Русые кудри выгорели почти добела, карие глаза сияли добротой. Взгляд сочился уверенностью, что рано или поздно я сдамся. Захотелось прижаться к широченной груди, вдохнуть запах честного солнца, широких равнин, прежней жизни. Любила я Леха, это верно, только не так, как ему хотелось.

– Хорошо, – доложила послушно. – Ночью наружу не выхожу, а ставни у меня крепкие.

Про соседа инакого в разговорах никогда не поминала. Мало ли что кому покажется? Лучше молчать о лишнем. Мужчина способен и к нежити приревновать, если более не к кому. Лех в гостях бывал редко: крестьянину некогда рассиживаться.

– Приезжай ко мне на выходной, – пригласил он неожиданно. – Хоть денёк воздухом подышишь, да фруктов с дерева поешь. Насчёт замужества приставать не буду. Моё слово твёрдо, а ты сама решай.

Я знала, что Лех хороший и надёжный, просто и не бывает таких мужчин во тьме и на свете, дура я, что сразу за него не пошла. Чего сомневалась? Семья – это труд. Когда дружба промеж людей есть, то и любовь со временем сладится.

Предложение прозвучало заманчиво. Захотелось вырваться из тьмы хоть на день, длинный и яркий, а может быть и на безопасную ночь, когда можно смотреть на звёзды, запрокинув к ним лицо.

– Ладно! – сказала я.

Выходные у нас случались редко, потому что конкуренция большая. Свободный день следовало потратить с умом и толком. Лех улыбнулся ещё шире и сразу убежал, сияя довольством. Знал, что моё слово тоже твёрдо. Наверное, мы бы друг другу подошли.

День пролетел незаметно, теперь всегда так случалось. Моргнул – и нет его. Бонифаций заторопил домой, да я и сама спешила. Нацепила шляпку, жакет застегнула, вот и готова. Сумка с продуктами оттягивала руку. Я брала себе лежалое за сущие гроши, тем и кормилась. Бонифаций предлагал всегда всё лучшее и денег норовил не взять, должно быть, жалел юную помощницу, но я отказывалась: не хотела быть обязанной.

Выскочила на улицу. Показалось, что тьма наступит прямо сейчас, упадёт сверху хищной птицей. По спине прошёл колкий озноб, я пустилась бегом. Глаза после довольно ярко освещённого магазина ещё не привыкли к серому посвету улицы, который как туман хотелось раздвигать ладонями. Через десяток торопливых шагов я ухитрилась поскользнуться на знакомой до последнего булыжника дороге. Шлёпнулась на влажную мостовую, продукты рассыпались. Вот беда.

Набухшие в глазах слёзы дела не поправили, я постаралась взять себя в руки. Нога ободрана – это ничего, юбку тоже отстираю, а вот чулок до умопомрачения жалко. В дырке назойливо сияла немного испачканная кожа. Чулки стоили дорого, порванные приходилось штопать. Еду ещё надлежало собрать: я не имела лишних запасов. Торопясь, что на ощупь, что на взгляд, потому что светлое было, подняла овощи. Хорошо молока не пью, а то бы бутыль разбилась.

Сложила всё обратно в сумку, понеслась дальше. Ушибленное бедро болело, и нога подвихивалась, так что бежала я вприскочку, как подбитый птенец. Одну улицу миновала, вторую – как проворно на них темнело! Я уже не столько видела, сколько угадывала свою парадную, жадно устремилась к ней, когда метнулась наперерез неслышная тень. Не то волк, не то собака, не то бес с горящими глазами – страшный как сама жуть.

Я хотела крикнуть, да не хватило дыхания, зато махнула рукой – откуда только силы взялись. Сумка взлетела вверх. Кочан капусты глухо стукнул по черепу существа, и оно хрюкнуло сердито, но с дороги не убралось. Пахло от него мерзко: прелой шерстью, а из пасти – гнильём. Не отвага, а брезгливость сподвигли изо всей силы крутануться на месте и врезать сумкой уже от души.

Действительно, тяжёлая она была, смела всё же темня с дороги. Недалеко улетел, но меня спасало любое время. Ни жива, ни мертва от страха кинулась к своей двери и у самой у неё опять поскользнулась или запнулась, полетала на жёсткие камни. Да что за день сегодня такой – не полдня, а сплошное несчастье!

Не успела вскочить, по-звериному неопрятно, торопливо, как дверь распахнулась, пустив на улицу слабый свет и конечно же того самого инакого. Вот ведь ко всем бедам печаль нарисовалась! Такой себя почувствовала дурой, что румянцем, наверное, могла поспорить с самым здоровым жителем полей. Овощи опять раскатились, только капуста гордо осталась в сумке, круглясь под тканью, как голова спроворенной на охоте добычи.

Сосед громко рассмеялся и сказал сердито:

– Брысь!

Это не мне, а тому зверюге, которому я пыталась башку снести, да не преуспела. Шваркнули когти по камням, и темень убрался обратно во мрак, сгинул в нём, как рыба в реке. Страх мой немного отлёг, зато стыд пуще прежнего разошёлся.

– Что же ты, Капелька, расплескалась?

Я подняла глаза и увидела сквозь непрошеные слёзы, что он не издевается, а склонился ко мне и протянул руку. Машинально ухватилась за неё и зазорно стало, что мараю его белые пальцы своей испачканной ладошкой, но он не смутился, помог встать, да ещё нагнулся потом, чтобы собрать моё раскатившееся по булыжникам барахлишко.

Застыла я верстовым столбом среди недоброй тьмы. Свет единственного в парадной газового рожка робко выглядывал в проём, но за порог не проникал. На улицах поначалу, в первые дни прихода мрака, ещё горели фонари, но толку от них не было никакого и жечь их перестали.

От стыда, что показалась перед соседом вот в таком неприглядном обличии, от того, что видит он мою тощую исцарапанные коленку сквозь дырку на чулке, я совсем растерялась, и когда он подал растрепанную сумку с героическим кочаном капусты и всем прочим внутри, не нашлась что сказать, только сделала глупый книксен.

Синие глаза сияли рядом, белели в улыбке зубы. Соображение от этого совсем пропадало, я только надеялась, что он ничего не заметит.

– Ты поосторожнее, Капелька! Нежить ночная, конечно, боится овощей, да не настолько, чтобы совсем обратиться в бегство. Пропадёшь ты в ночной мгле, где я себе тогда новую соседку найду, чтобы тихая была и днём дома не сидела?

Говори он со мной снисходительно, с высоты инакого высокомерия, цеди слова через губу, я бы разозлилась, а он пенял добродушно. Бархат его голоса словно растекался по коже, рождая томное тепло и озорные мурашки.

– Ладно, Мрачный Кот! Я постараюсь, – ответила, понимая, что задохнусь от смутных переживаний, если не скажу хоть что-то. Слова всегда прямее чувств и заграждают как решётка.

Он, вежливо взяв под локоток, проводил до парадной и, когда я ступила за порог, аккуратно затворил дверь.

– Спасибо! – прошептала запоздало.

Не знаю, слышал он или уже в ночи растворился. Силы вернулись ко мне, или сызнова стегнул хворостиной страх, но по лестнице я взлетела, прыгая через ступени. Ключ никак не хотел залезать в прищуренный глаз замка, я едва не прикрикнула на него сердито, но справилась.

В прихожей тихо тлел прирожник, тоненький как от свечки лепесток пламени. Я бережно зажгла щепочку (ими меня снабжал в изобилии Лех) и запалила светильники. Газ в городе водился пока в изобилии: качали его чуть ли не из-под улиц. Раньше продавали на сторону, но теперь торговля заглохла, и стоил он дёшево.

Сгрузив продукты на тёмной пока кухне, я залезла в ванную комнатку. Тесная и довольно убогая она, тем не менее, казалась мне единственным надёжным приютом во мраке, потому что в ней не было окон. В те ночи, когда страх особо настойчиво терзал когтями сердце, я здесь спала, скорчившись на дне корыта. Скудный свет единственного рожка из-за малости пространства казался ярким.

Для начала я села на корзину для белья и порыдала всласть. Душа запросила и перечить ей не следовало. Слёзы текли так обильно, что промочили кофточку на груди, остатки уличного испуга выходили толчками громких всхлипов. Успокоившись, озабоченно заглянула в зеркало. Веки опухли, глаза лихорадочно краснели налившимися жилками белков. Вид в целом открылся не самый презентабельный. Тяжкий вздох вырвался сам собой. Я поплескала в лицо холодной водой из-под крана, но лучше от этого не стало. Что же я такая некрасивая отражаюсь в стекле, саму берёт жуть.

Я решила помыться, твёрдо веря, что тогда и похорошею, и успокоюсь. Воды налила экономно, зато горячей, скинула пострадавшую одежонку. Пар согрел дыхание, а тело блаженно расслабилось. Спеша, пока не остыло начала тереть себя мочалкой. Мылом тоже снабжал Лех. Он для домашних надобностей варил его сам, разливал в самодельные формы. Куски выходили немного корявые, зато приятно пахли. Он смеялся и говорил, что дарит их вместо цветов. Я вся намылилась, расплела косу, и волосы тоже погрузила в пышное покрывало пены.

Горечь отступила, страх притих, и теперь временами даже весёлость нападала, и я принималась хихикать, так что мыльная вода текла в глаза и рот. Ссадины на коленке и ладошках щипало, но я не обращала на это внимания, твёрдо пообещав себе полностью отдаться счастью купания.

Когда уже вся кожа загорелась как исцарапанная, а волосы приятно заскрипели от чистоты, я закуталась в старые полотенца и снова присела перед своим единственным зеркалом – с отбитым углом и щербиной почти посередине.

Если Лех меня любит, может быть, я не так и плоха? Давно не разглядывала себя, даже не красилась после того, как появилась разнообразная нежить. Не хотела походить на инаких. Те все выглядели броско. Яркие губы и глаза, опушённые невиданно длинными ресницами, казались кощунством, словно не странно похожие на нас темни ходили по улицам, а куклы, размалёванные под людей.

Я придирчиво всмотрелась в отражение. Пожалуй, то, что видела сейчас, не так и страшило. Глаза, когда их не портили пролитые слёзы, оказались очень даже ничего. Нос прямой, ровный, губы тонкие и бледноваты, но я же обычный человек и во тьме живу. Кожа приятная, а сейчас порозовела от горячей воды. Несколько веснушек ещё цеплялись за неё, как память об ушедшем из города благополучии.

Я не стала разглядывать тело, боясь простыть, провела торопливо ладонями. Вроде не так и тоща. Груди небольшие, но крепкие, талия тонкая, подтянутый живот, бёдра не толстые, но и мышцы канатами не торчат. Гладко, умеренно.

Закуталась в полотенце плотнее, показалось вдруг, что глядят на меня из тьмы насмешливые синие глаза. Сразу же и мысли крамольные откуда-то в голову приплыли. Я попыталась представить, какое у него тело? Белое твёрдое и холодное, или бьётся в нём живое сердце? Об инаких никто ничего толком не знал, а кто проведал, тот, по всей вероятности, не выжил. Я точно не знала: слухи такие передавались от человека к человеку. Я вот раньше тоже только мимо Мрачного Кота ходила, да отводила глаза из приличия, а сегодня просто день несчастий какой-то выдался. Или наоборот? Два раза сосед инакий ко мне прикасался, и ничего – выжила. Помнила, что руки сильные, но горячи или прохладны твёрдые ладони, понять так и не смогла. Быстро всё случалось.

Да что со мной творится? Почему вдруг думать о нём стала? Он просто один из темней, только на человека похож и наделён разумом. Хотелось добавить, что ещё и красотой, но это я себе запретила.

Пошла на кухню еды приготовить. Капуста, морковь, репа – с этого не нагуляешь красивое пышное тело, но так мы теперь питались. Мясо я ела редко: не особо любила, да и не по доходам оно приходилось. Потушила овощи, добавила немного масла, съела с куском хлеба. Сытно вышло, главное, живот не воет.

Многие, я слышала разговоры в магазине, тратили на приготовление еды кропотливые часы, изобретая изыски, и не потому, что гурманы. Просто не знали, куда девать время, проведённое в плотно закупоренных норках квартир. Длинное оно было, почти бесконечное. Это коротенький смутный день пролетал и не заметишь, а ночь простирала себя над городом как толстое одеяло и всё живое под ней глохло.

Я вымыла посуду, проверила, достаточно ли крепко заперты ставни и плотно ли задёрнуты шторы, села на диванчик. Стоило затихнуть, как снаружи проникли и назойливо прилепились к сознанию внешние звуки. Что-то с шорохом ползло по стене, оно почти каждую ночь так шуршало, но я боялась даже представить, как выглядит неведомое существо и чем оно кормится. Издалека донёсся крик, тоскливый и длинный. Я вздрогнула и через минуту поймала себя на том, что напряжённо ожидаю: повторится звук или нет.

Какая-нибудь работа могла отвлечь, но я уже сшила всё, что требовалось, и навязала кружев из всех нашедшихся в квартире ниток. Можно было бы распустить, распороть сделанное и начать по второму кругу, но это уже походило на шажок в безумие, а туда не хотелось.

Разглаживая юбку на коленях и прилежно глядя на плохо подогнанную половицу, я решила думать о том, как завтра поеду с Лехом за город. Ночные страхи уползут на время туда, где они прячутся до поры, и настанет бесцветный день, но по мере того, как паровая машина будет удаляться от города, небо над головой начнёт синеть и поплывёт в нём настоящее, а не здешнее солнце.

Мечты так разнежили, что я перестала прислушиваться к происходящему снаружи, потихоньку заползла на диван и натянула на себя плед. Сон облепил сладко, как в прежние времена и последнее, что мелькнуло в голове – мысль о том, что надо не быть дурой и выйти замуж за Леха. Мне станет хорошо, ему тоже, а город пусть живёт, как знает, если завёл в себе такую пакость. Я ему не нянька и не судья.

Глава 2

Утро теперь выглядело как продолжение ночи, так что следовало полагаться на часы, а не на свои ощущения. Раньше город уже шумел бы и кипел жизнью, а сейчас твари из мрака, с предрассветной вялостью бродили по улицам, подвывая и квакая на схоронившихся в домах людей, а те сидели тихо и ждали, когда приползёт неизвестно откуда унылый бесформенный рассвет.

Я успела и волосы расчесать-заплести и завтрак приготовить, потом не спеша его съесть, и заштопать то, что испачкала, затем постирала и повесила сушиться вчера, а он всё не являлся. Сквозь щёлочку в ставне я иногда выглядывала на улицу и, как почти каждым теперешним утром, начинала думать, что ночь не кончится никогда.

С Лехом мы договорились, что приедет к магазину, встретимся там. Я не хотела, чтобы ждал у парадной. Почему-то пугала меня возможная встреча этих двух мужчин: фермера и темня. Им дела не было друг до друга, один спешил укрыться от света, другой вернуться в поля, но оба стали частью моего мира, хотя, если подумать, разных миров, и я боялась, что шаткое равновесие может разбиться.

Нарядилась, нацепила самый красивый капор с большими полями и погасила везде газ, оставив лишь крохотный сторожок. Снаружи наметилась тонкая серость рассвета. Тот самый час, когда безмозглые темни прятались неведомо где, а инакие торопились к своим постелям.

Выбежала на площадку, и сразу внизу стукнула дверь. Скорее всего, мы встречались с Мрачным Котом потому, что оба берегли принадлежащие нам минуты: он возвращался как можно позже, я старалась уйти пораньше. Сегодня было не на работу и спешить нужды не возникало, но привычка никуда не делась. Так мало выпадало светлого времени на нашу долю, что терять дорогие мгновения я не хотела.

Впрочем, и бегом не пустилась. Задрала нос и сошла по ступеням важно как королева. Подумаешь, глаза у него синие, и две белые пряди празднично украшают волосы. Я сегодня тоже недурна, и выходной жакетик сидит на стройной фигуре особенно ловко.

Вот и он показался в лестничном пролёте. Такой элегантный в хорошем костюме и накидке. Сразу смешной стала мысль сразить его наповал дешёвой шляпкой и парадной кофточкой.

– Ты сегодня нарядная, Капелька.

– У меня выходной.

– Будешь гулять в парке? Вернее, в том, что от него осталось? Сводить с ума местных кавалеров?

– Найду чем себя занять.

– Улыбнись! Почему ты всегда хмурая?

– Потому что у тебя постоянно рот до ушей. Чтобы отличаться!

Так я его отбрила и гордо прошествовала мимо. Вот так! Ну и пусть шляпка из грошовой соломки, а жакет уже чуть протёрся в некоторых местах. Всё равно я жить, а он нежить: встретились – разошлись.

Кажется, он смотрел вслед, потому что шаги затихли слишком рано, но я не обернулась. Голову держала высоко, а сама внимательно смотрела вниз, чтобы не сверзиться со ступеней. Со спины не видно, что глаза у меня опущены, и нельзя же вечно влипать в неприятности на обозрении у этого парня.

Скрипнула дверь наверху, значит, Мрачный Кот убрался в своё жилище. На душе стало весело и грустно одновременно. Чего я ждала? Перед кем нос задирала? Самой было смутно. Я выскочила из парадной и побежала вдоль улицы, прижимая к себе крошечную сумочку, а не обычный баул, в котором таскаю домой дешёвые овощи.

Казалось, что и день сегодня разгулялся светлее, чем вчера, словно моя маленькая радость процарапала дырочку в накрывшем город мраке, и прорвался вниз тоненький солнечный луч.

Лех уже ждал, озабоченно подкручивая что-то в машине. Бонифаций беседовал с ним, стоя в дверях лавки. Мужчины одновременно подняли взгляды и улыбнулись мне с искренним дружелюбием. Я помахала в ответ рукой, аккуратно, не топыря локоть – всё как учили. Шли ведь когда-то и нормальные времена, когда девочки пуще всего, после чести, разумеется, берегли манеры.

– Садись, Капа! – степенно произнёс Лех, протягивая руку.

Я легонько оперлась на жёсткую от постоянной работы ладонь и вспорхнула на грубое деревянное сиденье.

– Поехали!

Он стоял против меня, такой рослый, что наши глаза были на одном уровне. Показалось, сейчас поцелует, но он лишь смущённо отвёл взгляд и подбросил в топку дров. Бонифаций умилённо щурился, озирая нас с отеческой добротой, но потом отвлёкся на первых покупателей.

Лех сел рядом со мной, взялся за рычаги. Погромыхивая, машина покатила по улице. Без обычного прицепа она казалась высокой и короткой, и я подумала, что мы с Лехом смотримся смешно, как влюблённая парочка, настолько увлёкшаяся друг другом, что потеряла телегу и едет теперь без всякого имущества в счастливую дальнейшую жизнь.

Может быть, так и случится однажды. Увезёт он меня прочь от долгой страшной ночи, от тусклой половинки дня на просторы жирных полей. Ну не по силам мне тяжёлый крестьянский труд, как-нибудь привыкну. Постараюсь работать понемножку, а там потолстею от сытной пищи и доброй заботы.

Поняла вдруг ясно до дрожи в коленках и холода в животе, как не хватало мне живой души рядом, тепла, голоса, слова. Как стыло и мутно до сих пор существовала совсем одна. Копошилась, ходила на работу, вязала ленты немодных уже кружев. Тело двигалось, а душа сохла как хлебная корка, забытая на подоконнике будней.

Шевельнулась в груди тоска, и я пообещала себе, что сегодня произойдёт ревизия моей жизни. Этот день не в городе подскажет решения всех задач, а я, наконец, дам ответ Леху. Возьму его или отпущу искать другую долю. Пора сделать выбор. Негоже терзать своими сомнениями и страхами хорошего, надёжного человека.

Город плыл назад, глядя тусклыми глазницами окон. Что он мне хотел сказать? Что я надеялась услышать? Не знаю. Тьма лежала не только на улицах, но и на душе.

Машина, грохоча, сопя и колыхаясь, выкатилась на скверную сельскую дорогу, закачалась на ходу как корабль, идущий под всеми парусами. Так их рисовали на картинках. Я никогда не видела моря и уже не надеялась увидеть впредь. Впрочем, поля дарили свой великолепный простор. Здесь дул ветер, тёплый, беспечный, я вдохнула его, и сразу защекотало в носу. Тусклое утро сменилось ярким, сочным, солнце поднялось уже высоко. Оказывается, оно давно взошло, только в город попадало поздно, словно все его дома и улицы разом упали в глубокую яму и никак не могли собраться с силами, чтобы выкарабкаться на свет.

Я оглядывалась вокруг с таким чувством, с каким, наверное, умиравший от тяжёлой болезни человек, внезапно выздоровев, смотрит на мир. Всё в нём ново и прекрасно, потому что его уже отняли насовсем, отгородили тебя от течения будней, да так что и мечтать перестал, и возвращение – чудо. Так мало в нашей жизни осталось волшебства. Тянулась горькая череда дней.

Ферма Леха находилась недалеко от города. Когда-то здесь собирались прокладывать новые улицы, и потому крестьяне бросили эту землю, а потом пришла тьма, и город остался на прежнем месте, свернулся на нём комочком как прокисшее молоко. Через овраг успели перекинуть прочный мост, и эта крепкая основательная часть города сейчас выглядела немного нелепо, словно сбежала из мрака и не знает, что делать дальше одной в непривычной пустоте. Совсем как я.

Машина тяжеловесно прогрохотала по кладке покрытия и натужено взобралась на пологий откос. За деревьями открылся дом. Был он невелик и, что греха таить, неказист, но выглядел прочным. Лех рассказывал, что крестьяне приходили на выручку друг другу, да и беглых городских не оставляли без внимания. Вот и ему помогли устроиться на новом месте. Здесь жили хорошо и дышали полной грудью.

Лех начал рассказывать о своих полях и огороде, о том, что скоро вокруг дома рядом с двумя старыми, от прежних хозяев оставшимися яблоньками вырастет настоящий сад с душистыми плодами, но я едва слушала страстную речь. Меня поглотил здешний покой. Хотелось зарыться в траву, притихнуть и замереть так, чтобы впрок пропитаться светом и запахами жизни. Я и не понимала, оказывается, как плохо мне было там, в каменной ловушке города.

Почему все люди не сбежали сюда, под это ясное небо? Неужели так непосилен крестьянский труд, или мы просто привыкли быть детальками машины и продолжаем ими оставаться, даже когда нам перестали кидать в топку уголь, и она погасла, в последний раз сомкнув челюсти на горсти шлака. Странно и грустно оказалось сознавать неумолимость случившегося.

Я не боялась оставаться с Лехом наедине, знала, что не обидит. Угадывалась в нём древняя как эта земля надёжность, ровный, словно ход часов, характер. Нам определённо было хорошо вместе, и я почти решилась сказать, что согласна на помолвку.

Светлая безмятежность дня выветрила городские страхи, сама память об этом месте почти исчезла, съёжилась в крохотный комочек, примерно как слизь в носу, когда насморк. Пока он с тобой, кажется сущим бедствием, но потом выздоравливаешь и всё – нет его. Забывать вообще легко.

Когда мы погуляли по саду, посмотрели на поля и грядки, съели приготовленный Лехом обильный, хотя и не слишком искусный обед, он усадил меня на скамейку под раскидистым деревом. По тому, каким торжественным и серьёзным стало его лицо, я поняла, что сейчас произойдёт важный разговор и застеснялась, словно мы уже обо всём условились и пора обсуждать будничные детали предстоящего. Солнышко чудно грело, шелестели листья над головой. Настоящая жизнь стучалась в сердце, а мне захолодело, словно город стал за плечом, с нездоровым любопытством дожидаясь моего ответа.

– Вот, Капа, – заговорил Лех, пряча лопаты ладоней между стен коленок. – Имущество моё ты видела. То есть ты бывала у меня и прежде, но я тогда только начинал, и всё валилось из рук, и всего боялся, а теперь я стал на ноги. Ферма крепкая, природные земледельцы хвалят мою ухватку и только твердят как один, что пора ввести хозяйку в этот дом.

Он перевёл дыхание, а я чувствовала, как рдеют мои щёки, словно солнце наливало их румянцем как глянцевитые бока помидор. На носу уже выскакивают, наверное, обрадованные веснушки. Рябая буду, некрасивая. Лех продолжал:

– Если ты опасаешься, что трудно придётся, так этого не бойся. Тебе не надо делать крестьянскую работу под палящим солнцем, я и сам со всем справлюсь, силы во мне много и ещё с каждым днём прибывает. Хочешь дома сиди, хочешь в магазине работай. Я буду привозить тебя туда и отвозить обратно, всё равно постоянно езжу.

Я чуть кивнула, но подумала про себя, что сейчас-то ездит он раз в неделю, а то и реже, потому что земля каждодневной заботы требует, и нельзя крестьянину тратить много времени катая капризную девицу, даже если и согласится она стать женой. Поначалу будет весело и звонко, а потом останется серый труд, и любовь погаснет, и поля захиреют, когда на то и другое не хватит сил.

Мужчина, сватаясь, горы золотые пообещать готов, а потом либо надорвётся на этом руднике кайлом махать, либо сбежит. На то мы, женщины, и даны им, чтобы помнить об умеренности.

– Комнату я для тебя приготовил уютную и светлую. Воду пока приходится из ручья таскать, но я это дело уже кумекаю, насчёт труб договорился, скоро настоящий водопровод устрою, а потом и газ подведу. Его уже начали сюда тянуть, так что недалеко осталось. Главное, можно в землю не зарываться с ком… ком-муникациями.

Лех с запинкой выговорил длинное слово, затем кивнул, радуясь, как видно, собственному успеху или не сдохшему окончательно прогрессу. Потом продолжал не сбиваясь, всё так же степенно:

– Зимы, как таковой, сейчас почти что и нету, морозы не трещат. Выйдет недорого, и появится у тебя ванная комната, как в квартире. Всё будет, Капа, ты не сомневайся. Всё сделаю, чтобы ты меня полюбила и не раскаялась в том, что из города уехала.

Я чуть кивнула, страшась поднять глаза. Так и сидели: рядом, но не вместе. Потом рискнула посмотреть на Леха осторожно из-под ресниц. Они у меня, конечно, не такие длинные и пушистые, как у Мрачного Кота, но тоже при глазах имеются.

Стоп, а инакий как в мысли вскочил? Нет его здесь, он далеко, спит в городе под мутным покровом скоротечного дня. Брысь! Нечего тут бархатным голосом мурлыкать, у меня в голове мышей нет.

Хотя вот тараканы, похоже, завелись. Я не могла понять, почему не оставляют здесь городские мысли. Не их пора. Могли бы и потесниться, пока я вижу синее небо над головой и вдыхаю медовую сладость ветра. Ладно, отвечать надо, на всю жизнь не отмолчишься. Я набрала воздуха в грудь.

– Трудно мне и страшно вот так сразу жизнь менять. Хороший ты, Лех и любишь меня и верю, что всё сделаешь, чтобы мне уютно было и сердце моё разожглось, разгорелось как печка, когда в неё подбрасывают сухие добрые дрова. Верю, что и я полюблю тебя от всей души, и счастье у нас будет, но не могу вот так сразу «да» сказать. Страшно. Так много в городе пережить пришлось, что добро почти как зло пугает, привыкла я сидеть мышью под половицей. Дай мне подумать.

Он зубами скрипнул, ладони друг о друга потёр, так что слышно стало и понятно, как они грубы и натружены. Не то что у инакого, где они твёрдые просто потому, что нежить он и весь как статуя мраморная, что в парке стояли, а может, и теперь ещё целы, только я проверять не ходила.

– Хорошо! – сказал Лех так отважно, что у меня сердце заболело. – Ты думай, я подожду.

– Можно я к ручью спущусь? Там ведь безопасно? Так хочется послушать, как вода играет, клавиши камешков перебирая.

– Да, там и не бывает никто, разве бабушка Эльвира иногда ходит. Родник под горой, в нём вода вкусная.

Встрепенулся Лехз, приободрился, подумал, наверное, что от смущения время тяну, а сама уже не прочь будущие владения обозреть. Правильно в целом он рассуждал, я ведь почти согласилась. Решила: вот немного душу проветрю, главное – вытряхну из неё кое-кого как пыль из коврика. Сяду и подумаю совершенно одна, когда ни людей вокруг, ни темней, ни страхов ночных.

Тропинка едва проглядывала из мохнатых ресниц травы, словно подмигивала, щурилась. Я пошла по ней тихонько, чувствуя под туфельками упругость дёрна. Как дома по лестнице спускалась, только знала, что тут никто не поймает, если падать начну. Здесь я осталась сама по себе. Мне и ответ держать.

Кусты и деревья, что внизу росли, плыли наверх сначала кронами, потом длинными пальцами ветвей, а там и корявые стволы вокруг столпились, и тропинка завиляла между ними, чтобы удобно ей было, не круто спускаться, падая с откоса, а постепенно, да и мне тоже вместе с ней. Повеяло сыростью: не мёртвой городской, а честной здешней. Я шла, иногда хватаясь за шершавые сучья, чтобы вернее сохранить равновесие. Кора приятно щекотала ладони.

Вот и вода внизу заблестела, я ещё немного прошла и выбралась на отлогий берег. Прозрачные струи мыли рыжий песок, кропотливо находя в нём камешки, и заставляли их блестеть, как драгоценные. На ровном месте стояла осанистая чурка: наверное, Лех тоже здесь посидеть любил в тени и прохладе, когда наверху донимали жара и работа, и ничего больше не было. Я подобрала юбку и взгромоздилась на полено как лягушка на трон, руки на коленях сложила.

Пришла пора решать, что мне дальше делать. Словно картина стала перед глазами. Вот ясный путь лежит, и рядом – кривая дорожка. Казалось бы, о чём думать, но затревожилось сердце и заползал под кожей страх, словно стайка насекомых там поселилась.

Судьбы я боюсь? Да нет, опасаюсь в ней ошибиться. Никому не нужная тощая девица Капитолина может составить счастье хорошего парня Леха, но что если одно горе принесёт она в этот с любовью построенный дом? Голова ясно думает, но сердце тоже говорит. Тот лишь взрослый человек, кто обоих слушает.

Не люблю ведь я Леха, что там скрывать. Он хороший, добрый, он как та стенка, за которой тепло. Будь моё сердце свободно, пошла бы за него, побежала, кинулась, потому что полюбить такого человека не стыдно и нетрудно, но вот ведь беда, уже проник другой в душу, и не выгнать ничем. Так это глупо и ненужно, но дороже его синие глаза даже самого синего неба. Встречала на лестнице, отворачивалась гордо, думала, что вся я такая отважная, а сейчас сижу вдали от него и мне плохо. Понадобилось в сторону уехать, чтобы к себе прийти.

Как же так случилось, что я натворила с судьбой, почему эта вороная нежить милее хорошего честного парня? Не могу я за Леха идти пока люблю другого, не по совести это будет, а она-то при мне осталась. Можно сердце потерять: не всегда мы в нём вольны, но честь блюдётся свято, вся сила в том.

Задумалась так, что и не заметила, как человек подошёл. Вздрогнула, едва с чурбака не свалилась. Старая женщина, вся в каких-то платках, в длинной до земли юбке неслышно стояла на берегу. Лицо, коричневое от солнца, пошло морщинами, а светлые глаза глядели живо и зорко.

Я встала, поклонилась – манерам обучена. Пожилому человеку уважение надо выказывать всегда. Такой порядок и он правильный: каждый ведь однажды станет немолод, тогда обычай самому на пользу пойдёт.

– Здравствуйте, – сказала я как могла приветливо. – Добрый день!

– Так вечер уже, – ответила пришелица. Возразила, но не ворчливо, а добродушно, не обидно.

Глянула я по сторонам, так и есть. Свет такой мягкий стал, и солнышко моргает, то и дело скрываясь за покрасневшими веками туч. Спать ему пришла пора, здесь-то оно натрудилось, долгий день поля озирая и согревая.

Сколько же я сидела над бегучей водой, горести свои перебирая? В город теперь поздно возвращаться, там уже выползла из ближних убежищ тьма, придётся в Леховом доме ночевать, а неудобно это делать после решительного отказа. Вот не задача задана, а решать её приходится.

Пришлая продолжала, ласково на меня поглядывая:

– Меня Эльвирой зовут, соседка я Леха, а ты не его ли будущая жена, девочка?

Так приучили меня старшим не перечить, что едва не согласилась, и тем сама себя не сговорила. Спохватилась вовремя и решительно мотнула головой.

– Нет, не судьба за него идти. Найдёт он себе и лучше, и краше. Я ему не пара.

Старушка глядела всё так же внимательно, но по-прежнему не зло, словно цену мне подбирала, только сравнить ни с чем не могла. Произнесла раздумчиво, как ничего толком не решив:

– Пойдём-ка, девушка, проводи меня немного по тропинке, а то уклон тут скользкий, оступиться боюсь.

Я послушно кивнула. Берег выглядел крепким, надёжным, но не спорить же было из-за малости. Услуги просили невеликой, отказать я сочла негожим. Взяла меня под руку Эльвира, и пустились мы вдоль ручья. Ступала она уверенно, скорее я за неё держалась, а не наоборот, потому что в зарослях было неловко. Немного совсем прошли следом за водами, и расступились кусты, открылось место да такое, что захватило дух.

Словно в храме оказались. До тьмы-то люди верили в Бога. Молились, дома его убирали резным деревом и красивыми тканями, это потом бросили всё, а из материй одежды нашили.

Берег здесь возделся обрывом. Стояла полукругом стена из серого плитняка, и горели кое-где на ней прицепившиеся неведомо как цветочки. Деревья в сторону отошли. И прямо у стены в каменной чаше скопилось озерцо воды. Прозрачная она была и тихая, и заходящее солнце заливало всё золотым светом.

– Красиво-то как! – сказал я. – Наверное, Бог сюда ушёл, когда люди его в городе забыли.

– Может, здесь и поселился, – сказала загадочная Эльвира, не переча мне, а как бы понимая, что сказать хочу.

Она, отпустив мою руку, легко прошла по камешкам мимо чудесного озера и присела возле крохотного кипунка. Я только теперь его углядела, раззевавшись на великие красоты. Водичка бежала из-под стены, и такая первобытная чудилась в ней сила, что по телу прошёл озноб. Я уставилась на ключ. Никогда ничего подобного не видела – городская же искони была. Вода словно рождалась из стены, потому и называлась так – родник.

Эльвира опять поглядела на меня зорко, словно подозревала в чём, но ведь сама сюда привела, я вины не видела, не встревожилась даже. Вечерний свет заливал и обрыв, и воду, и склонённую фигуру женщины. Тревога проснулась, овеяла неуверенным холодом. Показалось ни с того ни с сего, что мы перенеслись незаметно в глубину прошлого, где разумный мир ещё не начинался и кроме нас людей нет. Тьмы тоже, да и над кем она тут смогла бы издеваться?

Тихо стало. Свет мягко оранжевел, солнце степенно садилось, и, хотя здешняя ночь не несла в себе страха, я что-то такое ощущала. Потому предпочла бы вернуться к дому Леха до того, как светило совсем зайдёт.

Пока я размышляла о своём, здешнем, тёплые лучи нырнули в воду родничка, и она странно засияла, словно завелись в ней золотые искорки, заплясали весёлыми блёсточками. Показалось – вот-вот выпрыгнут в воздух и закружат в нём как мотыльки. Пока я заворожено созерцала это диво, Эльвира быстро наклонилась и погрузила в воду зелёную бутылочку, в каких обычно продают лекарства. Водичка забулькала, стремясь внутрь, и замерцали сквозь стекло ничуть не погасшие звёздочки. Я едва не вскрикнула, сообразив, что они мне не мерещатся. Да что же тут творится, кто бы для начала объяснил

Бабушка выпрямилась, и сразу родничок погас, как платом его накрыли. Солнце ушло? Перестали играть в воде его лучи? Но в бутылочке всё так же мелькали искорки, хотя и не падал в неё свет. Тихо реяли, то касаясь стенок сосуда, то уходя в глубину. Жили.

– Красиво? – спросил Эльвира и поглядела на меня испытующе, словно хулы опасалась.

– Магия что ли какая? – спросила я неуверенно.

Не верила в колдовство, ну, пока тьма не пришла. Сама-то она тоже не от сырости завелась. Это мрачное чудо какой-то силе приписать следовало.

– Знала, что ты увидишь, – сказала Эльвира. – Мало кто способен их разглядеть, да взять.

И протянула мне бутылочку. Первым порывом было спрятать руки за спину и никогда оттуда не доставать, но я пересилила понятный испуг. Старая женщина с волшебством сдюжила, я чем хуже? Тоже смогу. Казалось, маленький сосудик обожжёт или заледенит ладонь, но он оказался просто прохладным.

– Что это?

– Росинки. Целительный свет. Принесёшь его в город, и он кому-то поможет.

Я недоверчиво уставилась на Эльвиру. Много странного вокруг происходило, да ведь всё помимо меня. Где стороной, где краем. Маленькие семнадцатилетние девочки просто жили в этом мире и ничего не могли в нём изменить – так издавна повелось, а во тьме и подавно.

– Я? Как же смогу?

– Так больше некому. Кто взял, тот и несёт. Ключ сам выбирает, кому росинки отдать.

Эльвира смотрела на меня, сложив руки на груди. Светлые и скорбные у неё были глаза. Переливались в глубине за зелёным стеклом огоньки, кружились, не гасли.

– Всем по капельке и себе последнюю, чтобы не тронули ночные твари, и смогла до дому дойти. Пока росинки с тобой, никто не посмеет коснуться, вся нежить стороной обойдёт.

Даже представить себе такого не могла, чтобы одной пойти в ночь. Хаживали смельчаки, да никто потом домой не возвращался. А если какой герой и одолел тьму, так не ясно было: похваляется пустым или на деле справился.

– Мне такое не по силам, – сказала я робко.

Меж тем бутылочка чуть согрелась, словно всегда лежала в ладони. Приручилась. Эльвира вздохнула то ли меня жалея, то ли о своём скорбя.

– Здесь ты всё равно не останешься, а так польза от тебя будет. Много в городе зла и больше всего питает его отчаяние жителей. Приноси им надежду, и кто знает, может быть, тьма и отступит.

Что-то стукнуло в груди, словно проснулось там ещё одно сердце.

– Значит, город можно спасти?

– Нет ничего непоправимого на свете, пока в сердце живёт отвага. Иди. Потрать их все до утра, потому что днём они погаснут.

Тогда я окончательно поняла, что не выйду замуж за Леха. Не потому, что привязалась в душе к другому горькая любовь. Промеж всех привязанностей легла теперь моя дорога.

Глава 3

Я прижала бутылочку к груди, и внутри тотчас завелось от её близости мягкое тепло, словно искорки сквозь зелёное стекло касались меня пушистыми лапками. Так стало славно, как будто и не надо ничего в жизни кроме пузырька с кипящим светом. Я зажмурилась, ловя веками прохладные уже лучи. Солнце садилось, уносило защиту за горизонт, отдавало мир ночи.

Сколько так стояла – не знаю. Век и мгновение. Открыла глаза. Испугалась, что старушка уйдёт, а я останусь в клубке сомнений и страхов. На перепутье. Эльвира стояла у тихой вечерней воды и смотрела на меня. Взгляд всё так же сочился добром и скорбью.

– Не человек у тебя в сердце, – прошептала чуть слышно, словно боялась, что ручей и озерцо, и скалы подслушают и всем расскажут, – но это ничего. С каждым бывает. Главное, есть оно, сердце, раз способно кого-то в себя пустить. Странное оно, девочка: и нерушимо как скала, и хрупко как стекло, и отдать его можно без оглядки целиком и частями.

– Мне страшно! – честно призналась я.

Хорошо она говорила: красиво и правильно, только жуть всё равно ползала по венам вместе с кровью, пропитывала меня, шептала в затылке невнятно, но доступно: откажись, тебе это не по силам. Себя погубишь и другим не поможешь. Нет никакого чуда, выдумки всё и блажь. Плохо быть маленькой: против тебя целый мир, а ты в нём негодный осколок.

Эльвира качнула головой, произнесла твёрдо:

– А ты не одна. Другие тоже придут, почувствуют, что есть в них эта способность и найдут меня, а я уже источник покажу. Ты с ними не узнаешься, но помнить будешь, что есть они, и однажды вас станет так много, что тьма подвинется.

– И уйдёт?

Она кивнула уверенно и резко:

– Да, поползёт туманами туда, где люди не готовы бороться за свет, но это уже обернётся их заботой. Ты пока свою избудь, о чужой не пекись.

– Хорошо, – ответила не споря.

Учили меня слушаться старших, не смогла Эльвире перечить, да и не захотела, если честной быть. Пузырёк у сердца душу согревал, поддерживал словно шептал неслышно: не для того я на свет родилась, чтобы тьма меня съела. Для жизни. Понесу росинки в родной город. Да, они капельки, как и я, но любой большой поток состоит из отдельных слезинок, а при том деревья ломает и камни ворочает, значит, есть в нём сила.

– К Леху не заходи, – посоветовала Эльвира. – Осерчает и расстроится, я сама с ним поговорю, объясню всё как есть.

– Нет. Вот это плохо. Я же не от него убегаю, а к людям иду. Храброе дело нельзя начинать трусливо.

Эльвира ничего не ответила, видно одобряла меня. Только крикнула вслед, когда я уже спешила вдоль берега.

– На той стороне у дороги камень лежит, от него тропка начинается, а через ручей перепрыгнешь, невелик он. Это чтобы тебе крюк через мост не делать каждый раз.

Я кивнула на бегу, а потом задержалась, чтобы поклониться старой женщине как следует. Всё-таки у меня воспитание, а не что-нибудь.

Лех сидел под яблоней, грустный и тихий. Закатное солнце сделало его глаза золотыми, когда он поднял их на меня. Сердце заныло, но я храбро разинула рот для самой ещё неясной, но прочувствованной речи, когда бывший жених подскочил на месте, и лицо его покраснело, хотя вот тут заря была совершенно ни при чём.

– Эта старая ведьма тебя подстерегла, уловила как рыбку в сачок! Знал ведь, что не надо отпускать, один вред с того выйдет!

Я вцепилась в пузырёк, словно он мог защитить от внезапно хлынувшей ярости. Парень выглядел сейчас одним из темней неведомо как попавшим на живой свет: взгляд давил, нехорошо кривился ощеренный рот, кулаки угрожающе стянулись, так что побелели суставы. Страшно стало, напиталась я в городе кошмарами, и не могло их за один день солнце выжечь. Потянуло сорваться с места и бежать изо всех сил, забыв, что на мне хорошая шляпка и туфли на каблучках, которые беречь надо. Я же в гости наряжалась.

Броситься прочь я не успела, да и не захотела – не за тем сюда шла. Да и Лех, к счастью, вспыхнул и погас, как последний луч уходящего дня. Набычился, глядя теперь не на меня, а за плечо налево. Я обернулась и удивилась, увидав Эльвиру. Как это она так проворно сумела сюда добежать? Старуха же. Хотя где же в ней положенная преклонным летам ветхость? Нет её вовсе. Глаза молодые, а сила и вовсе неженская.

– Никого не неволю! – сказал Эльвира. – Родник сам выбирает, кому нести росинки. Пойди и проверь, закаты случаются каждый день. Иной ноги стопчет, а ничего не выходит, другому само в ладони придёт.

– Она же девочка совсем! – недобро сказал Лех.

– Взрослая, раз жениться хотел! – отбрила Эльвира, и я чуть не хихикнула, чувствуя себя под её защитой.

Лех кипел, но уже остаточно, как котёл над гаснущими углями. Я больше не боялась, да и прежде вряд ли: почти сразу ведь сообразила, что за меня он страшится, и зла никак не причинит.

– Ладно, раз ничего поделать не могу, так хоть подвезу до города! – сказал он, вздохнув для порядка. – Садись, Капа.

Решил, наверное, что без поддержки бабушки Эльвиры я по дороге скисну, испугаюсь, и он легко уговорит меня вернуться под его надёжный кров. Угадав чужое намерение, ощутила себя сильной, словно за один день выросла из Капы в Капитолину – женщину, а не девочку. Может быть, так оно и случилось. Я теперь не только внутри, но и в зеркале другая? Не забыть посмотреть, когда домой доберусь.

Мы выехали. Эльвира осталась на лужке под яблоней и, хотя я не оглядывалась, чувствовала, что она смотрит нам вслед.

Над полями уже смеркалось, значит, в городе воцарилась кромешная тьма. От мысли, что придётся пойти туда одной, без поддержки и защиты, холодно заныло всё тело, словно косточки в снежок окунули. Так надёжно чувствовала себя рядом с Лехом, что захотелось прислониться и позволить ему меня не отпускать. Дом его показался отсюда особенно милым и уютным, безвозвратно оставшись за спиной. Я вздохнула, лёгкие словно пытались захватить с собой побольше здешнего воздуха – запасались.

– Не ходи, Капа! – глухо сказал Лех. – Не любишь меня, просто живи. Хоть на ферме, хоть у себя в городе. Я подожду. Может, передумаешь когда. А нет – так тому быть. Пусть всё идёт как раньше шло. Не ступай на Эльвирину тропу, остановись. Страшная это дорога.

– У нас теперь все такие, – ответила я.

Голос прозвучал тускло. Лех продолжал всё более горячась, так, что и машина его рыскнула неловко, оставив загогулину в пыли.

– Ты не знаешь, а мне люди добрые рассказывали: Эльвира уже подучила одного мальчишку, он из города к родне приезжал. Бегал с этим проклятым пузырьком, пока сам не истончился как зелёное стёклышко. Остановить его пытались, запирали, а он убегал. Так и сгинул однажды во тьме ночной. Одумайся, Капа!

Меня его история почему-то не напугала, а встряхнула, да и не верила я всему, что говорят: столько новых баек развелось вместе с мраком. Не стоило стараться и все запоминать.

– Я взрослая, меня запирать некому, сама своей судьбе хозяйка!

Гордо бы прозвучало, но голос словно напитался тьмой и сел-посерел, к земле никнул. Город приближался, рядом он примостился, ехать-то всего ничего было. Машина уже еле ползла по дороге. Здесь на воле пролегла до утра ночь, а впереди словно стоял злобный чёрный туман и всё в нём гасло.

– Останови. Я сойду. Тебе туда нельзя.

Это он знал, оба мы знали. Я спрыгнула на дорогу, и нога подвернулась, едва не уронив хозяйку в пыль. Вот вечно у меня так. Иду в новую жизнь, где от меня будет настоящая большая польза, и по пути спотыкаюсь. Лех дёрнулся поймать, затащить обратно, но я гордо отстранилась. Поковыляла, стараясь не хромать и не глядеть внимательно вперёд, где город ждал с любопытством, словно паук мотылька.

Страшно стало так, что заледенел затылок, онемело всё, даже нога перестала болеть. Захотелось, чтобы кинулся Лех, подхватил в охапку, силой обратно уволок, не пустил. Пусть бы зелёная бутылочка грянула о камни, и погас в ней свет. Жизнь-то у меня одна, а я её вот так вот на пустую мечту меняю.

Молчал он и сзади не топал. Не любил или в меня верил? Оглянуться было страшно, почти так же как идти вперёд. Хрустели камешки под ногами, иногда неуверенно цокали каблучки. Вязкая тишина гасила звуки.

Я посмотрела на пузырёк, он всё так же медовыми искорками солнца сиял в ладони. Он вёл себя храбро, и мне не пристало постыдно трепетать. Я так себе велела. Подумала, что, если каждый возьмёт склянку с солнечным светом и пронесёт его по обезлюдевшим улицам, тьма убоится. Не только мы её страшимся, но и она остерегается нас. Чья отвага пересилит, тот и заберёт себе город. О нас услышат окрест как о тех, кто не сдался тьме. Если я сейчас не струшу.

Шагнула за проём бывших ворот, и мир сразу изменился.

Здесь не сияли над головой звёзды, фонари давно потухли, уже и запах газа выветрился, но полной темноты не было. Я впервые увидела городскую ночь по пришествии тьмы. Странной она оказалась, вот что скажу. Не чёрной, а скорее серой, тусклой, как побывавший во многих руках медяк. Похоже на нынешний ненастоящий день, только гуще. Улица тянулась себе, как и раньше – к центру. Стояли по обе стороны дома. В иных окнах угадывался свет, сберегаемый не только ставнями, но и плотными шторами. Призрачный огонь, который ничем не поможет девочке, бредущей в ночи.

Так всё выглядело удивительно, что я забыла бояться и шла потихоньку, оглядываясь по сторонам и крепко сжимая склянку. Теперь только спохватилась, что не сказала мне Эльвира, как же искать тех, кому нужны росинки? Люди за дверями и ставнями спрятались до утра, начну стучать в любой дом, мне не ответят. Никто не выходит за порог, когда ночь наступает. Все берегутся тьмы, а кто так не делал, так тех нет давно.

Прежде эти мысли пугали до дрожи, до полного онемения души, а сейчас я чуть оттаяла и стало мне интересно. Невольно на ум пришло: а чем же темни питаются, когда живого мясца в пределах досягаемости нет? Они же кушать должны, а не просто шуршать, скрежетать и выть. Все как-то кормятся, на том мир стоит. Я вот овощи употребляю, кстати, сейчас бы не отказалась подкрепиться. У Леха поела хорошо, но от страха, должно быть, переварилось всё вмиг. Стало смешно: такой вот я вестник будущего возрождения с несыто бурчащим животом и голодно горящими глазами. Может, темня поймать и съесть? Вкусные они или так себе пища?

Громко, видно, думала, растревожила затаившееся на улицах зло. Сзади зашипело, словно газ из трубы выходил, и, сразу растеряв отвагу, я прыгнула к стене ближайшего дома, забилась в нишу, как таракан в щель. Дверь за спиной не дрогнула, когда я в неё влетела: многие запирали парадные или просто закладывали изнутри досками, специальные скобы для этого прибивали. От своей у меня ключ был, от этой – нет.

Я огляделась, осторожно высунув голову из ненадёжного укрытия. Поля капора мешали, загораживали обзор, но оторвать их я не решилась: всё-таки моя лучшая шляпка, где я теперь другую возьму? Солома-то, конечно, растёт на полях крепче и гуще прежнего, вот умельцы что-то из неё делать переводятся. Много людей сгинуло по первости, да и потом тоже.

Ничего и так видно, если проворно поворачиваться. Только, к сожалению, совсем не то, что хотелось бы узреть одинокой девочке в опасной ночи.

По стене полз червяк, то надуваясь, то опадая, как всамделишный, вот только росту в нём было две меня, если измерять с ручками и толщина такая, что ногу мою заглотил бы не напрягаясь, а то и всего человека целиком. Тёк он прямо ко мне, шаря безглазой мордой по шершавому камню и шуршал так знакомо, что пробил с ног до головы липкий пот. Именно эти звуки пугали каждую ночь, заставляя дрожать в постели, а то и вовсе корчится на дне ванного корыта, убеждая себя в безопасности убежища. Сводили с ума, поселяя в душе беду большую чем страх – покорную безнадёжность.

Я глядела на темня заворожённо, так, говорят, птичка смотрит на змею. Мыслей в голове совсем не осталось. Уверения Эльвиры чудились полным бредом, а судьба моя однозначно кошмарной. Не сразу смогла встряхнуться, но сумела, спохватилась: бежать надо, что же я? Прямо у темня под носом торчу и не стою за себя как должно.

Выскочила из ниши, оглянулась. Он уже обнюхивал дверь, к которой я приникала, и вдруг дёрнулся и отпрянул, словно на горячее наполз. Как ни велик был страх, я сразу не убежала, смотрела. Ну точно, то самое место ему под морду попало, где я прижималась потной спиной к филёнкам. Неужели так плохо пахну, что даже темни носы воротят, или это волшебная вода в бутылочке через моё тело оставила на облупленном дереве страшный для ночных страхов след?

Вот чудо! Я осталась на месте, а червяк развернулся и проворно уползал. Перекатывались под полупрозрачной как студень шкурой серые волны нутра, и не страх меня уже терзал, а брезгливость. Хорошо, что давно не ела ничего, а то испачкала бы улицу. Неприлично уважающей себя девице. Хотя кто теперь следит за чистотой?

Эта первая встреча с одним из тех, кто бродит во тьме, не только напугала меня, но и ободрила. Я узнала, кто шуршит ночью на стенах, и осталась жива. Оно первое смылось, а я всё ещё торчала свечой на месте, сжав коленки, стиснув кулаки, и пусть кожа под чулками наверняка пошла от пережитого пупырышками, кто это видит? Никто. Значит, и не попрекнёт.

Пришлось ещё немного поторчать на месте, унимая сбившееся дыхание, соображая, в какую сторону идти. Закрутилась я немного с этим червяком, потеряла прямую дорогу. Он уполз, а я всё озиралась, не узнавая знакомый город в серых сумерках. Потом, кажется, сообразила, где нахожусь и куда путь держать, бодро потопала по середине улицы, где от парового трамвая остались только замусоренные потемневшие рельсы.

Храбрости во мне прибыло настолько, что цокот собственных каблучков уже не заставлял вздрагивать. Прежде меня пугало, что привлекаю стуком внимание тех, кто болтается в ночи, а теперь он наоборот казался оружием. Ну, как лязг доспехов рыцарей прошлого, из славного времени, когда люди были отважны, и тьма не совалась, куда её не просят. Заодно вспомнила, как совсем недавно отбивалась от собаки или волка капустным кочаном и чуть не рассмеялась. Ну вот такой я воин! Не могучий и не героический. Всё моё оружие: сумка овощей, да зелёный пузырёк, и с этим я вышла против мрака, но он убоялся уже не раз, значит, и дальше всё сложится хорошо.

Я завернула за угол, и ноги едва не уронили меня на мостовую, сразу став до неприличия ватными. Только что храбрилась, в рыцари играла – куда всё ушло? Загораживая дорогу, стоял поперёк пути огромный обезьян. Выше меня чуть не вдвое, а уж шире настолько, что непонятно было, как вообще мог по улицам ходить и дома не сметать плечищами. Монстр. Глаза размером напоминали гостевые плошки и красным горели мерцая недобро. Так и чудилось, что сейчас прогорят и выпадут, как угли из печки. Были грозой, от которой мог заняться пламенем весь дом, а станут мусором, чёрными комками грязи. Добрая хозяйка возьмёт совок и выкинет их прочь.

Так эта картина ярко передо мной встала, что не удержалась и хихикнула. Не знаю уж со страху или оттого, что совсем перестала бояться. Громко прозвучало в тишине моё неуместное прысканье. Единственный и такой странный звук, не идущий тьме как яркая шляпка к тёмному платью.

Чудище таращилось на меня, то разевая, то смыкая огромную как печная топка пасть, а потом развернулось, но странно, словно морда его просто протекла через башку и на затылке выплыла. Что он там с остальным телом делал, я не видела, только уменьшаться оно стало, как будто потопал он прочь, да так и получилось. Ушёл. Совсем. Такой большой от меня маленькой.

Я посмотрела на пузырёк в ладошке. До сих пор ведь не особенно в его волшебство верила, а он уже дважды беду превозмог. Вот какая сила в чудном роднике у высокой стены! Только я вместо того, чтобы людям её раздавать, пользу им приносить брожу тут по улицам и монстров высмеиваю. Тоже, конечно, метод борьбы, но вряд ли многообещающий.

Страхи померкли и рассуждать я решила здраво. Прикинуть серьёзно, что делать дальше. Вопросом задаться: как угадать тот дом, куда меня пустят? Должен быть способ, ведь и до меня люди росинки разносили, значит, получалось у них всё. Последнее я точно не знала, но решила верить в правильное, потому что наоборот поступать – из этого толку выходило немного.

Только подумать успела, что веду себя бестолково и пора перестать, как словно кто взял меня за руку и потянул направо в кривой переулок. Это не я стремилась, а бутылочку словно железо магнитом туда повело. Вот оно что! Я сразу поняла суть: надо просто ходить по городу. Росинки знают, где их доподлинно ждут и мне подскажут. Беда сама в сердце постучится, и тогда не придётся колотить в дверь.

Я нырнула в переулок, сразу забыв о чудовищах. Отлегло, как не было их совсем. По глухой стене червяк полз, да ещё крупнее предыдущего, но я на него лишь мельком глянула. Вспомнила, как мой инакий брыскал на темня, но сама гордо промолчала. Спешила очень. Да и вообще: он червяк, а я человек – не о чем нам разговаривать.

Бутылочка тащила как по стремнине ручья между тесных стен, а потом улочка развернулась в крохотную площадь – гостиные в приличном доме больше бывают. Здесь определённо люди жили: из нескольких окон едва заметно сочился свет, но я не раздумывая бросилась в дальний угол двора и тихо постучала в дверь. Именно сюда настойчиво вели-тянули капли-росинки.

Здания тут были не как моё, где одна парадная на несколько квартир, а по-старинному: у каждого своя входная дверь. Теперь уже так не строили даже в центре. Дома, узкие как набитые кирпичами щели в заборе, стояли тесно, без просвета. Поднимаясь от земли на два этажа, да ещё третий полуэтаж. На каждом всего-то одна комнатка с одним окошком помещалось, но шли они как отдельное частное владение. Бонифаций как-то рассказывал.

Я прислушалась, припав к двери щекой, не устыдилась даже явного неприличия такого поступка. По делу ведь, не дурного любопытства ради. Внутри явно не спали, шорохи оттуда доносились, скрипы, стенания. Бутылочка настойчиво влекла к цели, и я снова постучала – громче и чаще. На этот раз послышались в ответ на призыв сбивчивые шаги, ломкий голос заговорил торопливо и зло:

– Уйдите! Все убирайтесь прочь! Я его не отдам!

Я немного растерялась от услышанного, но сказала поспешно, покуда женщина не удалилась обратно в глубину дома:

– Я ничего не хочу у вас взять, напротив, кое-что принесла. Важное и нужное. Пустите меня, пожалуйста!

– Уже какую-то девчонку приволокли, чтобы меня выманить! Пойдите прочь! Вы не люди, вы хуже темней! – прозвучало в ответ.

Голос гудел неполно, как битый колокол. Я решила стоять на своём до конца. За дверью жила беда, и следовало мне проявить настойчивость, потому что женщина внутри слишком измучилась, чтобы здраво судить

– Пожалуйста, я хочу помочь! У вас горе, я знаю, но есть средство. Я росинки принесла из родника, что возле моста, там, где падает на закате яркий солнечный свет.

Хозяйка затихла, только хрип тяжёлого дыхания достигал моих ушей.

– Если ты лжёшь!

Её ломаный измученный голос словно дал новую трещину. Казалось, столько страданий перенесла эта несчастная женщина, что скоро он осыплется колючим песком и будет только царапать горло, а не доносить до других облечённые в слова мысли.

– Если ты лжёшь, я тебя убью! – сказала она, но я уловила не угрозу, а последнюю каплю терпения и ничуть не испугалась.

– Хорошо! – ответила торопливо.

В переулке клубилось нечто, не решаясь пока ступить на площадь, но всё равно следовало спешить. Кто-то из покупателей в магазине говорил, что темни могут быть потрясающе проворны. Откуда только ведали, про то я спросить не догадалась.

Щёлкнул замок, и приотворилась дверь. Я поспешно втиснулась в щель между ней и косяком и спиной надавила на жёсткие филёнки, закрывая проём. В слабом свете прикрученного газового рожка увидела худую высокую женщину. Глаза горели на измождённом лице, а в руке был крепко зажат большой кухонный нож. У меня дома тоже такой лежал – хлеб резать. Острый и тонкий, как для такого дела и положено.

Неприятна оказалась такая встреча, но сначала следовало завершить самое важное. Я повернулась к двери и поспешно её заперла. Отгородила маленький мир дома от опасной ночной улицы. Вот так, теперь порядок, уже можно поговорить, не думая о наружных опасностях. Кто бы ни угрожал этой женщине: темень, зверь, человек – меня она вряд ли убоится, потому что и ростом выше, и с ножом пришла, а я нет.

В нос хлынули запахи дома, и привычные, и чужие. С кухни тянуло разваренными овощами, а из комнаты тяжёлым духом гниения. Так настойчив оказался этот аромат предсмертия, что я вздрогнула, но постаралась взять себя в руки. Не хватало ещё в обмороки падать, когда здесь всё так плохо.

Женщина смотрела на меня, по-прежнему неумело выставив перед собой нож, но яростный огонь в глазах притух. Горечь только осталась. Решила, как видно, хозяйка что напросилась я в дом, ночного приюта желая.

– Оставайся до утра, – сказала она вяло. – Я постелю тебе наверху.

– Да нет же! Я не укрытия искала, а пришла помочь. Вот!

Так захотелось возродить на этом увядшем лице радость, впустить немного света туда, где уже почти уверенно распоряжалась тьма. Командовала, хотя и оставалась за порогом. Я показала бутылочку на раскрытой ладони. Не знала, как внятно объясниться словами и понадеялась на то, что родник поможет. Ну или легенда о нём. Зелёное стекло весело поблёскивало в свете газового рожка и мерцали за ним золотые искры капелек-росинок.

Нож со стуком упал на пол, я машинально глянула, не поцарапал ли половицы. Женщина отшатнулась к стене и немного сползла по ней, словно остатков воли лишилась. Выражение её лица меня напугало, и я побоялась в панике, как бы она теперь в обморок не шлёпнулась. Женщина хоть и худая, но большая, мне её в комнату не дотащить.

Слабость нахлынула и прошла – быстро всё случилось, я увидела, как вспыхнула в запавших от усталости глазах сумасшедшая надежда, словно распахнулись в мир освещённые окна дома. Женщина, прижав к груди судорожно стиснутые ладони, переводила взгляд с бутылочки на моё лицо и обратно, желая и боясь поверить в чудо или просто в доброту намерения, опасаясь, вероятно, что я могу развернуться и уйти из этого полного скорби дома.

Трудно мне пришлось без опыта. Жила ведь юной девочкой, взрослой пока не стала. Другие командовали, самой это делать не приходилось.

– Я спешу! – произнесла суше, чем хотела, потому что душу раздирали на части самые противоречивые чувства.

Пришла пора привыкать к значимости если не меня самой, то порученного Эльвирой дела. Я решительно шагнула в комнату, куда вели и бутылочка, и запах. На неопрятно развороченной постели метался в странной лихорадке мальчик лет пяти. К стриженой головёнке прилипли перья из надорванной подушки, пальцы нервно и бессмысленно перебирали всё вокруг, дёргали то наволочку, то край одеяла. Мальчик дышал тяжело, с хрипом, и это от него пахло уже начавшимся при жизни разложением.

С ужасом я поняла, что он в полном сознании и вся боль, что ворочается внутри, не даёт отдохновения измученному рассудку. Страшная картина умирания словно парализовала, не давая ступить дальше. Туфли прикипели к половицам. Я испугалась не чужого горя, а своей беспомощности перед ним. Что могут поправить капли, когда здесь всё так плохо? Мы не справимся даже вместе.

Увидев меня, мальчик издал тихий стон и завозился ещё настойчивее, попытался натянуть на себя скомканное одеяло, спрятаться. Страх стёр с лица тупое выражение боли, оно жалко исказилось.

– Мама! – пропищал он. – Мама!

Женщина, едва не сбив меня с ног, кинулась к сыну, обвила его руками, словно птица крыльями, и теперь оба смотрели на меня одинаково и по-разному, потому что женщина уже надеялась, а сын ещё нет.

Слабость прошла, и я принялась действовать с саму меня поразившей спокойной уверенностью. На столике у кровати заметила ложечку и схватила её, а потом откупорила пузырёк. Нежный аромат вырвался из узенького горлышка, поплыл по комнате, стирая попутно тяжкую вонь болезни. Ничего в нём особенного не было, но сразу предстал перед глазами весёлый ручей в овраге там, за пределами тьмы, и мягкое солнышко, и кипучая радость родника.

Бережно я наклонила склянку так, чтобы всего одна капелька, одна искра скатилась в ложку, а потом уверенно подала лекарство ребёнку.

– Пей, не бойся.

В надёжном кольце маминых рук он почувствовал себя увереннее или заворожил золотистый свет, рождённый в другом мире, но прятаться мальчик не стал, а послушно раскрыл рот. Капелька скатилась на обметанный белым налётом язык. Такая крохотная частица надежды, что показалось снаружи сыто ухмыльнулась тьма.

Мы все трое замерли, словно никто из нас не знал, что случится дальше, да так оно и было на самом деле. Я ведь отдавала страждущему самую первую каплю из бутылочки. На миг накрыло страшное подозрение, что росинки – это яд. Почему я не подумала об этом раньше, позволила втянуть себя в дело, которое может обернуться предательством. Хотя смерть, а значит, скорое избавление от страданий оказалось бы для этого мальчика благом. Ужас накрыл с головой, а потом отпустил. Нет, я не желала верить, что всё так просто, и кипун открыт людям лишь для того, чтобы отобрать пусть страшную, исковерканную, но жизнь ради призрачных выгод посмертия.

А ещё я мысленно решила, что если призвана убивать, не понесу эту ношу. Хороша или плоха, она не моя. Выйду за порог и сразу опрокину все капельки в собственное горло, чтобы никто больше, уже поверив в избавление, не отдал надежду вместе с последним вздохом!

Пока я думала так, отчаянно моля забытого нами Бога, чтобы сотворил чудо там, где я не сумела, что-то изменилось в комнате. Легче стало дышать. Лепестки пламени над рожками приметно выросли, хотя никто не касался кранов. Посветлело. Искажённое страданием лицо мальчика разгладилось, стёрлись старческие морщинки, он улыбнулся.

– Мама, не болит! У меня больше не болит!

Голосок теперь звенел, а не пищал, исчезла жуткая краснота с кожи, взор прояснился, ладошки перестали терзать всё вокруг и спокойно улеглись на порванное одеяло.

Мать мальчика, словно кто-то выдернул стержень из сердца, зарыдала то припадая к худенькому тельцу сына, то отстраняясь, чтобы на него посмотреть. Радость сияла в её глазах, словно это в неё я влила росинки и не одну, а сразу две, а мальчик расцветал на глазах. Ещё недавно больной и безобразный, он дивно похорошел, и такие привлекательные ямочки засияли на его щеках, что я усомнилась: правда ли он мальчик, что если остриженная из-за болезни девочка?

Впрочем, не всё ли равно? Главное, что ребёнок перестал страдать, а прочее неважно.

Значит, действует колдовство кипунка, не обманул золотой закатный свет, недаром я шла сквозь сумеречный город, распугивая червяков и обезьянов. Капли ключа – крохотные ключики, отпирающие стылые сердца для вящей надежды. Эльвира не сумасшедшая старуха, просто знает суть дела, и видит, кого надо поставить на трудный путь. Меня вот уговорила, и я уже с дороги не сойду. Нет большей радости в жизни, чем дать её другому. Бесплатно и насовсем. Пусть остаётся в этой семье золотистый свет волшебного родника. Тихий символ, пошатнувший непреложность тьмы.

Глава 4

Мы с матерью исцелённого ребёнка не сразу пришли в себя. Я стояла посреди комнаты, стараясь поверить, что только что приобщилась к чуду, а она металась между мной и сыном, то пытаясь целовать мои сжимающие бутылочку руки, то обнимая его худенькие плечи. Мерзкий запах исчез, в комнате свежо благоухало отстоявшим над родником солнцем, долгим сладким закатом.

Катерина, так звали женщину, она всё-таки представилась, когда немного пришла в себя, предложила мне скудную еду, но я отказалась, хотя живот от голода готовился насовсем прилипнуть к спине. Взять что-то в этом нищем доме было бы кощунством. Я-то знала, что не помру от недоедания за одну единственную ночь, а утром перекушу вчерашним. Поблагодарить, конечно, не забыла:

– Спасибо, я ведь работаю, так что живу в достатке. Одной мне много и не надо. Скажите, Катерина, а кого вы боялись, когда не хотели пускать меня в дом?

Она посмотрела внимательно, словно я была диковинным существом, прибывшим из дальних стран или сошедшим с настенной картины как в сказке, оглянулась на сына, но ребёнок, измученный долгими, по всему видно, страданиями, уже заснул, приоткрыв маленький рот и беспечно разбросав ручонки по одеялу. Катерина потянулась к нему, но тут же отдёрнула руки, наверное, опасаясь потревожить безмятежно дремлющего мальчика.

– Соседей, – глухо сказала она, снова поворачиваясь ко мне. – Они требовали, чтобы я выкинула Иштана на растерзание темням.

Я попыталась сообразить, что она имеет в виду, но получалось плохо. В голове услышанное не складывалось в разумное предложение, пыталось зацепиться и не могло, и я переспросила, хотя прозвучало глуповато:

– Что?

– Многие так делают. Выкидывают живое, и тогда несколько ночей темни ходят стороной, словно жертва отгоняет их от места. Почему так, не знаю, может, ночные существа думают, что получили последнее и больше здесь поживиться нечем? Люди быстро уяснили порядок вещей, вот и пользуются.

– Выбрасывают детей? – похолодела я.

– И стариков, а чаще всего – больных. Говорят, что всё равно не жить хворому, немощному человеку, а так хоть польза от него произойдёт. Поначалу конечно, кошек да собак повыставляли – те и вообще не могли за себя заступиться. Да ты не городская что ли?

– Местная, – ответила машинально. – Только я по ночам честно сижу дома и там сама с собой боюсь. Мне бы и в голову не пришло вот так отдать чужую судьбу за спасение своей, а потом думать, что ты человек и вообще живёшь.

Горечь нового знания притенила мою радость. Словно тучка на солнце наползла. Так бывало в прежнем мире, только те мимолётные сумерки несли не гибель, а прохладу. Сейчас всё изменилось, но я твёрдо себе сказала, что хоть порядок у нас и новый, а жить в нём надо по-старому. Различать правильное и ложное, не забывать, откуда пришли, чтобы знать, как вернуться.

Я простилась с Катериной и вышла наружу. Она уговаривала остаться, переждать долгую ночь, но в пузырьке переливались неистраченные капельки-росинки, и следовало спешить. Перед тем, как ступить за порог, я пообещала женщине заглядывать иногда и добавила, сообразив чем припугнуть злобных соседей:

– А если кому-то ещё захочется расправиться с вами, просто скажи ему, что девушка с росинками никогда не придёт к тем, кто на такое способен. Самая великая нужда не заставит отдать солнечный лучик убийце детей, пусть лучше даром на землю прольются.

Катерина кивнула и помедлила мгновение перед тем, как запереть дверь. За меня страшилась. Я ведь видела и была ей благодарна. Казалось, что если кто-то обо мне хоть мыслью печётся, темни об этом узнают и ещё больше убоятся. Лех, Эльвира, Катерина, Сибор… Я аж на месте подпрыгнула, негодуя на инакого, опять бесцеремонно явившегося в мою голову. Да кто он такой и что за дело ему до едва знакомой девчонки? Если я по глупости в сердце его пустила, ещё не значит, что буду о нём думать. Мне тут не до чепухи. Какая может быть любовь, когда столько ненависти вокруг?

Я постояла немного, ожидая, когда глаза привыкнут к серому недосвету улицы. Холодный тоскливый комок постукивал в сердце, рождая в нём боль. Вот, значит, как мир живёт, когда на него никто не смотрит! Стоит ли спасать, раздавать глотки жизни, не зная, какой ценой их человек дожидался и скольких в ночи безвинно загубил, чтобы себя сберечь? На лбу ведь у всякого не написано, какова его цена – не овощ он в магазине. Самой надо разбираться, а как? Я ведь несмышлёная девчонка, мудрости во мне грош. Разве справлюсь?

Тошно стало, муторно, словно липкая тьма заползла в душу и посмеялась: мала ты и ничтожна и росинки твои погаснут в великом мраке. Бегай не бегай, а не одолеешь сумрака. Поздно, он уже целиком здесь, а не кусочком и люди встретили его охотнее, чем сами знают. Пока он внутри каждого, сильна ночь, есть ей за что держаться. Вернись к Леху на спелые поля и живи счастливо! Забудь самовольно ввергший себя в беду город, не тебе его судьбу решить, даже если туфли сносишь до пяток, бегая от страждущего к болезному.

Одолели хмурые мысли, радость погасла и тут же огоньки в склянке затихли, потускнел их свет. Я чуть устрашилась и оттого в себя пришла. Верно, да неправильно толковала, иначе надо судить. Помнить, что вот сейчас паду духом, и ничего в мире волшебного не останется, заберёт всё мрак. Что толку бежать из города: навеки не спасёшься. Того, кто отступает, всегда догонят. Тьма напитается здесь сытью и пойдёт расползаться дальше и всё однажды станет ею.

Нельзя этого допустить. Да я мало могу и только здесь, сейчас, ну и что? Маленький мальчик уже спит, а не мечется от боли, сбежал из него мрак, стёрся, но он обязательно вернётся, если я сейчас сдамся. Это раньше я жила и ничего не знала, а сейчас увидела правду. Она страшна, но какая есть. Я с моими росинками – тоже правда. Поглядим, чья возьмёт!

Глаза приспособились к серой мгле, пока попусту терзалась, и я побежала обратно на широкую улицу. Теперь чувствовала зов увереннее, точнее понимала, что это именно он. Тянул меня зелёный пузырёк за собой следом. Червяки на стенах уже не пугали, привыкла к ним, да и они ко мне, по-моему, тоже. Я бежала, они шуршали, обтирая телами камень. Может хоть копоть отчистят. Вдруг они её и питаются? Хорошо было бы.

На перекрёстке метнулся навстречу темень вроде того, что я капустой била: на собаку похож, только глаза красным горят. С зубов гадость какая-то капает, и весь он не то злой, не то голодный. Прямо под ноги кинулся, словно сбить хотел. Испугалась я на миг, а потом выставила перед собой пузырёк с капельками и рявкнула, как инакий давеча:

– Брысь!

И ведь подействовало! Шваркнули когти по камням мостовой. Темень остановился, как будто его палкой огрели. От шерсти несло прелым, сгорбленная спина делала его скорее жалким, нежели грозным. Зверь он или что иное, я не поняла. Так мы поглядели друг на друга немного: я трясясь от страха, он слюной капая. Потом он потянул носом воздух, как будто проверить хотел: человек перед ним или незнамо что почудилось.

– Брысь! – повторила я, но не грозно на этот раз, а сипло, словно у него же совета спрашиваю.

Думала, кинется рвать, что ему мой пузырёк, а он ещё больше скукожился, спину окончательно колесом сделал и побрёл себе прочь, как собака бездомная, которой вместо косточки колотушек дали. Не враг безжалостный, а обычная осиротевшая в невзгодах скотинка. Я глядела вслед и чувствовала себя виноватой. Он же не тронул, а я второй раз брыскнула, словно та злобная дама с угольным совком, что всех сирых прочь гоняла от своего вымытого до блеска крылечка. Это прежде было ещё до тьмы, что с ней сталось, не ведаю, но походить на неё не хотелось ни тогда, ни сейчас.

Я вздохнула и дальше побежала. Вот такой дурой уродилась, что темней жалею. Поскули немного этот с глазами и слюной, я бы его погладила и за ушком почесала. Не выглядел ведь он счастливым в своём ночном странствии, да и особенно свирепым тоже, а я всегда хотела собаку, завести только не успела. Теперь же и взять было негде. Раньше не задумывалась о том, куда вся живность делась, а теперь со слов Катерины знала. Мало прежде горечей на душу пришлось, теперь ещё одна легла.

Улица впереди тихо стелилась, даже червяки куда-то убрались со стен домов, но спокойной не выглядела, словно кто-то натянул сумрак как резинку и вот сейчас она больно выстрелит. Впрочем, разбираться в неясных ощущениях было некогда: склянка властно позвала меня в высокий дом. Там на втором этаже угадывался свет в окошке, и, наверное, ждала беда. Капельки к ней тянулись. Я теперь различала их указания отчётливо.

Странно, но парадная оказалась не заперта. Я потянула за ручку, и дверь со скрипом отворилась. Даже газовый рожок лишь где-то вверху горел, скудно светил, но после улицы ярко. На нижнем этаже огонька не было. Я тихонько пошла по ступеням, стараясь каблуками не стучать, чтобы не привлечь к себе стороннего внимания. Жутко вдруг стало, даже пузырёк неуверенно замер в ладони, никуда не звал.

Второй этаж. На площадке темнели какие-то пятна, а квартира зияла пастью настежь распахнутой двери. Я ещё больше насторожилась, почти дышать перестала. По нашим временам беспечные в живых не оставались, прежде всех прочих во тьму ушли без возврата, что-то тут было совсем не так. Я испугалась не на шутку. Шагнула вперёд и замерла, не решаясь войти.

Внутри квартиры горел газовый рожок, но далеко, так что сияло смутно, а на площадке он был рядом. Чувствуя, что нельзя стоять на виду, я прянула в сторону и прижалась к стене. Понимала, что надо войти, там явно беда приключилась, но ноги словно приросли к полу каблуками, корни пустили, не давая шаг шагнуть. Я дыхание затаила, склянку к себе прижала покрепче, на дело решаясь, и тут изнутри шорох долетел.

Тусклый, рваный. Червяки или красноглазые темни так не пугали, как устрашил этот неясный звук. Я распласталась по стенке и медленно поползла вдоль неё на третий этаж. Неслышно, на цыпочках, через раз воздух глотая, и пузырёк, что примечательно, не возражал. Оба мы в серых мышей превратились, норовили в щель залезть.

Едва успела пролёт одолеть и в теневой угол вжаться, как вышел из квартиры человек, зыркнул по сторонам, но не особо внимательно и вниз потопал. Не заметил нас с росинками. Пронесло беду мимо. На первом этаж скрипнула дверь, и в парадной стало тихо.

Я вздохнула, прижала свободную ладонь к груди, стараясь унять слишком торопливый стук сердца. Что же тут случилось? Может быть, сосед к соседу за щепотью соли заходил, а я тут панику развела? Людей стала бояться больше, нежели темней? Там родник защитит, а тут сама старайся?

Нет, от житейского дела страха не бывает, недаром капельки меня предостерегли, в квартиру не пустили. Я твёрдо верила, что не все люди плохие. Катерине не повезло, но в жизни по-разному бывает. Меня вот и Лех и Бонифаций любили и защищали. Приди просто сосед в ночи, дверь бы за собой затворил, распахнутую не бросил, да и хозяева бы заперлись, гостя провожая. Не просто так этот человек был здесь, всяко не с добром, злое он задумал. Что если в оставленном без защиты жилище кому-то сейчас плохо?

Последняя мысль подтолкнула и немного силы придала. Я отлепилась от стены и пошла вниз, а чтобы кого худого не потревожить, разулась и туфли под мышкой зажала. Чулки бы снять, жалко их, такие теперь не купишь, но постеснялась юбку задирать, а без того не отстегнёшь от пояса. Утешила себя, что ступать буду аккуратно, не порву. Потом дома сниму и отстираю.

Дверь неизвестный мужчина притворил, но не окончательно. Щель осталась, и тянуло оттуда кислым запахом беды. Я дух перевела и внутрь скользнула. Дверь тут же прикрыла плотно, пальцы сами нащупали бабочку замка и повернули крылышки. Мы теперь всегда запирались, и я проделала привычное движение раньше, чем успела сообразить, к добру это или к худу.

Со стороны кухни долетел слабый шорох, словно кто-то пытался ползти и бессильно царапал ногтями пол. Страх отлёг немного, когда оказалась в замкнутом пространстве квартиры. Я побежала на звук и едва не споткнулась о тёмную массу на пути. Обычно воображаешь себе чего-то, придумываешь, заглядываешь за пределы разумного в полный бред, а на деле всё происходит не так, но здесь слух не обманул ничуть. Действительно, человек, едва различимый в тусклом свете прикрученного рожка, бессильно скрёб доски и дышал то тяжело, как будто водой захлёбывался, то еле слышно, замирая.

Я не поняла толком, что происходит, знала только, что непорядок, раз капли сюда привели. Во второй раз действовать оказалось проще, тем более, что в жилище уже попала.

Я решительно перешагнула через тело и прибавила газу. Огонёк разгорелся охотно, озарил всё вокруг, разбежался по стенам, сполз на пол. Мелькнула сторонняя мысль, что так же поступает тьма, но я на ней не сосредоточилась. Хватало тут простых проблем, чтобы ещё сложными голову морочить.

Теперь стало видно, что лежащий человек – женщина. Бесформенная располневшая фигура походила на неопрятную груду тряпья. Кисло пахло из-за рвоты, пятнавшей кое-где пол, и я чисто рефлекторно надела туфельки прежде, чем шагнуть ближе.

Женщина была в сознании, но говорить не могла или не пыталась. Она тихо, почти беззвучно корчилась на давно не крашеных досках и разевала рот. Насколько ей плохо, я точно сказать не могла, да не имело это теперь большого значения. В моём распоряжении имелось единственное средство, а не звонкое разнообразие, как на полочках в аптеке.

Решив, что подробности, если они ещё будут интересны, можно уточнить потом, я раскупорила склянку и быстро уронила капельку на неопрятный язык. Ложка даже не потребовалась. Теперь я чувствовала, как следует наклонить сосуд, чтобы вылить из него одну искорку и не больше. Со второго раза точно знала.

Тело на полу содрогнулось, конвульсивно дёрнулось, потом ещё раз и ещё. С мальчиком ничего такого не было, там вообще всё происходило иначе. Я растерялась, подумала испуганно, что добила несчастную вместо того, чтобы помочь, но почти сразу дыхание её выровнялось, затихли пугающие звуки, а мышцы ощутимо расслабились. Теперь бедная женщина больше походила на человека, чем минуту назад, причём живого, а не мёртвого. Она дёрнулась вполне осмысленно, попыталась сесть, а потом и встать.

Наверное, когда кто-то валяется на полу, он всегда красотой не блещет, потому что ненормально себя не держать в руках и не только из-за приличий. Поднявшись на ноги, дама оказалась пышной, но вполне фигуристой. Корсет не очень плотно сжимал талию, но грудь вздымал так высоко, что её вполне можно было использовать вместо полочки. Почти без моей помощи сев на стул, женщина уставилась на меня большими подкрашенными глазами.

Некогда умело наложенный макияж от невзгод расплылся и стекал разноцветными ручейками, выискивая на лице ложбинки-морщинки. Выглядело бы это смешно, не будь ситуация по-настоящему трагичной. Теперь, немного успокоившись, я понимала, что человек умирал у меня на глазах, помедли я ещё на площадке – совсем бы умер. Росинки с самого края завернули. Спасли и теперь выжидающе затихли. Не торопили дальше бежать, потому я осталась.

Женщина показалась мне старой, но я понимала, что в бодром, да ещё и умытом состоянии она выглядела бы значительно моложе.

– Как вы? – спросила я осторожно.

– Хорошо, – хрипло и не совсем в лад ответила она. – Спасибо, Капа!

Я чуть не упала с краешка стула, на который осмелилась присесть. Она меня знает? Наверное, тогда и я её. Принялась лихорадочно перебирать в памяти покупателей, но догадка, как ни была она невероятна, осенила меня, когда не дошла ещё и до середины списка. Дама с подвязками! Ну конечно, она. Вот и бородавка возле уха на месте. Обычно она умело прикрывалась локоном, но я, конечно, замечала, что она там есть. Женщины про других женщин много чего понимают и хорошо видят мелочи.

Опознав знакомку, я чуть не ляпнула её прозвище вслух, теперь только спохватилась, что не знаю настоящего имени. Начала уже прикидывать, как бы деликатно выведать необходимое. Дама мои затруднения явно уловила, но совсем не рассердилась.

– Гражина меня зовут. Я овощи покупаю в магазине Бонифация, а ты там торгуешь.

Едва выговорив последние слова, она закрыла руками лицо и разрыдалась. Я не поняла – почему. От счастья? Горе так велико, что чудом вернувшаяся жизнь по-прежнему не мила? Мало у меня всё же накопилось житейского опыта.

Что делать, я толком не знала. Развернуться и уйти было грубо, да и кто мог уверенно сказать, не понадобится ли Даме с подвязками ещё какая-нибудь помощь. Плачет ведь, не смеётся. Вдруг сама себя порешить пыталась и не полностью это стремление прочь ушло. Отдать человеку волшебную росинку для того, чтобы у него хватило сил впоследствии повеситься – это хорошей работой не назовёшь, да и пузырёк тянул к даме, а не от неё, действия требовал.

– Не плачь, Гражинка! – сказала я для начала. – Этот мужчина, что от тебя вышел, обидел чем? Или бросил?

Тут же сообразила, что вопросы у меня один дурей другого. Ясно же, что не от любовных объятий женщина весь пол заблевала. Оставь её мужчина ради другой подруги, неужто бы сразу яд нашла, да и в ход пустила? Дело это непростое: тут сначала злятся, потом плачут и только когда не остаётся ни гнева, ни слёз, идут на крайние меры.

Бил её этот мужчина, повредил кулаками нутро или отравы подсыпал, я тоже не знала, чуяла только, что от него пришла беда. Зачем только так жестоко поступил? Денег ради? Так она за горячие ласки и сама бы всё отдала, Бонифаций верно подметил. Неужели иному мужчине злодейничать проще, чем обмануть?

Услыхав мою наивную речь, Гражина подпрыгнула на стуле, заполошно попыталась встать.

– Дверь!

– Я заперла, не бояся. Он вниз ушёл, видно там живёт.

Не на улицу же подался. Ночью снаружи никто не ходит.

Страх за только что вновь полученную жизнь высушил слёзы, мокрый период отошёл в прошлое. Дама судорожно вздохнула и снова плюхнула попу на сиденье, заняв его целиком, да ещё окружив деревянную плашку ореолом изобильной плоти. Юбка завернулась с краю, открыв ободок знаменитой подвязки.

– Он мой сосед…

Гражина судорожно вздохнула, переживая не то облегчение, не то стыд, а скорее всего оба чувства по очереди.

Дальше могла бы не говорить, я и так сообразила, что, встретив столь упорное сопротивление в Бонифации, пылкая дама позвала на скромный ужин другого. Видно не на шутку жаждало её сердце любви, а плоть мужской ласки, раз не побоялась принимать ухажёра. Люди теперь друг к другу в гости не ходили. Обычай сначала увял, потом совсем повывелся. На столе красовались дорогие закуски, а ведь жила-то она, судя по тому, что я успела разглядеть, небогато. На что же позарился кавалер-убийца? Какая тут ожидалась добыча? Мешка при нём точно не было.

– Подсыпал мне что-то, – продолжала исповедоваться дама, – а когда я упала, поснимал драгоценности.

Она ещё и побрякушки надела! Вот дура! К имуществу с приходом тьмы стали относиться по-разному, но серебро-золото высоко ценилось, ходили смутные слухи, что им можно то ли откупиться от темней, то ли оборониться. Сама я в это не слишком верила, да и не задумывалась правда или нет, поскольку украшений дорогих не имела, но люди цепляются за соломинку, когда в воде тонут. Кто их осудит.

В чашках ещё оставалась мутная жижа на дне. Я взяла обе и понюхала по очереди. В одной точно был чай и отменный, бережёный для особого случая, а от другой тянуло как от гнилого цветка. Не разбиралась я в ядах, но видимо, склянка с росинками помогла, почуяла, что смерть вокруг моей дамы с подвязками ходила, и только капельки её спасли.

Вылила я дурное в сток и чашку сполоснула несколько раз для верности. Вся прочая еда пахла нормально, и выбрасывать её смысла не имело. Рачительно прибрать в буфет, разве что.

– Пойду я, другие тоже где-то ждут свою росинку. Ночь длинная, но и дел в ней много.

Гражина схватила за руку, удержала.

– Постой. Что если он внизу караулит? Вдруг догадался, что ты меня спасла?

Вопрос! Я запоздало поняла, что увлечённая родниковой благотворительностью забыла полюбопытствовать, защищает ли склянка с росинками от людей как от темней, или тут мне предоставлено почётное право отбиваться самой? Села опять на стул. Подумать. Хотя какой смысл голову напрягать, когда ничего точно не выяснил?

Долго бы о неведомом гадала, но поняла, что так только храбрость растеряю, а знаний всё равно не обрету. Судьба уже сложилась своим порядком. Сияют в бутылочке искорки, а кто-то может и не дожить до них, сюда вот еле успела. Страшно, а идти надо.

Поднялась, сжала ладонью гладкое стекло пузырька. Давно бы уже лопнуть должно, так я его упорно тискаю, но держится. И я должна.

– Дай мне что-нибудь тяжёлое на всякий случай – обороняться, – попросила.

Всплыл в памяти кочан капусты, но в тесном подъезде им не навоюешь – размахнуться негде и перила помешают. Дама вскочила со стула и, стыдливо обходя рвотные лужи на полу, засуетилась по кухне. Минуты не прошло, как она вручила мне молоток для мяса: тяжёлый небольшой предмет с удобной ручкой, совершенно бесполезный в хозяйстве при обычной нашей диете.

Я взвесила его на ладони, поражаясь, как обычный домашний инвентарь, которого не замечаешь, потому что привык пользоваться им в мирных целях, случай превращает в неплохое оружие. Таким человека убить – раз плюнуть. Взмахни, и голова всмятку. Представила и холодно стало на душе, тоскливо. Капельки ведь бросят меня, погаснут, если примусь так геройствовать, или нет? Я не знала. Сама себя ведь бросить не могла.

Подумала немного на ладони молоток качая. Вспомнила мужчину, яд в чашке, соседей маленького Иштана, сына Катерины и крепко сжала гладкую рукоять, пощупала пальцами жёсткие насечки ударной части.

– Спасибо! Ты сама-то берегись его. Хочешь, в наш дом переезжай, квартиры свободные есть, хозяйка цену за жильё не задирает.

– Я подумаю! – Гражина улыбнулась с неистребимой ужимкой кокетливой женщины.

Быстро всё к ней вернулось, словно и не было ничего.

Когда я ступила за порог квартиры, она заперла за мной дверь, но не ушла в глубину помещения, а осталась рядом. Я ощущала её насторожённое присутствие, слышала торопливое дыхание, а повёрнутое к выходу ухо словно бы видела своими глазами. Призрачная, но поддержка – так я решила, не требуя от настрадавшейся женщины особенной отваги. Я начала спускаться, осторожно нащупывая подошвами туфель каждую ступеньку.

Тишина в подъезде висела просто мёртвая, даже дышать было страшно. Улица с темнями вдруг показалась почти родной. Там я уже обжилась, и меня не трогали, а тут прятался за неказистой дверью человек, посягнувший на жизнь другого ради никчёмного барахла, и я поняла, что сложная это штука – страх. Многоликая и заставляющая задуматься. Не сейчас, конечно, потому что надо ещё спуститься на пролёт и пройти мимо двух дверей на площадке и выбраться наружу, а там начнётся территория нечисти, на тамошних можно брыскнуть, и они послушаются.

Я затаила дыхание и уже видела спасительную тьму, когда одна из дверей распахнулась с жутким визгом, и мужчина сразу бросился на меня, причём в руке его тускло блеснул давно не чищеный кухонный нож. Я отпрянула и неумело махнула молотком. Он безобидно стукнул в толстую ткань домашней куртки и вреда не причинил. Мужчина лишь несильно дёрнулся, вряд ли поняв, что я не беззащитна. Нож взлетел надо мной холодной дохлой рыбой. Прочно прижатая к перилам я и рыпнуться не могла, лишь упёрлась кулаком с бутылкой в плотную грудь и пихала, сколько хватало сил, а молотком удерживала занесенную для удара чужую руку. Как-то вот успела выставить на перехват свою, сдюжила и пока что не сломалась. Надолго ли – не знала.

Кричать не могла, не было на это дыхания, всё разом ушло на единственную попытку уберечься от смерти. Тишина почти не колыхнулась от нашей возни, потому я услышала, как наверху щёлкнул замок и зашелестели мягкие босые шаги. Поняв или поверив, что идёт помощь и надо продержаться ещё хоть единый вздох, я пнула мужчину коленом, а потом топнула каблуком, слабо и неумело, промазала, попыталась ещё раз и попала-таки по его пальцам, защищённым лишь мягким домашним тапком.

Он взревел, рука с ножом дрогнула, а тут и Гражина подоспела: шарахнула по голове скалкой, да так ловко, что он попятился, сорвался с ближней ступеньки и нелепо спиной вперёд заскакал вниз к выходу. Каким-то чудом он не падал, хотя шатался, заполошно взмахивал руками и выталкивал из ощеренного рта рваные незнакомые мне слова. Наверное, ругательства.

Дверь ждала. Мужчина врезался в неё плечом, хотел ухватить за косяк, но пальцы соскользнули, и он вылетел наружу, в сумрак.

Мы с Гражиной застыли на лестнице, выставив вперёд своё дамское, но вполне грозное, как выяснилось, оружие. Надо было бежать, спасаться в её квартире, засесть там до утра, но почему-то мы обе не сдвинулись с места, хотя, должно быть, смешной выглядела накрывшая нас разом отвага. Я успела глянуть на союзницу. Потешно она смотрелась в испачканном нарядном платье и босиком. Косметика окончательно расползлась по лицу, придавая ему отчаянную лихость, а глаза блестели мстительным торжеством. Мерзавец получил своё. Она поудобнее перехватила скалку и повернулась ко мне.

– А здорово мы его приложили?

Я представила, что разъярённый мужчина сейчас вновь ворвётся в парадную, опять жахнет по стене злобно распахнутая дверь, и что мы тогда сможем противостоять его звериной силе? Растрёпанная женщина, едва успевшая прийти в себя от тлетворного действия яда и девчонка в соломенном капоре. Воины света! Рассказать кому – засмеют. Впрочем, всё равно. Мы отбились раз и снова за себя постоим – больше-то некому.

– Бдительность не теряй, подруга! – ответила я, крепче стискивая молоток и прижимая к груди склянку, словно отдать её было труднее, чем жизнь.

Отчасти, наверное, так и было. В чужих руках капли погаснут – это совершенно точно, потому я так хватаюсь за зелёное стекло? Ответ пришёл сразу, ведь кое-что успела увидеть сегодня и понять тоже. В невзрачной бутылочке не вода из родника плескалась, омывая стенки, а жило, дожидаясь своей минуты чьё-то спасение, глоток надежды, последний шанс и потому да, ценнее всего прочего была доверенная мне склянка, и не имела я права ни прятаться в чужом углу, ни погибнуть, не донеся счастливую участь тем, кто не смирился с плохой. Просто же всё и толковать не о чем.

Мы ждали, насторожённо прислушиваясь. Тьма снаружи молчала. Дверь, захлопнулась за мужчиной, и теперь мы не могли рассмотреть, что там происходит, понять логику неудавшегося убийцы. Вдруг он притаился в темноте и выжидает, когда одна из нас выйдет наружу? Мысль, едва мелькнув в сознании, показалась откровенно глупой. Разъярённый человек не станет вести себя расчетливо, да и кто в здравом уме останется на улице, где ночь в своём праве и расправляется с каждым, кто посягнул на её мрак? Две испуганные женщины куда менее грозный противник, чем неслышные клыкастые темни. Никто не рискнёт выбирать мир за порогом, когда здесь пусть слабый, но свет и относительная безопасность.

Что же там случилось? Или нет, не так: там что-то уже случилось?

Медлить я не могла и потому спустилась по оставшимся ступеням и осторожно приотворила дверь. Тихо скрипнули петли. Знакомая тьма приветливо колыхнулась, словно приглашая в дорогу. Гражина пошла вместе со мной, отважно, прикрывая спину. Я, уже уверившись, что нашего врага здесь нет, собиралась отправить её домой и шагать дальше по своим делам, когда слабый свет, вытекший наружу сквозь открытый проём, озарил золотистое пятнышко на выступающем камне мостовой.

Я нагнулась, подняла драгоценности и высыпала их в растерянно подставленную ладонь Гражины. Серьги, браслет, цепочка с какой-то подвеской.

– Все? – спросила я, хотя какое это могло иметь значение?

– Да! – ответила она, разглядывая своё богатство.

Крошечная кучка добра, которое кто-то не задумался променять на живую душу. Только ему помешали. Черви? Безмозглые псы? Туповатые обезьяны? Или один из тех, кто ещё сохранил разум, пусть и побратался неведомо почему с тьмой. Инакий. Больше-то ведь некому, я поняла сразу.

Сибор как во плоти сразу стал перед глазами, так что пришлось зажмуриться, чтобы ушёл и не отвлекал от действительно серьёзных вещей. Кто бы не разделался с Гражининым соседом, он предпочёл сразу скрыться. От пузырька со светом или от меня лично?

Вот, значит, как. Вот, значит, как обстояли дела. Следовало подумать.

Глава 5

Утомлённая событиями ночи, я едва не проспала нужное время, и собиралась так торопливо, что выскочила из квартиры даже раньше обычного. Пока тыкала ключом, не попадая от спешки в скважину, внизу привычно хлопнула дверь. Этого-то почему уже принесло? Я ведь так ничего не придумала и не решила, бродя по улицам и ворочаясь потом в своей кровати. Все мысли сбивались, когда вспоминала синие глаза и белые пряди среди чёрных. Хотела я поверить, что Сибор меня ночью спас, не дав злодею вернуться под защиту родных стен? Так и не поняла.

Заслышав знакомые шаги, не побежала вниз, а задержалась на площадке. Порыв нырнуть обратно в квартиру и там переждать этого парня как не свою судьбу налетел и схлынул. Я осталась. Нравился мне инакий, да так, что холодело всё внутри, но я провела полночи на улицах и подцепила там не только лёгкую простуду, но и множество вопросов.

Сибор поднимался по лестнице с неторопливостью обычного человека. Видно он удивился тому, что не бегу навстречу, а стою наверху, потому что поднял голову, и я едва не опрокинулась с площадки прямо в глубокую пучину его глаз. Испугалась, что утону. Спешно отплыв к берегу благоразумия в кружащейся от всего происходящего голове, я ещё для верности отступила на шажок к собственной двери. Спастись бегством в квартиру теперь не смогла бы, поскольку заперла замок, но чувствовала себя так весомее что ли.

Инакий глядел на меня с чарующим любопытством.

– Здравствуй, Капелька! Ты рано сегодня. Хочешь поболтать со мной? Какая другая причина могла выгнать за порог, когда тьма ещё не ушла с улиц?

– Да, хочу! – ответила я. – Именно поболтать.

Удивлённо изогнулась ровная бровь. Мой Мрачный Кот, поигрывая ключами, смотрел на меня. Озадаченность его, видно, была так велика, что даже улыбка почти исчезла с красных сытостью губ. Интересно, рискнула бы я заговорить с ним, будь они тонкими и белыми, как это случилось однажды. Тогда он проскочил мимо так быстро, что даже не поздоровался, а мне почудилось, что пролетело над моей головой холодное крыло смерти.

Сейчас он выглядел довольным и спокойным. Я даже без капель его не боялась.

– О чём? Что-то случилось?

Я собралась с духом и велела себя быть милой и учтивой, как и положено благовоспитанной барышне.

– Просто решила проявить любезность и поинтересоваться твоим самочувствием. Соседи, а живём как чужие. Невежливо это, а меня воспитывали в уважительности.

Уже и вторая бровь поднялась домиком, точнее атласной волной. Хорош был этот мужчина в откровенном удивлении ещё больше, чем в обычной насмешливой отстранённости. Я любовалась пока могла и надеялась про себя, что он моего томления не замечает.

– В порядке у меня всё! – ответил Сибор прилежно и неточно, как школьник на уроке иностранного языка.

– Насытился, я вижу, – продолжала самым светским тоном, вернее тем, что понимала под этим суждением. – А чем вы, инакие, питаетесь?

Он даже отступил на шаг вниз по ступеням и лица наши оказались на одном уровне. Мне стало смешно оттого, что сам так сделал, и теперь смотреть на меня не сверху вниз пришлось, а почти как на равную. Здорово я его огорошила, просто потеплело на душе, словно внутри припрятанной в кармане жакета бутылочки сами собой капельки-росинки завелись.

Сибор торжество моё, наверное, почувствовал, рассердился и взошёл на площадку словно на приступочку трона.

– Глупыми девочками, которые задают нелепые вопросы! – ответил раздражённо.

Злость его прочесала воздух вокруг как сквозняк, но и озадаченность никуда не делать. Не понимал гордый темень что происходит, а значит, победа, как ни крути, осталась на моей стороне. Вот и славно.

– Ну пока, сосед! – ответила я важно, поправила шляпку, удобнее перехватила сумочку и потопала вниз.

Не знаю почему, но была сегодня уверена, что не споткнусь, не упаду, не доставлю ему радости. Может, напитал меня волшебный свет родника, наполнила уверенность и силой выпитая последняя капля, или потому себя ловкой ощущала, что надела вместо туфелек крепкие удобные ботинки. Я не разбиралась, уверенно сбегала по ступеням.

Сибор так и не сказал ничего. Когда я смогла глянуть наверх краем глаза, поворачивая на площадке между этажами, увидела, что так и стоит инакий у перил, словно меня провожая. Я гордо задрала нос, но торжествовала недолго. Едва затворила за собой входную дверь, как стало не радостно, а грустно. Что толку соревноваться, решать, кто из нас кого переговорил или перемолчал, если я одна, он один и ничего с этим не поделаешь. Может и не любит вовсе, зря я о чудесах помышляю, а если даже и любит, то никогда не будет мой. Пусть даже сейчас мы оба бродим во тьме, всё равно остаёмся каждый по свою сторону.

Улица сочилась бледно-серым светом позднего утра. Люди начали появляться на ней, хотя выглядели почти так же смутно как ночные тени. Они спешили на работу: в магазины, мастерские, и жизнь выглядела почти обычной.

Бонифаций уже открыл лавку и протирал специальной щёткой стекло большой витрины, он как всегда дружелюбно меня приветствовал. Мы работали вместе уже год, хорошо ладили. Он заботился обо мне, я к нему привязалась. Сейчас только подумала, что, взяв на себя лишнее обязательство, могу его подвести. Впрочем, вряд ли станет возражать, если начну уходить чуть раньше. Я ведь не баловства ради, просто до окраины города, где кончается наша тьма дальше, чем до моего дома и я должна буду успевать туда до наступления ночи.

Быстро сбегала в подсобку снять шляпку и жакет, а потом стала за прилавок. Жизнь пошла своим чередом. Я обслуживала редких в это время дня покупателей, а сама думала обо всём, случившемся ночью. Я честно раздала оставшиеся в бутылочке капли. Это получилось довольно быстро, без приключений. Старичок, сломавший ногу, юноша, что метался в тяжёлой горячке, тихо угасавшая непонятно от чего женщина. Каждый из них получил глоток света и прямо на глазах начинал поправляться.

Меня не ждали в этих домах, но пускали. Людям становилось легче. Капелька не только вылечивала больного, но и у здоровых зажигала в глазах свет надежды. Я чувствовала, что каждая отданная росинка не уходит насовсем, а частично остаётся в душе, и от этого кипела в ней радость, чистая и прозрачная как ключ.

Последнюю каплю я оставила себе и побежала домой. Бутылочка увела довольно далеко, и пришлось поплутать по улицам, таким ещё недавно знакомым, но сейчас чужим в непрошеной тьме. Одна гаснущая звёздочка света казалась ненадёжной защитой, и я мчалась, не разбирая дороги, пугаясь как в первый раз червяков на стенах и горящих во тьме красных глаз. Один раз за мной неуверенно погнался кто-то крупнее, чем собака, но меньше существа похожего на огромную обезьяну. Он недолго клацал когтями за спиной, а потом отстал, хотя бежала я не так и быстро. В другой раз сама заплутала среди узких дворов и едва выбралась из них на знакомую улицу.

Темни встречались везде, хотя не так часто. Пока сидела по ночам дома, мне казалось, что их много, шагу не ступить, а выяснилось, что довольно редкие они скитальцы. Только червяки попадались всюду, но они не пытались преследовать и вообще редко слезали со стен. Однажды я чуть не наступила на такого, когда он пересекал улицу, сжимаясь и растягиваясь так мерзко, что к горлу подступила тошнота. Он меня не заметил или проигнорировал, а я подождала, пока проползёт и исчезнет в подворотне.

Добралась до дому и сразу вспомнила, как голодна. Хорошо, что овощи варятся быстро. Дождаться готовой еды не было сил, слопала полусырую, а потом залезла в постель, и не тревожили меня ночные шорохи и прочие звуки. До того вымоталась от беготни по улицам, что забыла прежний страх. Заснула, как провалилась. Продрала глаза лишь перед тем, как бежать на работу.

Тяжело пришлось, что там говорить и хлопотно, зато, исчезли из моей жизни долгие часы надуманных ненужных занятий, ночь пролетела как миг, а не тянулась как год. Я обрела средство считать себя человеком, существом, от которого что-то зависит, пусть даже самая малость, а не просто возможной жертвой какого-нибудь темня. Хорошо мне стало от перемены. Словно душу почистила керосином как старые перчатки.

Бонифаций поглядывал на меня с любопытством, хотя и не было времени глазеть по сторонам. Торговля, вялая с раннего утра, пошла на удивление бойко. Заходили постоянные клиенты и совершенно незнакомые люди, хотя мне казалось, что я знаю всех, живущих окрест. Бонифаций подтаскивал мешки, а когда скапливалась очередь, становился рядом и помогал.

С тех пор, как пришла тьма, люди старались делать всё быстро, ничего не откладывать на потом, вот и мы торопились обеспечить всех нуждающихся овощами. Мрак и половинный день обрушились на нас разом, и, наверное, у большинства в душе жил страх лишиться всего и навсегда. Думать об этом не хотелось. Сколько каждый продержится в тесной клетке дома? Когда закончатся овощи и газ? Кто, обезумев в невольном заточении, сам выйдет на улицы, чтобы конец был, пусть и страшный, но скорый?

Я гнала прочь дурные мысли и улыбалась людям. Свет в душе не угасал. Я понимала, как безнадёжно с помощью крошечного пузырька смыть с города все его беды, но воспоминания о случившихся у меня на глазах исцелениях заставляли верить в лучшее.

Тьма велика, но есть у неё край, надо лишь бороться.

Потом настал перерыв. Проворные успели закупить всё, что нужно, а ленивые ещё не вылезли из постелей. Бонифаций принёс из маленькой кондитерской на углу булки и чай, мы сели пить его прямо в торговом зале. У нас был возле склада куток с маленьким обеденным столиком и двумя табуретками, но оба больше любили закусывать прямо на месте. Я держала в одной руке чашку с дешёвой заваркой, в другой тёплый ещё хлеб и наслаждалась простотой еды. Пирожные и прочие красоты почти исчезли из продажи, а если появлялись, то стоили дорого, но хлеб из грубого помола зерна казался самой сладкой едой, какую я только пробовала в жизни. Его дали нам солнечные поля, а не извращённая фантазия кондитеров.

Конечно, я была несправедлива. Пирожники делали нужное дело, и людям требовался праздник, но как-то мы стали чересчур перебирать с этим до прихода тьмы. Люди вели себя капризно и требовали заморских фруктов, а на местные овощи смотрели брезгливо. Мастера, изощряясь друг перед другом, создавали сладкие замки тортов, а хлеб почитался едой для свиней. Люди начали болеть модой и просто болеть. Когда пришла тьма, не все выжили. Иные сгинули просто потому, что смотрели на быт слишком сложно.

– Это кто там тарахтит поздним утром? – удивлённо спросил Бонифаций, когда мы в мирном молчании дожёвывали обед.

Действительно, в отдалении гремел паровик. В городе машины ездили редко: их просто нечем было кормить, значит, пожаловал кто-то с просторов полей. Лех так часто не катался, да и для других поставщиков день был тоже неподходящий. Каждый, с кем мы имели дело, берёг время и своё, и чужое, просто так без нужды не являлся. Мы с любопытством выглянули сквозь витринное стекло.

У меня уже возникали подозрения, а теперь убедилась: ехал по улице паровик Леха, и он восседал на нём собственной персоной. Прицеп сзади не тащился, и всё выглядело так, словно парень забыл о том, что мой выходной позади и прибыл, как уславливались, чтобы забрать подругу в гости. Я смотрела на пришествие бывшего жениха, разинув рот, с последним куском булки в одной горсти и кружкой в другой. Вид, прямо скажем, не слишком торжественный, пришлось впопыхах жевать, и я едва не подавилась, хорошо Бонифаций шлёпнул по спине.

Паровик остановился прямо против нас двоих, прилежно застывших в проёме, Лех торжественно сошёл с жёсткого сиденья. Выглядел парень парадно, суровое выражение его лица пугало.

Я смотрела на него, ощущая себя воришкой, представшим перед судом. Пыталась угадать, с каким намерением приехал человек, которого я отвергла, нанеся этим серьёзную рану его доброму сердцу. Не угадывала. Как-то не верилось в снисхождение и скорое прощение моего своеволия, но речи, что последовали с небольшой задержкой, меня обрадовали.

– Значит так, Капитолина, – произнёс Лех обстоятельно, – негоже тебе бегать одинокой к роднику. Я приехал сказать, что буду отвозить туда и обратно. Как смогу, защищу, всё, что в моих силах сделаю. Я не держу на тебя обиды. Верю, что полюбила бы меня, не впутай тебя Эльвира в это предприятие. Сделанного не воротишь, да и людям помогать – для души благо. Так вот.

Я опомнилась не сразу.

– Лех, ты не сможешь! У тебя ферма, поля заботы требуют, ты разоришься, если начнёшь катать меня, а не землю обихаживать.

У него и на это ответ нашёлся:

– Соседи помогут. Мы там дружно живём. Кто же против будет, если нашёлся человек, способный капельки разносить? Большая польза от них, это все знают.

Я вспомнила волшебные исцеления ушедшей ночи, и на душе опять засиял свет. Совсем маленький кусочек нашего общего дома я вырвала из жадной пасти тьмы, ну и пусть. Это лучше чем просто сдаться ей на милость.

– Соглашайся, девочка, – поддержал Леха Бонифаций. Заботу мы уже обговорили, и добрый хозяин сразу заявил, что во всём меня поддержит и уж тем более препятствий чинить не станет. – Дело ведь не в том, что парень по тебе сохнет. Он хочет тоже стоять против тьмы. Каждому дано своё умение, а если никакого нет, так это не повод отойти в сторону и ждать избавления от других. Насчёт работы не беспокойся, я всегда отпущу, сам постою за прилавком. Ввечеру народу мало бывает, справлюсь без труда.

Я кивала и тому и другому, слёзы сдерживала с трудом. Правы были оба, любой, кто захотел против тьмы ступить – уже друг, а помощь принимать не стыдно, позорно отказываться, когда предлагают, ведь это не та гордость, что заслуживает уважения. Меня всё же воспитывали, знаю.

– Сейчас ты домой? – спросила я Леха, несмело взяв за руку.

Боялась, что не так истолкует моё движение, но он, похоже, дал себе зарок не обольщаться насчёт нашего совместного будущего.

– Да. Нужно что? Ты скажи, всё сделаю.

Задумка у меня и прежде мелькала, только я не знала, как её исполнить. Произнесла торопливо, тоже минуты считая:

– Если тебе нетрудно, забери из города, хоть на несколько дней, женщину с ребёнком. Мальчик тяжело болел, боюсь, что капелька не так сильна, чтобы всю беду целиком избыть. Катерина тоже слаба, и соседи их обижают, а увидят злые люди, что есть у них друзья и недоброе творить перестанут.

– Конечно, – сказал Лех. – Детям в городе сейчас – совсем беда, а подруга твоя за домом присмотрит, пока меня не бывает.

В полях воровать друг у друга не принято было, Лех мне о том рассказывал, и я поняла, что он решил дело повернуть, будто не для меня старается, но и свою пользу видит. Впрочем, всё пойдёт к лучшему и для него. Пусть за городом тьмы нет, но тоскливо, должно быть, одинокими вечерами время коротать, терзает сердце грусть, а Катерина добрый человек, да и детский смех послужит Леху утешением. Пока своей семьи не завёл, чужая опорой будет. Не всегда сильный слабого в этом мире держит, случается и наоборот.

Адрес той крошечной площади я не помнила, зато дорогу знала, потому Бонифаций ненадолго отпустил. Вместе с Лехом я опять проехала по улицам. Люди смотрели на нас, ещё и оборачивались вслед. Наверное, ощущали наше счастье. Порознь мы радовались, но видно так вообще не бывает. Добро к добру тянется, и от этого прибывает в мире свет.

Катерина начала было возражать, но я и слушать не захотела. Вещи собрали мигом, да и не осталось их почти: видно несчастная женщина меняла на еду и лекарства что только могла. Торжественно прошли мы по переулку, куда Лехова машина бы не протиснулась, потому пришлось её поодаль оставить, и погрузили мать и дитя на высокое сиденье. Катерина выглядела испуганной, зато у Иштана глазёнки горели, и он то замирал от немыслимого восторга происходящего, то принимался тонким от волнения голоском спрашивать, правда ли они поедут за город, где небо над головой, а не серые обрывки слегка поредевшей тьмы, неровно обрубленные крышами домов.

Мысль эта видимо так занимала мальчика, что он улёгся спиной на колени матери и принялся смотреть вверх, чтобы не пропустить тот момент, когда распахнётся для него прочно забытая синева.

Я смотрела им вслед и махала рукой, когда оборачивались, хотя различала не всегда отчётливо. Слёзы набегали на глаза, сердце прыгало от радости. Почему-то боялась, что помстилось ночью завершившееся чудо и застану мальчика измученным вернувшейся болью, куда более страшной, когда уже поверил, что её больше не будет, но не подвела первая капелька, значит, сработали и другие. Не просто так я бродила ночью по улицам страха, теперь и остальное получится, что только не задумаю.

Утерев глаза, побежала обратно в магазин. Работать всё равно требовалось по-прежнему, добро, сколько его не делай, само по себе не прокормит. Торговля шла вяло, покупатели разбрелись, и, когда я вернулась, Бонифаций стоял в дверях магазина и созерцал пустую улицу.

– Что-то случилось? – испугалась я.

– В порядке всё.

Он помолчал, разглядывая дома и довольно грязную мостовую, а потом спросил небрежно, словно от безделья любопытствовал и не стремился особенно услышать ответ:

– Ты Гражину сегодня не видела? Может, заходила она, когда я в складе был?

Я хотела сказать, что встречала её ночью, но язык к нёбу примёрз, мрачное размышление напало: что если с ядом не справилась волшебная капля? Это ведь не болезнь, это человек дурное задумал и осуществить пробовал. Тут, наверное, совсем иные потребны чудеса, в роднике их могло и не водиться.

– Нет, – выдавила из себя.

Дама с подвязками являлась к нам почти ежедневно, и её отсутствие, конечно, не могло не встревожить добряка Бонифация. Он ещё раз оглядел пустую улицу и ушёл в магазин, я ступила следом и невольно обернулась, словно Гражина ждала за углом того момента, когда хозяин магазина скроется из глаз. Она не выскочила из переулка. Жива ли осталась после ночного приключения? Может ещё раз отпроситься, сбегать проведать её, как Катерину с сыном? Я ощущала себя в ответе за всех кого ночью одаривала каплями волшебного родника.

Сомнения мучили, не говоря ни да, ни нет. Чтобы успокоится, я схватила ведро и тряпку, протёрла пол в торговом зале. Покупатели топтали изрядно, мыть приходилось несколько раз в день, даже такой половинчатый обеспечивал нас грязью: улицы теперь прибирали редко, забылась чистота, что была на них до пришествия тьмы.

Едва я унесла швабру и потемневшую воду, только собралась заговорить с Бонифацием и как-то успокоить его, а отчасти и себя, как звякнул колокольчик, и вошла та, о которой мы оба пеклись.

В первый момент я её не узнала. Думала, конечно, что события этой ночи должны как-то изменить Гражину, ведь не шутка это – постоять на краю собственной могилы, но не предполагала, что наша дама настолько преобразится. Наряжена оказалась отменно. Где только ухитрилась достать такие добротные респектабельные вещи? Я ощутила себя рядом с ней вульгарной девчонкой из подворотни, хотя всегда считала, что одеваюсь скромно и со вкусом.

Юбка и жакет из тонкой шерсти облегали пышную фигуру женщины с той незаметной ловкостью, которая и означает отменный крой. Тонкого полотна блузка безупречно оттеняла строгие тона костюма. Чёткие ясные линии радовали взгляд. Гражина и причесалась изящно, убрав кудряшки и локоны. Гладко уложенные волосы приятно блестели. Маленькая шляпка изыскано съезжала на бровь.

Я разглядывала даму с восхищением, даже синяков и царапин, оставшихся от драматических событий прошлой ночи, не замечала. Не мешали они образу, потому что с каждым может случиться неприятность, а вот Бонифаций разглядел именно их.

– Дорогая Гражина, да что же с вами произошло? – воскликнул он.

Вроде бы осуждал сию даму за её манеры, хотя и не отворачивался от пикантного зрелища, но сейчас в голосе сквозила подлинная тревога. Быть может, не оставляли его равнодушным милые уловки Гражины, только я по наивности своей этого не замечала?

– О дверь ударилась! – весело ответила моя ночная соратница.

Я закончила разглядывать её простые изящные туфельки и закрыла рот. Неужели стану когда-нибудь вот такой дамой, если не сожрёт тьма? Сколькому же надо прежде научиться!

Гражина подошла к прилавку и улыбнулась мне как старой знакомой. Пока я отвешивала и паковала заказанные овощи, Бонифаций разглядывал нашу общую подругу, как бы невзначай заходя то с одной, то с другой стороны. Я понимала его затруднения. Соболезнование уже выразил, а подробные расспросы оказались бы неприличными, так что маялся он напрасно. Даже тьма не избавила мир от условностей, хотя, быть может, именно они помогали людям оставаться людьми.

Женщина прежде, как правило, брала какую-то мелочь, да и то ковырялась в товаре словно привередливая моль, но сегодня купила самых простых овощей и полную сумку, а с нами обоими держалась непринуждённо и легко. Когда уходила, Бонифаций буквально прикипел к ней взглядом, но обычного представления не дождался. Гражина вышла изящно и ступала так легко, словно скинула двадцать лет. Наблюдая исподтишка за хозяином магазина, я вдруг поняла, что сейчас она привлекает его значительно больше, чем прежде.

Так долго старалась его соблазнить, и ничего не получалось, а тут прекратила попытки и словно сотворила чудо. Теперь он сам не отводил от неё жадного взора, хотя никакого неприличия не происходило, а наоборот, соблюдались буквально всё правила хорошего тона. Надо же! Доступное не манило, а недостижимое вмиг стало желанно. Ничего-то я не понимаю ещё в мужчинах, да и в жизни в целом!

Получится использовать чужой опыт? Может быть, мне с гордым инаким держаться отчуждённо и строго? Хотя тут, как ни старайся, для него я всего лишь глупая смертная девчонка. Так и будет взирать на меня как на смешную соседку, хорошо хоть не как на еду. Мне отчётливо взгрустнулось. В мечтах синие глаза взирали на меня с нежностью. Я понимала, что только в полётах фантазии и смогу лелеять свою не нужную никому любовь. Воплотись она в реальности – разобьётся как тонкое стекло. Нет в этом мире общего счастья для темня и человека ни в сумраке, ни на свету.

– Слушай, Капа, ты не знаешь случайно, что с ней такое? – как бы невзначай полюбопытствовал Бонифаций, отвлекая меня от собственных мыслей.

Он уже переставил несколько вещей, которые в этом совершенно не нуждались и, видимо, решил, что теперь вопрос прозвучит непринуждённо, и я не заподозрю в нём особого интереса к происходящему.

– А что? – спросила я наивно.

Говорить о событиях ночи не тянуло. Я не считала возможным выдавать тайну Гражины, да и сама вместе с ней участвовала в сомнительных событиях. Хотя тот мужчина и пытался убить нас обеих, и мы всего лишь защищались, но кто знает, как смотрит на такие вещи закон. Если он, конечно, всё ещё есть в нашем городе. Разбирательство пугало.

Сосед Гражины вылетел в ночь и исчез в ней. Можно было предположить, что он просто ушёл в ближайший подъезд навестить приятеля, отсидеться, пока не уберутся с дороги две тяжело вооружённые скалкой и молотком для отбивания мяса женщины, но кучка золотых украшений на мостовой версию не подкрепляла. Знак это был или насмешка, но колечки-цепочки ясно намекали: некто принял участие в нашей ночной потасовке, взял сторону слабых и, хотя на глаза не показался, освободил и Гражину от соседа, и последнего от добычи.

Я вновь так глубоко ушла в свои мысли, что невольно вздрогнула, когда Бонифаций в очередной раз вернул к реальности. Он всё ещё вел собственное следствие и жаждал моей поддержки и понимания, если не ответов на поставленные вопросы:

– Ну понимаешь, я видел кое-что непонятное. Случайно, конечно. Гражинка покупала вино, дорогой чай и разные деликатесы в лавочке на углу. Это было вчера. Мне конечно всё равно, да и не моё это дело, но сегодня она выглядит так, словно совершенно счастлива, несмотря на синяки и царапины на лице.

– Да, вид у неё цветущий, – охотно подтвердила я. – А уж одета просто отменно.

Бонифаций маялся, не решаясь продолжать. Он считал меня наивной, юной и неопытной, оберегал даже от грубых слов, не то что иных притязаний. Ругаться, да и просто обойтись со мной неуважительно в его магазине не рискнул бы никто. Я решила помочь хорошему человеку в его страданиях.

– Ты хочешь сказать, – начала я, делая большие глаза, – что Гражина приглашала к себе мужчину?

– Мне это, конечно, всё равно! – поспешно сказал Бонифаций. – Это меня даже краем не касается, но не знаешь ли ты случайно, с кем она встретиться хотела или, может, уже сошлась?

– По-моему, ни с кем, – честно ответила я. – Мне кажется, она поняла, что не надо искать возлюбленного, прилагать к этому старания. Если её потребность подлинна, он найдёт её сам.

Бонифаций подозрительно глянул на меня и сразу ушёл в склад, точно дел у него там было невпроворот, а я вернулась за прилавок, потому что пришли покупатели: мать седого механика и мальчик с первого этажа. Они часто являлись вместе, потому что жили рядом. Я продала им, что просили, а потом уселась грустно на мешок и вновь принялась грезить о синих глазах недоступного моим притязаниям соседа. Не только Бонифация, но и меня растревожила Гражина не на шутку. Принесла нам обоим совершенно нелепые сейчас надежды.

Глава 6

Лех честно заехал за мной незадолго до того, как наступила ранняя ночь. Я волновалась за него. Пришелец с полей, он мог не рассчитать время и попасться сумеркам, что захлопывались над городом как крышка гроба, но он не опоздал.

Я замешкалась, обслуживая припозднившегося старичка из дома напротив, но Бонифаций решительно выпроводил прочь. Я едва успела нацепить шляпку и надеть жакет. Лех чинно помог забраться на высокое сиденье. Мы потарахтели по улицам. Они уже опустели. Мало кто решался выходить из дому в такой поздний час, а кто рискнул, теперь со всех ног спешил домой. Люди боялись, что однажды ночь придёт раньше, чем всегда, и они не успеют отыскать укрытие от злых темней. Мне тоже казалось, что создавшееся положение ненадёжно и недолговечно. Мрак приостановился на полдороге, не спеша накрыть город совсем, но намерений своих не скрывал. Я чувствовала, хотя и старалась об этом не думать, что однажды он сгустится, окончательно прогонит день прочь, и мы все погибнем.

Капельки, наверное, могли чуть-чуть притормозить тьму, и поэтому я считала, что нужно разносить их как можно больше. Клочок радости там, частичка здесь. Пусть зияют на покрывале страха эти светлые прорехи, словно звёзды на куполе неба в тех благословенных местах, где оно ещё сохранилось.

Лех давно не бывал здесь в столь поздний час и явно нервничал. Он подозрительно оглядывался и гнал машину ровно, стараясь держаться середины улицы. Я подумала, что поломка сейчас может погубить нас обоих. Ничего не понимая в технике, не могла знать, насколько реально такое событие, и старалась сидеть прямо и смотреть только вперёд, чтобы не отвлекать Леха от управления.

Мостовая послушно ложилась под колёса и паровик шёл себе и шёл, пыхтя, погромыхивая, но не останавливаясь, а когда дома расступились, знаменуя приближение окраины города, мы с Лехом одновременно облегчённо вздохнули.

Я лишь теперь обнаружила, что оба всю дорогу не разговаривали, только гадали каждый про себя успеем или не успеем. Наверное, в следующий раз следовало выехать раньше. Я так и сказала Леху, объяснив, что Бонифаций не станет возражать против лишней предосторожности, он ведь всегда хорошо ко мне относился, а сейчас ещё и сознавал важность моей миссии. Странно, но сама оценила её только теперь, когда объясняла Леху. Мы почти добрались, последние дома города остались за спиной, и машина выскочила из унылых сумерек в честный закат. Произошло это внезапно. Я заморгала от неожиданности. Показалось, грядущая тьма скопилась у порога, чтобы присмотреть себе новый удел. Впрочем, не следовало об этом думать, чтобы не привлекать дурными мыслями плохие последствия.

Солнце стояло не так и низко, словно желая напомнить, как многого мы лишаем себя, оставаясь в городе. Здесь ещё разгорался вечер, ничуть не стемнело, только свет помягчел и отливал золотом. Тёплый живой мир пока существовал, не сдавался.

Вместо того, чтобы наслаждаться им, я вспомнила украшения Гражины аккуратно сложенные на сырых камнях. Что же хотел сказать неведомый темень? А ведь именно мне предназначалось послание, никто другой просто не вышел бы до утра на улицу. Неужели был у меня в ночи пусть не союзник, но хотя бы не противник, а я и не знала о нём ничего? Как бы выведать, чьё благоволение сберегло двух женщин от неподвластной росинкам напасти.

– К роднику ещё рано спускаться, – сказал Лех. Он заметно расслабился, оказавшись на родных просторах, и поглядывал теперь и на меня, не только на дорогу. – Посиди пока в доме или саду, заодно проведаешь свою подругу и мальчика.

Я обрадовалась прекрасной возможности пообщаться с Катериной и поглядеть на то, как Иштан освоился в непривычном для него мире. Действительно, родничок проснётся на закате, когда уходящие лучи коснутся его своим теплом, а пока он обычный кипун, каких много. Глупо сидеть и ждать одной на берегу, когда можно провести чудесные минуты в обществе добрых людей. Мы прогрохотали по мосту, и я приметила на всякий случай камень, о котором говорила Эльвира. Там действительно трава была притоптана, словно ходил кто. Почему я сразу не спросила у старушки, есть ли сейчас другие носители капель? Хотя не стоило выставлять себя дурочкой: я увидела бы их непременно: ведь собираться всем пришлось бы в одно время и в одном месте. Родник выдавал волшебство в строго определённую минуту.

Сначала я расстроилась, а потом подумала, что это пока брожу во тьме одна, а там ещё кто-нибудь появится и понесёт в город искорки дневного огня. Однажды нас станет много.

Лех въехал во двор фермы, и тотчас Катерина появилась на пороге. Она улыбалась и кивала мне. Я, правда, не вдруг её узнала: выпрямилась спина, ровнее стали плечи, с лица почти исчезли признаки измождённости. Совсем молодая женщина предстала моему изумлённому взору и очень красивая, прежде я этого не замечала. Иштан сидел под деревом, серьёзно рассматривал окружающий мир. Я сразу подумала, что он задержался здесь с самого приезда, поскольку не верит ещё до конца, что жив, и боль прошла совсем, и прочие чудеса, окружающие его за городом, настоящие, а не привиделись в бредовом сне.

Мальчик покосился на нас застенчиво. Он держал в ладошках яблоко и легонько поглаживал пальцами глянцевитые бока. Плоды с этого дерева радовали сладостью, я бы сгрызла его мигом, но Иштан, наверное, полагал, что держать яблоко в руках куда большее счастье, чем есть его.

– Капа, проходи, я ужин приготовила. Лех сказал, что надо накормить тебя, прежде чем отпускать обратно в город.

Мысль мне понравилась, и я охотно уселась за грубый кухонный стол, лишённый пока что всяких украшений. Несмотря на простоту, здесь стало заметно теплее и уютнее прежнего, здорово, что я придумала отправить сюда Катерину и Иштана. Им произойдёт от переезда сплошная польза и мне тоже. Да и Леху. Умелая помощница снимет с него часть забот, немного разбавит горечь несостоявшегося жениховства. Не будь здесь этой хлопотливой, не перестающей счастливо улыбаться женщины, я чувствовала бы себя неловко. Всё-таки отношения у нас с Лехом сложились непростые, а так мы могли вести себя не как расставшиеся влюблённые, а выглядеть частью команды, что прогонит однажды тьму, освободит от неё город.

На столе появились родные до слёз тушёные овощи, крупяная каша, мягкий свежеиспеченный хлеб. Как много успела Катерина сделать за единственный неполный день! В скромной Леховой кухне появились некоторые улучшения, да и стала она заметно чище. Сам он старался блюсти порядок, так ведь днями пропадая в полях везде равно успеть не мог.

Лех тоже оживился и принялся уписывать кашу, запивая её молоком, а Иштан, хоть и поставили перед ним еду, никак не хотел расставаться с яблоком. Поместив его возле своей тарелки, он не сводил взгляда с радостных красных полосок на жёлтых блестящих боках, и иногда наклонял голову, словно так мог рассмотреть больше.

Наблюдая, как он заворожено изучает мир, а его мать сияет новеньким с иголочки счастьем, я подумала, что сделала правильный выбор. Отступи я, не послушай старуху Эльвиру, сейчас этот мальчик умирал бы в муках на истерзанной постели, а дама с подвязками Гражина окоченевшим трупом валялась на полу своей квартиры. Если и оставались у меня страхи и сомнения, сейчас они окончательно отступили.

Пока мы ели и разговаривали, солнце неуклонно стремилось к закату. Вежливо поблагодарив хозяйку, я поднялась с лавки и ступила за порог. Следовало прийти к источнику пораньше, я не была точно уверена, в какую именно минуту зажигаются искорки и боялась упустить их и лишить тем самым кого-то избавления от болезни, а то и от злодейства.

Знакомой дорожкой я побежала вниз к ручью. Лех крикнул, что нагонит меня, как только подготовит машину к обратной дороге. Я нетерпеливо кивнула на бегу, знала уже, что главное сейчас поймать искорки в пузырёк, а оказавшись внутри, они способны подождать. Интересно, живут они только в этой бутылочке или сосуд неважен, имеет значение только черпающая росинки рука? Да, я приняла волшебство как данность, но не могла удержаться от желания узнать подробности. Дотошная была сколько себя помнила.

Я прыгала по тропинке, привычно хватаясь за древесные стволы, чтобы не слишком разгоняться, и мечтала, чтобы Эльвира опять пришла к роднику, и я смогла получить ответы те вопросы, что не додумалась задать вчера.

У заводи никого не было. Захотелось посидеть на чурке и послушать, как бежит вода, но я опасалась задерживаться и пробежала мимо. Осталось немного, десяток-другой шагов, я легко узнавала место. Вот обойти эти противные колючие кусты, что спихнули тропинку почти в самый ручей и откроется похожая на колоннаду храма стена. Солнышко как раз озарит её тёплыми лучами и сделает золотой. Не забыть ещё спросить у Эльвиры, коли увижу её, что делать, если пойдёт дождь? Рождает кипун росинки, когда светило прячется за пеленой туч? И у Леха следовало узнать, где живёт Эльвира и могу ли я повидаться с ней помимо берега ручья. Какая я всё-таки дурочка, хоть и считаю себя умной!

Я обогнула кусты и увидела обрыв. Всего-то пройти мимо тихого озерца под камнями и вот он родничок. Сделала ещё шаг, только тогда заметила, что в заветном месте оказалась не одна. Поначалу обрадовалась, решив, что это поджидает Эльвира, тоже сообразив, что имеет дело не с самой умной девчонкой в городе, но человек выглядел крупнее, да и вообще оказался мужчиной, угрюмо застывшим возле самого края обрыва.

Не то чтобы я испугалась, но встреча произошла неожиданно и смутила изрядно. Я неловко застыла на тонкой полоске песка и камней, что перешейком вела к роднику. Мужчина повернулся, и я увидела абсолютно незнакомое лицо, заросшее седой щетиной. Он оглядел меня неприветливо, хотя и не зло. Усталое выражение, въевшееся в кожу как пыль, наверное, старило этого человека, телом он был крепок, держался прямо.

– Это ты, значит, к роднику ходишь? – спросил скрипучим как редко отворяемая калитка голосом.

Потянуло оглядеться по сторонам: не отыщется ли где другого ответчика вместо меня. Мир пустовал. Пришлось ответить:

– Я, а что случилось?

Жалкими показались собственные слова. Не защищали, а наоборот, делали беспомощной. Я с трудом принудила себя остаться на месте, а не прыснуть со всей дури в кусты. Испугалась. Конечно, Лех поблизости и защитить сумеет, вот только успеет ли? Долго ли такому здоровяку как этот мужчина свернуть мою тонкую шейку?

Он правда, не двинулся меня тотчас убивать, стоял там же у ключа, устало хмурился.

– А то, – сказал сухо, – что тьма пришла справедливо.

Признаться, ошеломили его обвинения. Озадачили так, что и опаска увяла. Многое готовилась услышать, но не это. Стоя здесь у золотой стены на берегу живого ручья человек рассуждал о тьме, которую даже не видел, о людях, что задыхаются в её тисках, о безнадёжности от которой остыло столько сердец. Так нелепо всё это звучало, что я даже не рассердилась. Просто смотрела на него, не понимая, что тут можно ответить. Для меня-то всё выглядело простым и ясным.

Пока переживала вполне обоснованный транс, сзади заскрипели по гальке шаги, и я обернулась, опасаясь, что подкрепление прибыло к незнакомцу, а не ко мне. Старушка Эльвира спешила, часто переставляла ноги, вперёд наклонилась, словно опасалась опоздать. На раскрасневшемся лице застыло выражение суровой решимости, весьма схожее с тем, что я только что наблюдала у другого человека. К подолу юбки прицепилось несколько колючек. Я ощутила облегчение от присутствия рядом женщины старше годами, хотя почти сразу нахлынула тревога. Пусть Эльвира втянула меня в это дело, но мужчина местный, и она – тоже. Они двое легко найдут общий язык и не объединятся ли против меня, никому здесь не нужной городской девчонки?

Я стояла на перешейке, башмачок к башмачку прижав из-за малости места, словно та девочка из сказки и не решалась сделать шаг вперёд. Назад отступать тоже стало некуда, потому что подошла Эльвира и закрыла мне путь к бегству. Хоть бы Лех там возился не слишком долго со своей машиной. Я отчаянно сейчас в нём нуждалась, боясь не разобраться, кто тут со мной, кто против меня и не столкнут ли общими усилиями в ручей?

Эльвира заговорила первой и не столько слова её, сколько суровые интонации подсказали, что пока она на моей стороне.

– Зачем ты пришёл Гариш?

– Затем, что ты опять начала мутить чистую воду!

– Так ли она прозрачна, если ты видишь в ней своё отражение? Себя и ничего больше.

Мужчина глядел теперь на Эльвиру, но мне от этого легче не стало. В воздухе колыхались осязаемые волны гнева, куда более грозные, чем быстрые воды ручья. Я застыла свечкой.

– Вот тут ты ошибаешься, ведьма! – торжественно произнёс Гариш. – Стоит мне кинуть клич и народу сбежится немало. У каждого найдётся в семье караульщик, и мы по очереди станем на дороге тех, кто попробует изменить сложившийся порядок.

Говорить было страшно, молчать больно.

– Но почему? – решила встрять я в чужой, но до меня касавшийся разговор.

Минуты истекали, и каждая из них могла отобрать у меня сегодняшние росинки, а в городе ждали помощи несчастные страдающие люди.

Гариш посмотрел сурово, но опять же не зло, обстоятельно ответил:

– Потому что ты хочешь снять с города тьму, убрать её, вернуть прежний порядок, когда ваши чванились и не покупали местные овощи, а привозили заморскую дрянь. От этого небрежения и упавших цен разорилось немало народу окрест. Сейчас мы, наконец, можем продавать то, что вырастили и кормить своих детей. Ты хочешь, чтобы они опять голодали?

– Но овощи и сейчас недороги, дешевле прежнего.

– Зато мы продаём их много. Мы могли бы сговориться и поднять цены, но соблюдаем меру, чтобы нашёлся купец на наш товар. Мы хотим жить в согласии, но горожане хороши с нами лишь до тех пор, пока над ними лежит тьма. Рассеется она, и опять пойдут по миру фермеры, а их голодные дети вынуждены будут просить подаяния.

Я растерялась. Никогда не смотрела на жизнь до и после пришествия мрака с другой стороны. Проглядывала ведь истина в словах этого мужчины. Тяжёл труд крестьян, а получают они за него гроши. Я помнила многих несчастных, что бросив фермы, пытались отыскать работу в городе. Большинству из них не находилось занятия, и тот, кому совесть не позволяла идти в разбойники шёл в мертвецы.

По эту сторону тьмы тоже стояла своя правда. Где мне, простой необразованной девчонке, было разобраться без подмоги, которая из двух весит больше? Как же так? Меня учили, что добро всегда добро, а зло всегда зло, но тут выходило, что благое для одних для иных становилось ущербом. Почему?

Забывшись, я повторила смятённые мысли вслух, и Эльвира ответила мне с той простотой, что я не увидела в её словах изъяна:

– Потому что распоряжаются тем и другим люди. Зло и добро не падают к нам с небес, мы создаём их сами и решаем, как лучше каждому из нас, но не делаем этого вместе.

Я помотала головой, пытаясь найти единственный правильный ответ, потому что время истекало, и капельки могли погаснуть раньше, чем я наберу их в свою бутылочку.

– Мне очень трудно вот сейчас ответить за весь мир, даже за единственный город. Я всего-навсего не очень умная девчонка, но прошлой ночью капельки спасли несколько жизней. Эти люди есть сейчас на свете, а их могло не быть. Порядок, что установился с приходом тьмы, таким не останется навечно. Всё меняется. К худшему, а не к лучшему. У нас перестают рождаться дети, да и взрослых всё меньше. Нестарые теперь умирают, и это обычное дело. Мы скоро все сгинем, и кому тогда пригодится ваша еда?

– Девочка верно говорит! – подержала Эльвира. – Нельзя наживаться на чужой беде, даже просто стоять в сторонке. Город отвернулся от фермеров, и его накрыл мрак. Быть может не надо искать других причин его прихода, когда эта стоит прямо перед глазами? Капризные наказаны, только вместе с ними и все остальные, а это неправильно.

– Вполне может быть, что и так, – кивнул Гариш. – Мы всегда относились с добром к каждому, кто приезжал на опустевшие поля, строили всем миром дом новичкам, учили, как пахать и сеять. Пускай другие уходят в деревни, мы готовы разместить всех. Не останется никого в городе, и тьма уйдёт сама – жрать-то ей нечего будет.

– Да, возможно и уйдёт, если только не принесём её с собой.

Прозвучало так неожиданно, что мы с Эльвирой разом обернулись, а Гариш вытянул шею, чтобы разглядеть, кто вмешался в разговор. Катерина вышла из-за кустов с Иштаном на руках. Как она рискнула спуститься сюда? Зачем? Я встревожилась теперь за этих двоих, хотя вроде бы к драке дело не шло, словами пока ограничивалось.

Оставаясь на берегу, не ступая на тонкий перешеек, Катерина заговорила ожесточённо, недавняя улыбка не сияла больше на губах:

– Соседи хотели выбросить моего мальчика на корм темням, считали, что он не жилец и только помрёт даром, а так его можно использовать для отсрочки чужого приговора. Капа исцелила Иштана, и теперь мы оба счастливы здесь, но те люди остались. Они непременно уцелеют в любом бедствии, потому что на всё готовы ради этого. Ты хочешь, чтобы они пришли сюда? Желаешь, чтобы они решали, жить твоему ребёнку или умереть, как определили, не мучаясь сомнениями, судьбу моего?

Гариш не ответил, хмуро глядя на женщину с мальчиком на руках. Иштан всё ещё сжимал яблоко, с трудом удерживая его в маленькой ладошке. Не ел, прижимал к себе как драгоценность, да так оно и было в том мире, где он провёл большую часть своей маленькой жизни. Я сказала робко:

– Они были сильнее и топтали вас. Не отвечай тем же.

Мужчина не поглядел на меня. Казалось, всё его внимание поглотил красный полосатый плод в исхудалой ручонке. Так и не сказав ни слова, он развернулся и пошёл прочь. Наверное, там тоже была тропинка. Вдоль оврага теснилось много ферм – воду для полива огородов из ручья брали.

– Скорее, давай бутылочку! – подпихнула меня под локоть Эльвира.

Он поглядывала то на потеплевший ввечеру обрыв, то на кусты, за которыми скрылся наш противник.

Я выудила тёплый от близости тела сосуд и протянула ей. Солнце садилось, заливая оранжевым светом каменную стену, сияло на воде. Эльвира нагнулась над кипунком и радостно вскрикнула, когда он, словно дождавшись подлинного внимания, заискрился золотыми блёстками.

Сверкнула зелёным бутылочка, погружаясь в родник, и вынырнула обратно с пойманными каплями. Я следила за этим чудом как в первый раз. Сразу забылся тягостный разговор, хотя я понимала, что помнить о нём нужно, потому что он раскрыл мне многообразие существующего в мире добра, а знать, кто твой друг, так же полезно, как помнить врага.

Эльвира протянула сосуд, и я приняла его, ещё влажный, прохладный от купания в волшебных водах.

– А почему ты сама не носишь капли? – спросила я неожиданно для себя и тут же устыдилась проявленной дерзости.

Конечно же, старой женщине тяжело бегать по ночным улицам. Я молодая и то устала, а есть ведь ещё скверные люди, вроде соседа Гражины.

– Я носила их всё время, – ответила Эльвира. – Только здесь, в светлом мире. В дома крестьян тоже часто стучится беда, им, как и вам, требуются золотые росинки.

Я почувствовала, как жаром зажглись щёки. Вот ведь как вышло невежливо. Зачем я только влезла с непрошеным любопытством? Пока я сгорала со стыда, другой вопрос, который я не рискнула тронуть, задала Катерина:

– Почему же сейчас ничего не набрала? Наверное, помощь тому или иному потребна каждый день.

– Ты не понимаешь, – ответила Эльвира. – Все поначалу думают, что чудес бездонная бочка, только черпай, да потребляй, но это не так. Их всего один маленький пузырёк, и городу он сейчас нужнее, чем нам.

Тихо стало после этих слов, только шумел ручей, да царственно догорал закат. Сверху долетел едва слышный грохот паровика, и я встрепенулась, радуясь возможности ничего не говорить в ответ. Просто всё, что ни скажи, прозвучало бы сейчас фальшиво, а от дурных слов пострадать мог родник, как мучаются и болеют от них люди.

С Лехом мы договорились встретиться за мостом, чтобы не терять время даром, поэтому я кивнула обеим женщинам и запрыгала по камешкам через быструю воду. На том берегу и, правда, оказалась, тропинка, уже едва различимая в траве и густеющих сумерках. Я побежала вверх, помогая себе руками, отталкиваясь от деревьев там, где приходилось круто. Склон так и норовил дать мне по носу, и приходилось карабкаться, торопясь, чтобы у него это не получилось.

Наконец косогор устал и сдался, укладываясь в равнину. Я выскочила из зарослей прямо у серого камня, который присмотрела, когда ехали сюда. Обрадовалась, что теперь знаю дорогу, и, если Лех не сможет меня привезти и забрать, сама не растеряюсь. Здесь всё близко.

Тьма клубилась над городом, как горький гаревый туман. Нырять в него казалось безрассудством, я глянула в ту сторону лишь искоса, карабкаясь на высокое сиденье. Собиралась с духом, обдумывала то, что услышала. Лех был собран и хмур. Он пошёл бы со мной, я знала, но помочь там ничем бы не смог, только помешал. Беззащитный перед темнями, становился обузой. Тратить две капли вместо одной, чтобы носить крошечный пузырёк, казалось мне странным и неправильным. Наверняка Лех мучился, отпуская меня без поддержки. Мужские инстинкты велели оберегать женщину, даже такую нелепую как я. Что могла поделать? Каждый из нас тащил на плечах свою ношу, и не видела я избавления – тьма-то уже пришла.

Ехать было всего ничего, мы молчали. Я старалась ни о чём не думать, чтобы яснее слышать зов, на который откликались капельки, спрятанные у груди, а может быть, моё сердце. Идти во второй раз оказалось сложнее и проще. Вот и граница стала перед носом машины серой глухой на вид стеной, преградила путь всем, кроме меня. Я неловко клюнула Леха в щёку больше носом, чем губами и, спрыгнув, побежала по пыльной дороге. Тьма охотно расступилась навстречу, словно не подозревала во мне врага, несущего в глубины мрака сверкающее оружие росинок. Не определилась или не боялась? Я не знала.

Пришлось приостановиться, подождать, когда привыкнут глаза. Улица лежала пустая, никто по ней не бродил, даже червяки по стенам не ползали. Вчера я была слишком взволнована, чтобы отметить для себя эти вещи, а теперь сосредоточилась именно на том, чтобы постичь через отдельные мелочи общую суть. Присмотревшись, я поняла, что ни одно окно не светится, ни единый лучик не пробивается сквозь сомкнутые ставни. Вероятно, здесь уже никто не жил. Все сбежали в поля или умерли.

Темни, получается, тянутся к живому, питаются им, или здесь не всё так просто? Вчера я горела желанием помогать, светилась истовой верой в то, что творю добро, а сегодня не отпускали сомнения. То есть я понимала, что капельки носить надо, но разве человек не должен хотеть большего?

Задумавшись, едва не пропустила знакомый зов и решила больше не отвлекаться, пока брожу по городу. Размышлять можно и в безопасном тепле квартиры. Я всё ещё не миновала окраины, и призыв шёл из пустого, без признаков обитания дома. Я осторожно приблизилась, готовая в любое мгновение кинуться прочь. Могли капельки ошибаться? Вряд ли. Вчера всегда вели честно. Я тихонько отворила незапертую дверь и потянула носом воздух. Ожидала уловить лишь привычную теперь для города волну нежилой стылой сырости, но шибануло крепким пивным духом, так что я едва не попятилась.

Внутри было темно, и я сердито подумала, что надо носить с собой хоть небольшую свечку для таких вот случаев, когда капельки тянут куда-то в непонятное, и их там словно не ждут. Человек дышал неподалёку, неровно и кисло. Иногда он хрипел, словно горло сдавливала верёвка, но привыкнув немного ко мраку, я различила, что просто тело неловко лежит.

Хмельного мужчина явно перебрал и вряд ли употребил только пиво. Я не разбиралась в спиртных напитках, но, пожалуй, чтобы вот так свалить здоровенного мужика требовалось что-то крепкое. Лежал он беззащитной грудой нездоровой плоти. Как же темни не спроворили? Не успели ещё по раннему времени? Тоже худым духом брезгуют? Ладно. Я решила не рассуждать, а делом заняться. Откупорила пузырёк и уронила в неопрятно разинутый рот драгоценную капельку. Не любила пьяниц, но человек ведь был передо мной, а в таком беспомощном состоянии до утра он мог не дожить.

Мужчина захрипел, словно глотнул яда, тело вытянулось в короткой судороге. Я попятилась, но совсем не убежала. Если что пошло не так, то ведь по моей вине. Я надеялась, что смогу ещё чем-то помочь, не только каплями, как вчера Гражине. Человек между тем вздохнул глубже и, кажется, открыл глаза. В темноте я различала лишь смутные контуры тела. Теперь оно выглядело человеком, а не неряшливой кучей мусора.

– С тобой всё в порядке? – спросила на всякий случай перед тем, как уйти.

– Девица! – произнёс он с придыханием.

Я поздно сообразила, что хотя его почти не вижу, сама-то хорошо заметна на фоне более светлой, чем дыра подъезда улицы. Росинка вернула мужчине жизнь, и он не замедлил этим воспользоваться. Лапу протянул, крепкие пальцы сомкнулись вокруг моего запястья, дёрнули во тьму, голос, ставший масляным, зашептал:

– Иди сюда, девонька, нам будет славно вдвоём. Я тебя не обижу, ублажу как следует.

Слова я разбирала смутно. Этот мерзкий грязный голос и нечистые скользкие пальцы внушали такой ужас, что в него ушёл весь разум. На мгновение я оцепенела, и мужчина почти втащил в темноту пустого дома, но затем я опомнилась и начала вырываться.

Первые суматошные попытки освободиться успеха не имели, пальцы насильника стали беспощаднее, а голос злее, но отчаянное желание спастись любой ценой помогло мне выиграть так нужные сейчас мгновения. Я уцепилась свободной рукой за косяк и тут вспомнила, как Бонифаций заботливо учил, что вырываясь от того, кто пытается удержать, надо поворачивать запястье в сторону большого пальца, он слабее четырёх других. Я так и сделала и сумела выкрутиться из чужой пясти. Не удержавшись на ногах, упала на грязную мостовую. Назад, а не вперёд – уже успех и чудо. Здесь и вообще никто не убирал, так что скопилось всего немало, но я не обращала внимания на грязь и вонь. Пачкаясь и обдираясь, вскочила на ноги и понеслась вдоль улицы, слыша, как к стуку моих торопливых шагов присоединилось тяжёлое буханье чужих.

Ужас гнал, я не соображала куда, просто бежала, забыв о оставшихся каплях, не слыша зова страждущих, мечтая лишь оказаться в безопасности, в своём доме, где можно запереть дверь и выплеснуть в рыданиях всю несправедливость мира, в котором находятся люди, способные гасить доброту, несущую свет и спасение.

Как мчалась – не запомнила. Мелькало серое и чёрное во тьме, я не узнавала дома и улицы родного города. Ночью они стали враждебны и не обещали защиты. Каким чудом я принеслась туда, куда надо, объяснить бы не сумела, но справилась. Завернув за угол, увидела собственную парадную, слабое сияние квадратного окошка над дверью и преисполнилась надежды на избавление от ужаса и погони, когда шагнула из спасительного проёма высокая фигура и загородила дорогу.

Глава 7

На инакого я не налетела лишь потому, что он придержал кончиками пальцев, не позволяя себя коснуться. Мне и точно сейчас не хотелось находиться слишком близко к любому из живущих на свете мужчин, так напугал спасённый из подворотни, но Мрачный Кот, скорее всего, остерегался испачкаться. Разглядел рысьими глазами, растрёпанные волосы, съехавшую набок шляпку, прилипшие к жакету сорины. Я и сама всё это ощутила только от того, что он оказался рядом.

Он смотрел сверху вниз с привычной иронической усмешкой. Даже в полумраке глаза горели синим огнём как драгоценные камни, только сейчас они не гипнотизировали и не манили. Я попросила:

– Пусти!

Он не шевельнулся.

– Почему шляешься по ночам? Набралась уже и грязи и неприятностей, судя по тому, что кто-то гонится следом?

Да, я тоже слышала эти неловкие бухающие приближающиеся шаги и дрожала всем телом, с трудом удерживая страх в разумных границах. Истерики только не хватало: пользы никакой, а позор потом надолго. Мне очень нравился Мрачный Кот, я, наверное, была в него по-настоящему влюблена, но своя квартирка сейчас влекла гораздо больше.

– Пожалуйста, дай пройти!

– Зачем спешить? С тобой пока поболтаю, а тут и пропитание само в руки торопится.

Как ни была я напугана, его слова потрясли. Конечно, я жаждала защиты от насильника, но разве такой ценой? Я спасла мужчину затем, чтобы Мрачный Кот убил? С одной стороны, конечно, этот нелюдь заслуживает наказания, но вот так бездарно пропадёт драгоценная капля и получится, что мои усилия напрасны? Как ни рассуждай о добре и зле, а нулевой итог не обрадует.

– Ты не сможешь его съесть, – сказала раньше, чем толком подумала. – Он капельку-росинку проглотил. Он для вас, темней, сегодня ядовитый.

Откуда я это взяла, из подсознания или от злости? Сама не знала, звучало определённо разумно, но на Мрачного Кота мои слова подействовали совсем не так, как ожидала. Он содрогнулся всем телом и отступил на шаг, ещё больше загородив дорогу к спасительному проёму, слабо освещённому лестничным рожком, но, кажется, уже совершенно об этом не думая. Взгляд синих сапфировых глаз прикипел к моей груди, вернее к сжатой горсти в которой я прятала бутылочку.

– Ты! – воскликнул он, скалясь так злобно, что я уже не знала, кого мне больше бояться: того или этого. – Ты таскаешь в город эту дрянь! Вот почему одна и по ночам бродишь, говорили мне, да я не верил.

Мой преследователь выскочил из-за угла улицы и понёсся к нам, в азарте или помутнении разума не замечая полускрытого дверью инакого. Хотя кто его знает, может, просто соперником не считал. Насильник и всех других такими видит.

– Попалась! – взревел торжествующе. Бег по улицам распалил его, наверное, больше моей дерзости.

Дышал тяжко, только что не рычал, а потом добавил несколько слов, которых я не знала, зато Мрачный Кот, видно, понял, потому что лицо его исказилось ещё больше. Он шагнул вперёд с неуловимой быстротой. Меня при этом едва не смёл с пути, но словно не заметил девчачьей малости и врезал мужчине кулаком в брюхо. Сообразил, я думаю, что по открытому, где кожа голая, бить нельзя: боялся обжечься.

Смертного человека пронесло вдоль улицы и распластало на мостовой. Я не знала, жив он там и поможет ли выкрутиться выпитая на мою беду росинка, но уже не слишком интересовалась его судьбой. Дверной проём теперь никто не загораживал, и я кинулась в подъезд и рванула вверх по ступеням. Показалось на миг, что уже инакий гонится следом, но темни не могли причинить вреда, и его я опасалась не слишком сильно. Тем не менее, страх не утихал, и я немного пришла в себя, лишь когда захлопнула за собой дверь квартиры и повернула крылышки замка.

Сердце колотилось, слабели коленки, и больше всего тянуло сползти спиной по стеночке и зарыдать в голос, но склянка таинственно мерцала, просвечивая даже сквозь пальцы, напоминая, что не все дела этой ночи завершены, и кто-то ещё ожидает спасения, хотя, как за него отблагодарит, думать остерегалась.

Сдерживая слёзы, я пошла в ванную и затеплила там огонёк. Чулки, к счастью, оказались целы, только испачкались и неприлично съехали на сторону, юбку и жакет тоже придётся стирать. Я переоделась и вымыла лицо, надеясь, что простые движения успокоят. Безумно не хотелось выходить из безопасной квартиры в полный ужасов ночной город, но я не могла остаться и предать родник. Вдруг он всё видит и, поняв, что я подвела, не разнесла всё доверенные капли, отвернётся от меня и не затеплит новых росинок. Как много времени пройдёт, прежде чем отыщется другой человек и отыщется ли он вообще?

Последняя мысль подхлестнула. Я одёрнула чистую одежду, надёжно упрятала пузырёк во внутренний карман. Из зеркала глянуло на меня испуганное и слегка перекошенное лицо, показавшееся сейчас совсем детским. Неужели к этой девчонке уже сватался взрослый мужчина и сама она влюблена запретно и глубоко? Вспомнив искажённое ненавистью прекрасное лицо, горящие гневом синие глаза я мысленно содрогнулась, а потом запретила себе думать о том, что всегда оставалось несбыточным. Хорошо он ко мне относился или плохо, значения не имело. Он нежить, а я человек и этим всё сказано. Посещали глупые мысли, пока приветлив со мной был, а сейчас и думать стало не о чём. Раньше просто ходили чужие друг другу, а теперь я враг таким как он, и это уже не переделаешь. Полезно смириться и дальше жить. Может быть, выйти замуж за Леха, если ещё готов меня взять.

На душе от правильных умозаключений легче не стало, но я засунула личные горести в дальний карман и храбро вышла в ночь. На лестнице никого не было. Дождавшись, когда глаза привыкнут к темноте, я осторожно выглянула из парадной. Улица лежала пустая на обе стороны, только червяк висел на стене дома напротив, но на них я уже почти не обращала внимания. Ползали они не так чтобы быстро и за мной гнаться не пытались. Я для себя решила, что у них на сложные действия ума не хватит.

Как всегда запоздало я подумала, что неплохо бы иметь при себе какое-то оружие, ну хоть молоток для мяса или нож, но опять усомнилась, что смогу воспользоваться им в сложной ситуации. Вдвоём с Гражиной мы отбились, но кто знает, может быть, просто воодушевили тогда друг друга. Одна-то я не смогла причинить злодею большого вреда, от насильника тоже не защищалась, а убегала. Не боец я что там не толкуй и не воображай.

Кроме того, последняя мода, по которой мы продолжали шить свои одёжки предписывала носить всё облегающее, поэтому мои жакеты подчёркивали фигуру и не оставляли возможности что-то под ними утаить кроме разве скляночки с капельками-росинками. Ходить с молотком в руке казалось стыдным и неудобным. Попросить Леха сделать мне незаметную, но увесистую дубинку? Нет, ему вообще нельзя говорить, что на меня нападают на ночных улицах, а то обезумеет от страха и пойдёт со мной или запрёт для верности в своём доме и вообще никуда не отпустит. Опасно влюблённого посвящать в иные подробности: сам погибнет и меня не спасёт.

Что же делать? Вот ведь какая несправедливость наметилась в судьбе! Темни почти не встречались, словно намеренно обходили меня стороной, зато люди сразу заняли место, освобождённое злом. С ним, оказывается, тоже разобраться не так легко. Пришла тьма, и всё запуталось, или наоборот, появление тьмы ясно дало понять, что мы живём в неправильном мире? Почему эти сложные вопросы должна решать в одиночку девчонка, которая мало что знает и много чего боится?

Я осторожно прошлась по улице и заглянула за угол. Там тоже никто не прятался и не поджидал в засаде. Куда делся мой исцелённый обидчик, я решила не думать. Надо будет узнать у Эльвиры, точно ли глотнувшие капельку становятся ядовиты для темней, или мне просто очень хочется, чтобы так и было.

Немного успокоившись, я прислушалась к ощущениям и скоро уловила зов. Он шёл из той части города, где жили богатые люди, и я пыталась решить для себя, радует это меня или пугает. С одной стороны, и там легко нарваться на очередного грубияна, с другой на виду, возможно, злодей не рискнёт нападать. Наверняка никто не знал. Что происходит по ночам в той или иной части города, мы представляли только по слухам, которые собирались в магазине как плывущий по течению мусор копится в заводи.

Улицы здесь были шире и чисто убраны, из окон сочилось довольно света сквозь хитро устроенные ставни, да и сиял он ярче, чем на окраинах. Газ тут жгли, не считаясь с затратами. В особнячках, окружённых садами, жили мэр и другие состоятельные люди. Я в богатых кварталах бывала редко. Так уж повелось с тех пор как напала тьма, что каждый держался сам по себе. То есть власти наши заседали и, наверное, что-то там решали, но простой люд жил своими заботами. Налоги не прибавили и ладно – так рассуждали все и дальше простых потребностей не заглядывали.

Я работала у Бонифация в его частном магазине, жила в доме, принадлежавшем пожилой паре, платила за квартиру хозяйке и не задумывалась о том, как она покрывает общие расходы и что оставляет себе. Как меня касалась городская власть? Так, существовала само по себе, как, скучная помеха на горизонте. Шагая по воле зова, я с любопытством озиралась. Ночью в городе царила тишина, разве что темни выли иногда, пугая людей или жалуясь на судьбу, но здесь движение жизни ощущалось и в эти мрачные часы. Проходя мимо солидного в три этажа особняка, я заметила, что свет горит чуть ли не во всех окнах и даже звуки музыки доносятся из-за толстых стен.

Червяки почти не встречались, пёс с горящими глазами один раз мелькнул вдали, направляясь в сторону бедных кварталов. Здесь даже светлее было, чем там, где я ходила обычно, и не только за счёт того, что сочилось из окон. Я приспособилась уже различать тьму и тьму. На зажиточных улицах она выглядела иначе: прозрачнее, но плотнее.

Зов привёл к богатому дому, окружённому садом. Точнее, я могла только предполагать, что там сад, потому что участок защищала высокая кирпичная ограда, и напоминал он небольшую крепость. Разглядывая массивную окованную медью дверь, я подумала, что тут, наверное, темням и поживиться нечем. Слишком благополучным даже при сложившихся обстоятельствах выглядел этот мирок.

Я постучала. Дверной молоток звонко ударил по металлу. Интересно, что подумают там, внутри? Ждут здесь ночных гостей, верят в великую силу родника? Бродят в этих ярко освещённых тёплых комнатах обычные беды, или пришла я совершенно напрасно?

Долго никто не отзывался, а потом щёлкнула решётка смотрового оконца. На меня взирало широкое лицо, раза в два, наверное, просторнее проёма. Отыскав в плотной массе физиономии глаза, я посмотрела прямо в них и слегка поклонилась. Особо унижаться не тянуло. Не попрошайничать пришла.

– Впустите! Здесь есть страждущий, я принесла капельку-росинку из исцеляющего родника.

Я везде представлялась по-разному, но здесь решила начать вот так, торжественно. Люди не всегда сразу понимали, чего я от них хочу и бывали грубы поначалу. Здесь особенно следовало опасаться чванства, каким славятся богатые. Очень уж не вязалась моя скромная одежда и хорошие, но другие манеры с этими зажиточными местами.

Меня окинули презрительным взглядом.

– Пошла вон, побирушка, не то полицию позову. Много вас тут таких бродит.

– Ночью, во тьме? – уточнила я.

Казалось, его смутила простота моих слов, но маленькая скромненькая я так нереспектабельно смотрелась рядом с их дверью, что до мордастого даже не дошло, почему стою тут среди мрака и не слишком-то его боюсь. Бедняки обычно сразу соображали, что отвага рождается неспроста, и мои странствия среди темней тотчас будили доверие. Здесь мыслями себя не обременяли.

– Убирайся! – презрительно повторил слуга, а явно не сам господин подошёл на стук. – Будешь тревожить хозяина, велит тебя запереть да к работе приставить.

Он захлопнул окошко, и я опять осталась одна. Росинки настойчиво тянули к этой обитой медью двери, но я их больше не слушала, а повернулась и заспешила прочь. Тревога не отпускала, натерпелась я уже, хотя ночь едва началась. Кто знает, быть может, этот мужчина презирал меня гораздо меньше, чем хотел показать. Прогнал потому, что пожалел. Ходили слухи, что с пришествием тьмы закон, и без того терпеливый к власть имущим, окончательно перебрался под их покровительство, и немало людей, ненароком забредавших к богачам, попадало в рабские подвалы.

Домыслы или нет, но здесь, во тьме, верилось, что всё может оказаться правдой. Я испугалась. Несчастливая выдалась прогулка. Сначала на меня напал мной же исцелённый негодяй, потом инакий едва не перегрыз глотку, теперь капельки завели в место, где ночью наверняка безопаснее чем днём, но и во мраке не следует полагаться на везение, а лучше уносить ноги. Я прибавила шагу, сердито не обращая внимания на сигналы склянки с солнечными огоньками. Росинки знали, где жила беда и о том говорили, но с людьми видно не слишком хорошо познакомились, значит, слушая родник, я должна думать при этом своей головой, если хочу, чтобы она ещё немного поторчала на шее.

Едва вокруг воцарилась чинная простота буржуазной части города, как я успокоилась и пошла медленнее. Здесь тоже звучал зов, я подозревала, что он так многолик, что способен разорвать на части. На этот раз пузырёк привёл к скромному дворику, окружённому недорогими, но с претензией домами. Они поднимались на три этажа, но таких маленьких, что напоминали постройку из детских кубиков. Я постучала в старательно вычищенную дверь. Копоти в городе стало меньше после воцарения тьмы, но многие скребли крылечки и ставни просто по привычке.

Мне отворили тотчас. Я не ожидала такой прыти и невольно попятилась. На пороге стояла высокая женщина, скорее даже дама, одетая в великолепное некогда, но теперь изрядно потёртое платье. Как ни скуден оказался хлынувший из прихожей свет, я разглядела понесённый тканью ущерб. Перелицовано и возможно, не в первый раз. Впрочем, меня это не касалось. Бедность тех, с кем встречалась, более успокаивала, чем пугала. Я поклонилась. Человек, бесстрашно распахнувший дверь во тьму, заслуживал уважения.

– Здравствуйте, уважаемая. У вас приключилась беда, а у меня капельки-росинки, которые могут её избыть. Можно войти?

Вот и теперь я нашла новые слова, словно каждый раз смысл того, что говорю, нуждался в переводе. Женщина так уверенно держала себя в руках, что я не смогла определить её возраст.

– Прошу вас, проходите! – произнесла она голосом столь плавным и мягким, что сразу становилось ясно: даже он тщательно воспитывался, а не развивался сам по себе.

Помня, что меня тоже учили манерам, я ещё раз поклонилась и переступила порог, стараясь держать спину прямо, не оттопыривать локти и не стучать коленками друг о друга. У хозяйки дома эти замечательные вещи получались очень хорошо. Я не хотела ударить лицом в грязь, попав в приличное общество. Гостиная оказалась крохотной, да и обставленной предельно скудно. Мне изящным жестом предложили садиться, и я с грацией королевы, как хотелось надеяться, опустилась на вытертый диван.

– Подождите, пожалуйста! – сказала дама и вышла в другую комнату.

Я жадно следила за каждым движением, стараясь запомнить, как она ставит ногу и понять, почему шаг получается невесом. В жизни мне так не научиться, это же, наверное, воспитывали, когда она ещё лежала в колыбели и вообще не умела ходить. Каблуки и те не стучат, хотя ковёр на полу безнадёжно вытерт. Я вздохнула и тут услышала, что дама возвращается. Вела она, должно быть, моего пациента, потому что её неслышную поступь сопровождали беспомощное шарканье и затруднённое дыхание тяжело больного человека.

Я возмутилась в душе, почему недужного сдёрнули с ложа и тащат сюда, подумать я не видела больных и смутилась бы видом страдания, но потом решила, что семья бедна, и средств хватает единственно на поддержание гостиной, а спальни обескровлены до полного запустения. Когда дама и её спутник вошли в комнату, я опять поднялась, просто здесь тянуло выставить на свет все хорошие привычки, которые приобрела до тьмы. Не ради того, чтобы подольститься к этим людям, а из желания выразить им уважение.

Мужчина когда-то был высок, но болезнь словно высосала его позвоночник, превратив спину в безвольный горб. Просторные брюки не скрывали худобы ног. Он с великим трудом шёл, тяжело опираясь на даму, а она вела его, поддерживая не столько физическим усилием, сколько тихой отвагой любящего сердца.

– Простите, что не могу как полагается ответить на ваш поклон, – сказал мужчина, когда его усадили в потёртое кресло.

Он виновато улыбнулся, и ни тени раздражения я не заметила на его лице, хотя путь сюда наверняка не только утомил его, но причинил изрядную боль. Я её уже научилась различать даже когда скрывали.

– Меня зовут Ростек, а это моя жена Аниела. Чем мы можем быть вам полезны?

Учтивость этой замечательной пары умилила. Давно я не встречала таких необыкновенных людей. Вообще-то я пришла помогать, но подходящих слов не нашла, а обычные придержала, чтобы не испортить впечатление о себе, и просто достала склянку и показала супругам.

– Моё имя Капитолина. Я разношу капли родника.

При невеликом опыте я уже привыкла к разным проявлениям человеческих чувств в такой момент. Иные просто радовались вспыхнувшей внезапно надежде, на кого-то нападал страх утратить так близко засиявшую мечту, а случалось, пробуждалось вожделение. Жадность корёжила черты, заволакивала глаза поднявшейся со дна души мутью. Человек хотел получить всё для себя одного, и меня, наверное, уже поймали бы и отняли сосуд, не сознавай эти люди, что капли, увы, при этом погаснут. Легенду, как выяснилось, знали многие. Никто не хотел рисковать, утратив последнюю возможность ради мифической выгоды. У самого злого человека хватало соображения понять, что раз уж я пришла в дом, то один глоток он получит, а больше родник не даст. Так мне рассказывали мои случайные ночные знакомые.

Честно говоря, я начинала опасаться, что однажды кто-то не поверит в столь сильную избирательность чуда и меня убьют. Люди часто совершают непоправимые поступки, когда алчность застилает взор. Трепетала я временами за своё благополучие, что там говорить. Здесь получилось совершенно по-иному. Оба и Ростек, и Аниела смотрели на сияющую склянку как на светлое чудо, с наивным и бескорыстным восторгом. Наверное, они ни словом не возразили бы, вздумай я подняться и уйти прочь, так ничего им не подарив. Волшебные мне попались люди: живые как родник.

– Дайте ложечку! – попросила я. – Налью капельку, а вы её выпьете. Я исцелила так уже многих. Росинки возвращают здоровье и почти что жизнь. Они, правда, много могут.

Лицо Аниелы оставалось всё таким же благожелательно бесстрастным, но дрогнула натруженная рука, лежавшая на плече мужа. Он почувствовал, с трудом повернул голову, чтобы ободряюще улыбнуться супруге, потом опять посмотрел на меня.

– Капелек так мало, – сказал он. – Я пожил своё, а в городе, наверное, немало детей дожидается чуда. Отнесите его им.

Ну да, если бы! Зелёный сосуд видит только болезнь и тянет меня, куда ему вздумается: к насильнику, пьянице, богатому извращенцу. Он не делит мир на детей и взрослых, на нужных и ненужных, он зовет помогать всем, и если я уже потратила каплю на того, от кого пришлось потом спасаться бегством, то из этого дома точно не уйду без награды. Мне не нужно золотых монет и даже слов благодарности. Я хочу увидеть, как возрождается человек и с ним вместе те, кого он любит. Надеюсь оставить после себя светлый огонёк сбывшегося желания. Только так!

Собралась с духом и сказала твёрдо, уже не пытаясь произвести впечатление, лишь точно выразить свою мысль:

– Я несу эти крохотные глотки тем, кого выбрала судьба. Она выбрала вас, и отказаться вы не вправе. Быть может ваше здоровье нужно миру, чтобы спасти других людей, а не погубить их. Не мне спорить с чудом, оно самодостаточно.

Я уже заметила, где лежат ложки. Облезлое поддельное серебро не возникало нужды старательно прятать: никто бы не позарился на такой куш. Твёрдой рукой я влила в черпало искру зари и бережно уронила её в неуверенно раскрытый рот.

Мужчина глубоко вздохнул, словно выпил бокал самого лучшего вина, по благополучному прошлому знал ведь наверняка, как это бывает, а потом пошло волной уже так хорошо знакомое мне преображение. В глазах загорелся свет, разгладились заострённые болью черты, поднялась голова, обрела стать шея, спина налилась упругой силой мышц и человек неловко подсел в кресле повыше, потому что до этого почти лежал в нём, беспомощно распластавшись от поразившей его немочи.

– Ростек! – прошептала женщина, увидев в больном ещё мгновение назад муже свободное движение здорового человека.

Тонкий стан её изогнулся, дрогнуло лицо, и она разрыдалась, отпустив так долго носимую отвагу погулять пока в сторонке.

– Нели!

Мужчина вскочил, обнял жену, и они застыли посреди бедной комнатёнки, такие счастливые, куда там богатеям. Да все деньги мира не помогут обрести светлую душу, потому и копят их, наверное, чтобы самому себе не признаваться, что на самом деле ты беден.

Я развернулась и выбежала раньше, чем они сообразили, что меня уже нет. Боялась, что попробуют задержать, начнут благодарить, и мне будет неловко от того, что нельзя за это говорить спасибо. Не я ведь их исцелила, а родник, ему важен свет возрождения. Он дарит нам себя, но не пойдут ведь люди кланяться воде – это неловко. И не нужно – я чувствовала, пробудилось внутри понимание, которое не от головы идёт, а от сердца. Словами не передашь, но так-то знаешь.

Следует употребить с пользой полученную вторую жизнь.

А ведь сумела внятно сказала. Глядишь и поумнеет во мне девчонка до взрослой рассудительной женщины. Надо лишь идти вперёд.

Я побежала дальше и раздала оставшиеся капли так легко, словно судьба, стыдясь прежнего мною небрежения решила расплатиться за оплошку сторицей. В пузырьке осталась последняя капля, и я устремилась домой. Уже приближаясь к своей парадной, невольно замедлила шаг. Страхи и приключения ночи немного отодвинули случившееся здесь недавно, запрятали в кармашек памяти, но теперь, когда сознание опустело, я, как наяву, увидела прекрасного инакого, злобу и отвращение на его лице.

Мы были всего лишь соседями, но я позволяла себе думать, что хоть немного ещё и друзьями. Пусть мои романтические видения всегда оставались только мечтами, но так сладко было грезить, придумывая пламенные речи и взгляды, сияющие сапфировой любовью. Как же поддерживало меня это целиком вымышленное счастье! Поило родниковой водой надежды.

Теперь Сибор ушёл из той части моей души, где я свила, как гнездо, волшебную сказку. Между нами ничего не случилось. Никогда он не назовёт Капелькой, не поймает, если начну падать на лестнице, никогда я не увижу его синих очей, что были дороже голубого неба. Он пройдёт мимо и отвернётся, а если и глянет на меня, то стальным отливом заблестят его глаза – холодно и жёстко.

Любовь моя, почему же так глупо всё устроено в мире, что сердце тянется не туда, куда ему велено, выбирает мечту вместо доброго тепла? Мелькнула ведь у меня мысль, что я сделала уже достаточно много, и кто-то другой может стать на мою тропу. Пожертвовать всем ради любви? Родником и чужими жизнями? Так писали в немногих прочитанных мною романах, но едва это правило всплыло из памяти, как я тут же его и отвергла. Нет. Любовь прекрасна, она чудо, но бывают вещи много важнее. Растворишься в другом человеке и перестанешь быть собой. А кому нужна безмолвная тень? Тому, кто большего не достоин.

Нет, я не предам себя и любимого тоже. Буду твёрдо верить, что мы – пара, только жизнь – против. Всё равно как обитали бы в разных городах и никогда не встретились. Так бывает.

Я постояла у входной двери, потом задерживалась на каждой площадке лестницы, слушала тишину и не находила в ней знакомых шагов. Мы как-то могли существовать в одном мире. Прежде. Капельки-росинки развели нас в стороны. Наверное, я всё рассудила правильно, но как же трепыхалась в сердце боль. Я затворила за собой дверь квартиры и выпила последнюю каплю, оставшуюся в бутылочке.

Глава 8

Утром я вышла пораньше. Долго возилась возле своей двери, запирая замок так старательно, словно никогда прежде ключа в руках не держала. Лестница дышала тишиной, и только мои башмаки стучали по ступеням, когда я неторопливо спускалась. Тьма медленно редела, в город просачивался половинный хмурый день, а я всё тянула время, не желая уходить, не увидев Сибора, пусть даже он от меня отвернётся. Он не появился в урочное время и раньше меня не пришёл – я ведь прислушивалась к каждому наружному звуку, бегая с утра по квартире.

Так я мялась как глупая девчонка. Потом спохватилась, что из-за моего эгоистичного желания инакий может задержаться на улицах дольше обычного и получить ожоги и побежала быстро-быстро. Пусть не увижу его сегодня, не встречу уже никогда, только бы жил где-то на свете, потому что если его не станет, то и я погасну, как капелька, не выпитая до новой зари.

Раньше запрещала себе думать об этой никому не нужной любви, а сейчас позволила сердцу открыться и кровоточить. Пусть! Это не страшная боль, это такое счастье. Не разделённое на двоих, лишь для меня одной, но всё равно. Я и этому рада.

Торопясь по улице, хотела оглянуться, проверить, успел ли нежить проскочить в парадную, но не рискнула. Лучше не знать. Хватает своих забот, надо о них печься. Впереди день, потом ночь и оба потребуют от меня немалого мужества.

Тьма никуда не исчезла, и об этом надо думать, по мере сил отодвигать её от людей. Пусть всё, что я могу – это сделать крошечный шажок по светлой дорожке, но если его не пройти, то мрак останется наверняка. Единственное, что следует помнить.

Придя в магазин, я конечно же не подала виду, как мне отчаянно плохо, и единственное, чего хочу, забиться в уголок и плакать навзрыд. Я как обычно поздоровалась и поболтала немного с хозяином, приветливо улыбалась покупателям, заставляла себя слушать, что они говорят и отвечать разумно, а не молоть в ответ чушь. Бонифаций возился на складе, переставляя мешки и ящики, да время от времени подтаскивая нужное к прилавку, люди шли чередой, и я едва справлялась. Подумала даже, что нам не хватит товара до конца короткого дня.

Заглядывали завсегдатаи, покупали овощи и почти всегда задерживались, чтобы сказать приветливое слово. Приходили совершенно незнакомые люди, и к вечеру я начала беспокоиться, что им далеко возвращаться и могут не успеть до прихода ночи. Наш магазин стал популярен. Наверное, слух о том, что здесь работает девочка с росинками успел распространиться окрест, и горожанам, я думаю, казалось, что просто посмотрев на меня, они приобщатся к чуду, а уж купив моркови или яблок из моих рук, заберут его себе насовсем.

Я ничего не имела против, хотя от усталости иногда кружилась голова. Какая ни есть, а надежда, пусть неясный, но просвет в унылости тьмы. Людям требовалось обрести опору в несчастьях. Не всем достанутся волшебные капли родника (тут он выбирает сам), зато каждый может в душе отыскать частицу собственного света, а когда их станет много, мрак отступит. Это обязательно случится.

Лех заехал вечером, как и обещал. Я подумала, что без его поддержки мне пришлось бы совсем плохо. Идти пешком до ручья, потом возвращаться, бродить по тёмным небезопасным улицам. Как много для этого требуется сил, как их у меня мало. Я забралась на сиденье машины и вытянула гудящие ноги, позволила себе просто расслабиться, побыть в собственном тихом мире. Решила ещё обязательно полежать у Леха в саду, напитаться силами от живой природы, а то меня надолго не хватит. Пусть я в душе не сдамся, но упаду от изнеможения телесных сил, а люди на меня надеются и родник тоже. Надо держаться.

Следующие несколько дней прошли в странном покое. Я работала в магазине, затем ехала с Лехом на ферму, там отдыхала под благодетельным крылышком расцветавшей всё больше Катерины, потом отправлялась в город. То ли удача повернулась лицом, то ли я привыкла, но всё шло на редкость гладко. Темней я уже не страшилась, да и они обходили меня так далеко стороной, что редко мелькали в поле зрения. Люди и те вели себя по-доброму: капли принимали с благодарностью и не пытались напасть и обидеть. Со многими я подружилась, и, когда оказывалось по пути, заходила на скудный огонёк отдохнуть несколько минут и выпить чашку чая.

Как ни странно это звучит, жизнь вошла в колею, чудо стало работой. Иногда мне хотелось пробудить в душе светлый восторг первых дней, но понимала, что это ни к чему. Жизнь всегда движется вперёд, это называется прогрессом, и лучше не сбиваться с шага, когда идёшь с ним в ногу.

А потом настала ночь, когда я сорвалась. Обыкновенное, привычное блуждание во тьме утомило чрезвычайно, и я едва переставляла ноги, относя предпоследнюю каплю. В пузырьке осталась всего одна крохотная искра, и прижимая её к себе, я поковыляла к дому. Мечтала только о том, как бы добраться до постели и больше ни о чём. Зачем свернула в подворотню? Не так и заметно это сокращало путь. Усталость накопилась, или слишком сильно терзала меня боль, но я не шла, а буквально тащилась сквозь город и ночь.

Шагай хоть чуть быстрее, наверняка не услышала бы писка. Едва уловимо прозвучав, он сразу и затерялся во тьме. Я задержалась, не видя в том угрозы. Померещилось мне от усталости или кто-то отчаянно, хоть и безнадёжно взывал о помощи? Я понять не могла. Припомнились рассказы Катерины о том, что иные люди выбрасывали во мрак каждого, с кем могли справиться, чтобы ненадолго отодвинуть сочившийся отовсюду страх. Накормить тьму чужой бедой в жестокой надежде отодвинуть ненадолго свою.

Усталость гнала прочь, да и бутылочка переставала указывать дорогу, когда капля оставалась одна, но я всё же неуверенно двинулась в самый тёмный угол двора. Не видно здесь было зги, земля дышала смрадом. Ступая мелкими шажками, страшась споткнуться или вляпаться в худое, я набрела на корыто, валявшееся здесь, должно быть, с незапамятных времён, потому что вокруг скопился припорошенный пылью мусор.

Глазами различить ничего не удавалось, тогда я достала пузырёк и выставила его вперёд, используя как крошечный фонарь. Приподняв корыто, увидела неопрятный комок свалявшейся шерсти. Котёнок? Целую вечность не видела котят в этом сошедшем с пути городе. Крысы убрались из него, едва пожаловала тьма, и кошки первыми сделались бесполезны людям.

Как ухитрился выжить этот? Наверняка прятался где-нибудь в подвале, питаясь объедками, червями, улитками, страшась вылезти как ночью, так и днём. Во тьме бродили чудовища, в сумраке дня – люди. От тех и других почти одинаково не приходилось ждать добра.

Умер бедный малыш. Крохотная грудка не подымалась в дыхании. Я услышала его последний крик, и ничем не смогла помочь. Быть может, спасала каплями кого-то из тех, кто выбросил беднягу на расправу темням. Как же страшно иногда жить эту жизнь, кто знает, не лучше ли будет в загробном мире? От изнеможения во мне не осталось даже слёз.

Хотела уйти, когда малыш едва заметно пошевелился. Не веря глазам, откинула корыто совсем и взяла котёнка свободной рукой. Чуть тёплое тельце напоминало тряпочку и безвольно повисло по обе стороны ладони, но там внутри ещё стучало еле слышно сердечко. Я словно сама воскресла, отступила тупая усталость, вновь пробудились силы. Надо его спасти! Есть ещё миг, отвоевать у смерти это наверняка ни в чём не повинное существо!

Вскочила, заметалась, совсем потеряв способность соображать, куда лежит моя дорога. Понеслась под междомовую арку и оказалась там, откуда пришла. Решила не соваться больше в злой двор. Лучше нестись по улицам: их я знаю вернее, и нужно очень торопиться, чтобы успеть домой раньше, чем погаснет искра крохотной жизни.

Я бежала сквозь ночь, но скоро совсем запыхалась. Сердце стучало на пределе, и я никак не могла различить, жив ещё котёнок или несу домой стынущий труп. Надежда таяла, иссякали и без того выжатые как стираная тряпка силы. Я испугалась, что не успею, и чья-то злоба опять отодвинет наше общее счастье. Откуда мне знать великий замысел судьбы? Вдруг именно эта маленькая жизнь решает, быть городу или быть тьме? Что там задумали боги, ставя над нами опыт? Это их, непонятные простому человеку дела. Боги далеко, если они вообще существуют, а я рядом и у меня есть верное средство. Заколебалась. Страх прошиб от затылка до пяток: ведь отдав последнюю каплю, останусь беззащитна сама. Тьма вокруг и дом пока не рядом. Что же делать? Отвернуться? Играть по правилам ночи, где каждый сам за себя и только тьма против всех?

Не могла я так.

Страшась дрогнуть в последний момент, я раскупорила пузырёк и вылила в крошечный рот прощально сверкнувшую росинку. Единственный огонёк погас. Мрак сосредоточился вокруг. Мгновение казалось, что слишком поздно и защита моя пропала зря, но тут тельце дрогнуло и перестало свисать тряпочкой. Под шкуркой оказались мышцы, они напряглись, и котёнок отчётливо мяукнул.

Прижав его к себе, побежала дальше. Ничего пока не кончилось, нам ещё целую улицу и переулок предстояло одолеть до дома. Торопиться изо всех сил, пока не опомнились те, что стерегут во мраке. Нужно спешить. Темни обходят меня стороной, привыкли уже, что я не их добыча, вдруг не успеют сообразить, что из защищенной носительницы росинок превратилась в доступную жертву? Надо бежать, пусть в лёгких горит огонь, и слабеют колени. Сейчас свернуть за угол, а там уже останется недлинный участок прямой широкой улицы.

Я не успела. Что-то большое и рыхлое выскочило из-за угла, сбило с ног. Визжа, покатилась по грязной мостовой, в воспалённом сознании почему-то прошла неторопливо одна единственная связная мысль: этак чистой одежды скоро не останется, а стирать не успеваю – беда. Слишком насыщенными стали теперь ночи. Надо мной навис красноглазый обезьян, протянул когтистую лапу. Я не успевала отвернуться, отползти, слабо ударила. Показалось, что попала в тесто, так нетверда и неверна оказалась конечность чудовища. Оно на моё жалкое сопротивление внимания не обратило и всё тянулось к беззащитному горлу, и совсем рядом горели уголья глаз.

Я пискнула, торопливо отталкиваясь ногами, чтобы хоть как-то отвести беду, и тут на груди у меня зашипело и фыркнуло. Котёнок извернулся и вцепился когтями в скрюченные пальцы обезьяна. Защищал он меня или только себя, разбираться было некогда. Лапа отдёрнулась с обиженным воем. Ну да, котёнок ведь проглотил каплю и стал опасен темням, пока не минует ночь. Он меня выручал и надо было спешить. Я ободрилась и смогла встать на колени, когда сзади на меня налетела ещё одна тварь, клацнули рядом слюнявые челюсти.

Вот же беда – никогда одна не ходит. Кто только придумал этот страшный припев! Не выстоим мы с котёнком, сейчас сюда соберётся вся ликующая ночь, и не смогу я проползти эти последние шаги до родной двери. Я отпустила роковую находку.

– Беги!

Вдруг найдётся добрый человек, что подберёт тебя днём не ради того, чтобы откупиться от тьмы, а просто по доброте душевной, но малыш не побежал. Встав дугой, высоко подшагивая на лапах, он повернулся к собаке-волку и снова издал свой коронный шипящий плевок. Эх, кочан капусты бы сюда! Да хоть кусок кирпича! Пальцы ничего не могли нашарить в уличной грязи, а обезьян уже забыв про царапины наступал вновь, и пёс готовился к прыжку, когда вдруг всё переменилось.

Первой с визгом улетела вдоль улицы собака, потом монстр пошатнулся от удара, шлёпнулся спиной в стену. Мужчина, перепрыгнув через нас с котёнком, ударил ещё раз коротко и зло, зарычал как зверь, оба зарычали, и пошло месиво кулаков и мнений.

Я смогла встать, подхватила моё шипящее чудо. Помочь нашему заступнику? Ринулась вперёд, но тут он сам извернулся, глянул зверем и выплюнул то, что я недавно советовала котёнку:

– Беги!

Спорить было бы глупо. Я понеслась во всей возможной быстротой к заветной парадной и успела ворваться в благословенный полумрак подъезда раньше, чем спешивший с другой стороны улицы ещё один монстр успел меня схватить.

Рот напрасно хватал куда-то девшийся воздух, за рёбрами билось как зверь в клетке сердце, готова гудела, дёргалась во всём теле боль, словно пиявка, не знающая где вернее присосаться. Лежали передо мной призывно ступени, но я не верила, что смогу их одолеть.

Котёнок перестал вырываться, круглые глаза глядели на дверь, а из маленького рта донеслось воющее рычание, грозное для такого небольшого существа.

– Тихо! – сказала я хриплым, дрожащим от испуга голосом. – Не бойся, он сюда не войдёт.

Котёнок глянул, словно пытаясь промерить глубину моей глупости, потом опять уставился на дверной проём, так ненадёжно защищенный от уличных бед куском дерева. Спуститься и запереть замок? Но тогда мужчина, что пришёл на помощь, останется на улице и кто знает, сможет ли обрести другое убежище?

Вспомнив о защитнике, не убоявшемся прийти на помощь, я опамятовала и силы опять нашлись. Резво бросилась вверх по ступеням, отперла квартиру и запустила котёнка внутрь, а потом заколебалась, не зная, куда кинуться и что делать. Так ничего не успела решить, когда дверь внизу хлопнула, и зазвучали такие знакомые, но почти уже забытые шаги. Без сил опустилась на верхнюю ступеньку площадки. Увижу его, а там пусть хоть убьёт. Попрошу только котёнка не трогать, что ему в такой малости?

Остроносые туфли сердито пересчитывали ступени, когда я подняла взгляд, инакий оказался уже рядом. Он действительно был чрезвычайно зол и изрядно растрёпан. Накидка съехала, к полам её прилипли клоки шерсти, с краю чернела дыра. Сибор уставился на меня сверкающими синими глазами. Я боялась, но и счастлива была, что опять на меня пролился этот чудесный сапфировый свет.

– Ты ненормальная! Маленькая бестолковая дурочка! Бедствие дня и ночи!

Он выплёвывал сердитые слова, а для меня они звучали музыкой, я глупо улыбнулась.

– Спасибо!

Он замолчал, словно на стену налетел. Мы глядели друг на друга. Наверное, оба чувствовали себя неловко, я-то точно. Понимала, что лицо у меня сияет идиотским счастьем, скрыть которое всё равно не смогу, потому что устала быть воспитанной и вообще хорошей. Хочу быть настоящей, хоть раз в жизни, вот здесь, на лестнице, а там – всё равно.

Сибор неловко переступил щегольскими туфлями, им тоже досталось грязи. Пятна выглядели нелепо на ухоженной коже. Не героические битвы у нас на улицах, а неопрятные. Глупая мысль почему-то добавила мне ещё немного счастья, оно тёплой волной клокотало в горле.

– Ты хоть цела? – спросил инакий грубовато, но совсем не зло.

– Да, со мной всё в порядке! – бодро ответила я.

Сразу сообразила, что как ни старалась быть собой и никем больше, вежливость всё равно взяла верх, и сказала я откровенную глупость. Какое там в порядке, если я в истерике, в грязи, в сомнениях и во всём этом по уши?

Сибор не рассердился, скорее ещё больше подобрел. Устало преодолев последние ступени, он сел рядом. Мне стало жарко, но отодвинуться не рискнула. Инакий дрался за меня с темнями и спас от их зубов, но могла ли я ему сейчас доверять? Он тоже был существом ночи, пусть не таким как другие. Впрочем, счастье во мне сметало подозрения или делало их несерьёзными. Даже замысли Сибор съесть меня как булку или выпить мою кровь как настоящий упырь из книжки, ну и ладно. Это уже будет на его совести, а моя останется чиста.

Крепко мне всё же досталось этой ночью. Сообразив, что в голове сейчас не меньше мусора, чем на юбке и жакете, я стеснительно хихикнула. Конечно, это выходило наружу толчками и прыжками нервическое беспокойство, как у самой обыкновенной негероической барышни, но плакать не тянуло и ладно. Сибор покосился на меня.

– Как же ты отдала последнюю каплю другому? – спросил он. – Или тот, кто впутал в это дело, не научил самому важному? Последнюю – всегда себе.

Надо же, и темни легенды знали, сталкивались с ними на улицах и помнили порядок. Возможно, до меня кто-то поступил похоже и тем подписал себе черту, вроде тех, что Бонифаций рисует в ведомостях, подводя итог недельной торговли.

– Это эгоистично, – ответила я инакому, раз сам понять не мог. – На этом держится тьма. Всегда – себе. Вот основа любого мрака.

Он возразил сердито:

– И жизни тоже. Она немыслима без стремления сохраниться как его не назови.

– Ага, все так рассуждают и сидят по норам и выбрасывают слабых на потеху монстрам. До тех пор, пока совсем ничего не остаётся: ни себе, ни другим.

– Тебя забыли спросить, когда мир строили, куда какой кирпич класть.

– И зря! Я бы подсказала. Да, отдала последнюю каплю котёнку, зато он меня не бросил. Все бросили, а он за меня дрался!

Сибор сердито проворчал что-то и я, сообразив, как его обидела, тут же добавила:

– И ты за меня дрался, вы оба вместе. Он – котёнок, ты – Мрачный Кот.

Поначалу он просто на меня таращился, словно хотел подзатыльник дать, какой младшим сестрёнкам отвешивают, когда те нашкодят чего. Не со зла, а для порядка и не больно совсем. Я заопасалась всерьёз, что так он ко мне и относится, я для него несмышлёныш, которого учить всему и учить. Только ладони его не дрогнули, всё так же с колен свисали, на которые он опирался. Ни любви между нами не намечалось, ни дружества? Знать бы.

Поглядев значимо, Сибор усмехнулся и чуточку подобрел. Посидели немного молча, потом он опять заговорил, так просто и устало, словно со старым товарищем:

– Почему ты меня так зовёшь, Капелька? Я ведь всё время улыбаюсь.

– Это снаружи, а внутри ты грустный.

– Правда? Вот не знал. Да и кому интересно, что у нас внутри, все судят по тому, что на вывеске. Ты маленькая глупая девочка.

– А ты – нежить.

– Тоже верно. Давай останемся тем, что мы есть.

Вялая покорность судьбе лишь промелькнувшая даже не в голосе – в отголоске встопорщила все мои иголки, встрепенула желание бороться. Не за себя, так за него и я сказал резче чем хотела.

– Я не хочу! Пусть я невелика и ума у меня немного, но стану однажды мудрее даже если больше не подрасту. Нельзя мириться с тем, что тебе поперёк желания навязали, неважно жених это или тьма.

– Ах вот как? – сказал он, неприятно оскалив половинку рта. – У тебя есть жених?

Ну да, мужчина. Девичьи бредни ему побоку, а вот про соперника услыхал и сразу глаза из синих фиолетовые стали. Я-то как проболталась, вот дура! Столько времени молчала и не удержала язык за зубами. Ответила, впрочем, гордо, смущения не показывая:

– Нет! Сватался один, да получил от ворот поворот!

– Что же так? Я слышал, девушки сейчас кавалерами не разбрасываются, так можно и в девицах остаться.

– Лучше одной век коротать, чем с немилым тоской упиваться.

– Ага! – воскликнул он, подначивая, как это у парней принято. –Просто, наверное, тот, кто по сердцу, сватов не шлёт?

– Может и так. Ты вот стороной ходишь, а я ведь тебя люблю!

Сорвалось с губ и сразу дыхание перехватило, показалось, ни слова больше выговорить не сумею. Темню? Сказать такое? Нельзя было, но и молчать больше не могла. Испугалась я до дрожи в коленках, хорошо сидела не стояла, потому не свалилась на пол. Робко искоса на Сибора посмотрела: смеётся или нет?

Он странно притих, как будто не расслышал моих слов и теперь сомневался, хотя уши инаких ловят любой шорох, в том я не раз убеждалась. Было такое чувство, что мы оба сейчас закипим, паром изойдём, словно на плиту сели, а не на ступеньку.

– Нельзя это! – сказал он так тихо, что теперь уже я сомневалась: было или померещилось.

– Знаю. Ты нежить, я человек.

Он кивнул, не поднимая глаз. Я призналась ему в любви, а он ничего не ответил, но не требовались слова, и так чувствовала, что ему не безразлична. Всё ведь о том говорило, я же не слепой на свет родилась. Рассердился, увидев меня с росинками, кинулся защищаться, когда напали, значит, любил. Пусть даже я ему просто нравилась пока, и то уже душу грело. А молчал… Тоже понять легко. Просто запретно наше чувство. Ему горе, мне беда – такое вот выдалось счастье.

Дальше бы поговорить, да больше услышать, всё понять про него и себя, да не вышло. Он вскочил, шагнул к своей двери, только накидка свистнула.

– Всё же будь осторожнее на улицах, Капелька-Росинка.

Исчез, только замок следом клацнул зубом.

– Хорошо, – сказал я послушно, обращаясь к запертой двери.

Инакий услышит, уши у них так устроены, как говорила уже. Встала и пошла к себе. Так много пережила за одну ночь, что притихли чувства. Счастье налетевшее и перегоревший страх вытерлись друг о друга, как тапки о ковёр. Я не горевала. Хорошо иногда побыть просто ни с чем, словно одной в квартире. Привести в порядок мысли.

Хотя о чём я? Того уже нет. Едва ступила за порог, как котёнок кинулся навстречу. Мордочка кверху, словно цветок с ушами, сам мурлычет и лапами перебирает. Вот ещё одна докука и ещё одно счастье. Пришлось раньше, чем самой мыться, его мыть. Кошки воды не любят, но этот купался словно и с удовольствием, а когда завернула чистого в полотенце заурчал довольно, на руках пригрелся. То жмурился, то в глаза заглядывал, то высовывал из тряпки лапу – рыжую, солнечную.

– Был у меня Мрачный Кот, а теперь ещё и Весёлый есть, – сказала я ему и наконец-то вволю поплакала.

Растаяла внутри большая ледышка, что намёрзла за ночь и полилась влагой из глаз. Я не противилась, понимая, что так будет легче жить и судьбу принимать. Пусть капли бегут из глаз, кладут по щекам дорожки, пусть уйдёт прочь несуразица моей жизни. Ну или хоть умоется.

Кот мурлыкал, лапами перебирал, иногда бодая в подбородок, словно предлагал держать голову выше. Я и сама старалась. Лишняя забота, казалось бы, должна ещё сильнее горб к земле пригнуть, а наоборот вышло. Котёнок словно прибавил мне сил. Пришла разбитая, а сумела и сама помыться, и кота искупать, и постирать всё, что испачкала, и еду приготовить. Мяса не было, но найдёныш и тушёные овощи хорошо ел, и хлеб вовсю наворачивал. Молока я тоже не пила, но теперь решила, что покупать буду. Появилось у меня существо, ради кого надо обязательно жить на свете. Кот. Этот, а не тот.

Я забралась в постель, а рыжее чудо мурлыкало рядом, придавливая край одеяла и согревая. Как хорошо, когда ты на свете не один. Наверное, поэтому люди женятся и замуж выходят, даже если только терпят друг друга. Хотят тепло живое рядом завести. Я погладила глянцевитую шкурку. Что же мне теперь делать? С тем, а не с этим. Пока я одна чувство в себе несла, не было в том урона. Любить всегда счастье, даже если взаимности нет, потому что не в завершении главное чудо, а в том, что сердце в груди на любовь способно.

Кто не испытал, никогда не узнает. Свела меня судьба с нежитью, обоим нам на горе. Его за незаконное чувство накажет тьма, меня – свет. Что если не дадутся мне росинки в руки, проведав о страсти к почти что упырю? Кто станет их людям носить? Хотя о чём это я? Капли и прежде всё знали. Слёзы родника – его плач по людям, что позволили мраку поселиться в их доме. Ключи от города, надежда его вернуть. Разве не для того судьба распорядилась отдать другому последнюю искорку света, чтобы Сибор мог защитить меня от темноты? Он ничего не сказал, но я всё видела, и сколько бы мы теперь не молчали, а вышло так, словно всё уже решено между нами. Не быть вместе, но и врозь тоже. Такая вот странная судьба, и если прежде меня ещё посещали малодушные мысли о свадьбе с Лехом, то теперь их не стало совсем. Поняла окончательно, что только один мужчина на всём свете нужен. Пусть он не человек, а темень и навсегда не мой, что ж. Останусь одна. Буду любить Весёлого Кота, а с Мрачным лишь иногда встречаться на лестнице и мимо проходить:

– Здравствуй, Сибор!

– Здравствуй, Капитолина!

И разошлись. Это ведь тоже счастье. Пусть не мой и не рядом, но жив, чем-то дышит и думает обо мне, как и я о нём. Так тому и быть.

Глава 9

Спала ли я этой ночью? Не знаю. Мне казалось, что бодрствую. Всё так же сижу на лестнице с Сибором и мы продолжаем наш грустный, но очень важный для обоих разговор. Я слышала его голос, сама произносила какие-то слова, и каждая фраза казалась необыкновенно умной, а главное, решающей наши заботы. Там, во сне, мы могли быть вместе, нашли решение, которое устраивало всех. Я радовалась, а он сжимал мои пальцы и говорил приятные глупости о том, что давно меня любит, только боялся признаться, что нет на свете силы, способной противостоять влечению объединённых общей страстью сердец. Я верила, я была счастлива и проснулась с улыбкой на губах.

Увы, наш чудесный разговор был только сном, большая часть его тут же выветрилась из головы, а оставшееся более не выглядело мудрым. Я полежала, глядя в потолок, дожидаясь, когда счастье окончательно истает в безжалостной суете буднего дня, но почему-то всё вышло иначе. Я успокоилась и словно бы обрела новые силы. Несостоявшийся разговор очистил душу и возвёл её на новую ступень. Мне показалось, что и любовь стала немного иной – старше и значительнее.

Вскочила я бодрой и свежей, хотя вечером и устала, и натерпелась, и последней капли не пила. Кот терпеливо ждал, когда открою глаза, но потом сразу сорвался с постели и запрыгал по квартире, всюду суя нос и на меня поглядывая: можно ли, не сержусь ли? А может быть, просто от мрачных мыслей отвлечь хотел.

Я спохватилась, что ему не только еда нужна, но и туалет, а песка-то в доме и нету, но кот спокойно взобрался на край стульчака и чинно дела свои сделал, как бы говоря: ты не пожалеешь, что меня взяла, обузой не буду. Дорогого стоит, когда не только сама воспитана, но и кот в доме с хорошими манерами. Этот, а не тот, впрочем, оба.

Оставила еды, пообещала, что молока принесу, и помчалась на работу. Решила, что придётся теперь в перерыв домой бегать, кормить найдёныша, а заодно и продукты относить, а то не ходить же с ними по улицам, хотя кочан капусты иногда приходится кстати.

Я заперла дверь в квартиру и, пока прятала ключ в специальный кошелёчек, внизу хлопнула парадная. Сибор, больше ведь некому возвращаться домой в это время. Мы шли навстречу друг другу, и оба замедлили шаги, когда между нами один пролёт остался.

– Доброе утро Капелька-Росинка!

– Доброе утро, Мрачный Кот!

Задержать бы время здесь на ступенях, прожить жизнь прежде, чем дальше идти, но законы мира суровы и глупым девчонкам неподвластны. Как ни мешкотно мы шли, а не могли друг на друга насмотреться, вот только слов не отыскали. Я говорить боялась, а он? Да кто его разберёт? Вот бы как ночью всё разъяснилось и стало проще, потому что мы ведь оба хотим друг другу только добра, жаль, по-нашему в жизни вообще редко бывает.

Не остались, чтобы поговорить друг с другом. Так и отправились каждый своей дорогой: я в свет, он во тьму. Не было нам судьбы, кроме как в сумерках встречаться. Горько на душе стало и тяжело, как кирпич положили, но миру было всё равно, накопил ли ты собственных бед, он обязательно подбрасывает общих. Я спешила в магазин и разглядывала унылые грязные полупустые улицы. Совсем недавно ведь на них кипела жизнь, и камни мостовой умыто блестели, а сейчас безразличие расползлось словно плесень по старой корке. Мы привыкли, и потому не можем победить тьму. Она вползла в нас исподволь. Вроде не разрушала, а просто болталась внутри, кисельная как сомнения.

Или кислота. Знакомый химик как-то показывал. Налил на тряпочку – вроде ничего особенного, просто пятно, а стоило опустить её в воду, как тут же образовалась дырка. Оказывается, эта жидкость с неприятным запахом съела ткань, просто сразу в глаза не бросилось. Вот так и тьма. Она нас жуёт потихоньку, и пора всех окатить потоком прозрения. Кому только такой подвиг по силам? Люди-то всё те же. Других не выдадут.

Бонифаций ещё только убирал ночные ставни, хотя обычно справлялся с этим к моему приходу. Причину этой мешкотности я поняла, обнаружив, что рядом стоит Гражина и отвлекает хозяина болтовнёй. Женщина сильно изменилась за последние дни. Видя её каждый день в магазине, я не очень обращала на это внимание, но сейчас глянув со стороны, не из-за прилавка, заметила, что прямее стала спина, стройнее стан, глаза заблестели ярче, а на губах играла искренняя, а не приторная улыбка. А ведь хороша она была и не стара ничуть, это просто мне, девчонке, казалось, что она в больших годах. Бонифаций, явно, думал иначе, потому и запутался в ставнях, открывая витрину.

Так они увлечённо разговаривали, что и отвлекать не хотелось, но первые покупатели уже наверняка хватались дома за сумки и кошельки, следовало вовремя открывать магазин. Я подошла к парочке и убрала забытый Бонифацием ставень.

– Капочка, доброе утро! – сказала Гражина, порывисто пожимая мне руку.

Бонифаций отвернулся к замку, но уши у него горели, это-то я видела, хотя и не стремилась его смущать.

– Капа, я вот что подумала, – напористо продолжала Гражина. – Ты и за прилавком целый день стоишь, и росинки добрым людям разносишь, а отдыхать когда? Магазин не закроешь, покупателей с каждым днём всё больше, а нанимать вторую продавщицу Бонифацию не по средствам. Я могла бы подменять тебя, давать выходные, и платы мне не нужно. Я перед тобой в таком долгу, что его вовек не отдашь.

Резон в её словах был, даже несколько резонов, если учесть пылающие лопухи Бонифация. По слухам покойный муж оставил вдове какой-никакой достаток. Наверное, ей приятно было бы иногда поработать, побыть на людях, повариться в котле общей жизни. Ну и осаду некого почти готового к сдаче сердца продолжить.

– Хорошо! – сказала я.

Раз уж всё так удачно складывалось, у меня возник план. Вроде бы ничего особенного я не наблюдала в ночных странствиях по улицам, но постепенно появлялись догадки, возникали предположения. Пришла пора их проверить, хотя бы отчасти прояснить сложившийся порядок, а у меня всё яснее формировалось представление, что тьма, которую мы воспринимали как стихию и хаос на деле нечто совсем иное. Так я полагала, вот только выяснить пока не могла, а следовало.

– Вот и отлично! – заторопилась Гражина. – Могу прямо сегодня или завтра, чтобы тебе как следует выспаться, а не вскакивать чуть свет.

Надо же! Выражение это ещё живо, а того что его породило давно нет. Наш «чуть свет» был поздним весьма поздним утром. Минуту меня мучил соблазн договориться на завтра, но смутное ощущение, что каждый последующий день потерян нами, а не тьмой, заставило спешить.

– Давай сегодня! – решительно сказала я. – Мне как раз надо срочно встретиться с одним человеком.

Малость погрешила против истины, ну да ладно, никто ведь ничего не спросит, ответ держать не придётся.

– А Бонифаций не возражает? – спохватилась я, точнее мы обе, потому что по выражению лица Гражины я сразу поняла, что поговорить с хозяином о таком важном деле она не успела.

Он как раз управился с традиционным обмахиванием и без того чистой витрины и подошёл к нам. Слабая улыбка бродила по губам, отчего щёки казались ещё пышнее, чем были. Бонифаций согласился сразу:

– Конечно, если Гражина мне поможет, дела пойдут. Капочка, тебе и, правда, отдохнуть надо. Молодые девушки бойки, но хрупки.

Посмотрела я на одного, на другого, поняла по их лицам, что ещё немного и о моём присутствии совершенно забудут, а через самое короткое время вообще не вспомнят, что я есть на свете. Быстро как эти двое общий язык нашли, но во тьме, наверное, мешкать и не стоило. Кто его знает, только ли дни становились короче, а не вся жизнь. Я повернулась и побежала домой.

Пришлось заскочить по дороге в сырную лавку: купить коту молока и себе масла. Овощей в доме было ещё довольно, а за свежим хлебом решила вернуться днём. Странно оказалось заходить в парадную, когда газовые рожки погасли, и свет затекал на лестницу из небольших окон. Домовладелица не ленилась каждое утро приоткрывать ставенки, может, экономила на газе, может, хотела чуточку отгородиться вялыми солнечными лучами от тёмного соседа.

Я усмехнулась. Сдавать ему квартиру она не стеснялась: жилец тихий и платит вовремя, но и встречаться старалась пореже. Сейчас она уже возилась у себя, из-за двери доносилось позвякивание посуды и скрип половиц. Я пробежала мимо на цыпочках. Хозяйки не боялась, ибо, как и инакий, вела себя прилично и нареканий не заслуживала, но мне не хотелось, чтобы Добра, так её звали, знала о моём возвращении и мучилась соблазном подслушивать под дверью частный и важный разговор.

С темнями такие штуки не проходили, но ведь искушение могло оказаться неодолимым. Знала я свою хозяйку как даму весьма любознательную и ненасытную до сплетен. Заскочила быстро к себе, оставила покупки и налила обрадованному коту молочка в мисочку, а потом решительно, хоть и негромко постучала в дверь Сибора.

Он отворил сразу, словно ждал за порогом, а может так оно и было, ведь наверняка слышал мои осторожные шаги с той самой минуты, как вошла в парадную. Что ему ещё было делать целый день в квартире, как не следить за происходящим вокруг. Спал он мало и редко, сам как-то обмолвился, а я запомнила.

Совсем одетым я бы его не назвала, но приличия соблюдались. Рубашка и брюки на нём точно были, подробнее я различить не смогла, потому что он сразу отступил в затемнённую квартиру и глядел на меня оттуда, то ли испуганно, то ли удивлённо.

– Что-нибудь случилось, Капелька?

В голосе прорезались тревожные интонации, и я потешила себя мыслью, что переживает инакий за меня.

– Нам надо поговорить! – заявила решительно.

Фраза мне не нравилась, но именно её употребляли герои книжек, которые я изредка читала. Не имея своего романтического опыта, я решила бессовестно воспользоваться чужим. А что? Те девушки именно так устраивали свою судьбу, хотя, пожалуй, были умнее и красивее меня.

– Сейчас день, – растерянно сказал Сибор и отступил ещё дальше по тесной прихожей.

Видимо его пугал даже тусклый отражённый свет, попадавший на лестницу через крохотные давно не мытые окна. Насколько он боится процеженного сквозь облака солнца я не знала.

– Ночью мы оба заняты, а я получила выходной и мне очень надо с тобой поговорить. Правда! Можно войти?

Он поскрёб подбородок, как делают мужчины, решая, стоит ли бриться сейчас, или можно немного погодить.

– Это нехорошо: я – одинокий парень, ты – юная девушка.

Прав он был кругом, у меня и так от волнения внутри всё дрожало, но другого случая могло не представиться, а беседовать где-то ещё я не видела возможности.

– Я тебе верю! Ты не обидишь.

Сама ужаснулась проявленному нахальству, но твёрдо решила не отступать. Почему-то чувствовала, что Сибор способен высмеять меня, отолкнуть, но обидеть во мне женщину – нет. Угадывалось в нём правильное воспитание, хотя сам этого, возможно, и не сознавал, а вот я чувствовала. Девушкам приходится в таких вещах разбираться.

– Ну, заходи, если не боишься! – ответил он и улыбнулся по-доброму, совсем даже не высокомерно или презрительно.

Я перешагнула порог и сама затворила дверь. Запирать не стала. Смельчаков способных потревожить дневной сон темня у нас в округе не водилось, так что беречься нужды не видела. Сибор уже шуршал чем-то в дальней комнате, и я двинулась туда наощупь. Едва добрела, как вспыхнул газовый рожок и почти одновременно свеча на столе.

Я невольно огляделась. Мебель, скорее всего, хозяйская, чинно стояла на местах, гостиная выглядела чисто убранной, вещи на диванах и креслах не валялись. Смотри-ка, аккуратист какой, хороший муж, наверное, бы получился, останься он человеком. Поймав себя на этом суждении, я чуточку устыдилась и одновременно почувствовала себя свободнее. Уселась на стул с прямой спинкой и дождалась, когда Сибор вежливо опустится напротив.

Столешница между нами, покрытая унылой скатертью, как бы подчёркивала, что разговор пойдёт исключительно деловой, а не легкомысленно-любовный. Вот точно так я беседовала со стряпчим, когда получала маленькое наследство. Происходило обсуждение малопонятных мне вещей и именно поэтому я ощущала себя совершенно взрослой. Я верила, что приобретённый тогда опыт поможет сейчас, не даст забыть, что беседа не о чувствах пойдёт.

Теперь при относительно ярком свете, я разглядела, что сосед действительно удивлён. Привычная покровительственная улыбка сбежала с губ, брови иногда озабоченно хмурились. Возможно, он считал, что я повредилась умом, болтаясь по улицам с ненавистными ему солнечными каплями, или пришла, чтобы облить его водой из родника, мстя за поруганное человечество. Сидел он напряжённо, словно школьник перед строгим учителем. Ну раз он стеснялся, мне робеть никак не следовало. Я уверенно заговорила:

– Мне не к кому обратиться, и ты вполне можешь прогнать прочь, потому что пришла с дерзкой просьбой, но я больше не могу довольствоваться крупицами света. Узнала, как чудесно, когда к людям приходит избавление, но страждущих много, а родник даёт мало капель. Я потеряла надежду отмыть этот город единственно его волшебной водой, да и погибнуть могу ни за грош: не все люди благодарны за помощь, некоторые норовят причинить мне вред, едва её получив.

Сибор слушал, раздувая ноздри и темнея лицом. Поначалу растерянно глядел, а потом нахмурился. Не понимая точно причины его гнева, я слегка струхнула. Недавно ещё хорохорилась, но вновь пришло на ум, что даже будь он обычным человеческим мужчиной и то знала я его чуть, а уж темень и вовсе был непостижим. Ввязалась я в опасное дело, да ещё без всякой защиты. Быстро его чувства менялись, недавнее замешательство исчезло. Он зыркнул на меня синими глазищами, хотя до этого изучал взглядом узор на скатерти. Я тоже баловала вниманием вытканные квадратики и не всегда решалась смотреть прямо на собеседника. Обоим приходилось туго.

– Я знаю, – сказал он отрывисто. – Старался уберечь тебя, когда обнаружил, что болтаешься по ночам, но не мог посвятить этому много времени, нельзя мне постоянно быть рядом, есть другие обязанности и уклониться от них я не могу.

Он помрачнел ещё больше, и так это выглядело устрашающе, что я невольно глянула на свечу: не потухла ли она, потом на рожок: не иссяк ли газ? Вроде всё горело нормально и в комнате не стало темней, это из темня, оправдывая придуманное людьми прозвище, выползала глухими страхами ночь.

– Спасибо! – сказала я. Голос прозвучал сипло. – Мне гораздо легче от того, что ты пусть даже иногда бываешь рядом.

– Не очень-то полагайся на мою оборону, – вздохнул он. – Только кажется, что ночью мы сильны и всё можем На самом деле сложно приходится и тем, кого вы зовёте иными.

Я смутно догадывалась, что не всё так просто, как казалось вначале, но вот подробностей не знала. Помнила только, что Сибор прибегал иногда бледный, словно сам был жертвой тьмы, а не её хозяином. Значит, были и у него враги, а то и боль, о которой не подозревали люди.

– Не буду особенно полагаться, – сказала я.

Старалась вести себя послушно, не раздражать Сибора и добиться ответов на вопросы. Затем ведь и пришла, чтобы выведать всё, что только можно. Несколько минут мы сидели молча, разделённые столом, а может быть жизнью.

– Ты что-то хотела узнать? – сказал он, когда от тишины в комнате начало уже звенеть в ушах.

Ну вот, сам напросился, теперь я не отстану, а он пусть попробует уклониться!

– Да, про тьму. Откуда она и что такое есть? Почему пришла, почему осталась? Кто такие темни, и что их делает разными? Что отличает инаких от всех других?

Глаза Сибора изумлённо распахнулись, кажется, он сразу забыл недавнюю грусть. Мне это было на руку. Хотела поговорить без чувств, спокойно, как мы с Бонифацием репу обсуждаем: достаточно ли свежа и не много ли в ней горечи. Толку больше, когда беседа не царапает, а просто идёт себе тихим порядком.

– Ты хочешь всё это знать? Зачем, Капелька?

– Хочу. Затем, что я хожу во тьме и вижу теперь, что она вовсе не проста. В ней есть слои и глубины, как в море.

Которого я никогда не видела, но в целом представляю.

– Ты собираешься её убить? – поразился Сибор.

– Не смогу, я всего лишь маленькая девочка с крохотными росинками, которых в бутылочке всего ничего. Чтобы справиться с тьмой, нужны воины, герои, но даже им потребуются знания. Без этого никуда, придётся для начала понять, каким будет первый шаг.

– И ты ждёшь, что я предам тьму, раскрою её секреты и помогу твоим неведомым богатырям расправиться с ней?

Он покачал головой, мне показалось, что едва не рассмеялся. Что удержало, и какую серьёзность усмотрел в нашей беседе, я так и не поняла, но надежду почуяла и сама встрепенулась:

– Да!

– А ты в курсе, что я тоже темень?

Он говорил теперь с привычной отстраняющей насмешкой, но смутить более не мог. Мной овладела удивительная отвага существа, дошедшего до последней черты отчаяния. При этом я не ощущала обречённости. Просто постановила себе не отступать. Пришла, значит, пришла, спрошу, и он ответит. Я не смогу получить нужные сведения силой, да и коварство моё более чем сомнительно, зато терпения и упорства – хоть отбавляй. У меня всего один свободный день. Соглашаясь на работу в магазине, Гражина, возможно, не подозревала, что это довольно утомительное занятие. Кто знает, вдруг даже явная симпатия к Бонифацию не склонят её повторить этот опыт. Значит, надо всё узнать сегодня.

– Да, я в курсе, ты нежить, но ты не такой, как многие другие. Ты похож на человека и живёшь среди людей. У тебя есть душа.

Сибор засмеялся и помотал головой так, что белые пряди едва не смешались с чёрными. Я не смутилась, посмотрела на него прямо и сцепила в замок ладони, положив их перед собой на скатерть. Меня учили, что так делать нельзя – некультурно, но прятать руки показалось трусливым. Где-то я слышала, что по ним узнать настроение человека легче, чем по лицу.

Веселье инакого довольно быстро сменилось отрешённой печалью.

– Напрасно ты питаешь иллюзии, Капелька. Я такое же чудовище, как и тот… – он запнулся, словно не желая произносить вслух определённый слова, но почти сразу сдался и закончил фразу: – похожий на обезьяну темень, что пытался тебя убить.

Нарочно вкладывает оружие в мои руки, или не видит очевидного?

– Он пытался, а ты защитил. Он бродит во мгле и неведомо где скрывается днём, а ты живёшь со мной рядом, ты мой сосед.

– Просто ты ничего не знаешь! – живо возразил он.

– Вот я и пришла, чтобы понять! Помоги! Тьма убивает город, скоро в нём не останется живых, и что тогда? Чем будут питаться твари ползучие, что шастают в потёмках? Пойдут дальше завоёвывать мир? Шаг за шагом, город за городом?

Я умолкла, собственные слова показались странными, словно задавая вопрос, уже частично ответила на него, только пока не поняла в каком месте.

Сибор смотрел на меня с привычной насмешливостью, но чудились слёзы за храброй улыбкой. Затронула я не только опасное, но и больное. Протянувшаяся между нами тонкая нить доверия грозила осыпаться пеплом.

– Капелька, я хорошо к тебе отношусь, но ты пришла и просишь, чтобы я рассказал о том, что питает мою жизнь, хочешь отнять основу всего. Вы, люди, худо-бедно живёте во тьме, а я без неё умру.

– А разве ты не кровь пьёшь? – удивилась я деланно.

Наверняка он слышал эти сказки, так что я рискнула подначить.

– И где же я её возьму, когда источники по квартирам сидят и носа наружу не кажут? Капелька, ты сама рассуди, а не наветы перебирай.

Он замолчал, делаясь всё более хмурым и несчастным.

– Я всегда думала, что ты что-то вроде вампира, ну или оборотня какого. Откуда знать, может за порогом как раз в обезьяна и превращаешься.

Разгадал он мою игру или нет, не знаю, только вздохнул и ничего толкового не ответил.

– А ещё полагала, что мы не совсем безразличны друг другу. Прости, если ошибалась. Мне не к кому было пойти.

Я тоже замолчала, не зная, что теперь делать, потому что рассчитывать на чью-то ещё помощь не могла. У меня не было других знакомых инаких и уж тем более оснований их навещать. Попробовать разобраться самой? Но как отыскать источник тьмы, если он вообще есть? Я бродила по нашему невеликому в общем городу, видела многое, но не понимала, откуда каждую ночь возникают темни и куда пропадают днём? Чем они кормятся, когда никого не находят, что сам сумрак питает, иначе ведь сожрал бы его солнечный свет и не поморщился. Газ в трубе из земли идёт, закончись он в там, внизу, и у меня огонёк погаснет. Всё откуда-то берётся и не просто так на месте стоит. Даже волшебные капли даёт родник, а не сами неведомо откуда происходят. У всего есть причина, исток, надо лишь разузнать где он у тьмы и тогда будет за что уцепиться хоть краем.

Так глубоко ушла в свои мысли, что едва не подпрыгнула на месте, когда горячие ладони накрыли мои, всё ещё сцепленные в замок на столе. Сибор глядел так, словно ночь была не властна нам ним, и просвечивало сквозь окна его души прежнее синее небо. Я замерла, не смея даже дышать.

– Хорошо, Капелька, я помогу! Не могу видеть, как ты страдаешь. Правда, я и сам почти ничего не знаю, вот в чём беда.

Его большие сильные пальцы ласково грели мои стиснутые кулачки, и шёл от них по всему телу такой упоительный сладкий ток, что я замерла на миг, просто наслаждаясь, забыв о том, что мы оба внутри беды, и любое её движение разлучит нас навсегда.

Язык прилип к нёбу, во рту пересохло, надо было спешить спрашивать, пока инакий не передумал, но я погрузилась в счастливый сон. Показалось, что наша любовь размела лихо и очистила город, мы поженились, родили детей, проводили их на собственную дорогу, прожили долгую счастливую жизнь, а когда настигло изнеможение старости, остались только вдвоём, чтобы достойно завершить начатое невообразимо давно. Таким ясным предстало видение, что исчезли стены комнаты и скромная её остановка, а огоньки свечей превратились в звёзды. Я унеслась в далёкую даль, откуда так не хотелось возвращаться.

Очнувшись, поняла, что счастье длилось мгновение, и вокруг всё осталось по-прежнему: неумытый, нереспектабельный в лохмотьях выживших приличий город и придавившая его тьма, и мы двое, разделённые столом и полной невозможностью хоть когда-либо соединиться.

– Никакой я не вампир, – сказал Сибор, горько вздохнув, словно не хотел меня разочаровывать, – из человеческих жил не пью. Главное, что питает меня – это соки повелителя. Раз в несколько ночей дозволено глотать сладкий нектар, который наполняет меня восторгом и даёт силы жить. Повелитель говорит, что вскармливает нас, избранных своей божественной кровью, но даёт ей пить из чаши и по вкусу содержимое скорее похоже на мёд. Наверное, выражается символически, я точно не скажу. Вот и весь секрет моей инакости, Капелька. Я его, получается, и не знаю.

Он выговорил эти слова с трудом, словно каждое из них царапало горло, а я почувствовала, как наполнившая меня нежная истома сменяется дрожью неподдельного ужаса. Я ведь догадывалась, сама твердила про источник бед, но когда Сибор подтвердил опасений, оказалась не готова к обыденности истины.

– Значит, он есть, властелин тьмы, это не легенда?

Сибор грустно улыбнулся.

– Есть. Мрак не пришёл сам по себе, повелитель скопил его и потом выпустил в свет. Сначала он хотел задушить этот город, чтобы стало на его месте пусто, но сил не хватило или намерения переменились, и тогда он начал играть с людьми, наслаждаясь их медленным угасанием. Я не могу рассказать всего, вообще мало осведомлён. Наверное, я был человеком когда-то, как и обезьяны с собаками.

– Ты не знаешь?

– Не помню. Эта моя жизнь началась недавно. Просто я ощутил себя частью повелителя, его слугой или воином. Очнулся рядом, а потом пошёл в город и начал делать, что он велит. Кем был прежде – мне неизвестно. Я надеялся и одновременно боялся, что однажды встречу человека, знавшего меня другим, но нас сторонятся, да и кого я вижу, когда брожу во тьме? Лишь таких как сам.

Мы опять помолчали. Страшно оказалось нарушить эту хрупкую тишину. Я попробовала представить, что довелось пережить Сибору, оторванному от людей, повязанному самому непонятным долгом, вынужденному слушаться того, кто всё у него отнял. Просто не знать, что именно и кого потерял. Не сумела. Я-то помнила всё, происходившее до тьмы, а он нет, мне было к чему стремиться, а он существовал в этом мире недавно и не понимал, зачем. Кроме служения, сути которого я пока не уловила. Спросила, стараясь идти дальше, не раня:

– Значит, эти крупные темни, похожие на обезьян, тоже были людьми?

– Наверное. Когда я стал сознавать себя, они уже бродили по улицам. Те, что похожи на собак, возможно, в прошлой жизни были животными, а то и детьми. Они самые кровожадные и неразумные. Иногда собираются стаями.

Значит, повелитель тьмы вербует своё воинство из людей. Ниоткуда не пришли темни, жили среди нас, а мы их не замечали пока в городе было светло, но как только появился мрак, они воспользовались случаем присоединиться к нему. Кто-то попал непреднамеренно, но наверняка нашлось немало добровольцев. Вряд ли эти несчастные представляли, как обойдётся с ними повелитель.

– А почему они неразумны, если вышли из рода человеческого?

– Разве все, кто тебя окружает, мудры? – вопросом на вопрос ответил Сибор, и добавил горько: – Наверное, тьма отнимает рассудок у того, кому он не слишком-то нужен. Не исключаю, что и я однажды превращусь вот в существо с бессмысленным взглядом и едва намеченной формой. Растворюсь во мгле. Повелителю нужно не так много помощников, способных обдумать то, что происходит.

– Поэтому ты готов помогать мне?

Сибор кивнул.

– Я не помню, кем я был и что в себе предал, превратившись в послушное орудие тьмы, но полагаю, что погибшему во мне человеку было бы стыдно и даже если это не так, я готов убедить себя в том, что это правда.

Мы опять помолчали. Мою любовь к инакому дополнил страх за него.

– У повелителя много способов наказать ослушника, и каждый раз это страшно. Он говорит, что подарил нам лучшую долю, но разве это правда? Я не слишком много размышлял о том, что со мной сделали, пока не повстречал тебя. Мы всего лишь проходили мимо друг друга утром и вечером, но скоро эти нелепые свидания стали потребностью. Я думал, что у меня отняли только день, а оказалось, что всю жизнь, потому что мы с тобой очутились в этом мире не вместе, а порознь.

Глава 10

Время незаметно текло в затемнённой комнате. Странный у нас получился разговор. Иногда мы напрочь забывали о том, что я человек, а он нет, что нас разделяет тьма, а не только уныла равнина стола. Мы глядели друг на друга и несли какой-то вздор. Он говорил, что у меня чудесные глаза, серые как небо, что иногда в них даже мелькают звёзды. Он никогда не видел звёзд, только слышал, как о них говорят люди, но представлял их себе именно такими. Ещё он объяснял, что я не хожу, а бегаю и у меня озабоченный вид и смешные шляпки.

За капоры следовало обидеться, но я не стала. У меня никогда прежде не случалось свиданий, и всё, что происходило сейчас, казалось волшебным. Пусть другим девушкам дарили цветы и бриллианты, а мне всего лишь разговор о тьме, я таяла от счастья. Мне не требовалось вещественных подтверждений его расположения, я впитывала кожей нежные взгляды и добрые слова. Вообще не представляла, что может быть как-то по-другому. Здесь и сейчас всё происходило правильно, даже тьма осталась за порогом и не могла подслушать разговор. Сибор так предполагал, да и мне самой казалось, что днём, даже серым, власть её слаба.

Пожалуй, я боялась идти сюда, но теперь более всего страшилась распрощаться. Так мало в нашей настоящей жизни оставалось светлых минут, хотелось считать их как волшебные капли одна за одной, исцелять не тело, а душу. День сладко тянулся там за окном, а здесь наступило недолгое, но целиком наше время.

Наверное, я охотно проговорила бы с Сибором до заката, подозревая, что моё первое свидание окажется и единственным, он сам напомнил: лучше разойтись, пока кто не заподозрил дурного и не пошли ненужные разговоры, способные навредить обоим. Звучало разумно, и, кроме того, узнав так много, я ощущала потребность добытым поделиться с кем-то кто захотел бы меня понять.

Сибор прислушался, кивнул мне, что пусть свободен. Мы не решились обняться или хотя бы пожать друг другу руки, неловко попрощались в тесной прихожей. Тихонько я проскользнула в свою квартиру и приласкала Весёлого Кота, потому что не могла поступить так же с Мрачным. Всё, что нас разделяло, никуда ведь не делось. Один день пролетел как сон и оставил после себя горькое ощущение мимолётности.

Дело уже шло к вечеру, так что рассиживаться я не стала. Собиралась недолго. Уложив мурлыкающе сокровище на диванчик, оделась и сунула ноги в простые башмаки, которые удобны, когда приходится много ходить. Я не сказала? Перед тем, как навестить Сибора, принарядилась немножко, и кто меня за это рискнёт осудить? Маленькое счастье тоже приятно оформить красиво. Сбегая по ступенькам, я налетела на Добру, подметавшую возле входной двери. С прислугой теперь приходилось туго, мало кто брался за простую работу, и хозяйка обычно прибиралась сама. Правду сказать, большого беспокойства от таких аккуратных жильцов как мы с Сибором у неё не случалось, так что работа не обременяла.

Я вежливо поздоровалась, расходясь с ней на тесной площадке. Надеялась проскочить мимо, но Добра редко кого пропускала баз разговора, скучала, наверное, в обществе своего молчаливого мужа. Она зыркнул и остановилась, опираясь на ручку щётки.

– А ты сегодня не на работе, Капа?

– Нет, у меня выходной. Поспала всласть, так теперь хочу друзей навестить.

– Поздно уже, смотри не задерживайся.

– Спасибо. Я буду внимательна.

Она вздохнула чему-то, но я не слишком поверила выставленному на показ добродушному дружелюбию. Несмотря на уютное домашнее имя, особой сердечностью она не отличалась. Выслеживала всех и каждого, а мало кому приходился по душе надзор. Днём Добра чаще всего обходила соседние дома. С кем судачила, на кого наговаривала, потому я старалась быть приветливой, но всегда в сторонке. Сейчас понадеялась, что она, не видела и не слышала, как я выскальзывала из квартиры Сибора. Сплетен только не хватало, я и так уже протащила к себе кота, а если пойдёт слух, что с инаким встречаюсь, никакие капли не спасут от осуждения, а то и выселения из квартиры. Некоторых людей я как ни старалась, не могла понять.

Я выскочила на улицу и уверенно зашагала в сторону фермы Леха. Мне требовался кто-то, с кем могла обговорить услышанное, да и пришла пора окончательно сказать парню, что между нами ничего быть не может. Теперь уже никогда. Полюбив Сибора и почти объяснившись с ним, я поняла, что все прочие мужчины стали мне безразличны. Знала, нет будущего у моих желаний, но теперь даже взгляд в сторону виделся изменой, нет, не Сибору, а себе самой. Люди не всегда бывают взаимно счастливы, но порядочны быть должны, это важнее.

Странное ощущение посетило, пока торопливо шагала по улицам. Знать, что нахлынувшее вдруг чувства незаконно и недолго и всё равно бесконечно радоваться ему. Люди строят планы, обнаружив, что встретили в своём предмете взаимность, а у меня этого не случилось. Даже то немногое, что, могло возникнуть, я намеревалась разрушить своими руками. Мой милый был частью тьмы и существовал только в ней. Сказки велели верить в чудеса, но не существовало на свете волшебства, способного дать нам надежду. Он не мог жить в свете, я не могла отдать себя тьме. Сколько бы раз не повторяла я себе эти слова, они не утешали, хотя и поддерживали. Чуть-чуть.

Наверное, множество девушек осудили бы мою непреклонность. Любишь, так беги за милым, прими всё, что он даст, стерпи всё, что с ним придёт, но я так не хотела. Старалась смотреть честнее и глубже простого решения. Тьма потому и поглотила город, что люди слишком легко сдавались, соглашались терпеть нестерпимое и впускать в душу зло.

Сибор любил, и я не верила, что способен причинить мне вред, но остаться с ним, значило предать в себе человека, и на это я пойти не могла. Я перестала быть просто девчонкой, честно работавшей и мечтавшей о том, о чём мечтают все девчонки. Родник доверил мне капли избавления, я приняла эту ношу, и не хотела подвести всех тех, кто ждал в долгой ночи моих торопливых шагов и солнечных искорок, способных отвести болезнь, а то и кончину.

Проносились мимо улицы, какие-то люди шли по своим делам. На стенах темнели едва заметные следы, оставленные червяками – светлые извилистые полосы. Раньше я их не замечала, а теперь просто знала, откуда они взялись и почему. Эти темни собирали человеческий страх, питались им и подкармливали мрак, вот почему следов было больше на тех домах, где ещё жили люди. В пустых бояться было некому.

Где-то мостовые ещё подметали, и можно было шагать смело, где-то уже бросили, и пробираться приходилось с опаской. Я и не заметила, как достигла окраины. Последние дома, накрытые тьмой, казались особенно хмурыми и невзрачными. Странно, но люди, жившие прежде рядом с барьером, предпочли в большинстве перебраться ближе к центру, в опустевшие и недорогие теперь квартиры. Казалось, человек стремился бы сохранить возможность выходить каждый день в свет, помнить, что он есть и совсем близко, буквально за порогом, но цивилизованная скученность победила здравый смысл. Люди готовы были мириться с любым мраком, только бы не уходить в поля.

Я прибавила шагу, завидев впереди мерцающую границу. Она угадывалась издалека: серое нечто там колыхалось, а не висело ровно, как городской туман. Каблуки стучали особенно гулко в здешней пустоте. Никто не встретился по дороге, люди тут не бродили.

Интересно, что бы случилось, поставь тьма прочную стену, отгороди два мира друг от друга крепко и сурово, а не условным мерцанием сумерек. Стал бы кто-то штурмовать барьер? Снаружи вряд ли, ну крестьяне погоревали бы, что некому продать излишек, но еда оставалась едой, просто пустили бы её в дело. Репой можно кормить скот, необязательно тушить её в кастрюльке. Тот мир имел надежду выжить, а что ждало этот, самонадеянно решивший, что он способен просуществовать сам по себе? Не зная ответа на свои вопросы, а может не стремясь глубоко влезать в грустную истину, я только вздохнула.

Серая муть начала постепенно редеть, прорезалась сквозь неё отчётливая голубизна, ещё несколько шагов, и над головой распахнулось небо, огромное, настоящее, синее как глаза любимого. Я на миг замерла, ошеломлённо щурясь. Так редко мне удавалось видеть этот незамутнённый тьмой полдень! Каждый раз настоящий мир потрясал до глубины души и всплывало со дна её желание навсегда остаться здесь, забыть город, как страшный сон, никогда туда не возвращаться. Я грустила, но знала, что всё равно пойду обратно. Не только капли разносить, но копить как золотые монеты редкие встречи на стёртых от времени ступенях:

– Здравствуй, Капелька!

– Привет, Мрачный Кот!

Сходиться и расходиться, лелея в душе радость любви: разделённой, счастливой, только не сбывшейся как положено у людей. Мой Сибор остался там, не имея возможности даже глянуть на свет и как бы я его бросила? Пусть здесь бодрый день, я от души ему порадуюсь, накоплю в себе запас солнечного света, но всё равно вернусь. Там моя судьба, даже если она не моя.

Здесь и, правда, было хорошо. Дорога и та перестала хмуриться, лежала, рыжея на свету, и пыль пахла цветами и сладкой ванилью. Я бодро зашагала, глядя во все глаза, наслаждаясь яркими красками и нежным ветерком. Словно душу протёрли, и в сердце залили свежую кровь, так разнежил меня настоящий без обмана мир. Выданный ненадолго, он потому и был так дорог.

Вот и мост через овраг показался, там, в глубине, бежал по камням ручей, рассказывая то чуть слышно, то громогласно увиденные по пути истории, а ещё притаился родник. Отчаянно захотелось взглянуть на него при свете полновесного дня, да и путь выходил короче, хоть и по косогорам. Я, недолго думая, свернула возле знакомого камня и запрыгала вниз по тропе.

Лесок по склонам пронизывали солнечные лучи, и выглядел он таким добрым, что хотелось обнять каждое дерево, прислушаться к току жизни под морщинистой бронёй коры. Где-то вдалеке работал паровик, его натуженное сопение долетало даже сюда, и от того, что помимо свежей умытой природы, здесь были и люди, на душе становилось особенно тепло и спокойно.

Я перебежала воду по знакомым камням и, только подняв голову, обнаружила, что не одна на берегу. Впрочем, эта компания не пугала. Катерина сидела у озерца под скалой, а Иштан увлечённо запускал кораблики в тихую заводь, точнее просто щепочки и кусочки коры, но для него они, наверное, были могучими судами, смело штурмующими стихию. Оттолкнув деревяшку от берега, он заворожено следил за тем, как она плыла вперёд, разгоняя перед собой крошечные волны, а потом останавливалась на спокойной воде. Обнаружив, что одна из его лодочек проплыла дальше другой, малыш восторженно взвизгнул и повернулся к матери за одобрением.

Только теперь он увидел меня, но не встревожился, узнавая и принимая за свою, а деловито вернулся к игре. Катерина улыбнулась ему и так же ласково посмотрела на меня.

Она заметно посвежела за прошедшие дни. Прежде казалась взрослой, а сейчас передо мной была совсем молодая женщина, старше меня ну лет на пять от силы. Просто нелёгкая жизнь и материнство прежде срока загнали из юности в солидность. Интересно, не покажется ли через месяц совсем ровесницей? Кто знает. Спросить точный возраст я постеснялась.

– Как ты? – спросила я и подумала, что даже не представляю, кто здесь, на Леховой ферме, теперь хозяйка, кто гостья.

– Замечательно! Иштан просто расцвёл. Глядя на него, и сама начала понимать, какое чудо этот мир. Словно гляжу его глазами, и каждый полевой цветок прекрасней, чем драгоценные камни, которых и прежде у меня было немного. Муж дарил, хотя и редко, а я была так глупа, что сердилась на его, якобы, скупость. Тьма научила понимать, что букетик с лугов во сто крат дороже всех колец и ожерелий.

– Ты вдова? – спросила, поколебавшись, боясь растеребить, возможно, свежую ещё рану.

Она кивнула.

– Он пропал в самые первые дни по пришествии тьмы. Тогда все ещё думали, что это просто временное природное явление и не боялись выходить по ночам. Ушёл на работу и больше не вернулся. Я искала, но от тех, кого забирает тьма, не остаётся даже следа.

На самом деле след оставался, теперь я знала это точно, но повременила говорить. Сибор ведал, конечно, не всё, но по его прикидкам был одним из первых инаких, созданных тьмой, и многое наблюдал своими глазами. Он не мог сказать, правда ли люди оборачивались темнями, точнее каждый из них. Наверное, кто-то просто исчезал, растворяясь в напасти. Я прислушалась к себе, дожидаясь подсказки, но так ничего и не услышала. Даром провидения бутылочка с каплями не наделила. Может, и к лучшему.

Ничего, вот поднимемся сейчас наверх, сядем за стол и поговорим втроём. Леху я доверяла всецело, и инстинктивно чувствовала, что одной мне не сообразить, как следует действовать, тут требовалось именно мужское мнение и готовность сражаться. Другая точка зрения на предмет. Парни действуют там, где женщины только прикидывают и предполагают, у каждого свои неожиданности.

– Сейчас Лех придёт обедать, – озабоченно произнесла Катерина. – У меня всё готово, стоит в печи, но я стараюсь подать на стол так, чтобы он не терял драгоценных минут отдыха. Ему трудно приходится.

Надо же как быстро эта городская женщина приноровилась обходиться без удобной газовой плиты. Быть может, здесь в полях, она обретёт утраченное счастье? Долго ли благодарности за приют перерасти в светлое чувство привязанности? Да и он разве устоит перед заботой и вниманием истосковавшейся по семейной жизни женщины? Вдруг хоть здесь всё сложится хорошо или, по крайней мере, как надо.

Коварная мысль сосватать этих двоих тешила меня, пока шли вдоль ручья, а затем поднимались по косогору. Уже возле Лехова дома сообразила, что отлично они справятся и без меня. Оба взрослые люди и не станут даром время терять, когда неизвестно, как много его нам выдано. Мысль о том, что мужчина, так преданно меня любивший и не достигший желанной цели, найдёт своё счастье с другой, грела, как последняя росинка, которую я оставляла себе. Не ревновала я ничуть, и от этой мысли тоже радовалась.

Во дворе и в доме сразу чувствовалось присутствие рачительной хозяйки. В благодарность за приют Катерина буквально преобразила жилище. Даже при том, что Лех был аккуратен, перемены потрясали.

Конечно, я бывала здесь каждый день и могла постепенно привыкнуть к новым порядкам, но произошедшее между мной и Сибором объяснение словно протёрло глаза, открыло их на мир. Странно, люди говорили, что любовь туманит зрение, а здесь вышло по-иному. Я видела и ценила теперь гораздо больше простых вещей, чем прежде. Словно струнки внутри трепетали в ответ на каждое прикосновение человеческих чувств.

Катерина расставила тарелки, разложила ложки, проверила, достаточно ли горячи горшки с едой, а потом вдруг села против меня и посмотрела остро. Маленький Иштан возился под любимой яблоней, и мы остались наедине.

– Ты ведь не просто так пришла сегодня рано, а на что-то решилась, Капа?

– Да! – ответила я, ничуть не удивляясь её прозорливости. – Давно пора сказать Леху, что отношусь к нему как к брату и не более того. Зачем напрасно мучить хорошего человека?

– Полюбила другого мужчину?

Я заколебалась, хотя правде суждено было так скоро выйти на свет, что не имело смыла скрывать её сейчас.

– Да, всем сердцем, но он не человек и ничего между нами быть не может.

Опасалась, что Катерина взъярится, резко осудит за тесную связь с тьмой, но она лишь порывисто вздохнула, привыкая к новости.

– Вот ведь беда, – произнесла без осуждения, но с грустью. – Инаких я даже не видела, в нашем дворе они не водились. Говорят, они собой недурны, долго ли девичьему сердцу растаять?

Пожалуй, она даже пыталась меня оправдать, поняла больше, чем кто другой бы простил.

– Он хороший, – сказала я, понимая, как трудно придётся с Лехом и стараясь перетянуть на свою сторону Катерину. – Вынужден служить тьме, но его это не радует. Вот только жить он может, лишь пока она есть. Придёт свет, и все её порождения исчезнут.

– Придёт ли он, этот свет? – обронила Катерина, поглядывая на меня внимательно.

– Сам по себе нет, конечно, но люди привести могут.

Катерина опустила глаза, разглаживая ладонями скатерть из грубой холстины. Видно, чего получше в Леховом хозяйстве ещё не водилось. Здесь быт шёл просто и украшений ему не требовалось.

Я хорошо понимала, как трудно приходится этой женщине, изведавшей столько ужасов и уже глотнувшей в полной мере избавления. Тьма забрала у неё одного мужчину, а теперь я грозилась увести другого и не под венец, на что имела право, как первая его любовь, а на войну с противником столь грозным, что и вообразить такое не хотелось. Пробежала между ней и Лехом золотая лиса счастья или ещё нет, большого значения не имело. Здесь у Катерины был приют, где сын жил в довольстве и безопасности, а за любовью у двух таких красивых людей как она и Лех дело бы не стало. Горячие сердца быстро разгораются. Дай срок и небольшой – всё пойдёт правильным чередом. Я понимала, как страшно этой женщине отпускать вновь едва появившегося в её жизни мужчину, но люди всегда воевали друг с другом, да ещё считали это делом чести, неужели не поднимутся на битву с тем, что загнало их в норы как крыс и готовит или гибель, или вечное рабство?

Безумно жалко мне стало Катерину и маленького Иштана, совсем почти решилась искать подмоги в другом месте, но тут Лех вошёл в комнату и радостно улыбнулся, меня завидев. Малыш висел на сгибе его руки, болтая ножками и повизгивая от счастья. Поладили эти двое мужчин чудесно, это я поняла давно.

– Капа, ты рано сегодня, – воскликнул Лех, широкая улыбка поблекла, видно сообразил, что неурочный визит может выйти не к добру, а к худу. Отступать теперь было бы негоже.

– Просто у меня есть новости, хочу ими поделиться.

– Сначала обед! – вмешалась Катерина.

Она решительно принялась наполнять тарелки и ставить их перед нами. Иштан, для которого Лех уже успел смастерить высокий детский стул, сосредоточенно дул на свою порцию. Я тоже не стала спорить. Лишь теперь, уловив сытный запах еды, сообразила насколько проголодалась от долгой беготни. Дома собиралась поесть, но от волнения и разговоров совсем забыла, да и в компании возлюбленного есть совершенно не хотелось. Мысли были не тем заняты.

Лех, как всегда учтивый, поддерживал за столом степенную беседу о том, что делается на крестьянских полях, и о чём говорят друг с другом соседи. Я кивала, мало что разумея в происходящем вне города, и потому охотно соглашаясь с чужим мнением, а Катерина поддерживала разговор совершенно осмысленно. Я диву давалась, слыша разумные до мелочей речи. Успела недавняя горожанка проникнуться местными делами и разбиралась в них не хуже Леха. Наверное, не так и сложно оторваться от привычного быта и найти себя в другом, особенно когда сердце тому помогает и радость за счастливого на ферме Иштана. Катерина и Лех общались словно родные, как полжизни вместе прожили. Всё-таки чудесно они подходили друг другу, и я порадовалась за обоих, хотя вот теперь шевельнулся в душе и крохотный червячок ревности: неужели парень забудет меня так скоро? Значит, некрепко и мимолётно было его чувство?

Я тут же и устыдилась недобрых мыслей, постаралась выгнать прочь. Наверное, будь моя любовь безоблачной, спокойнее бы наблюдала чужую, но я ведь и собиралась принять предложенное, каким бы оно ни было. Пусть прикипела сердцем к темню, любовь сама по себе свет. Повторяла себе эти слова раз за разом, словно затверженное непременно должно было сбыться, хотя, может, уже сбылось.

Лех насыщался основательно, как и положено много и тяжело работающему мужчине, захватывая тушение полной ложкой и вкусно отправляя в рот. Широкие плечи его припорошила пыль, а глаза, казалось, всё ещё глядели в поле, где он, не скорбя о прошлом, вершил нужные дела. Я мысленно спросила себя: захочет он подняться на тьму? Здесь ведь и так хорошо, привольно. Не стоило ли мне искать помощи в городе, да хоть у той пары, Ростека и Аниелы, что пыталась отказаться от росинки, пожертвовать избавление другим? Замечательных я встретила людей, и ценила добрые знакомства больше других благ.

Тарелки быстро пустели, и времени на принятие решение совсем не оставалось. Что ж, раз пришла сюда, здесь и начну великой поход против мрака. Посмотрела на себя со стороны: ну какой я воин? Девчонка сопливая, которая бегает, а не ступает как все нормальные люди и шляпки у неё смешные. Да, но двое мужчин эту дурочку полюбили, получается, нашли за что. Надо об этом думать, а не о том, что мала и слаба. Два крыла на месте, значит – в полёт!

Лех отодвинул пустую тарелку и благодарно посмотрел на Катерину, а потом и словами щедро высказал, как он рад её помощи в доме. Готовила она и, правда, на редкость вкусно, мне бы так не суметь. Стряпуха я посредственная, такой только с темнями и дружить. Потосковала я немного, милого вспомнив, только решила о любви пока речей не вести, а сразу перейти к серьёзному делу.

– В скитания по ночным улицам познакомилась я с инаким, и удалось вызвать его на откровенность. Он тоже недоволен жизнью во тьме и, хотя помогать людям или нет ещё не решил, но выспросить кое-что удалось. Не слишком много, но раньше мы и этого не знали.

Лех потемнел лицом, слушая такие речи, возможно, ревновал или боялся по привычке за мою безопасность, но не прервал. Он всегда угадывал, когда говорю о деле, а не просто так языком болтаю. Потому и грустила, что не он в моё сердце запал: с таким хорошим человеком только бы жизнь и прожить, всё бы пошло ладно да складно. Не сложилось.

– Капа, ты хочешь сказать, что поведал тебе этот ночной житель причины наступления тьмы? – тихо спросила Катерина. – Не просто так она пришла?

Вот за что женщин люблю: всегда в суть смотрят. Мужчины сильны, когда пора приходит кулаками махать, в первую очередь думают о победе над врагом, одолению силы силой, а вот женщины задаются вопросом за что и как всё изначально на нас свалилось. Оба дела, конечно, важные, но по мне так проще драться, когда знаешь, куда смотреть.

Лех глянул на Катерину привычно, как на подругу смотрят в поисках поддержки, а то и совета, и порадовалась я опять, что всё у них в правильном направлении движется. Любовь ведь куда проще, чем тьма, потому люди с ней и справляются, но сейчас не об этом.

– Суть не ведаю, для того недостаточно умна и образована, да тут и не каждый учёный человек верно сообразит, а вот где её источник, пожалуй, знаю. Если мой знакомый темень не ошибается, именно оттуда выползло начало зла, ну а люди по своему обыкновению его поддержали. Так и пошло.

– То есть как? – удивлённо спросил Лех, даже головой покрутил, не веря. – Люди же от тьмы страдают, многие погибли, с насиженных мест сорвались. Как они могут умножать тьму? Зачем?

Сама об этом передумала немало, время было, не убивалась ведь работой в полях, так что ответила сразу, что на душе лежало:

– Да как обычно. Злобой, завистью, пустотой душевной. Это мы думаем, что ушедшие в ночь погибли, а на самом дела нет: они и есть темни. Инакий говорил, да и сама в чём-то разобралась, лучше теперь понимаю, как картина ложится. Самые убогие, в ком изначально не водилось света, превратились в червяков, что по стенам ползают, страх людской как росу собирая. Те, что покрепче зверями ходят, кто на двух лапах, кто уже на четырёх, а самые стойкие превратились в инаких. Зло не смогло их пока полностью под себя подмять, облик человеческий они сохранили, но в свой черёд и они однажды обрастут шерстью и разум отдадут за верное служение повелителю тьмы, если он другого им не предназначил.

Лех встрепенулся, и я угадала его чисто мужскую мысль: раз есть конкретный виновник, надо свернуть ему шею, и всё быстро вернётся на круги своя. Катерина озабоченно поджала губы, покачала головой. Она с исконно женским опытом убирать беспорядок понимала, что так просто всё быть не может. Это в сказке прекрасный принц пронзает булатным мечом сердце злодея, и сразу заканчивается вся его власть. В жизни зло куда крепче, оно держится за наши пороки, живёт потихоньку в каждом, а теперь, напитанное тьмой, готово пышно расцвести.

Многое ведь переменилось в обыденной жизни. Разве прежде кто-то рискнул бы покушаться на жизнь ребёнка, даже больного? Котёнка и того бы не выкинули, опасаясь осуждения соседей. Вспомнила о своём весёлом рыжем товарище, и сердце заныло: как он там совсем один. Потом подумала: случись что со мной, Сибор его не бросит, сбережёт в память об мне, научится кормить и любить, если сам не сгинет, но дело ведь так пошло, что все мы на краю стали, а тут радуешься каждой малости.

Я продолжала, поразмыслив ещё немного и решив, что договаривать надо всё до конца. Кто его знает, найдётся ли у нас время на долгие планы?

– Тот, кто призвал тьму и подпитывает её, сгущая ночь, поселился в каменных пещерах возле газовой станции.

Ну вот, главное прозвучало, и я перевела дух. Теперь пути назад не было или я для себя так решила.

Это место знал у нас в городе каждый. Когда-то, в совсем давние времена, там и люди жили хотя больше прятались от нападения соседей, потом, когда воевать стали реже, там держали добытый из недр газ: копили как в огромном резервуаре, чтобы снабжать город без перебоев. Потом камень то ли растворился, то ли прохудился, газ стал утекать сквозь трещины, и пришлось оборудовать пещеры поменьше, с другой стороны завода.

Бывшее обиталище-хранилище превратилось в гиблое место, куда забредали только самые отчаянные искатели дурных приключений. Говорили, что газ продолжает сочиться сквозь землю по норам или старым скважинам, выходит на поверхность и скапливается в иных карманах. Однажды в грозу над пещерой загорелся от молнии факел и пылал неделю, а потом сам же и погас. Ходили слухи, что несколько смельчаков, а я бы так сказала: ненормальных, решило после того случая слазить в пещеру. Уверены были парни, что теперь-то она безопасна, и никто не задохнётся внутри, но не вернулся тогда ни один из ушедших. Власти, наконец сообразили, как положить конец безобразию, и удосужились заложить главный вход в хранилище, а на второстепенные навесить крепкие двери. С той поры о месте этом стали забывать, точнее стороной обходить, хотя легенды разные о том, что там происходило и происходит, рассказывали. Меня ими тоже в детстве пугали.

Что там говорить, место для зарождения зла было самое подходящее. Я удивилась собственной недогадливости, когда Сибор свой рассказ вёл. Он объяснил, что попадает в пещеру через малый ход, которых тоже сохранилось изрядное количество, только человеку им воспользоваться не так просто, потому что надо иметь специальное снаряжение с каким по горам лазают, и которого в нашем городе не водилось. Холмы вокруг если и были, то пологие, невысокие, по ним даже я на каблуках могла свободно ходить, да и фермеры все склоны распахали.

Лех и Катерина выслушали мой короткий и довольно сбивчивый рассказ, не перебивая. История и, правда, выглядела устрашающе. Соваться в самое мрачное и гиблое место окрестностей не хотелось никому. Сибор и тот говорил, что каждый раз преодолевает внутренне сопротивление, вступая на путь к пещере. Не в том даже было дело, что там поджидал некто, превративший его в своего пособника, но само место вызывало неосознанный ужас. Стены сочились какой-то дрянью, и пахло от неё мерзко, точнее инакий объяснить не сумел, хотя и говорил, что обоняние у него развито сильно. Мы даже проверили, нюхая попеременно разные вещества. Он точно улавливал аромат куда увереннее меня.

Никто не знал, что произойдёт там внизу, если спускаться будет не темень. Сможет ли человек уверенно пройти или задохнётся по дороге, а то и сразу? Почему погибали все, кто шёл в пещеру? Ползали там одичавшие остатки горючего газа или уже тогда завелась, как сырость в подвале, тьма?

Лех хмурился, постигая сложность задачи или просчитывая, во что вылиты мои отношения с неведомым темнем. Может быть, следовало сказать, что мой союзник в стане мрака женщина? Наверное, так вышло бы лучше, умей я врать, но у меня никогда не получалось, Лех сразу меня раскусывал, хотя и попрёками не мучил. Я решила просто говорить поменьше, неважно ведь было кто из тьмы стал на нашу сторону, главное, что доверился и помощь предложил. А любовь… Не тот это свет, что полностью мрак разгонит, куда большая сила для этого нужна.

Поразмыслив, Лех произнёс без особой уверенности:

– Ну пробраться туда, наверное, удастся, если твой темень покажет дорогу. Может и не сгинем: грозы с прежней поры не раз бывали, да и костры там парни жгли – ни разу ведь не полыхнуло, но чем сражаться с повелителем примемся, который целый город накрыл тьмой как постель одеялом? Оружие нужно.

– Капельки-росинки, – сказала я несмело.

Самой смешно показалось: властелин он вон какой большой – целую кучу инаких соками своими питает, а искорки крохотные и всего-то их один маленький пузырёк. Всё равно, что одному, да с деревянным мечом против целого войска идти. Смешно и как-то даже несолидно, словно в детские игры играем.

– Капельки, безусловно, надо брать с собой, – рассудительно произнёс Лех. – Только этого мало. Надо узнать, чего тьма боится, какое средство способно повелителя мрака извести. Раньше, чем проведаем, где его сила, а где слабость, нет смысла соваться. Сами даром пропадём и других подведём.

А как узнать? Сибор того не ведал, о чём Лех сейчас толковал, я ведь спрашивала, но любимый мой только головой покачал и обронил, что такая мощь от повелителя исходит, что мышцы слабеют сами и покорность вползает в сердце как червяк на стену. Сибор, конечно, нежить (я горько про себя вздохнула), а мы люди, разница в том большая, но вслепую идти против тьмы тоже нельзя. Лех прав. Надо прежде отыскать средство против тьмы, потом лишь за неё браться, а его не может вовсе не быть.

– У Эльвиры надо выведать, – подала голос Катерина. – Она про родник знает, может и подскажет что. Больше мы ведь и вообще не знаем, к кому обратиться.

Я о том же думала и порадовалась, что не одна надежду питаю.

– Да, это верно, а я ночью постараюсь обойти некоторых из тех, кого росинками поила. Пусть хоть один решительный человек, да найдётся. Спасённые из мрака должны быть сильны. Они уже почти на той стороне побывали, но вернулись, их не разум так чувство поведут. Это важно.

Катерина быстро глянула на Иштана, который играл в уголке с гладкими чурочками, словно у нас хватило бы безумия призвать в войско ребёнка. Мальчик повернулся к матери и просиял улыбкой, а мне показалось, что в глазах его мелькнула на миг совсем взрослая уверенность, словно сам того не подозревая мальчик хотел нам её передать.

– Эльвиры дома нет, я утром к ней заходил, – деловито сказал Лех. – Вернётся она завтра, вот тогда и спросим. Только если средство какое знает, почему сразу не сказала? Сколько страданий выпало людям.

На этот вопрос я ответ, кажется, знала, потому что сама долго шла к некоторым вещам, сказала:

– Ну так, наверное, потому, что не были мы ещё готовы противостоять тьме, не увидели её изнутри, не сообразили, что не только край у неё есть, но и середина.

Катерина уговорила подремать часок-другой до вечерней зари, сил набраться, и я не стала противиться. Легла в верхней комнатке и словно провалилась глубоко-глубоко. Снилась мне тьма. Я шла сквозь неё, никак не могла найти верную дорогу, а мрак не спешил расправляться с нахальной девчонкой, времени у него было много – больше чем у меня.

Глава 11

К роднику спускалась разомлевшая от сна и сытного ужина, которым накормила Катерина. Лех как ушёл после обеда в поле так ещё не возвращался, не успела я сказать ему о том, что нашла свою любовь, и в покой, что приготовил он для новобрачной надо бы привести другую женщину. Я всерьёз мечтала, чтобы этой другой стала Катерина, но слова Сибора наводили на мысль, что те, кого мы считали погибшими, на самом деле вполне могут оказаться живы. Пока тьма над нами, невелик смысл о том думать, а если одолеем её? Кто знает, как дело повернётся, и не придут ли на знакомый порог утраченные близкие? Я видела, что у Леха с Катериной дело на лад идёт, незаметно для себя он почти влюбился, вот только судьба ли этой замечательно паре вместе быть. И Леха жалко: горько ведь сначала одну возлюбленную потерять, потом и второй лишиться, и Катерина, окажись на распутье, трудный выбор обретёт. Откуда мне было знать, насколько дорожила она мужем? Наши женщины приучены были скрывать свои чувства, потому что посторонним боль наблюдать незачем. Не могла я угадать, что произойдёт из моего порыва вывезти Катерину и Иштана за город Леху на попечение.

Поймав себя на том, что обдумываю планы чужой жизни, я поняла, что делаю это, чтобы не думать о своей. Сложится у этих двоих или не, ещё неизвестно, а мой любимый выживет ли после ухода тьмы? Да и прочие, что бегают по городу обезьянами и собаками, смогут ли в человеческое обличие вернуться? Что за жизнь теперь пошла – одна недоумённая горечь.

Я привычно скакала по тропинке, хватаясь за стволы деревьев. Показалось, что от моих ладоней они уже стали глаже, привыкли к ежевечерней ласке. Вот и бережок подстелился под ноги, кусты словно расступались, пропуская меня вперёд, открылось взору озерцо, где Иштан пускал днём кораблики. Щепочки ещё болтались в воде, сбившись в аккуратную стайку, словно ребёнок тоже собирал рать на поход против тьмы. Я присела возле родника, дожидаясь урочного времени. Через несколько минут засияют солнечные капли в кипении ключа, вот только как набрать их побольше, чтобы хватило не только поддержать друзей, но и справиться с врагом? Как нам вообще совладать с такой силой? Все надежды, что мы обсуждали, планы, что строили, показались вдруг полным вздором. Крошечный родник против мрачных страшных пещер, которые давно стали прибежищем ужаса.

Тьма сильна и необъятна, а нас горстка, да и то мы простые люди и справиться с нами нетрудно. Вздохнула, едва не заплакала от накатившего в одиночестве отчаяния, а потом в голову пришло, что если паду я сейчас духом и начну родник убогими слезами поливать, рассердится он на меня и вообще не даст волшебных капель. Останемся и без этой надежды, потому что не заслужили её? Нет! Разве в том дело, что мы слабы телом, если дух силён? Надо просто выполнить свой долг, вот как я капли разношу не потому, что хочу славы или денег, а просто выпало так. Каждому полезно помнить, что не один живёт хоть в свете, хоть в тьме, а среди других людей и с ними повязан.

Пока рассиживалась, да решала, стоит плакать или повременить ещё, спустился в овраг вечерний свет, едва не упустила мгновение, когда засияли в кипучей воде золотые искры. Погрузила бутылочку и следила, затаив дыхание, как скользят в неё росинки, устраиваются поудобнее, кто у стеночки, кто в середине. Глоточки жизни. Миг – и бутылочка оказалась полна. Я закупорила её и побежала по камням на другой берег.

Ещё поднималась по склону, когда услышала тарахтенье машины Леха. У заветного камня за мостом оказались мы одновременно. Друг смотрел на меня озабоченно. Он так пропылился за день, что рабочая куртка выглядела бархатным кафтаном. Это был весёлый прах, что солнце натеребило за день с земли, и мне захотелось прижаться к Леху и унести на себе это свидетельство того, что нормальная жизнь ещё существует. Может быть я всё же люблю его, а то, что соединило с Сибором – нелепое наваждение? Пройдёт как сон, едва пожалует прочь тьма? Скорее, просто боюсь потерять, привыкла, что он мой, и мне предан. Страшусь, что совсем забудет, отстранится, если отдам его вот так другой женщине. Кто мало имеет, тот всем дорожит.

Я потрясла головой, чтобы выбросить из неё неуместные сейчас мысли. Разберусь потом со своими привязанностями и надеждами, пока что любая из них иллюзорна. Лех уже не мой, а Сибор моим никогда не будет. Ехали недолго. Город был как седая гора. Тьма уже висела впереди словно занавес театра кошмаров. Пришло время идти в него, как в пещеру. Опыта и храбрости набираться. Я спрыгнула с высокого сиденья.

– Будь осторожна, Капа!

– Ты тоже, Лех!

Я побежала вперёд и ворвалась в балаган мрака.

Обычно здесь, сразу за порогом, никого не было. Сколько бегала – даже темней не встречала. Пустые дома выглядели приземистыми, а то и плоскими, слепо глядели на мир обветшалыми ставнями. Люди отселились либо глубже во тьму, либо дальше в свет и первые кварталы я проходила совершенно спокойно, но сейчас меня встречали. Я разглядела их, едва привыкли глаза. Три тёмные фигуры, причём в одежде, а не в шерсти, значит, инакие. Женщина и двое мужчин.

Эти существа иногда мелькали где-то вдалеке, (я не раз видела их в ночных странствиях), но близко не подходили. Вели себя брезгливо или осторожно – толком не поняла. Сейчас они не слишком страшась стояли в нескольких шагах, загораживая улицу, и я испугалась. Прежде всего за Сибора. Вдруг их неведомый властелин умеет читать мысли и узнал о нашем дневном разговоре или подслушал беседу кто-то из этих и доложил? Как расплатится мой любимый за невольную вину? Я же его втянула в сомнительную историю!

Минуту назад ещё думала, что, возможно, люблю Леха, но сейчас все сомнения моментально исчезли. Одна мысль о том, что эти темни могли сотворить с моим инаким подняла со дна души всю отпущенную природой ярость. Страх растворился в ней, как росинки минувшего вечера в свете нового утра. Я поняла, что готова даже драться, шагнула вперёд, угрожающе подняла руку с флаконом. Противники отступили разом как один человек.

– Что вам нужно? – спросила свирепо.

Голос срывался и дрожал, но от силы, а не слабости. Я и правда, ощущала в себе новое, неизведанное пока могущество.

– Ты докучаешь повелителю, – прошелестел в ответ бархатный вампирский, если верить старым книжкам говор.

Инаких по-первости и принимали за кровососов, я же говорила, укушенных только никто не видел. Тогда решили, что они убивают насовсем, потому и не видно следов, но эти существа жили среди нас, а люди все уже были наперечёт, так что подозрения отпали сами собой.

Заговорила со мной женщина, хотя голос звучал так, что угадать было трудно.

– А он – мне! – ответила свирепо.

Сама себе удивилась. Оказывается, правда, за любимого легко стеной стать, когда свою шкуру спасал бы с оглядкой. Инакие, впрочем, этой истины ещё не поняли, и я их не осуждала. Знала теперь, что беспамятные они, существа без прошлого, неспособные уравняться с прежним человеком. Хотя Сибор вот разбудил сердце в груди… Впрочем, и добра ему это пока не принесло.

Инакая продолжала, добавив в голос змеиных интонаций:

– Прекрати беспокоить тьму. Любому дано право уйти в свет. Воспользуйся им, и повелитель тебя отпустит.

Только я уже поняла, что справлюсь, никто бы, наверное, теперь не запугал.

– Сейчас я у всякой кляксы спрашивать начну, что мне делать, да как мне жить! Дожидайтесь! Пусть властелин этой унылой ночи убирается из моего города, тогда, может быть, вдогон не плюну.

– Мы тебя предупредили! Не послушаешь – пеняй на себя.

– Вас напинаю! – рассвирепела я окончательно. – Сейчас как выплесну искорки дня, и придёт вам такая ночь, о какой не мечтали!

Прыгнула вперёд, а сама только о том думала, как бы не споткнуться и росинки не растерять, единственную защиту от темней. Они опять отступили, но в бегство не обратились, понимали, наверное, что невелика моя сила, и опасаться особо не следует. Я, конечно, думала иначе, но кто меня спрашивал?

– Мы сказали! – прошелестел голос, а потом все трое так же разом развернулись и почти тотчас исчезли во мраке.

Я осталась одна, такая жалкая со своей склянкой, что хоть плачь. Теперь, когда опасность миновала, видела, что не я их прогнала, а сами ушли. А когда вспомнила, кем себя показала, на глаза всё же навернулись сердитые слёзы: как могла так грубить, унижаться? Отвечать надо было снисходительно, спокойно. Пусть они темни, но я-то девушка культурная и вести себя должна как следует. Хорошо, что Сибор не видел, как была хороша! Что бы он подумал о своём нежном дневном цветке? Решил бы, что выполоть такой надо как сорную траву с грядки!

Темни исчезли, вокруг привычно разлеглась, серая, словно выцветшая от старости ночь, и я побрела по своим делам. Склянка потянула в очередной переулок. Там избавления опять ждал ребёнок. Постарше Иштана и больной уже давно, так что взгляд его казался припорошенным пылью времён. Когда он встал со своей убогой колясочки и тут же свалился, потому что не умел отродясь пользоваться здоровыми ногами, глаза его засверкали как драгоценные камни. Он смеялся и плакал, я вместе с ним. Мне казалось, что сердце разорвётся, хотя от радости, говорят, этого не бывает.

Родители пытались отблагодарить, хотя жили в скудости, но я, конечно, ничего не брала. Было у меня всё, что требовалось, а лишнее человеку зачем? Обременять только.

Поход, начавшийся с недоброй встречи, обещал быть светлым. Я раздала ещё несколько капель, везде встречая душевный приём и ласку, а потом флакон властно потянул меня в богатую часть города, где я уже была и куда совсем не стремилась возвращаться.

Страх пробрался под кожу осторожным ледяным ветерком. Я застыла посреди улицы и посмотрела на зелёную бутылочку.

– Что же ты делаешь? Плохое это место. Там опять прогонят поганой метлой, там так уютно прижились во тьме, что свет им не нужен даже если он маленькая росинка.

Пузырёк не послушался звал, ступила за ним, остановилась. Страх велел обходить эти места стороной, и я вполне понимала разумность опаски. Темни не тронут меня пока пузырёк не пуст, а вот для людей настоящих законов нет. Вечерняя встреча с инакими настораживала. Не затем же они приходили, чтобы простовато угрожать? Слишком легко они сдались. Такие могущественные существа (а я теперь знала о них много больше прежнего!) наверняка строили коварные планы, просто напоказ их не выставляли. Ушли и всё? С их способностями они могли следовать за мной неотвязно и выжидать удобного случая расправиться с нахалкой, обижавшей их загадочного правителя, а где как не в богатом квартале подходящая возможность подвернётся быстрее всего? Разве в самом бедном: там спиваются от безысходности и выходят на улицы, чтобы прекратить опостылевшую жизнь. Да, такое тоже бывало.

Что мне делать? Бежать прочь, в знакомые и относительно уютные кварталы? Ну а вдруг помощи здесь ждёт ни в чём не повинный ребёнок и не самого господина, а его прислуги? Дитя, за которое кроме меня и заступиться некому. Рискнуть? Что подумают обо мне капельки, если я струшу? Да, зарекалась сюда забредать, но это ведь малодушие, и оно рано или поздно так разъест сердце, что окажется в нём преогромная дыра и вылетит сквозь неё всё отпущенное мне природой милосердие.

Внутренне-то я давно решилась.

Я тихо шла по самой середине улицы, стараясь внимательно смотреть по сторонам. Спокойно было, никто вроде попусту не шлялся, даже если и заключили богатые договор с тьмой, а я уже верила, что от всего смогут откупиться, наружу они своё преимущество не выставляли.

Сама бы про такое не подумала, а вот Лех высказал. Те, у кого деньги и власть всегда быстро находят общий язык с новым порядком, как бы ни был он страшен и бесчеловечен. В том сила этих людей и ею они других ломают, а сами в своё достояние как в подушки завёрнуты – бить не убьёшь, только перьев напустишь. Но у нас, простых людей, такой обороны нету, потому надо не поддаваться обаянию тьмы, ведь расплата придёт. Ко всем, только в разный срок. Душа – главное сокровище, а деньги – просто звон.

Всё это хорошо утешало, когда сидели в светлой гостиной Леха и пили сладкий чай с сушёными фруктами. Сейчас я помнила лишь то, что деньги и власть вокруг меня и при этом стоят против. Во вражий лагерь попала, хотя темней и не видела на широких чисто убранных улицах, червяки и те запропали, что заставляло призадуматься. Не бродит здесь страх или так глубоко запрятан, что и не достать?

Скляночка вела по ровным крепким брускам, а потом потянула во двор. Просторный и чистенький, но я внимательно огляделась, прежде чем в него ступить. Не нравилась мне эта благодать, пугала. Хорошо хоть к чёрному ходу попала, а не уткнулась в парадную дверь. Попадётся милосердный страж – живой уйду.

Я осторожно постучала в массивную, плотно севшую в косяки плаху, и она отворилась почти мгновенно, так споро, что я невольно отпрыгнула на полшага. В проёме стояла широкая в плечах женщина, немолодая на вид, но ещё очень крепкая. Она окинула оценивающим взглядом, который мне очень не понравился.

– Лекарка? – неприветливо спросила прислуга. По одежде и манерам на хозяйку она не тянула.

Ответить не успела. Сквозь растворённую дверь долетели до меня стон сильно страдающего человека и запах свежей крови, который я уже научилась различать среди прочих. Внутри находился раненый, именно к нему тянули меня волшебные капли.

Я так привыкла помогать людям, что забыла всякий страх и, едва не отпихнув старуху с дороги, влетела в тесное помещение вроде холодной кладовой, какие бывают при богатых домах для дров и прочего. На скамье лежала женщина, кое-как прикрытая рваной тряпкой, во многих местах пропитавшейся кровью. Она и стонала, взгляд бессмысленно упирался в стену, лицо испятнанное дорожками слёз и кровавыми брызгами морщилось от страданий.

Я действовала уверенно. Поспешно опустилась на колени, влила в неопрятно разинутый рот росинку, но увидеть всегдашнее, никогда не надоедающее чудо возрождения не успела. Дверь захлопнулась, словно кто-то сильно толкнул её со стороны улицы. Старуха точно была не виновата, потому что сама от неожиданности отпрянула. Я видела недоумение на туповатом лице. Наверное, не поверив глазам, она попыталась отворить её снова, но дверь словно вросла в косяки. Неужели те инакие всё же выпасли меня и решили поймать в клетку богатого дома? Зачем?

Откуда-то изнутри, из неведомых мне покоев, загремели шаги, тяжёлые мужские. Я бросилась к выходу, хотя и сознавала бессмысленность порыва. Если не справилась женщина выше меня на полголовы и вдвое шире, то куда мне соваться со скудными девчачьими силёнками? Я билась в неподатливое дерево и молила склянку, спрятанную у сердца хоть как-то мне помочь, выручить, сотворить неурочное волшебство и сжалиться над той, что честно разносила росинки. Никто не откликнулся на отчаянный призыв: ни магия, ни добрые люди.

В комнатёнку ворвались двое мужчин, схватили меня за руки и поволокли в недра дома. Я не сомлела, отбивалась, как могла, но они даже не замечали смешных попыток. Лишь тот, что помельче, скользнул по мне взглядом и сказал другому так, словно я была бессмысленной вещью и не могла их слышать и понять:

– Ладненькая хоть и худышка! Славная птичка, правы мертвяки, хозяину она придётся по душе.

Напугали меня эти слова дальше некуда, но я понимала, что нельзя позволить страху взять верх, держалась изо всех сил, уговаривая себя потерпеть и взять врага не силой так хитростью.

Меня тащили по полутёмным лестницам и переходам, а я, то приходя в отчаяние, то пробуждая в душе надежду, пыталась запомнить дорогу в неистовой жажде сбежать из этого страшного места.

Скоро чёрные комнаты сменились парадными. Здесь горели десятки свечей, а не вульгарный газ. Я рассмотрела роскошь, о какой прежде и подозревать не могла. Ковры, мебель, картины – всё свидетельствовало о богатстве хозяина дома. Скоро я увидела и его. Толстый обрюзгший мужчина, совсем почти не одетый, развалился на диване, его окружали две или три обнажённые женщины и вытворяли они такое, что я как опустила глаза, так и не смогла поднять их от великого стыда.

На слуг, вмешавшихся в то, что по моим представлениям происходило у людей без свидетелей, господин ничуть не рассердился, в отличие от меня, смущение ему было явно неведомо, и совсем подобрел, когда осмотру предъявили, девчонку, которой предстояла судьба ещё одной рабыни для мерзких утех. Взгляд обшаривал меня с непристойным интересом, я чувствовала его кожей, хотя сама глаз и не поднимала. Старалась не бояться, не думать о самом плохом, только запоминать действительно важные вещи: расположение дверей и комнат, пути, которые могли вывести наружу, в ночь, в тьму, которая укрыла бы меня от злобных людей.

– Содрать с неё эти нищенские одёжки? – без стеснения предложил тот из тюремщиков, что уже отпускал замечания на мой счёт.

Толстый ублюдок махнул рукой.

– Нет, не хочу портить удовольствие. Отведите её к старухам, пусть вымоют и красиво нарядят, и уже тогда я её раздену или велю самой обнажаться и делать это медленно, в красивом танце! Такая гибкая девчонка должна уметь хорошо двигаться.

Он усмехнулся, я по-прежнему ощущала бесстыдный взгляд, скользивший по моему пока ещё одетому телу. Мужчина явственно желал унижать тех, кто от него зависел, всеми возможными способами, не упустить ни одной ноты сладострастия. Я ужаснулась бы, не думай только о том, как спастись. Меня выволокли и потащили куда-то вниз, тут я окончательно поняла, что выручать некому, и надо стараться самой. А раньше надеялась? Как у всякой девчонки теплилась, наверное, в душе светлая мысль, что любимый не бросит в беде придёт и спасёт из несчастья. Лех во тьму явиться не мог, Сибор здесь жил и видел изнанку лучше лица. Откуда бы он только выведал, где я оказалась? Но другие темни знали, подло воспользовались людской низостью, чтобы извести девочку с росинками. Мог выяснить мой. Или сам уже сгинул, понеся кару за ослушание? Я не ведала. Приготовилась бороться в одиночку.

Прежде всего, вести себя тихо и послушно, чтобы все, с кем буду сталкиваться в ближайшие часы или минуты, сколько мне ещё отпущено, поверили, что сдалась и готова стать игрушкой господина. Я сразу сделалась смиренной, и стражам уже не приходилось тащить, шла сама и с видимой охотой.

– Смотри-ка, а девчонка не без мозгов! – оценил моё поведение всё тот же слуга. – Уже прикинула свою выгоду. Люблю сговорчивых. Когда надоешь хозяину, и он выкинет нам на потребу, обещаю обходиться с тобой мягко.

Он довольно хохотнул, красуясь своим великодушием. Страшась, что подыгрывать всерьёз в таком кошмаре я не смогу, всего лишь послушно кивнула. Мужчина оглядел меня, но лапать не стал, видно вполне готов был ждать своей очереди.

Меня привели в другую часть дома, но что скверно, в подвал, а не просто в подсобные комнаты. Скрывался он за неприметной дверью, зато помещения внизу поражали обширностью. Здесь сырой банный дух мешался с ароматами, какие бывают в женских лавках, видно немало рабынь прошло через подготовительное подземелье. На миг стало так страшно, что я разуверилась в спасении, лишь отчаянным усилием воли заставила себя держаться спокойно и запоминать всё, что увижу.

Мужчины сдали меня с рук на руки трём пожилым женщинам, одна из них была та, что впустила в дом. Видя, что я не сопротивляюсь больше и готова подчиняться, слуги ушли. Я слышала, как захлопнулась за ними подвальная дверь, но вот щёлкнул ли замок, не уловила.

Старухи отнеслись ко мне равнодушно, указали на ванную комнату, а было их тут, судя по всему, несколько и велели как следует вымыться, а потом идти к ним. Расположились они, увы, так, что преградили путь на свободу. Тихо скользнуть наверх по ступеням у меня бы не получилось, да и выход наверняка был на запоре. Я послушалась приказа, и на меня перестали обращать внимание. Всем трём очень хотелось обсудить какое-то событие и они, сбившись вместе, заговорили быстро и негромко.

Двери, которую я могла бы за собой закрыть, в ванной не нашлось, но внимания на меня никто не обращал и так. Раздеваясь, я спрятала пузырёк с каплями в ладонь. Недавно ещё сетовала на то, что он мал, а сейчас безмерно радовалась этому обстоятельству. Сберечь его следовало любой ценой, ведь только он мог выручить во время бегства по ночным улицам.

Так велико было желание вырваться из позорного плена, что я почти ощутила подошвами камни мостовой, а лицом дуновение вольного ветра.

Предосторожность с бутылочкой оказалась нелишней, потому что как только я разделась и залезла в воду, так сразу одна из женщин прихватила бесцеремонно мою одежду и унесла прочь. Я с тоской проводила взглядом простенькое платье. Не так и много у меня их осталось, каждое берегла.

Пока никто на меня не смотрел, я откупорила склянку и выпила капельку. Теперь, даже потеряв оставшиеся, сохранила надежду уберечься от темней. Спастись поэтому должна была обязательно этой ночью. Помимо прочего. Мысль о том, что со мной сделают здесь, если побег не удастся, едва не парализовала волю, но я опять заставила себя ободриться и смотреть по сторонам.

Вылезать из горячей воды не хотелось, но я понимала, что излишне медлить нельзя, навлеку на себя ненужный сейчас гнев смотрительниц узилища и приближу то ужасное, что ждало наверху. Я быстро вымылась, растёрла холстом тело и волосы. Хотела завернуться хоть в тряпку, но потом решила, что и это будет сочтено непослушанием. Вышла, опустив голову, совершенно раздетая. Решила, что на сжатые кулаки вряд ли кто обратит внимание при такой явно выраженной покорности. Подумают, что волнуюсь, но сопротивляться-то всё равно не стану.

– Хороша! – сказал та женщина, что отворяла дверь.

Я не сразу поняла, что это обо мне. Они смотрели все три и то ли завидовали моей юной стройности, то ли радовались, что у самих её нет – в этом доме трудно было судить наверняка. Желания и мечты его обитателей лежали далеко за пределами моего опыта и представления.

Эта оценка, которой я не ждала и не просила внезапно наполнила меня новым мужеством. Словно глядя на себя глазами этих женщин, я поняла, что действительно хороша и в этот миг дала себе клятву донести красоту до любимого неосквернённой или же не жить совсем. Любой ценой выкрутиться или погибнуть, но не стать утехой пресыщенного борова наверху. Я повторяла себе это раз за разом, внедряя простую мысль в каждый уголок сознания, и совершенно перестала ощущать страх.

Бестрепетно подчинилась, когда на меня надевали красивое бельё и нарядное платье, не дрогнула, когда усадили на стул в маленькой комнате и начали красить лицо. Дорогу я запомнила. Силой, конечно, не прорвусь, но если, усыпив бдительность провожатых, вовремя кинусь бежать, то смогу достичь заветной двери во двор, а сейчас её вряд ли будут держать снаружи те инакие, что мне угрожали, а изнутри, я так поняла, её и не запирали.

Если же мои планы пойдут прахом и меня схватят, разобью бутылочку и осколком перережу вену на шее или стащу одну из вязальных спиц, что лежат возле стула, где, видимо, неся дозор, коротает время одна из старух. Найду оружие, но живой больше не дамся, а что произойдёт с мёртвой мне будет уже всё равно.

Так я готовила себя к моменту, когда поведут наверх, но придав мне товарный вид, старухи вместо этого, отперев дверь, втолкнули в помещение, где уже находилось несколько женщин. Судя по испуганным взглядам, тоже пленниц вроде меня.

По какой-то причине страшная участь откладывалась. Я, поразмыслив, решила, что хозяин дома уже напился и заснул, и у меня появилось немного времени. Не тратя его даром, огляделась и здесь. Помещение оказалось довольно тесным, но с высоким потолком. Ни свечи, ни газового рожка здесь не было, сквозь забранные стеклом оконца наверху проникал свет из коридора. Вполне достаточно, чтобы различить, что происходит внутри.

Три женщины, разряженные так же как я, смирно сидели в уголке на диване. Обнаружив, что никого из них не взяли в покой для утех, а наоборот привели новенькую, они явно приободрились. Каждая, наверное, надеялась, что заберут других, а не её. Я мало знала о том, чем занимаются люди, когда женятся и выходят замуж, но догадывалась, что нас многовато для одного не слишком юного и крепко пьяного мужчины. Там наверху уже были две или три женщины, наверняка силы его скоро истощатся.

Я смирно уселась в кресло. Мебель здесь стояла хорошая удобная, явно не для удовольствия женщин, а для сбережения дорогих нарядов, но отдохнуть было невредно.

Если бросить что-то тяжёлое в окно, часть осколков может осыпаться внутрь. Жаль, я никогда не била стёкол и не знаю, как это бывает. Увы, кинуть нечем. Во всей комнате не находилось ни единого удобного предмета, только мягкие диваны, кресла, подушки. Видимо, чтобы заточённые здесь девушки не могли повредить себе или кому-то другому, стали таким же мягким и послушными как эта обстановка.

Я прикинула, как лучше действовать, если попытаться спастись всем вместе. Вчетвером мы могли бы решиться на отчаянное бегство, но силы всё равно оставались не равны. Двое мужчин и три женщины – это много. В суматохе одна или две из нас могли добежать до двери наружу, но жертвовать ради этого подругами по несчастью, я посчитала нечестным. Кроме того, я опасалась предательства. Кто-то мог, решив, что такой ценой заработает себе привилегии, выдать остальных. Грустно, но жизнь и скитания по ночным улицам научила меня помнить и об этом.

Сердце сжималось от боли и страха. Как я тосковала сейчас о друзьях, которые даже не ведают моей судьбы. Наверное, немало мужчин и женщин, считавшихся сгинувшими во тьме, закончили свои дни в таком подвале как этот, а люди винили во всём темней. К моей беде они точно приложили руку, но только ли они? Инакие уже успели стакнуться с бывшими хозяевами жизни, а они, как я знала от Сибора, могли отчасти управлять другими: собаками и обезьянами. Собранная вместе эта сила пугала даже больше неведомого пока и потому казавшегося менее опасным властелина. Пока над городом висит мрак, в нём будет твориться зло, но и когда тьма уйдёт, останется след. И что мы примемся со всем этим делать?

Отвлечённые мысли о неведомом пока будущем помогли сосредоточиться, даже немного успокоили. Раз я строю какие-то сказочные планы, значит, однажды они осуществятся. Надо лишь идти и идти, тогда обязательно достигнешь цели. Так и поступила.

Я нащупала пузырёк, спрятанный под платьем, и решила поговорить с товарками по несчастью, выяснить, на что они готовы ради свободы, но тут снаружи послышался шум, мужские голоса. Времени совсем не осталось. Может быть, это и к лучшему, не успею убедиться в том, что предательство уже свило здесь гнездо и с минуты на минуту запищит птенчиками, а ещё пасть духом и утратить и без того невеликие силы. Жаль, капли бесполезны против тьмы в человеческих сердцах.

Женщины, мои соседки, съёжились, стараясь казаться менее заметными. Они исподтишка переглядывались, словно прикидывая, у кого больше шансов отправиться на заклание. Часто посматривали на меня, поэтому постаралась придать себе предельно покорный вид. Удача повернётся ко мне лицом только один раз, и я должна быть готова действовать.

Туфли на высоких каблуках, которые меня заставили надеть могли служить существенной помехой бегству, но я попробовала и убедилась, что снять их сумею в один миг, зато острыми шпильками можно ткнуть в любую подвернувшуюся часть тела, топнуть по пальцам ноги, а это больно и здорово отвлекает.

Не успела решить, что предпринимать если пришли не за мной. Пусть я сидела ближе всех к выходу, но кто мог угадать намерения хозяина этого страшного дома? Вызваться первой? Следовало составить план. Зачем же я потратила даром отпущенное мне недолгое время на раздумье?

Завизжал ключ в замке, и я ощутила, как в животе заворочался страх, но постаралась виду не подать, сидеть смирно, послушно сложив руки на коленях.

Глава 12

Когда дверь отворилась, в проёме показался тот мужчина, что разговаривал со мной. Женщины стояли в стороне, сложив на груди руки и смотрели на происходящее с полным равнодушием, словно не живого человека сейчас приговаривали к страшной судьбе, а так репу чистили.

– Поднимайся, новенькая, – произнёс слуга вроде бы даже с сочувствием. – Хозяин требует.

Хотя внутри всё больно занемело от ужаса, я покорно встала и пошла к двери, ступая медленно и неуверенно, словно не привыкла ходить на каблуках. Знала, что любой поверит этой уловке: я же выглядела совсем девчонкой. Товарки расслабились, я успела поймать их взгляды: два злорадных и один сочувствующий. Ладно, люди это всегда люди, не стоит требовать чудес ещё и от них.

Мужчина спустился в подвал без напарника, и я воспрянула духом, но оказалось, что второй ждал наверху. По лестнице я поднималась неуверенно, словно боялась шаг ступить и тот, первый, опять посочувствовал:

– Совсем ещё зелёная. Как ни наряжай дамой, а видно, что девчонка.

Следовало обидеться на эти пренебрежительные слова, но я не стала. Пусть считают меня маленькой, тем неожиданнее получится бегство.

Едва дверь подвала затворилась за нами, и щёлкнул замок, как я чуть пошатнулась, словно подвернулся каблук и я с трудом удерживаю равновесие.

– Ой! Сейчас! Подождите немножко…

Я нагнулась, как бы спеша услужить господам: быстрее поправить ремешок, но вместо этого в один миг сорвала туфельки с онемевших в чужой обуви ступней. Да, я не очень взрослая, зато не забыла ещё детские годы, а большинство наших игр были очень подвижными, рассчитанными на ловкость.

Я так рванула с места, что мужчины замешкались. Если и пытались схватить сразу, то не преуспели. Я неслась вперёд. Сумела запомнить все коридоры и переходы. Кто-то сунулся навстречу из боковой двери, но я с разбегу врезала ему туфлей куда-то в плечо. Сзади грохотали шаги и летели вдогон сердитые слова. Наверное, опять ругань. Не собиралась учить скверну, воспитанная девушка не должна знать плохих выражений, мало ли что знакомят на каждом шагу. Вот и кладовка, где лежала окровавленная женщина, та, которой я дала капельку-росинку.

Я ворвалась внутрь, с разбегу налетела на дверь, попыталась отворить её, хорошо помнила, что открывается наружу, но деревянная плаха не дрогнула, словно каменная плита отделила меня от свободы. Проиграла?

Отчаяние хлынуло в душу, гася короткий кураж победы. Заперта! Мне не сломать крепкий замок! Я огляделась, и увидела ту самую женщину, уже без кровавых полос на теле, одетую в тряпьё.

– Помоги! – взмолилась я. – Ключ!

Она поднялась с лавки и двинулась ко мне, топыря пальцы, как озверевший темень когти.

– Сбежать задумала! Не выйдет, тварь, сдохнешь здесь как все мы!

– Опомнись! Я тебя вылечила!

– А я хотела умереть!

Мы сошлись. Злоба и сила были на её стороне, и мне крепко досталось в первый же момент. Хорошо успела перебросить на спину косу, и врагиня не смогла в неё вцепиться. Кулак ударил меня в ключицу, что-то хрустнуло, но я размахнулась уцелевшей рукой и врезала в ответ. Сама удивилась, когда женщину отбросило прочь, не думала, что смогу такое сделать, она ведь была крупнее, тяжелее меня. Мужчины уже толклись в проёме внутренней двери, пока что мешая друг другу от спешки. Женщина, убоявшись верно, что вся слава поимки достанется им, снова кинулась на меня, а я вспомнив, что в руках туфли с крепкими каблуками, врезала остриём прямо в лицо.

Визг моей противницы перекрыл даже мужскую брань. Как ни рвалась эта дамочка якобы умереть, вновь нарваться на жало не поспешила, присела хватаясь руками за щёку. Я толкнула её пяткой, чтобы откатилась как раз под ноги слугам, что уже ворвались в кладовку.

Сейчас меня начнут избивать и отберут последнее оружие. В горло или в глаз? Я не знала, как верней и нацелила один каблук на глазницу, другой приставила к горлу. Где-то там сбоку под кожей билась большая жила, я задалась целью порвать её, чтобы истечь кровью наверняка. От такого никто не спасёт. Прощайте капельки, прощай родник, Сибор, я так тебя люблю! Кричала бы об этом во тьму, но вместо того набиралась решимости умереть.

Я дёрнула в себя последнее дыхание, и тут страшный удар сотряс наружную дверь. Это я билась в неё безвозмездно, как ошалевшая осенняя муха, а тот, кто рвался сюда снаружи, рассадил плаху вдоль, и такой жутью повеяло от этой свежей трещины, что слуги остановились, разом заробев, не рискуя меня тронуть.

Вот тут воздух пригодился.

– Помогите! – заорала я во всю силу лёгких. – Сибор, Лех, ко мне, я здесь!

Обоих вспомнила. Звала бы ещё кого, чтобы устрашить хозяйских стражников, но прочие имена вымело из головы как ветром. Я только надеялась подбодрить себя и устрашить всех врагов, но призыв возымел неожиданно могучее действие. Снаружи донёсся такой рёв, что мужчины попятились, а женщина убралась в угол и затихла там, лишь чуть подвывая.

Ещё один удар вышиб полдвери даже куски замка полетели, и в образовавшийся проём вдвинулась неясная ещё фигура, но я тут же разглядела две белые пряди в чёрных волосах и радость едва не удавила меня, подпрыгнув к горлу. Сибор! Любимый пришёл ко мне на помощь! Я звала его не напрасно!

Инакий огляделся, увидев меня, просиял лицом. Я кинулась к нему, вылезла в пролом, и опомниться не успела, как оказалась во дворе, испуганная, счастливая, босая, точнее в чулках, конечно же, и с зажатыми в кулаках чудом уцелевшими туфельками.

Не успела слова сказать, как взлетела в воздух. Сибор в два прыжка вырвался на улицу и побежал прочь, неся меня на руках как маленькую, потом забросил на плечо, должно быть для большей скорости передвижения, и я тут же всполошилась, что встречный ветер, верно, раздувает на мне дорогую невесомую юбку, а это ужасно неприлично.

Мы нелепым зверем проскочили несколько улиц, а потом темень отпустил и бережно поставил на мостовую, осторожно придерживая за талию. Я заметила, что старается не тронуть открытой кожи и вполне одобрила нелишнюю предосторожность. Я не пришла ещё толком в себя, медленно огляделась, чувствуя сильное головокружение и опасаясь упасть. Где мы находимся, пока не понимала, но тут же вспомнила, что тут, наверное, грязно, а на мне дорогие шёлковые чулки, и надо бы туфли надеть, а то вдруг ещё бегать придётся?

Я всё ещё гоняла в голове эти высокоморальные мысли, когда Сибор обнял крепко, и возникли серьёзные сомнения, что спасение моё кончится добром. Я опасалась, что он не помня силы меня нечаянно раздавит.

– Капелька моя, сладкая, да как же тебя угораздило! – шептал он и весь трясся то ли от не избытой ещё тревоги, то ли потому, что сокрушил на пути только дверь, а не чью-нибудь шею. Я бы, честно сказать, недолго возражала против расправы. Иногда добрым побуждениям лучше уверенно постоять в стороне.

Впрочем, разные разности сейчас не слишком волновали: я была сама не своя от радости. Сибор не сгинул по воле других инаких, ещё и мне пришёл на помощь и теперь я уже ни чуточки не сомневалась в нашей взаимной любви. Да, по-прежнему, не ждала впереди обоих благополучная судьба, но я научилась за время тьмы довольствоваться тем что есть, потому зажмурилась счастливо, пискнула остатком воздуха в груди. Пусть хоть всю изломает, это же от любви, срастётся. Никогда не думала, что так может быть: я в объятиях темня, и хорошо, как будто скрылся мрак и воцарился вечный день.

– Сибор, любимый, ты меня спас!

Смогла сказать, значит, он ослабил хватку, испугался, видно, что действительно вред причинит. Я чуть выкрутилась, но лишь затем, чтобы обнять его самой и прижать лицо к широкой груди, пачкая хорошую одежду щедро наложенным макияжем. Что будет с моим лицом, сейчас не думала. Надеялась, что в темноте Сибор ничего не разглядит.

– Уходить надо, – прозвучало откуда-то сбоку и я испуганно вскрикнула, но не отстранилась, а лишь крепче прижалась к инакому.

Неприлично, конечно, было так тискать мужчину, с которым даже не обручена, но я ведь от страха пряталась в кольце дорогих рук. Глотала как капли короткую удачу. Сибор чуть развернул меня, чтобы могла разглядеть говорившего, не размыкая объятий, и я увидела женщину.

Привычный сумрак слабо колыхался, но смогла различить, что она совершенно незнакома. Высокая, ладная, хотя одета со странной небрежностью, словно позабытая подросшей хозяйкой кукла. Шляпа на голове приколота кое как, но булавка поблёскивает в сумраке, наверное, дорогая.

Глядя на неё, я в первый момент посетовала на себя за то, что ношу детские капоры с лентами и девичью косу. Окажись у меня такая булавка, сама по себе послужила бы неплохим оружием. Затем я сообразила, что сейчас ночь и значит, женщина тёмная, как и Сибор. Возник немедленно вопрос: кто она такая? Проблемы у нас начались или подоспела подмога, и не слишком ли близкая она знакомая моего любимого мужчины? Всё вместе смешалось, но долго гадать не пришлось:

– Капа, это Людвика, – представил Сибор. – Лю, это та самая Капитолина.

Как-то слишком нежно он её называл, коротким именем, мне это по душе не пришлось, но решила пока наблюдать, а с выводами не спешить. Людвика показалась мне взрослой, наверное, будь она человеком, в матери бы годилась, но инакие как гранитные обелиски: с годами не тускнеют.

– Отлипни уже от девочки! – сурово сказала Людвика. – Ничего ещё не кончилось и надо отсюда убираться.

Мне не хотелось разжимать объятия, да и Сибору, судя по всему, тоже, но тут я вспомнила про капельки, спрятанные на груди, и отстранилась: вдруг склянку раздавим, тут и конец придёт моему темню. Он, увидев, как я достаю пузырёк и проверяю содержимое, сам отступил на шаг. На миг мне показалось, что оба инаких испугались, что я сейчас плесну на них солнечными искрами. Как будто можно предать тех, кто тебя спас, даже если один из них женщина, которая накоротке с твоим мужчиной. Любовь любовью, а честь должна быть выше – так воспитание велит.

Я спрятала скляночку поглубже за ворот и невольно поёжилась, только сейчас сообразив, что красивое платье, в которое меня нарядили, почти не греет, да и прикрывает гораздо меньше, чем хотелось бы.

Сибор понял моментально: снял накидку и набросил на меня, заботливо кутая в просторную одёжку. Казалось, он готов посвятить этому довольно много времени, да и я не возражала, так приятно было прикосновение, пусть и сквозь слои ткани, заботливых рук, но Людвика прервала проявления нашей застенчивой нежности.

– Идём! – сказал она.

Сибор порывался вновь нести всю дорогу, но я решила идти сама. Быстро надела туфли и поспешила за торопливо шагавшей женщиной. Мы вскоре покинули так пугавшие меня кварталы богачей и оказались в одном из тех смирных районов, где жили люди среднего достатка. К этому мирку я привыкла и почти его не боялась.

Здесь всё выглядело привычно: ползали неторопливые червяки, мелькнул в просвете улиц торопящийся куда-то волкопёс. Людвика свернула в тесный пустой дворик и вошла в подъезд. Сибор с готовностью придвинулся ко мне, чтобы помочь подниматься по незнакомой лестнице в темноте и, конечно, я не отказалась от заботы.

Когда женщина отперла своим ключом дверь, я поняла, что привела она нас в своё жилище, а зачем, сообразила, заглянув в зеркало, когда в ванной зажгли газ. Едва увидев своё отражение, я взвизгнула и вытолкала недоумевающего Сибора за дверь. Даже заперевшись на задвижку, ещё горела краской стыда.

Красивое открытое платье заметно пострадало в драке и я выглядела полуголой. То есть и раньше понимала, что одета не совсем прилично, но по-настоящему застеснялась, только узрев величину ущерба, а может быть лишь теперь начало отпускать потрясение от всего пережитого.

В дверь тихонько стукнули и послышался голос Людвики.

– Капа, возьми платье. Моё тебе великовато будет, но это ничего, пояском подвяжешь.

Я приотворила дверь и благодарно схватила свёрток. Помимо неприличной одежды ещё и лицо – всё в размазанной косметике – напоминало палитру, на которой художники мешают краски. Пронзительно розовая клякса рта съехала на подбородок, а чёрные разводы с ресниц заляпали и щёки и лоб. Таким лицом можно было смело пугать темней на улицах, но одному из них мне точно этот пейзаж показывать не хотелось. Я поспешно умылась, затёрла грязные пятна, которые нашла, и влезла в платье Людвики. Оно болталось на мне свободно, зато закрывало тело и ноги чуть не до лодыжек. Подвязав кушак, почувствовала себя увереннее.

В зеркале теперь отражалась нормальная человеческая мордашка, украшенная единственно честным кровоподтёком, но его я не стыдилась, да и почти уже сошёл, я ведь выпила росинку перед тем, как пускаться в драку, так что повреждения заживали на мне куда стремительнее, чем прежде. Напоследок быстро переплела растрепавшуюся косу и вышла из ванной, стараясь двигаться степенно.

Оба темня сидели в маленькой гостиной. Сибор встал, когда я появилась, Людвика только оглянулась.

– Туфли мои тебе будут не впору, – сказала она с сожалением, – так что помучайся пока в этих.

– Ничего, я умею на каблуках.

Сибор смотрел на меня с испуганной нежностью. Я стеснялась, что некрасива в балахоне Людвики, но он, скорее всего, вообще не замечал, как я одета, а пытливо вглядывался в лицо, стремясь, как видно, понять, насколько потрясло ночное происшествие, и сумею ли я справиться с прохождением зла через тело и душу.

– Со мной всё в порядке! – поспешила уверить любимого. – Было страшно, но я старалась держать себя в руках, строить планы побега, и не далась бы этому кошмару. Живой. Я для себя так решила.

Синие глаза налились ужасом. Сибор явно понял, что я имела в виду, причём не для красного словца, а вполне серьёзно сказала.

– Нет! – воскликнул порывисто. – Так нельзя. Всё можно забыть потом, если сохранить жизнь сейчас.

– Я бы не смогла! – ответила честно. – Для меня это слишком важно. Наверное, можно забыть и пережить, когда сердце свободно, никем пока не зажглось, но когда любишь…

Сибор прыгнул ко мне так быстро, что опомнится не успела и обнял, словно спеша защитить, извиняясь, что не приходил так долго, и мне пришлось выносить ужас неизвестности из-за промедления, которое едва не стало роковым. Я ничуть не возражала. Пусть лучше обнимает, чем смотрит, пока я неуклюжая в платье с чужого плеча. Конечно, вести себя так не совсем прилично, мы ведь даже ничего друг другу не обещали, просто вот так оба попались, но ведь не одни в комнате. Людвика сидит здесь, смотрит на обоих с тёплым сочувствием, да и прискорбные обстоятельства разрешают довольно много. Я бы и поцелуй позволила, не обернись он гибелью для возлюбленного. Капелька разделяла нас надёжнее тьмы. А так: что лучше утешит перепуганную девчонку, как не участие милого друга? Даже будь я любящей невестой Леха, и то, наверное, в такую нелёгкую минуту позволила бы себя обнять.

Вот не ко времени вспомнила бесценного моего приятеля! Словно прочитав мои мысли, Людвика спросила:

– А кто такой Лех? Ты звала его на помощь.

Я замерла, и Сибор – тоже. Вот внимательная инакая. Кто бы услышал в такой момент. Я на самом деле не сердилась: понимала теперь, что и у этих ночных странников жизнь не слишком весела и полна опасностей, тоже надлежит вести себя осторожно и уж точно примечать всё, что происходит вокруг, как среди своих, так и в кругу людей.

– Лех – это мой друг, – сказала честно. – Он даже сватался ко мне, но я отказала. Теперь он, наверное, женится на моей подруге Катерине. Он приютил её в своём доме, на ферме, думаю, у них сладится. Очень этого хочу. Лех заслужил достойную подругу.

– Сватался? – переспросил Сибор. – Недавно?

Похоже, единственное, что он услышал из моей речи. Сама его чуть-чуть ревновала, что там, но вообще-то не люблю таких вещей. Надо доверять друг другу. Любовь не поводок, на котором дорогого человека держат, а словно крылья у птицы. Она ведь летать может, лишь когда оба работают в лад.

Я решительно высвободилась из объятий.

– Да, он меня любил, может и теперь ещё любит, и он очень хороший человек. Предлагал мне уйти с ним в поля, оставить накрытый тьмой город, но я не пошла потому что не отвечаю взаимностью и не сочла возможным принять предложение, разрушив тем и его жизнь и свою.

Сибор всё ещё молчал, как видно ошеломлённый нахлынувшими некстати мыслями. Вмешалась Людвика:

– Сиб, прекрати мучить девочку. Видно ведь, что ты для неё один свет в окошке и другого не надо. Могла жить на воле и в неге, но вернулась сюда. Хватит об этом. Давайте уже поговорим о деле. Самое время задуматься, потому что просто так нам эта эскапада с рук не сойдёт.

Я сразу согласилась с Людвикой, но стало интересно, почему эта женщина из тьмы вдруг решила помогать мне? Какая у неё в том корысть? Решила пока не спрашивать. Полезнее слушать, что говорят другие, а не болтать языком самому.

Мы расселись вокруг стола, как тогда в комнате Сибора. Он всё ещё выглядел мрачным, но тут я уже ничего не могла поделать. Неправильные чувства надо пережигать в душе самому, потому что по-иному не получится. Я вот справилась с ревностью к Людвике и теперь разглядывала её с любопытством, готовясь найти в ней не только союзника, но и подругу.

Первое впечатление оказалось верным, она была старше Сибора и тем более меня, хотя на гладкой коже не проступали морщинки, и фигура сохранила стройность. Взгляд и особенности манер сразу подсказали, что передо мной взрослая, наверняка замужняя женщина. Я разбиралась в таких вещах, да и волосы она зачёсывала назад и завязывала в узел. Хотя кружевная лента на нём не белела, но когда-то наверняка Людвика ею пользовалась, я это поняла по тому, в каком порядке заколоты шпильки. Лицо её мне понравилось. Люблю крупные ясные черты. От человека с таким лицом всегда ожидаешь прямоты и открытости. Если он враг, то честно об этом заявляет, если друг – на него можно положиться.

Поглядев на меня и, видимо, считая особой полностью неосведомлённой, Людвика заговорила:

– С тьмой не так всё просто, Капа. Нельзя сказать, что вот с одной стороны люди, с другой – ночная нежить. То есть, сначала, видимо, так и было. Мы с Сибором из самых ранних изменённых, так что помним больше иных. Поначалу делились строго. Заблудившиеся во тьме, становились темнями, забывали прошлое и переставали тосковать о солнце. Так нас становилось всё больше, но потом те люди, что могли позволить себе подружиться с тьмой, начали это делать, не превращаясь при этом в беспамятных странников ночи.

Кое-что я уже знала из рассказов Сибора, но сейчас, когда сама побывала в одном из домов союзников тьмы, поняла со всей беспощадностью: все эти богатеи продали нас сознательно, и страх тут был ни при чём.

– Повелитель встретил новых подданных благосклонно и заключил с ними договор. Естественно, выгоду он при этом соблюдал свою. Понимаешь, люди либо ушли из города, либо научились прятаться по ночам за дверьми и замками, а темни не могли попасть в дома, куда их не пригласили. Добычи у мрака стало меньше, повелитель сердился. Вот тогда богатеи, что могли себе позволить держать слуг, обязались поставлять господину живой товар. Взамен он им обещал, кажется, вечную жизнь, превращение в демонов, таких как он сам, но лишь когда мрак над городом соберётся полностью. Я так думаю, не намеревался он свои посулы выполнять, но жадность ослепляет почище дневного света и пособников у тьмы меньше не станет, скорее больше набежит.

Сибор хмуро кивнул. Видимо знал подробности происходящей под пологом ночи возни и раньше, но мне сообщать постеснялся. Боялся, что не поверю? Да, я молоденькая наивная девушка, но и я насмотрелась за последние дни всякого, так что не смутили бы меня отвратительные частности. Конечно, богатые быстро сообразили, что, поставляя обещанный живой товар тьме, можно поиметь попутную выгоду. Женщиной потешиться, мужчину заставить работать на себя. Так завелись подвалы с рабами. Наверное, со временем и темни догадались, что не обязательно всегда сразу тащить очередную жертву к повелителю, а можно сдать внаём человеческим господам, вот как меня этой ночью.

Не удивилась я союзникам тьмы. Во многих людях жила она всегда и только искала себе господина, чтобы выбраться из тайников души и завладеть ею полностью. Тьма всегда рядом с каждым из нас. С каждым днём я всё больше убеждалась в этой горькой истине, хотя сердце и отказывалось её принимать.

Приревновал сдуру того, кому обязался верить – послужил ей, обиделся на человека, не простил его ошибок – поработал на мрак, отказал кому-то в помощи, которую мог оказать – и света в тебе стало меньше. Тьма не дремлет и в первую очередь овладевает тем, кто и сам с ней подружиться не прочь. Тут ведь даже усилий прилагать не надо, просто укутайся равнодушием и жди. Это чтобы содействовать свету надо постараться.

– Что же мы можем сделать? – спросила я.

– Что-то предпринять придётся, – хмуро сказала Людвика. – За ослушание господин лишает нас пищи, и мы испытываем страшные муки голода. Я не знаю, насколько они губительны, потому что раньше наказание не затягивалось надолго. Думаю потому, что повелителю всё же нужны и разумные слуги, а не только безмозглые рабы. Не разбрасывается он нами, но всё бывает до поры, а после неё кончается.

– Да, лишение пищи ещё не самое худшее, что он способен с нами сотворить, – подтвердил Сибор.

Я тихо порадовалась, что он, кажется, справился с посторонними сейчас мыслями о наших отношениях с Лехом и начал думать о деле. Наказание наверняка страшило. Вспомнила, как однажды он проскочил мимо меня в парадную белый как мел. Должно быть, тогда в полной мере испытал на себе силу хозяйского недовольства.

– С чего начнём? – спросила я, чтобы отвлечь инаких от мрачных мыслей.

– Прежде всего, нужно уходить отсюда, – заявила Людвика. – Здесь небезопасно, но я намеренно сюда привела, надеялась, что отвлечём их к моему жилищу, и они поверят, что тут мы и остались. Ваш с Сибором дом находится гораздо ближе к волшебному источнику, лучше держаться всем вместе там. Твои друзья помогут?

– Да! Ответила решительно. Лех и ещё один мужчина, которого я исцелила. Армию не соберём, но ведь и не надо. Добраться бы только до вашего властелина. Уничтожим его, и тьма без подпитки завянет.

– Скорее всего, так и произойдёт, – вздохнула Людовика. – По крайней мере, это то единственное, что мы в силах сделать и поэтому должны попробовать. Мы ведь не можем объяснять каждому, что он должен сражаться с мраком внутри себя и тогда никакие чёрные повелители не смогут накрыть тьмой их город. То есть заняться этой работой тоже полезно, вот только путь уж очень неблизкий.

– Правильно! – поддержала я. – Начнём с того, что победим мрак в себе.

Сибор, который при новом упоминании имени Леха отнюдь не повеселел, поглядел на меня внимательно и лишь потом слабо кивнул. Странно как. Мне любовь придала смелости, а его сделала неуверенным в себе, почти робким, хотя ещё недавно всё было наоборот. Наверное, так и должно быть, это и есть равновесие чувств.

Впрочем, не стала морочить себе голову отвлечёнными размышлениями. Перед нами ведь стояла задача бороться с тьмой, а не упиваться родными чувствами. Любовь накрыла обоих в тяжёлые времена, и судьба ей была не расцвести, а завянуть и всё равно я верила в чудо. Чувствовала, что иначе нельзя. Там, внутри, я всё для себя решила, просто ещё не пришло время об этом говорить.

Без долгих сборов мы выбрались в ночь. Она всё ещё лежала, придавив город и не спеша из него уходить. Людвика вела нас новой запутанной дорогой, а я смотрела по сторонам, опять привыкая к мраку. Царила тишина, только червяки шуршали, ползая по стенам, да теперь наши шаги нарушали безмолвие. Вернее, цокали мои каблучки, потому что темни двигались неслышно. Я стеснялась производимого шума, словно ребёнок пролитого на скатерть компота и предложила снять туфли и шагать дальше без них, но Людвика покачала головой:

– Нет смысла. Кому надо найдёт и так, а ты себе ноги собьёшь и протрёшь до дыр красивые шёлковые чулки.

Я покраснела в темноте, а Сибор ошеломлённо поглядел на нас обеих. Что его так потрясло в кратком женском разговоре, я так и не поняла. Не знал, как ценят и берегут хорошие вещи? Не догадывался, что совсем без чулок уважающая себя девушка не ходит?

Городок наш, как не раз упоминала, невелик, и мы благополучно прошли уже половину того расстояния, что нам следовало, когда Сибор и Людвика завертели головами, а потом побежали, и я вслед за ними, по прямой без отворотов улице. Не успели сделать и десятка шагов, как стая псов преградила дорогу. Они возникли из дыры в запертых воротах, вытекли лавиной один за другим и загородили улицу, скаля клыки и роняя слюну на камни мостовой. Глаза горели красным. Скверно.

Я оглянулась и увидела кое-что похуже. Нас догоняли инакие. Были это те трое, что читали мне нотации на пороге тьмы или другие, я не поняла, да и не так это меня волновало. Они бежали молча и почти так же как звери пригибали головы, готовясь немедленно напасть.

Схватка началась раньше, чем предполагали, ночь успевала первой предъявить счёт. Зря мы заходили к Людвике, потерпела бы я с переодеванием, тем более что план отвлечь погоню и запутать следы всё равно провалился. Я решила сейчас об этом не думать. Сибор повернулся к инаким, зло оскалился.

– Бегите! – крикнул он нам с Людвикой.

Вероятно, похожие на упырей бывшие люди были более серьёзными противниками, чем псы. Впрочем, и с этими ещё предстояло воевать. Моя новая подруга зашипела как кошка и кинулась на них. Первый клацнул клыками вхолостую – промахнулся. Женщина уже вцепилась в его загривок, хрустнула ломаемая шея. Темень обмяк. Тут же ударом ноги Людвика подкинула другого пса вверх и, когда он, перевернувшись в воздухе, оказался в нужном месте, рубанула ребром ладони. Эти позвонки тоже не устояли. Уже два врага рухнули на камни, чтобы никому больше не досаждать. Если они не воскресали, конечно, но об этом я старалась не думать.

Людвика шипела, рычала, дралась как одержимая, а я не зная, что мне предпринять и куда кинуться обернулась, чтобы посмотреть, как дела у Сибора. Вроде и ждала нападения, но растерялась.

Инаких оказалось слишком много для одного. Они дружно наседали на моего милого. Двое отвлекли на себя, сковали его действия так, что третий смог выхватить какое-то оружие и замахнуться. Меня словно ошпарило, прыгнула вперёд так проворно, что оказалась даже быстрее темня. Ударила изо всей силы в могучее плечо. Показалось – ладони всмятку, а чудовище уже рычало мне в лицо, готовое прибить одним пальцем глупо влезшую не туда девчонку.

Испугалась я или разъярилась вконец, даже не знаю. Завизжала так, что в соседних окнах, наверное, лишь чудом не повылетали стёкла, а потом выхватила из-за пазухи пузырёк и сорвала пробку. Моё главное оружие, следовало сразу пустить его в ход, но я так привыкла исцелять, а не убивать, что вспомнила о нём не вдруг. Не сразу осознала, что могу нечто большее, чем просто трястись под защитой тех, кто сильнее.

Золотая искра, крошечная и казавшаяся такой беспомощной во мраке, вылетела из бутылочки и шлёпнулась на лицо инакого, кажется, на щёку. Мгновение казалось, что жалкая моя оборона ни к чему не приведёт, но нежить попятился и вдруг завыл так страшно, что напугал даже своих: за моей спиной шваркнули по камням когти убегающих псов.

Белое лицо съёжилось, как сминаемая бумага, изнутри плеснуло чернотой. От сияющей капли волной пошли трещины, и мрак принялся вырываться наружу, отчего тело твари всё больше съёживалось, сдувалось как детский шар, пока не осталась от него неопрятная куча одежды и ещё какой-то дряни. Я ошеломлённо взирала на результат своих усилий. Потрясение оказалось так сильно, что не испытывала ни торжества, ни страха и, наверное, ни для кого уже не представляла опасности, но темни думали иначе.

Не только псы убежали, другие инакие оставили Сибора в покое и понеслись прочь. Видно здорово поразило их воображение представшее всем нам неприятное зрелище.

Я не сразу поняла, что их так устрашило, ведь я застыла столбом и вряд ли могла сейчас хоть кому-то оказать сопротивление, но заглянув в пузырёк, обнаружила там последнюю уцелевшую каплю. Она сияла на дне крошечным оранжевым огоньком, но её света хватило, чтобы обратить в бегство всех темней вокруг.

Глава 13

Так мы остались посреди улицы победителями. Я, потрясённая до глубины души тем, что ненароком свершила, и двое темней, наверняка впечатлённых только что узретым кошмаром. Их лица застыли в одинаковом выражении сиюминутной сосредоточенности. Попробовала представить, что чувствовала бы сейчас на их месте, и пожалела обоих. Скверно всё смотрелось со стороны.

Какова бы ни была причина, толкнувшая обоих на союз со светом, зрелище беспощадной расправы не могло не поколебать принятого решения. Неуютное и жестокое зло их щадило. Повелитель, хотя и наказывал, но одновременно питал, давал защиту, возможность общения с себе подобными. Заключённый в пузырьке свет сжигал на месте. Показалось, обе сошедшиеся в борьбе за город силы хотели развести нас, не дать объединиться, словно родник не желал помощи низменных и чёрных по его понятию существ. У меня ещё мелькнула злая, признаюсь сразу, мысль, и я её тотчас устыдилась. Если кипун взялся не только помогать, но и привередничать, так и делал бы всё сам, а не пихал в середину беды глупых девчонок.

Как следовало поступить теперь? Пожалуй, я бы не удивилась и не поставила инаким в вину, развернись они на месте и брось меня здесь после только что учинённой казни. Я бы их поняла и простила, но они остались, и проявленное доверие показалось самым большим за эту ночь чудом.

Сибор первым пришёл в себя. Он содрогнулся, словно отряхивая остатки страха, и решительно кивнул:

– Поспешим, Капелька!

Словно и не было ничего. Людвика опомнилась чуть позднее, произнесла тоже вполне дельно:

– Совсем забыла, что они не смогли бы причинить вред тому, кто напитан светом. Это тебе следовало нас оборонять, а не наоборот! Так оно в итоге и вышло.

Шутка прозвучала натянуто, но я порадовалась, что подруга пришла в себя и зла, пожалуй, не таит.

– Странно, что они не привлекли к расправе людей, на которых данное правило не распространяется.

На это мне ответил Сибор:

– Наверняка держали где-то поблизости. Слишком близко было нельзя, потому что безмозглые темни могли в первую очередь кинуться на привычную добычу и тем спутать планы. Сначала хотели разделаться с нами, потом на тебя напустить своих прихвостней. Ну а когда обратились в бегство, звать на подмогу людей было уже излишним.

Я не могла не признать разумности его довода. Мы побежали дальше и вскоре поднимались по лестнице родного подъезда.

Хотела пригласить инаких к себе, но оба решительно отказались. Людвика объяснила, что так можно нечаянно разрушить оборону моего жилища. Кажется, она потеряла уверенность в том, что они с Сибором проживут теперь достаточно долго, чтобы защищать меня от грядущих бед и других темней. Впрочем, я ведь и так большей частью рассчитывала на себя и не оборона мне требовалась, а друзья. Возлюбленный тоже. Я невольно покосилась на встревоженное лицо Сибора. О чём он думал? Я не знала. Были ли мы в его мечтах вместе или врозь?

Скорее всего, заботился он сейчас вообще не об этом. В первую очередь виновато объяснил, что еды у него нет, но я и не собиралась садиться на чью-то шею, потому решила зайти сначала к себе. Друзья согласились, что надо накормить кота и поесть самой.

Дома я поставила тушиться надоевшие овощи и, пока они ворчали на плите под крышкой, быстро вымылась и переоделась. Котёнок соскучился и решительно не хотел без меня оставаться, пришлось пустить его даже в ванную, где он сопровождал моё торопливое омовение мурлыканьем и лишь иногда морщился и тряс головой, когда на него попадали случайные брызги.

Памятуя, что с Сибором мы будем не наедине, оделась просто и скромно. Ревность больше не мучила, но я тем не менее решила любой ценой узнать причины, оттолкнувшие Людвику от пригревшегося уже в городе зла и приведшее её на неуютную сторону света. Мне это казалось важным. Да всё сейчас имело значение, от любой мелочи зависело общее будущее.

Инакие дожидались в гостиной, где мы беседовали с Сибором. Словно вечность минула с тех пор. Впервые я вошла сюда застенчивой девочкой, во второй раз порог переступила разом повзрослевшая женщина. Я сама не понимала, почему произошедшее этой ночью так подействовало на меня. Казалось бы, самое страшное прошло стороной, но я не могла забыть о тех несчастных, что остались в неволе, о других, что томились на чердаках и в подвалах богатых особняков. Я-то сумела вырваться, а они нет и, наверное, эта незавершённая ещё ночь заберёт очередной урожай судеб, навсегда уничтожит свет в нескольких душах. Прежде я этого не знала, а теперь, когда правда открылась, не могла более медлить.

Наш роман с Сибором, отчаянно зародившийся на границе дня и ночи, велел не предпринимать ничего, жить для себя и ловить все выпавшие на нашу долю мгновения счастья, но я решила для себя, что лучше предам любовь, чем свет. Точнее, каждому постараюсь отдать всё, что смогу, а это не так и мало.

Я первая начала разговор:

– Как только наступит день, я пойду на работу и попрошу ещё один выходной. Лех должен приехать пораньше, мы так условились, потом сходим с ним к тому мужчине, Ростеку, что хотел отказаться от капельки. Думаю, что больше никого не стоит привлекать, я мало в ком уверена сейчас. Впятером мы будем не армия, но достаточная сила. Вопрос только в том, хватит ли оружия, что поставляет родник. Сможем ли мы только этой мощью одолеть врага?

– Судя по тому, что мы видели на улице, повелителю тоже придётся нелегко, – сказала Людвика. – Не знаю, способны ли твои росинки его убить, но вред наверняка причинят.

Она старалась держаться уверенно и спокойно, но я чувствовала, насколько ей не по себе от мучительных воспоминаний. Всё же погибший был таким как они с Сибором, происходил из одного вещества и казнь его не могла не оставить горьких впечатлений.

– Что ж, если свет не даёт иного, пойдём с тем, что имеем, – заключила я, стараясь говорить, по возможности, твёрдо. – Значит, он в нас верит!

Потом я посмотрела на Сибора. Пожалуй, его уже не передёргивало, когда я поминала своих друзей мужского пола, привык. Славно. Я позволила своей любви вырваться ненадолго из сердца, и Сибор почувствовал. Он шагнул ближе, не решаясь, правда, меня коснуться. Умница Людвика тихо выскользнула из комнаты, оставив нас наедине.

– Сибор, я люблю тебя! Ты спас сегодня от участи худшей, чем смерть, значит, ты тоже меня любишь.

Он кивнул, кажется, просто не мог говорить, но взгляд его синих глаз жёг страстным огнём, словно грело полуденное солнце. Я продолжала:

– Ты стал на сторону света потому, что тебе ненавистен мрак, возможно и любовь ко мне послужила причиной, но ты не можешь не понимать, что погибнешь на этой дороге или вынужден будешь уйти следом за тьмой. Мы не можем быть вместе, если только я не отправлюсь во мрак, а я не хочу этого, да и ты, наверное, тоже.

Не старалась сказать красиво, но чувствовала, что всё до последней буквы правда.

– Да! – сказал он.

Прозвучало так, словно и это слово вспомнил с трудом. И я решилась. Преодолев натуру, отложив в сторону строгое воспитание, забывав, что не на моей стороне право начинать такой разговор, я произнесла твёрдо:

– А раз мы не можем быть вместе всегда, давай проведём друг с другом хотя бы несколько оставшихся нам часов. Иных может и не случиться. Я хочу задать тебе один вопрос: Сибор, ты женишься на мне?

В синих глазах заплясали как искры в склянке огоньки радости, но тут же испуганно погасли.

– Зачем тебе такой муж? Нежить и раб тьмы!

– Ну уж какой достался, – сказала я сердито. – Не хочу другого. Никогда!

Он обнял меня то стараясь умерить нечеловеческую силу, то почти об этом забывая и обрушил такой водопад ласковых слов, что отмыл с моей души всю грязь этой бесконечно долгой ночи.

На несколько минут мы оба потеряли голову от счастья. Я опомнилась первой. Дорогое время утекало и следовало тратить его с умом.

– Сейчас вернусь, – сказала я. – В соседнем доме живёт служитель храма. То есть он до сих пор туда ходит, хотя кому они теперь нужны? Он нас поженит. Это законно, хотя и не совсем по правилам, но нам сейчас некогда соблюдать всё что положено.

– Я схожу! – вызвался Сибор. – Куда ты ночью?

– Не забывай, что у меня ещё есть капля. Она послужит и пропуском в ночь, и платой за услугу.

– Да, верно, – вмешалась Людвика. – А ты, жених, пока принарядись. Ты должен быть красивым.

Подруга моего любимого опять появилась рядом, и я ничуть не чувствовала себя этим стеснённой. Прежде боялась, что осудит нас или, по крайней мере, меня, но она, напротив, сияла радостью, словно наше безумное счастье нашло в ней живейший отклик. Подселило надежду на добрый поворот в собственной судьбе.

– Я на всякий случай подожду тебя у дверей, – сказала она.

Мы вместе побежали по ступеням.

– Ты не сомневайся, он тебя очень любит, только как все мужчины не силён в речах.

– Да! – ответила я счастливо.

Уже внизу, когда до ночи оставалась лишь одна затворённая дверь, мы остановились и посмотрели друг на друга.

– Почему ты с нами? – спросила я.

Времени оставалось совсем мало, но я всё же задержалась, чтобы услышать ответ. Людвика невесело улыбнулась.

– Я не помню, что было со мной до тьмы, но всё время кажется, что остались дети, наверное, уже большие, вроде тебя. Сын или дочь. Если они люди, если ещё живы, получается, что служа тьме, я их предаю. Я хочу хранить верность своим детям. Понимала, что одна ничего не смогу сделать, но ждала и искала других, которые пусть не ради себя, но для близких захотят вернуть свет. Вот и дождалась, скоро всё опять станет правильно, а теперь беги, не теряй минуты своего счастья.

Я вспомнила аккуратно уложенные на камень мостовой украшения Гражины. Только женщина могла обойтись с ними так заботливо. Спросить? Да не всё ли равно? Она выручила нас тогда, помогает сейчас и это главное

Кивнула и выскочила в ночь. Тут всего-то было два шага. Я ворвалась в незапертую дверь и свернула к другой, ободранной, что вела под лестницу. Свет тут был совсем тусклый, но я знала дорогу. Однажды приходила сюда по сторонней нужде. Добра попросила передать жертвы, так как сама старалась реже выходить на улицу. Служитель тогда сразу отворил дверь, и я спросила его, почему же он не боится, как все сейчас. Он улыбнулся и ответил, что страх противоречит основам его веры. Я конечно в храм ходить от этого не стала, да и некогда было, работала почти без выходных, но слова запомнила. Они немного ободрили. Мне нравилось, что живут в городе люди, которые не готовы склониться перед тьмой, а что определяют для себя причиной – неважно.

Я постучала и стала ждать, не покидала уверенность, что всё у нас получится. Сначала было тихо. Потом до меня донеслись неуверенные шаги. Человек спал, а я его разбудила, но подумала, что он не рассердится, когда узнает, о чём прошу. Имя служителя забыла, редко ведь требовалось, но оно выскочило из памяти как раз в тот момент, когда шаги затихли. Дверь отворилась бесстрашно, как и в прошлый раз. Я всё-таки вспомнила, что меня воспитывали и учтиво присела, склонила голову.

– Прошу прощения, брат Тисел, не могли бы вы нас поженить?

На добром широком и изрядно помятом со сна лице появилась добродушная улыбка.

– С величайшей бы радостью, сестра, но каноны веры запрещают мне вступать в брак.

Я засмеялась, поняв ошибку, и заговорила уже смелее, твёрдо решив не солгать даже в пустяке. Видела, что служитель отнёсся ко мне доброжелательно.

– Я полюбила мужчину, брат Тисел. Мы не можем ждать, как положено, публичного оглашения и тянуть с помолвкой, потому что завтра быть может нас обоих уже не будет в живых. Так получилось. Он – инакий, а я – та девочка, что разносит капельки-росинки.

Служитель, должно быть, решил, что ещё спит и я, пришедшая с дурными речами – всего лишь плод его воображения. Он обстоятельно растёр лицо ладонями и снова посмотрел на меня. Внимательно, без улыбки.

– Что?

Храбрость моя не растаяла от заминки, наоборот, я поняла, что готова и побороться за короткое счастье.

– Я прошу сейчас заключить брак между мной и моим соседом Сибором, темнем, потому что мы любим друг друга, и у нас для всей семейной жизни осталась только одна эта ночь, и она уже на исходе.

Я думала, что придётся объяснять подробнее или долго ждать пока добрый брат поразмыслит, но он вглядывался в меня лишь несколько мгновений, а потом спокойно кивнул.

– Оденусь только.

Вышел ко мне в халате. Он пригласил подождать в комнате, но я заходить не стала, почему-то казалось, что так выйдет быстрее, ну и приличнее тоже. Тисел управился за считанные минуты, а когда появился на пороге, одетый в подходящее его сану облачение, я протянула пузырёк с последней каплей.

– Вот это я могу предложить в качестве платы и залога безопасности.

Честно говоря, я не знала, как его вера соотносится с волшебством родника и прилично ли навязывать искорку света тому, кто, возможно, ещё не разобрался, что ему делать с тьмой. Слышал он обо мне или нет, но на росинку поглядел с любопытством. Она мягко сияла во тьме неухоженной парадной, маленький огонёк надежды.

– Человек не свят, – произнёс задумчиво, – но прекрасно в нём милосердное умение принимать добро.

Он проглотил каплю и вернул мне склянку со старомодным учтивым поклоном.

– Поспешим же, сестра!

У меня и самой горела под подошвами земля. Людвика ждала возле двери. Мне показалось, что она оробела, увидев служителя в сакральном облачении, наверное, полагала, что когда-то в прошлой жизни, хаживала в храм и придерживалась веры, основ которой сейчас даже не помнила. Тисел же ничуть не смутился, приветствовал подругу с той же учтивостью, что и меня. Втроём мы поднялись по лестнице в квартиру Сибора.

Пока мужчины зажигали свечи и раскладывали жертвенные грамотки, я метнулась к себе и вытащила из шкафа лучшее платье. Влезая в него подумала мимоходом, что слишком часто переодеваюсь этой ночью, просто бедствие какое-то. Едва успела пригладить волосы и глянуть на себя в зеркало, как Людвика позвала меня обратно.

Гостиная Сибора празднично преобразилась. Она сияла огнями и казалась больше, потому что стол отодвинули к стене. Сибор ждал, затянутый в парадный костюм, прямой как истукан и немного испуганный, как мне показалось. Когда Людвика ввела меня, торжественно держа за руку, он, кажется, вообще забыл, где мы, и что здесь происходит. Наверное, я выглядела недурно в длинном платье бледно-жёлтого цвета с положенным количеством кружевных оборок и скромным декольте. Шила его, мечтая о том, как ясным полднем войду в храм, убранный цветами, с любимым женихом. Вокруг меня будут друзья и родные, облачённые в парадные одежды и оттого не похожие на себя дети, благожелательные взрослые, пришедшие поглазеть на чужую свадьбу. Когда же после церемонии мы пойдём из храма уже одним целым, семьёй, на лицах расцветут улыбки, высокие своды отразят смех. Жениха рядом я тогда представляла себе смутно, просто ощущала исходящую от него заботу и правильную осознанную нежность.

Реальность оказалась иной: обычная комнатка в недорогой квартирке и вместо сияющего солнца тьма за окном, зато мужчина – самый лучший на свете. Теперь мой суженый обрёл характер и черты лица, но его любовь я ощущала той же, какая чудилась в видениях.

Мы стояли рядом, и я не понимала ни слова из тех, что говорил служитель, а когда он вложил мои пальцы (я не забыла надеть перчатки) в ладонь Сибора, обнаружила, что не одна дрожу от волнения как листик на ветру. Нас накрыли платком. Людвика старательно придерживала его углы. Я подумала с невольной улыбкой, что, наверное, никакая тьма не способна выбить из головы женщины вереницу свадебных обрядов.

Как всё закончилось, я не помнила, видела лишь синие глаза любимого, да горящие свечи. Иногда улыбающееся лицо служителя и бегущие по щекам Людвики слёзы. Надо же, оказывается, инакие умеют плакать, а я и не знала!

Вокруг, как и прежде, лежала тьма, а здесь воцарился настоящий свет. Мы, четверо, были по разные стороны жизни, но теперь нас объединило счастье. Такое незначительное на фоне общих бедствий чудо любви, но я поверила, что всё случилось не просто так. Взаимная преданность и нежность не ослабят нас, а помогут победить.

Глава 14

Брат Тисел поздравил нас от души. Если и мучили его сомнения в правомочности союза двух столь разных сердец, он честно держал их при себе, не пытался читать нравоучения, когда я к нему обратилась, не опустился для этого и теперь. Он сердечно пожал руку Сибору, меня отечески поцеловал в лоб, а требуемые обычаем напутствия произнёс искренне и просто. Я радовалась, что встретила ещё одного хорошего человека и почти что пообещала себе чаще прежнего ходить в храм, хотя набожностью похвалиться не могла.

Людвига обняла меня так пылко, что заныли рёбра, но я не обижалась, видела, как переполняют эту женщину самые разные чувства. Быть может, она представляла свадьбу дочери, её видела на моём месте, или Сибор казался ей сыном. Я грустила, но не возражала. Поняла уже как важно тем, кто не сдался окончательно тьме, держаться за прошлое, даже если оно и вымышлено целиком.

Праздничного ужина по понятным причинам не предвиделось, да и время истекало. Ушёл брат Тисел, исчезла куда-то Людвика, а мы всё стояли в середине нашего храма, любуясь друг другом и сгорая от желания стать ближе. Я прислушивалась к себе. Пока набиралась решимости сделать нужный шаг, пока занималась подготовкой вообще не думала о том, что после обряда мы сойдёмся не только душевно, но и телесно. Сибор смотрел на меня с таким пылом, что в его огне я не сомневалась и от этого взгляда начинала таять. Холодная дрожь ушла из тела, оно наполнилось сладким теплом. Супруги, у которых не было будущего, мы должны были истратить с душой и толком единственный день нашего счастья.

Я больше не боялась близости, не хотела терять минуты, но ночь ещё стлалась над нашим потемневшим городом и пока всё, что мы могли это разговаривать и смотреть друг на друга. Я слишком хорошо помнила, что сотворила капля с другим инаким и стремилась любой ценой сберечь своего. Простое прикосновение его ладони к моей обнажённой коже могло вызвать ожог, а поцелуй и просто убить. Не знаю, откуда я раздобыла эти сведения, но и рисковать, проверяя их на практике, не хотела.

Так и вышло, что вместо того, чтобы удалиться в спальню и подтвердить наш брак, мы чинно уселись за стол, словно в первую встречу в этой квартире.

– Расскажи о себе, – попросил он. – Всё, что помнишь или захочешь. Мне-то и поделиться нечем, ведь не знаю, кем был до тьмы.

Мелькнула трезвая, хотя и запоздалая мысль, что Сибор в той, оставшейся в забвении жизни мог быть влюблён в другую женщину, а то и женат на ней. Несколько мгновений я взвешивала эту возможность, а потом решительно выбросила её из головы. Капли мне подсказывали или сама научилась разбираться в таких вещах, но не узрела другой судьбы за плечами этого мужчины. Он был только мой.

– Да и нечего особенно, – ответила добросовестно. – Моя жизнь очень короткая. Родители умерли от болезни, мне было лет десять, воспитывала тётка. Когда исполнилось четырнадцать, она устроила на работу, а сама уехала в другой город, кажется, замуж вышла. Точно не ведаю, меня на свадьбу не звали. До тьмы это ещё было. Так и живу одна с тех пор. Поначалу снимала совсем маленькую комнатку на паях с другой девушкой, потом, когда к Бонифацию в магазин перешла, смогла себе позволить квартирку. Бонифаций очень хорошо ко мне относится, родной отец бы такой заботы не выказал.

– Я знаю, – виновато произнёс Сибор, даже глаза опустил, погладил ладонями скатерть. – Присматривал за ним одно время, опасался, что обидит беззащитную девчонку. Я, может, прошлого своего и не помню, но это не мешает мне знать, как иногда ведут себя мужчины.

Да уж… Вспомнила я тот богатый дом, где едва не сгинула в рабстве и мысленно с Сибором согласилась. Добавила бы только к его речам, что и женщины друг к другу иногда относятся, так, что стыдно за весь наш пол делается. Помогают тем, кто издевается над беззащитными, выговаривая себе привилегии, не понимая, что тем и себя во тьме хоронят. Слишком много вокруг людей, которые готовы предать ближнего мраку ради пустой выгоды. Даже капелька из волшебного родника и то не справится с такой бедой. Тело вылечит, а душа так и останется чёрной. На храмовые молитвы я тоже, кстати, не слишком надеялась. Боги и прежде были, и вера вроде при них существовала, только некоторые люди, едва выйдя за святые ворота, тут же принимались вести себя мерзко.

Не сразу спохватилась, сообразила, что Сибор сказал, уточнила поспешно:

– Постой, так ты давно ко мне расположение питаешь или по-соседски присматривал, чтобы кто другой не такой тихий нравом рядом не поселился, если меня лихие люди или лихое время приберут?

– Давно, – вздохнул он и сразу улыбнулся, страшась, как видно, заразить меня печалью. – Поначалу просто на тебя смотрел, когда на лестнице встречались. Думал: вот человек, который со мной любезен и даже не боится жуткого темня, мысленно сестрёнкой называл, мечтая вспомнить себя, обрести родню. Сам не заметил, как перестала ты быть для меня просто милой вежливой девочкой из соседней квартиры.

Слушала б и слушала. Радость трепетала внутри золотыми искорками, словно я не одну каплю выпила, спасаясь от кошмара во тьму, а всю бутылочку в себя опрокинула. Мы с Сибором потянулись к друг другу, норовя сплести ладони, и оба почти одновременно отдёрнули руки, хотя я так и не сняла парадные перчатки. Время ещё не пришло.

– Ты говори! – попросила я.

– Да вроде всё уже и сказал, – улыбнулся он в ответ. – Мирно жил, делал что велено и не помышлял об ином. Почти не помышлял. А тут, так много во мне проснулось. В первую очередь страх. Я ведь видел, как хрупки люди, как ненадёжна стала их жизнь, сколь многие уходят во мрак без возврата и как скоро повелитель обращает их в бессловесное стало. Я боялся за тебя, переживал, что не успеешь однажды вовремя вернуться домой. Да разве только тьма противостоит одинокой маленькой девочке? Иногда кажется, что весь мир. Раньше я об этом думать не думал, а тут словно глаза протёрли. Это, наверное, и есть любовь.

Я вздохнула, собираясь с духом, чувствуя, как краска разливается по щекам, но сказал, что хотела:

– А знаешь, как я за тебя волновалась? Длинными ночами, когда ты исчезал во тьме и мог в неё совсем раствориться. Днём, представляя, что найдутся смельчаки, готовые расправиться со спящим. Не признавалась в том, а жила от встречи до встречи. Убеждала себя, что всё пустое и не могла убедить. Уговаривала, что жить надо с человеком, а так и не рискнула искать другого мужчину. Понимала: завяну на солнце, как прижившийся в комнате цветок. Как нас обоих угораздило?

Мы помолчали, уютно как семейная пара, давно и прочно привыкшая быть в одной комнате. Это новое тепло показалось мне самым правильным. Нужным.

– Тебе и, правда, стоило найти человека, – сказал Сибор. Не грустно произнёс, а отстранённо, словно мысли его бродили далеко-далеко. – Что произойдёт с миром, со всеми нами, когда моя отважная юная жена победит тьму? Погибнут все, кто её населял или вернутся домой? Стоит ли поганить родной порог существу осквернившему себя недостойным служением?

Я попыталась представить воочию обитателей ночного города. Ладно инакие: они остались похожими на людей, сохранили разум и привычные черты, а что произойдёт с другими: обезьянами, собаками, червями? Как можно из настенного ползуна возвыситься опять до человека?

– Людвига отыщет своих детей, а они не пустят её в дом, отвернутся, как от чужой? Ты это хочешь сказать? Я уже, наверное, ни о чём не берусь судить. Знаешь, мелькает даже жутковатое соображение, что выжившим людям надо просто уйти, оставить город тьме, раз он ей так приглянулся.

– Звучит здраво и даже гуманно, только ничего не получится, – ответил Сибор. – Я ведь говорил, что властелин пустил в мир эту напасть не потому, что он абсолютный злодей, какие бывают в книжках для мальчиков. Тут корысть. Точно не скажу – какая, но без людей город существовать не сможет. Уйдут люди из тьмы – она двинется следом. Она так устроена.

Собственно говоря, я об этом догадывалась, надежда сделать так, чтобы никто не пострадал, развеялась дымкой. Может, и не стоило горевать о том, как дети не пустят Людвигу на порог. Существуй эти ребята в действительности, они вполне могли уже бегать по улицам, клацая зубами и роняя на камни мостовой слюну.

– Почему мир устроен так, что всегда кому-то будет больно?

– Потому что люди сами этого хотят, – сказал Сибор. – Прости, не мне темню это говорить, но разве ты сама не наблюдала нынешней ночью мерзость, творящуюся за безопасными стенами? Многие из нас дружат с такими людьми, и повелитель поощряет союз. Нетрудно понять, что, разъединив, победить людей легче. Те, кто ушли в поля, однажды подумают, что не слишком и нужен им этот город, он уже почти ничего не может им дать, богатые твёрдо решат, что неплохо устроились под защитой зла, а остальные тоже начнут делиться на тех и не этих. Отопрут капли-ключики ворота гибнущего города? Справится с этим одна маленькая девочка, смело бродящая по улицам?

– Она попытается! Мне всё равно, что кто-то другой примирится с тьмой. У меня своя голова на плечах.

Мы ведь всё уже решили, но вели ненужный в целом разговор, чтобы поддержать себя, ничего не оставить недосказанным. Брак – это ведь не только любовь, но и более серьёзные вещи. Да, нормальным супругам следовало говорить о детях и долгом совместном счастье, но у нас впереди ничего такого не просматривалось. Один день и всё – дальше пойдёт совсем иная жизнь, вполне вероятно, без нас обоих. Вот и грезили о судьбах всего города, чтобы не думать о своей, не ослабнуть духом накануне решительных действий.

– Прости меня за ту ночь, когда я на тебя рассердился, – сказал вдруг Сибор, отвлекая от возвышенного опять в обыденность. – Я видел, что тебе больно и непонятен мой гнев, но страшно испугался, когда ты пришла в город с пузырьком. Не за себя, нет. Иногда я даже хотел, чтобы всё кончилось и приметы унизительной жизни остались позади.

– Ты меня защитил потом, это самое важное, а тот разговор на лестнице значил для меня невероятно много.

– Для меня тоже.

– Но ты ведь не хотел всерьёз себя убить?

Захолодело аж в душе от этой мысли. Сибор помедлил, словно намеревался дать самый честный в мире ответ, потом произнёс так тихо, что я расслышала с трудом:

– Иногда я об этом думал. Невесёлая ведь у меня жизнь, но кто бы тогда защитил во тьме одну маленькую девочку, неосмотрительно бродившую по улицам? Кто, кроме её Мрачного Кота? Хотя бы ночью, если свет мне не принадлежал.

У нас был один день счастья и минуты его вроде бы истекали зря, но я неожиданно поняла, что без этого путанного поспешного, местами нелепого разговора, не получилось бы как следует всё остальное. Капли не просто так отсрочили нашу нежность, они помогли проникнуться ею и в дальнейшем не совершить ошибок или хотя бы сделать их поменьше.

Едва я так подумала, как ощутила уже знакомое возвращение в обыденность. Где-то за закрытыми ставнями начиналось запоздалое утро. Волшебный родник отступил и ушёл в тень, как поступила Людвига, вручил друг другу супругов, которые очень хотели оказаться вместе.

А тут и часы начали бить, мы оба вздрогнули, хотя до этого не обращали на них внимания.

– Всё! – сказала я. – Не бойся, я хорошо знаю, в какой миг гаснут росинки. Ничего плохого теперь не случится Там, в большом мире взошло солнце, и я опять беззащитна перед тобой. Хотя нет, я хотела сказать: достижима. Не потому что слаба, а потому что желанна.

От этих слов родилась в теле дрожь, но не страха, а предвкушения, ослабели колени. Сибор улыбнулся, взял мои ладони в свои, и принялся бережно касаться их губами. Мурашки забегали резвее. Мне отчаянно захотелось поцеловать его лицо, волосы, особенно две белые пряди, горло возле ключиц, где бьётся пульс. Мы оба выбрались из-за стола, он больше не разделял нас.

Я ещё набиралась храбрости, когда Сибор подхватил на руки так стремительно, что захватило дух, и медленно понёс в спальню, словно королеву на трон. Я улыбнулась глупым мыслям и теснее прижалась к любимому.

Раньше я боялась первой близости. Приятельницы рассказывали, что это больно и неприятно, и я невольно страшилась того мига, когда из девчонки стану женщиной. По-настоящему, как у больших. Сейчас я не думала ни о чём. Пусть всё, что угодно произойдёт со мной, главное, чтобы возлюбленный получил наслаждение от нашей женитьбы. Скудная награда за отданную ради света жизнь, но что я могла предложить ещё? Так я по-детски ещё рассуждала, не привыкнув пока быть взрослой.

Я совершенно забыла о себе, но Сибор помнил. Он был так ласков и неторопливо нежен, что невольное напряжение растворилось, страх перед запретным знанием перестал иметь значение, а зародившееся во мне тепло разошлось по всему телу. Запылали щёки, налилась тяжестью грудь, в животе зародилось сладкое желание. Я ощутила себя бутоном, что неудержимо раскрывается навстречу цветению. Когда я обняла сильное обнажённое тело любимого, мои руки развернулись как лепестки. Спина выгнулась как стебелёк. Ноги разошлись, открывая сердцевину, полную нектара. Было ужасно глупо представлять себя всего лишь цветком, но простая фантазия помогала преодолеть смущение. Я целиком сосредоточилась на прикосновениях ладоней Сибора, его кожи, такой прохладной, что во мне от этого только сильнее разгорался жар.

Я не очень хорошо понимала, что с нами происходит, но наконец-то перестала переживать по этому поводу. Позволила всё и себе и любимому. Мы открывали друг друга и каждый шаг познания напоминал маленькие вспышки огня. Я, не стесняясь, стонала, иногда смеялась, когда ощущения становились особенно острыми и слышала себя как со стороны потому что весь мой мир сосредоточился между нами. Его ласки и мой отклик на них. Иногда я всё же пугалась. Маленькая девочка во мне страшилась проснувшейся женской силы, но любое переживание сейчас, каким бы странным оно не казалось, всё вызывало в душе и теле острое ощущение счастья.

Это и есть любовь – понимала я. Всё – любовь, только она очень разная.

Потом мы отдыхали. Хотя я лежала неподвижно, у меня кружилась голова, или это комната плясала вокруг. Мир стал ненадёжен, и только сильное тело Сибора, его крепко обнимающие меня руки оставались убежищем от бед. Вот что такое супружество. Стыдное оборачивается прекрасным. Когда оба хотят одного и того же, пусть и не всегда безупречно понимают друг друга, они справятся. Вот как преодолели всё мы. От близости с мужчиной я не утратила сути, осталась собой, просто стала женщиной, приобрела новый дополнительный статус. Стала цветком. Совершив во мне это превращение, любимый не улетел, как срывается с венчика мимолётная пчела, а остался со мной. Это и есть счастье, которое люди переживают вместе и потому вдвойне.

Я даже и не размышляла обо всём специально, поток тёплых мыслей покачивал меня на волнах нежности. Редко в жизни бывает всё хорошо и правильно, а главное понимаешь это не потом, а сейчас. Действительно нечасто.

Сибор коснулся губами щеки, потом плеча, сказал виновато:

– Я ещё хочу! Прости, наверное, нельзя так сразу. Я и без того опасаюсь, что был слишком груб. Совсем голову потерял, а не следовало.

Я улыбнулась и от щекочущих поцелуев и от всё ещё острого осознания нашей общности.

– Это прекрасно! Мы вместе и у нас всё случилось, и я ничуть не возражаю против продолжения, если ты дашь мне самую малость отдышаться. Я и не думала… Мне было очень хорошо, Сибор.

Он расцвёл радостной улыбкой, быстро поцеловал, куда пришлось, но всё же выразил свою озабоченность словами:

– Но у тебя кровь.

– Конечно, это нормально, когда в первый раз, – авторитетно заявила я. Подружки рассказывали и это.

Сибор затих, как мне показалось, озадаченно, и я решила чуть-чуть рассердиться:

– А ты думал, что я пойду замуж обманом, раздарив самое дорогое другим?

Он опомнился, погладил ладонью по волосам, прибирая изрядно растрепавшуюся косу.

– Для меня это счастье! Хотя для меня всё в тебе счастье. И знаешь, ведь ты у меня тоже первая. То есть, наверное, были другие, в те, прошлые времена, но я-то их не помню, и всё начал сначала, словно не сохранилось прожитых лет. А ещё (ты только на меня не сердись) я благодарен тьме за это. За то, что она подарила нас друг другу одинаково светлыми.

Меня поразили эти слова, наверняка в них содержался глубокий смысл, только сейчас я не хотела думать о том, что происходило снаружи, о том, чему ещё предстояло случиться. Времени оставалось совсем мало, ведь там, в большом мире, наступило утро, готовился пролететь пару раз взмахнув крылами скоротечный день. Следовало спешить.

И мы вновь начали ласкать друг друга, спеша с толком потратить нашу первую и последнюю пусть даже призрачную ночь.

Глава 15

Людвика разбудила нас, когда тьма отступила, давая дорогу половинному дню. Утро завершилось. Снаружи доносились редкие и скудные теперь звуки уличной жизни. Громче уже никто и не шумел в разгар дня.

Мы всё-таки заснули, утомившись ласками, но наверное, всего на несколько минут. Сибор вцепился в меня, не желая отпускать, и самой уходить не хотелось, но и оставаться я не могла. И этот-то день пережить было непросто, а заглядывать дальше вообще не имело смысла. За отпущенные нам часы следовало многое успеть.

Я вернулась в свою квартиру и надела будничное платье, а потом тщательно расчесала волосы и завязала в узел. Шпильки и кружево бережно хранились в шкатулочке как раз на такой случай, я едва не заплакала, доставая и пристраивая на место эти символы брака и предположительно долгих лет совместной жизни. Ну и что! Пусть одна ночь и один день, но и это моё. Никому не отдам!

Приколола круглую шляпку взамен утраченного капора и зашла ещё раз в квартиру Сибора – проститься.

Он сидел в уголке понурый, прикованный к месту скудеющим днём. Мы обнялись. Я страшилась разлуки и вообще всего, что с нами будет, но старалась держаться, не расплакаться. Сибор, прежде чем отпустить, взял за руку и осторожно надел на палец кольцо. Я от неожиданности не нашлась что сказать, а он поцеловал меня виновато:

– Прости, вчера забыл достать, так внезапно всё случилось, да и не требовались нам символы. Давно храню. Я и не верил, что у нас сладится и отказать себе в надежде не мог. Такая уже нелепая вышла любовь. Прости.

– Какая ни есть, а вся наша. Я обязательно вернусь.

Улица встретила обычной серой скукой, я побежала в магазин. Опоздала конечно, да меня тут, похоже, не слишком и ждали. Бонифаций привычно подтаскивал ближе корзины и мешки с овощами, а за прилавком уверенно стояла Гражина. Оба уставились на меня, словно увидели в первый раз. Переглянулись, опять посмотрели. Я не сразу поняла, чем вызвала переполох.

– Капа, вы с Лехом? – Бонифаций переводил взгляд с блестящего на пальце колечка на женскую причёску и обратно.

Теперь и я сообразила. Так озаботилась предстоящим, что забыла нет, не свой брак, а что виден он всем, кто обычай знает.

– Нет, – сказал я. – Не с ним.

Объяснять что-то не хотелось. Потом. Когда всё закончится, я расскажу им, если не умру. Всё же оба эти человека были мне почти семьёй.

Хозяин сел на мешки, словно опасался стоя на ногах не переварить новость, а Гражина вышла ко мне и крепко обняла.

– Кто бы он ни был, дорогая, я вижу, что ты счастлива и это главное!

У неё у самой блестели глаза и когда оба, велев мне отдыхать, сколько понадобится, дружно принялись за работу, я подумала, что здесь всё сложится хорошо. Не полюбить эту новую Гражину казалось невозможным. Бонифаций не растерялся.

Лех должен был подъехать с минуты на минуту. Я оставила ключ от своей квартиры, попросила кормить рыжего, если меня долго не будет. С этими двоими котёнок не пропадёт, если погибну. А если останусь жить без своего Мрачного Кота, Весёлый послужит утешением.

Я выкинула мучительные сомнения прочь, старательно не думала о будущем, вообще ни о чём, только о самых простых и близких вещах: объяснить всё Леху, добраться до Ростека, узнать сможет ли он присоединиться к нашей затее. О том, как пронести капли через город и не дрогнуть сердцем, когда услышу зов и не смогу откликнуться на него, о том, как будем пробираться в катакомбы и сможем ли защитить друг друга от всякого зла, что попадётся по пути.

Мне казалось, что упущено нечто важное, лежит на самом виду оружие, с которым уж точно победим повелителя, только мы его не замечаем и не умеем взять. Я думала о том неотступно. Росинки выглядели слишком слабыми, чтобы послужить ключами от города, да и сколько придётся потратить их, прокладывая дорогу? Гибель темня выглядела страшной и неотвратимой, но инакий – это всего лишь бывший человек, а повелитель – демон. Так я поняла из объяснений Сибора. Как воевать с таким могущественным существом, я не представляла. Я о них раньше вообще не слышала. Говорят, когда-то тёмные и светлые боги бродили среди людей, кому вредя, кому помогая, сплетали дела и судьбы, но много лет прошло с тех пор, как кто-то их видел. Мир шёл вперёд и, похоже, эти существа ему не особенно требовались. Так я понимала гаснущую в душах веру и не особенно тому противилась.

Кто же знал, что одни вернутся, а другие никак не придут на помощь. Хотя, тот же родник не от сырости ведь завёлся. Быть может, боги просто сочли нас взрослыми для самостоятельной жизни, а вот демоны – нет.

Затарахтела машина, и я пошла ей навстречу. Следовало подумать о том, как потрясён будет Лех, когда увидит меня замужней женщиной, а судьбы мира отложить на потом. Несколько минут они точно ждали.

Паровик выплыл из унылого света половинного дня. Страшась взглянуть на того, кто меня любил, я невольно посмотрела по сторонам. Показалось или света стало меньше? Вот так по капле он уйдёт навсегда, а люди и не заметят. Нет, отступать нельзя, как ни мало накоплено душевных сил, а на один приступ хватит.

Машина остановилась, и Лех спрыгнул на мостовую. Говорить, в принципе, ничего не требовалось. Я виновато опустила глаза. Он тоже молчал. Минута тянулась целым часом. Я чувствовала себя неловко, умытая своей свежей ещё радостью рядом с ним, обделённым.

– Кто он? – прозвучало, наконец, бесцветно.

– Иной темень, мой сосед.

– И ты пошла за него по доброй воле?

Решилась посмотреть на друга. Лицо каменно застыло, а фигура выглядела не ловкой и крепкой как всегда, а громоздкой и неуклюжей. Словно вместо живого человека стояла передо мной машина вроде паровика. Мужчина, чьи надежды я обманула, справлялся со своей потерей, а я не знала, как помочь.

– Я его люблю. Он согласился довести нас до чёрного властелина и, скорее всего, погибнет при этом. Вот и всё, такое короткое счастье. Прости, я должна была сказать об этом вчера, но не думала, что женитьба случится быстро. В наше время ждать можно только потерь. Лучшее вообще не ждать.

Лех немного оттаял, взял меня за руку, подержал, потом отпустил.

– Если ты счастлива, то я смирюсь.

Деревянная вымученная фраза прозвучала к месту. Легче мне не стало, но Лех старался владеть с собой, и я подумала, что не такая уж плохая вещь воспитание. Даёт неожиданную опору в трудную минуту, потому, когда не знаешь, что сказать, произносишь то, что следует.

– У нас только одна ночь. Темни проведали, что против них затевается поход. Меня едва не отдали им на расправу. Сибор спас.

Я старалась говорить короче, чтобы голос не дрожал. Чувствовала себя виноватой, но и правой одновременно.

– Поехали ко мне, – вздохнул Лех.

– Есть ещё один человек, с которым надо повидаться.

Мы сели на машину. Показалось, что Лех не очень хорошо видит дорогу, но не врезались ни во что и ладно. Я молчала, достаточно уже принесла бедному парню зла. Странно было смотреть днём и сверху на дорогу, которую проходила ночью, но те места, где меня встречали добром, я запоминала, чтобы потом найти в любой момент.

Вот и знакомый двор показался.

– Здесь.

Мы сошли оба с высокого сиденья и чинно поднялись по ступеням. Могли выглядеть новобрачными, если бы не застывшие в скорби лица. Я постучала в знакомую дверь. Отворили её на этот раз не сразу и женщину на пороге я не узнала. Точнее, это была всё та же строгая сдержанная Аниела, но вместо горя или радости взгляд её зиял пустотой. Словно приоткрыли слуховые окошки в серое небо, а на чердаке нет ничего, только пыль по углам.

Она припомнила меня, кивнула.

– Проходите, Капитолина.

Переступила порог, уже предчувствуя беду. Женщина, как и в прошлый раз, указала на кресло, села напротив. Я боялась спросить, не знала, с чего начать, и тогда она заговорила сама:

– Ростека больше нет. На другую же ночь он услышал крик на улице. Кто-то звал на помощь. Я пыталась его удержать, но он сказал, что его выручили в трудную минуту и он не откажет в поддержке другому. Он ушёл, и больше я его не видела.

Я молчала, пытаясь пережить страшную весть. Закралось подозрение, что темни приходят к тем, кого исцелили росинки, специально, чтобы меньше таких людей оставалось в городе. У них свой жестокий интерес: уничтожать искры света там, где они зажглись. Одна я не справлюсь: буду разносить светлячки зари, а мрачное порождение ночи пройдёт следом и погасит их как тушат по утрам свечи.

– Простите! – сказала я. – Постараюсь хоть что-то исправить. Тьма сильна, а у меня мало сил, но я попробую.

– Вы ни в чём не виноваты, – тускло сказала она. – Он был вам благодарен. Мы оба. Он почувствовал себя сильным, способным стать опорой другому человека. Это важно. Очень. Спасибо!

Хотелось разреветься, но я встала и вышла, отдав перед тем какой следует поклон. Лех шагал рядом, он так и не произнёс ни слова, только комкал шапку в широких ладонях. Мы вернулись в относительное оживление улицы.

– Куда теперь? – спросил он.

– К тебе. Здесь больше не к кому обратиться. Может, и есть люди, но не уверена, что достаточно надёжные, а мы и так уже на виду у тьмы.

На память пришёл служитель храма, женивший нас с Сибором, но я его отвергла. Он пригодится, когда прогоним тьму. Каждый должен делать своё дело.

Лех кивнул и опять надолго замолчал, мне разговаривать тоже не хотелось. В голове мелькали обрывочные мысли и ни одной дельной. Я понимала, что мы чудовищно не готовы к затее с походом, но ужас того, что свершалось под покровом тьмы, торопил, сжигал в душе сомнения. Выгоняя пустые мысли и головную боль, я сказала себе: что сумеем, то и сделаем. Лучше бы конечно на бой с демоном вышли великие воины, а не два обычных человека и два порождения тьмы, но не нашлось в этом городе богатырей. С этим теперь точно ничего не поделаешь.

Незаметно пролетели окраины, и серая неопределённость сменилась ясным днём, нестерпимо ярким после того, оставшегося за спиной. Я зажмурилась, но не удержалась и чихнула. Внешний мир каждый раз производил ошеломительное впечатление на мою тоскующую в городе душу.

Понемногу привыкла и жадно огляделась. Как ярко зеленеет трава и листва на деревьях, не глушит бодрого цвета даже пыль. Небо над головой синее, сердце замирает смотреть. Я могу, а Сибор его никогда не увидит. У нас обоих глаза небесного цвета, только разного. Его – из света, мои – из тьмы. Опять что-то ворохнулось в уголке сознания, но я не поняла имеет ли глубокий смысл странная разница.

День выдался необычный. Лех уговаривал меня отдохнуть, поспать, но я не могла сомкнуть глаз, мне и на месте-то не сиделось. Я изнывала от горя и тоски. Мечтала вернуться к Сибору и провести остаток дня с ним, но не рискнула. Всё коварство тьмы мы так и не изведали. Что она выставит против нас? Погаснет чуть раньше скудный городской свет, и я уже не смогу выбраться за капельками-росинками – единственным нашим оружием.

Катерина тоже бродила по дому, делая привычные дела, но чаще бросая их на половине. Показалось, что вцепилась бы в Леха и не отпускала от себя, такой у неё был убитый вид, но молчала, терпела, а с Иштаном так и вовсе говорила весело, даже поиграла с ним под яблоней в саду. Я хорошо понимала эту женщину. Теперь – особенно. Сначала она потеряла мужа, теперь вроде бы нашёлся подходящий мужчина, так дурочка с косой, ах нет, уже без косы, тащит его куда-то во мрак, откуда, а это по опыту знают все, никто не возвращается.

Поначалу, когда мы приехали, Катерина приняла нас с Лехом за новобрачных. Она ничего не сказала, но я видела как перебегал с одного на другого её взгляд. Заблуждение длилось недолго: счастливые супруги так себя не ведут, да наверное, и несчастные тоже.

Думала, она приступит с расспросами, когда останемся наедине, но она ничего не сказала. Боялась услышать ответ? Не всё ли равно? Следующий день уже расставит всё по своим местам. Остановим мы прохождение тьмы через наш город или тьма поглотит нас. Был ещё третий вариант, когда каждый останется при своих, но о нём я старалась не вспоминать. Почему-то он казался особенно нежеланным, хуже поражения.

День прошёл, и солнце позолотело, знаменуя наступление вечера. Хоть и рано было, я поспешила к роднику. Странно, но все дни, что я провела за городом, оказались ясными. Лех как-то сказал, что дожди над полями шли, но только ночью, словно по-другому было теперь нельзя. Внешний день, словно стремился не пустить мглу за границы города, обороняясь то ливнями, то жгучим светом. Знакомая тропа охотно ложилась под мои ботинки, я, словно родившись заново, смотрела по сторонам и старалась запомнить малейшую примету этого дня. Нашего с Сибором дня, от которого нам досталось так мало.

Лех ушёл по дороге, чтобы пождать меня за мостом. Машину он оставил на ферме. Здесь и пешком ничего не стоило дойти. Паровик требовался для работ, а бросать его надолго в городе было опасно. К воде Лех спускаться не захотел, я не поняла почему. Возможно не хотел оставаться в укромном месте наедине с чужой женой. Мне казалось, обычаев и приличий он придерживался ещё строже, чем я. Хорошей и добропорядочной мы стали бы парой, но жизнь пошла по-другому.

Я пошла вдоль ручья, а там, где тропинка спускалась к воде вплотную, нагнулась и омыла лицо. Сразу стало легче. Даже грустные мысли развеялись над бегучими струями. Вот и обрыв показался. Я не сразу увидела, что возле родника сидит человек. Почему-то испугалась, словно тьма добралась сюда, приняв людской облик, задержит, не пустит к волшебным росинкам, но потом разглядела, что это Эльвира. Вот значит как! Лех искал её чуть не весь день, а она здесь прохлаждается. Я немного рассердилась. Эта женщина впутала меня в приключение с родником, а когда потребовалась для совета, взяла и исчезла, словно темень в сумраке.

Пока ступала осторожно по узкой полоске суши, что отделял озерцо от ручья, готовила себя не к скандалу, конечно: воспитание не позволяло быть грубой, но хоть к нескольким мягким упрёкам. Поразмыслив, впрочем, поняла, что без этой истории никогда не вышла бы за Сибора замуж. Так и встречались бы на лестнице, стесняясь познакомиться по-хорошему, бродили обочь друг друга, страшась своих чувств. Разделённые тьмой. Ещё не дойдя до сидящей на чурбаке старухи, её простила. Да, нелёгкая мне выпала судьба, но судьба, а не участь постоять в сторонке.

Я привычно поздоровалась и поклонилась, а она посмотрела на меня со странной улыбкой, тёплой и хитроватой одновременно.

– Приятно видеть, что такая юная девушка уже вышла замуж, несмотря на то, что сложные теперь времена и женихи на дороге не валяются.

Кажется, она ни минуты не полагала, что за Леха, уж я видела по глазам. Странная женщина, слишком осведомлённая обо всём происходящем для обычной сельской травницы. Что если её тоже прислал нам на подмогу свет, вот в таком непритязательном обличии, чтобы была понятнее и проще. Выведать тайну родника – это ведь не к каждому пришло бы в руки. Спросить? Я сомневалась, что Эльвира ответит.

– Да, вышла, за инакого, моего соседа.

Она ничуть не удивилась, в лице не дрогнула ни одна чёрточка, значит, знала, не почудилось мне, или хотя бы догадывалась. Я села на другой чурбачок, Катерина принесла два: для себя и для Иштана. Они часто тут играли по вечерам. Солнце опускалось, но росинки ещё не зажглись. Я покамест собралась с духом, чтобы произнести вслух самое важное.

– Мы хотим пойти и уничтожить властелина тьмы.

Прозвучало глупо и высокопарно, но я хотела расшевелить Эльвиру, а не блеснуть красноречием. Наблюдала за чертами лица, смазанными морщинами, но всё оставалось по-прежнему. Улыбка на губах ничуть не поблекла, и глаза всё так же искрились тайным знанием или же попыткой к нему приобщиться. Пришлось мне продолжить:

– Вот только у нас нет оружия. Капли хороши, власть у них есть, сама убедилась, но их мало, и не уверена, что одной лишь их силой мы сможем противостоять такому значительному злу.

На этот раз Эльвира ответила сразу:

– Всё, что нужно, у тебя уже есть, Капитолина. Просто сумей воспользоваться могуществом, не растеряйся в нужный момент.

– Чем и как я могу сражаться с ночным злом? Я не знаю! То, что ты говоришь, звучит слишком туманно.

Старая женщина упрямо качнула головой:

– Слова, произнесённые вслух, могут разрушить то, что идёт из сердца.

– Но почему?

Я готова была прийти в отчаяние, потому что в глубине души очень надеялась, что в дополнение к каплям Эльвира выдаст волшебный предмет, способный сразить врага, пусть и не моей рукой, а другой, более сильной, и ничего не получила.

– Речь груба и способна исказить правильную мысль. Ты тоже молчи, пока не придёт решительная минута. Это всё равно, что сберегать в ножнах меч, не тупить его попусту.

– Как всё сложно, – пожаловалась я.

Вообще-то мне опять хотелось ругаться, но я не смела делать это при взрослой женщине. Воспитание стояло на страже. Эльвира наверняка понимала мои затруднения, взгляд её помягчел.

– Наоборот, просто, – сказала она доверительно ко мне наклоняясь. – Слушайся того, что внутри, оно не обманет.

Эльвира поднялась, её пальцы коснулись моего лба, и тут же она убрала руку и быстро пошла прочь. Вспыхнувшая было надежда исчезла как дым. Ничего же не изменилось, нового не приросло. От обиды я едва не разревелась. Даже оглядела свои ладони сначала одну, потом другую, в надежде, что странная старуха всё же оставила в них осязаемое оружие, но обе были пусты. Мне предстояло идти на бой с мраком имея при себе лишь крошечный пузырёк с волшебными росинками. Как тут не струхнуть слегка?

Конечно, я убедилась в их немалой силе, но полагала, что против самого основателя тьмы они могут и не сработать, да и сумеем ли мы подобраться к нему достаточно близко? Тоже бабушка надвое сказала. Не Эльвира, а какая-то другая. Видно у всех них обычай такой.

Солнце опустилось, золотя склон. Я привычно склонилась над родником и, как только вспыхнули закатные огоньки, погрузила бутылочку в весёлый кипун. Крошечный сосуд мгновенно наполнился, один против всего мрака. Я зачерпнула ещё немного воды в горсть и отпила, в надежде, что не придётся тратить каплю на себя. Не знала, сработают они без бутылочки или нет, просто на всякий случай. Ещё одну предстояло отдать Леху, чтобы он мог сопровождать меня в город.

Что ж, помощи больше ждать не от кого и полезно спешить. Я постаралась наполниться уверенностью в успехе как пузырёк каплями, или хотя бы придать чертам лица соответствующее выражение. Пробежала по камням через ручей, потом вверх по склону. Движение успокаивало. Невольно казалось, что лёгкая на ногу, я и беду разведу так же.

Лех ждал возле камня. Он рассеянно прохаживался, то глядя на смутную махину уже накрытого ночью города, то на ясную даль полей. Надёжный друг, которого я не смогла одарить любовью. Больше всего я боялась, что между нами возникнет мучительное отчуждение, но Лех вполне владел собой и держался по-деловому: сосредоточенно и просто.

– Идём!

– Подожди, открой рот! Капелька защитит тебя от тьмы. Жаль, что у нас только один пызырёк.

– А ты бы вёдрами черпала и по городу таскала, – немного принуждённо улыбнулся Лех. – Представляю: идёт Капа, две бадейки на коромысле тащит, а все твари ночные в ужасе разбегаются прочь.

– А хорошо было бы, – ответила я.

Лех улыбнулся мне по-старому, по-доборому, как в прежние времена, потом послушно открыл рот. Я бережно уронила на его язык одну единственную каплю. Пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться. Высоким парнем вымахал Лех, сильным. С ним рядом и тьма не казалась такой страшной. Я не предала его любовь, просто не доросла до неё.

Мы зашагали рядом, ни о чём не разговаривая, торопясь. Ночь в городе длинна, но и путь долог, и надо закончить всё до рассвета. Живительные лучи солнца помогут нам в самый ответственный миг. Я так надеялась, что мы хотя бы что-то сможем сделать.

Признаться, опасалась встречи двух мужчин, любивших меня: темня и человека. Вряд ли они могли питать друг к другу тёплые чувства, но выбора не осталось: в поход следовало взять лишь самых надёжных. До моего дома дошли быстро, гораздо скорее, чем мне хотелось, поскольку я так и не собралась с духом. Впрочем, ничего ужасного не случилось, вмешательства не потребовалось. Лех, явно пересилив недружелюбие, сдержано кивнул, Сибор ответил едва заметным поклоном. Обошлось. Я ощущала себя в положении девчонки, которая встречалась сразу с двумя кавалерами, и они внезапно узнали о существовании друг друга. Неловкий момент, о котором часто то с гордостью, то с досадой рассказывала мне подружка, с которой я делила первую самостоятельную квартиру. Давние времена весёлого предвкушения настоящей взрослой жизни. На миг я забыла, что за одного из этих мужчин успела выйти замуж, и решать больше ничего не нужно, так же как краснеть и смущаться попусту. Всё в жизни расставлено по местам, ну, на тот короткий срок, что от неё остался.

Лех, чтобы сгладить неловкость, заговорил с Людвикой, кажется о видах на урожай. Тёмная тоже изо всех сил старалась поддержать непринуждённую беседу. Этим двоим пришлось стараться за всю компанию, потому что мы с Сибором смотрели друг на друга. Я ощущала мучительное желание прижаться к нему, целовать самой и ощущать его поцелуи, испытать ещё раз то мгновение полного единства, когда мы наслаждались друг другом, забыв обо всём.

С великим трудом удалось взять себя в руки, но во рту пересохло, и голос звучал хрипло, когда я сказала:

– Нам пора, поспешим.

Пока все спускались по лестнице, я успела забежать к себе, чтобы накормить и погладить на прощанье Весёлого кота. Он мурлыкал и заглядывал в глаза, словно хотел убедиться, что не обманываю его и вернусь. Я с трудом сдержала слёзы. Так мучительно захотела, чтобы сбылось это кошачье пожелание. Жить бы с Сибором в любви и согласии, растить кота, раз детей у нас не будет, и пусть её тьма. Мне-то что до неё, если уже нашла в ней любимого?

Страх меня мучил, иногда от отчаянной неуверенности в себе, как и в затеянном предприятии, всё замирало внутри, но ещё больше я испугалась, когда эта мысль словно ниоткуда заползла в голову. Я заглянула в себя глубже, чем хотелось? Нельзя лелеять счастье, построенное на чужой крови – призрачным оно будет, разрушит то, что само и создаст. Всё, что мне отпущено, я уже получила.

Трое друзей дожидались внизу, мы быстро зашагали сквозь город. Странно было идти в ночи не одной, чувствовать себя защищённой не только от темней, но и от людей. Червяки на стенах уже вообще воспринимались как часть пейзажа, а когда в глубине улицы, тяжело нагнувшись вперёд, пробежал обезьяно-человек, я даже бровью не повела. Стало даже интересно: буду я скучать по тьме, если доживу до света? Много я в ней обрела и поняла, и смогу ли привыкнуть к миру, в котором ничего значительного уже не ждёт?

Чтобы не загрустить, запретила себе думать о неважном и начала смотреть по сторонам. Как и следовало ожидать, направлялись мы к газовому заводу. Он находился на северной непрестижной окраине города, там, где равнину сменяли плоские едва заметные холмы. Улицы тут иногда шли криво, и дома грудились вдоль них, словно боялись упасть.

Жителей осталось мало, наверное, считанные единицы, во всяком случае, капельки-росинки никогда не приводили меня на эту окраину, но я заметила, что червяки здесь водились, хотя скорее всего они не собирали со стен пищу страха, а относили добытое хозяину.

Так это выглядело со стороны. Темни целеустремлённо ползли вдоль стен, словно опасались быть затоптанными на мостовой. Глядя на это шествие, я окончательно поверила, что повелитель не вымысел инаких, не их заблуждение, а конкретная персона, до которой мы можем добраться и потому обязательно сделаем это. Тревожило пока только отсутствие на пути препятствий, словно нас ждали и заманивали в ловушку, но и на этот счёт я успокоилась на последней прямой, когда уже открылись заводские корпуса. В завершении широкого проезда, увидела стражу.

Глава 16

Не знаю, кого я ожидала встретить, но это, несомненно, были люди. Тьма либо не успела ещё их обратить, либо не хотела. Они стояли тихой, безразличной на вид толпой, перекрывая дорогу, но не нападая. Сквозь тишину до нас долетел слабый шелест: кто-то переступал с ноги на ногу, на ком-то шуршала от едва заметных движений одежда. Пугающая живая и неживая толпа.

Я поглядела на спутников. Людвика смотрела угрюмо, словно не решалась думать о том, что сейчас произойдёт. Лех выглядел озадаченным. Он явно ожидал узреть чудовищ. Сибор, моё любимый, казалось, понял нечто, ещё недоступное нам троим, лицо его застыло в гримасе отчаяния.

Когда наши глаза встретились, он явно постарался подавить в себе боль, но получилось неважно, я сразу поняла, что она никуда не делась. В чём она заключена я поняла через мгновение.

– Нам придётся убивать, – прошептал инакий, – а я никогда этого не делал.

Слова его вонзились в сознание как стрела и застряли там, пытаясь пробиться к рассудку. Наверное, я выразила это неправильно, но вот такое создалось впечатление. Я пока не понимала, что встревожило или удивило, но уже догадывалась, что знала о тьме слишком мало, чтобы вот просто так взять и пойти на неё войной.

Хотя был ли настоящий выбор? Время работало против нас, а за – почти никто и ничто.

Инакий, который никого не убивал? Люди, случалось, называли этих темней упырями, не особенно трудясь вникнуть в суть. Мы развешивали ярлыки как ценники на капусте и потом видели только нами же приклеенные определения. Мы всех темней считали непременно душегубами, хотя и страшились произносить это вслух. Я лишь теперь поняла, насколько права была Эльвира, не желавшая ничего говорить словами, и поверила, что она действительно снабдила меня оружием, просто хотела, чтобы оно сберегло силу. Не растратилось по дороге.

Вот перед нами стали люди, а не темни, и что же делать? Идти их убивать? Дело даже не в том, что это нехорошо, или не в том, что мы не справимся. Я на миг представила грядущую бойню. Инакие много сильнее людей, я давно выяснила, Лех – могучий мужчина. Я могу мало, но как выяснилось, тоже что-то могу. Прорвёмся мы через толпу как передвижная мясорубка и оставим за собой трупы и кровь. Ну хорошо, мы пройдём, но где тогда будет тьма? В убитых нами людях? Нет, в нас самих. То-то посмеётся повелитель: пришедшие его покарать, уничтожили свет в собственных душах.

– Может, есть другая дорога? – робко спросила я.

Людвика хмуро покачала головой.

– Так везде, да и ночь может завершиться раньше, чем мы отыщем слабину в защите.

Небольшие ладони стиснулись кулаками, в глазах разгорелось отчаяние неизбежного боя. Наверное, ей казалось, что в этой толпе могут стоять её дети, которых она не узнает, а защищая мечту, превратит в кровавое месиво живых сына или дочь. Страшный момент плавал в воздухе, грозя новым поворотом тьмы. Я поняла, что не смогу идти напролом, сделаю всё возможное, чтобы избежать ужасной битвы.

Голова ещё ничего не сообразила, а ноги вынесли вперёд. Лех попытался загородить дорогу, потянулся следом Сибор, но Людвика удержала обоих мужчин. Она понимала меня лучше. Мы успели немного сродниться за короткое время. Я достала бутылочку и подняла высоко над головой. Искорки сияли во тьме, чистые ещё нерастраченные. Золотой привет от солнца. Сосуд жизни и надежды. Единственный против тьмы.

– Пожалуйста, пропустите! Мы должны идти, мы попробуем сделать так, чтобы все были свободны, и в город вернулся свет. Пока здесь тот, кому вы служите, это невозможно. Расступитесь! Разве вы не хотите, чтобы жизнь снова стала нормальной? Не мечтаете вернуться к своим семьям, снова обнять любимых и жить с ними вместе для себя, а не для властелина.

Я не очень хорошо видела в сумраке их лица, но одинаковость бросалась в глаза. Одно общее на всех выражение подсказывало, что людьми управляет магнетизм повелителя и своей воли они лишены. Мои слова, как и пузырёк со светом оставались вне их разумения. Ушли как вода в песок. Сзади медленно подступили Людвика, Сибор и Лех. Они, скорее всего, не верили, что у нас получится, просто не собирались сдаваться. Я крепче стиснула склянку, опасаясь повредить или потерять её в драке, вдохнула, набираясь решимости, и тут кто-то в толпе вскинул голову, словно пробудился из тьмы в свет. Я узнала его сразу же, как только черты обрели смысл.

– Ростек! – воскликнула, не зная к добру это или к худу. – Ты меня помнишь?

– Да! – отозвался он, взгляд всё больше прояснялся, в нём теперь светился разум. – Ты вылечила меня, я не забыл капельку-росинку!

Он повернулся и кинулся в толпу, раздвигая её руками, крича и увещевая, и то ли потому, что он был свой этим людям, то ли потому что магнетические опыты повелителя сделали их вялыми, они поддавались усилиям пробудившегося от забвения человека.

Людвига сообразила первой, что нам выпала настоящая удача и кинулась следом. Лех подхватил меня и водрузил на плечи, как сажают маленьких детей, Сибор замыкал группу. Мы врезались в толпу, и где-то уже немного деморализованная она расступалась легко, где-то приходилось драться, распихивать тех, кто лез с кулаками и просто лез, но мы продвигались. Шаг за шагом, словно сквозь вязкое болото, тем не менее вперёд. Вот уже корпуса завода стали ближе, и я увидела со своего насеста, что дальше улица пуста.

Смачные тычки, которые раздавали инакие и вопли недовольных перестали тревожить. Ростек, мужчина которого исцелил родник, не попал целиком под влияние кошмара. Он выручил нас, и, хотя я уже не видела где он и что с ним случилось, твёрдо верила, что и у нас всё получится, и он вернётся к своей замечательной стойкой Аниеле.

Ещё немного, и мы прорвались. Иные из толпы пытались преследовать, хватать за одежду, но мы так быстро побежали вперёд, что они почти сразу отстали. Лех поставил меня на мостовую, и теперь я мчалась сразу за Людвикой, хорошо знавшей здешние дороги.

Завод работал. Раньше я не задумывалась, как сюда доставляют ночную смену, теперь, кажется, поняла. Вот и капли сюда не манили – не просто ведь так. Слишком мало мы знали о тьме!

Внутри гудело, и стоял резкий запах. Кое-где горели рожки, и это означало, что утечек нет, и взрывы нам не грозят – большое утешение ввиду прочих грустных обстоятельств.

Людвика свернула в узкий боковой коридор, потянула на себя дверь, такую древнюю и ржавую на вид, что удивительным показалось, как она не рассыпалась от приложенных усилия. Однако устояла, и петли почти не скрипнули. Навстречу сунулся кто-то из темней, я не разобрала в темноте, кто именно, но сразу отпрянул и скрылся, обиженно ворча. Два человека, испившие росы, и полная бутылочка искорок оказались для него непреодолимой преградой. Напугали.

Мы попали в пещеру, я ощутила камень под ногами и сырой запах подземелья, хотя почти ничего не видела. Здесь издавна жила полноценная бархатная ночь, и только склянка с каплями кипунка служила и поводырём, и обороной. Я подняла её в надежде рассеять немного темноту, но едва преуспела. Пришлось более полагаться на хорошо знавших дорогу инаких.

Потом впереди показалась ещё одна дверь, массивная на полозьях. Инакие лишь совместными усилиями и то с большим трудом смогли откатить её, да и то едва-едва, но нам хватило прорана. Я шмыгнула внутрь как мышка, Лех и то протиснулся без особых усилий.

– Это хранилище, – шепнул мне Сибор.

Места теперь хватало, и он обнял меня во мраке. Рядом Людвика предложила Леху вполголоса взять её за руку, не забыв предварительно обмотать ладонь шалью. Я спрятала пузырёк, чтобы не выдать себя повелителю, и мы пошли, вновь ведомые привычными к темноте темнями.

Потом пришлось протискиваться в узкую нору и ползти. Хотя и не следовало об этом думать, но я посетовала, что платье окажется безнадёжно испорчено, а надела не худшее на встречу с повелителем. Полагала, что достойный вид поддержит моё мужество. Ну, женщина я, не надо осуждать.

Сибор велел обнять его за шею и повиснуть, я охотно повиновалась, и мы спустились по тесному лазу, дышащему сырой землёй и ещё чем-то гнилым и тусклым. Представив, как Лех болтается на шее у Людвики, я невольно улыбнулась. Почему-то оказавшись под крышей, если можно назвать так выработки старого завода, успокоилась, почти совершенно не испытывала страха, и не пыталась предугадать, какое чудовище увижу в конце пути.

А он наступил совсем скоро. Пол сделался ровен, а воздух отчётливо посвежел. Впереди забрезжил свет. Потом кто-то из инаких отодвинул с дороги массивную портьеру, и мы оказались в самом настоящем покое. На полу лежали ковры, настеленные с избыточной небрежностью. Стены были задрапированы тканями, видимо, просто смотанными со штуки и кое-как приделанными к камню. Занавеси делили помещение на отдельные уютные комнатки. Я невольно замедлила шаги, ступая по этой унылой роскоши. Барские палаты вместо мрачных пещерных сводов сбивали с толку. Почему-то битва во мгле, и суровой простоте каменных стен казалась более правильной что ли и наверняка успешной. Здесь везде пылали рожки, воздух дышал свежестью, ровное тепло распространялось от газовых же очагов. Уют настораживал и смущал.

Когда очередная бархатная преграда осталась за спиной, я увидела того, кого мы искали. Вот так обыденно и просто. Не поверила бы, что передо мной повелитель, но темни привели именно сюда.

На просторной постели лежал юноша необыкновенной красоты. Под тонким покрывалом проступали очертания сильного пропорционального тела. Лицо в ярком свете казалось мраморным. Крупные черты выражали покой и благородство. Мелькнула мысль, что не люби я Сибора, сердцу грозила бы нешуточная опасность. Я и теперь глядела на демона с восхищением, которого не могла перебороть.

Ладонь, сжимавшая склянку, ослабела. Тёмный властелин? Да быть того не может. Он скорее похож на светлого бога. В чёрных глазах сияют искорки, подобные росинкам кипунка, а слабая улыбка полна грусти.

Юноша не встал навстречу, когда мы вошли, лишь приподнялся, опираясь на локоть. Возникшая за его спиной девушка-темень подложила подушку под спину и сразу исчезла. Он откинулся на эту новую опору, и такая в его движении проступила болезненная обречённость, что я едва не залилась краской стыда. Желание покарать демона показалось кощунственным.

Он разглядывал нас без тени злости, так смотрят на окружающих люди знающие, что скоро умрут и смирившиеся с этим. Я за последние дни приобрела немалый опыт, так что разбиралась в предмете.

– Вы пришли меня убить?

Чарующий голос, прямые слова. Я почти попала под обаяние происходящего, но тревога мяукнула внутри. Слишком много было в этом представлении красоты напоказ. Я увидела не жизнь, а витрину, где стараются расположить что попригляднее. Внутри вырос протест, поднялся на крепких лапках. Невозможно ведь ответить на такой вопрос утвердительно: стыдно, неприлично, немыслимо! Именно поэтому я откашлялась и сказала чётко как на уроке:

– Да!

Леха вряд ли впечатлила мужская прелесть повелителя, стоял насупясь, глядел сердито. Я заметила, как прояснились его черты, когда я уверенно ответила на вопрос. С инакими оказалось сложнее. Их с этим существом связывала вся жизнь. Они не ведали другой. Вольно или невольно видели в нём творца, покровителя, некую опору в беспамятном существовании. Я догадалась по их трепету, что они бы утвердительно ответить не смогли. Твёрдая во внешнем мире решимость, здесь начинала таять. Я не осуждала ни Людвику, ни тем более Сибора. То, что уже сложилось и срослось, так просто не сломаешь.

– Я вижу, нет единства в ваших рядах, – мягко сказал демон.

Он взирал на нас, прекрасный в своей немощи, подлинной или ложной. Я решила держаться твёрдо.

– А и не надо, ведь оружие в моих руках.

Когда извлекла флакон, на миг показалось, что капли погасли, но нет, они рдели, маленькие частицы света, на вид такие беззащитные против уверенного в себе существа на ложе. Повелитель обратил на меня взгляд.

– Ты сберегла их все, не истратила по дороге сюда. Мало кому это удавалось.

Его спокойствие и эти небрежно сказанные слова устрашили, я почувствовала, как зародилась во мне крохотная частица неуверенности, грозя погасить весь душевный свет.

– Кто же приносил их до меня?

– Многие. Убить демона – это у вас, людей, такая распространённая забава.

Тонкими пальцами он отогнул край ворота, и я увидела на шее и ниже на груди пятна заживших ожогов. Возможно, их было больше, чем могли разглядеть глаза, но меня смутили и эти. Капли осквернили его тело, но не уничтожили совсем. Выходит, что мы пришли сюда безоружными, и повелитель просто развлекается с нами прежде чем убить, подобно тому как расправился с нашими предшественниками? Как же так?

Он продолжал:

– Как скудна теперь дань родника, прежде их было гораздо больше, этих жгучих неприятных росинок, а ныне можно легко сосчитать по пальцам рук. Несколько темней, как вы называете мои создания, принесённых в жертву на пути к моей обители, и не останется ни одной на то, чтобы осуществить задуманное.

Я шагнула вперёд, чтобы прервать этот ненужный лишний разговор, но из тяжёлых складок занавеси метнулась быстрая тень. Я невольно отпрянула. Одна из капель сама вырвалась из склянки, и чудовище грудой осело у наших ног.

Повелитель негромко засмеялся.

– Рискуешь потратить все? – спросил он любезно. – И ни одной не оставить для завершающего удара?

Сибор и Лех запоздало ступили вперёд и загородили меня так, что я почти перестала видеть демона.

– Хочешь отдать этих мужчин? – спросил он ещё ласковее.

Я, наверное, не очень умная, но вот теперь сообразила, что наш визит с самого начал не был тайной, и мы смогли сюда попасть, только потому, что повелитель этого хотел. Зачем? Уничтожит меня, так Эльвира найдёт другую девчонку, и она снова начнёт разносить капли. Что-то здесь было не так с самого начала. Следовало не тратить зря росинки, а разобраться по порядку.

– А ну, пустите!

Мне не по силам было растолкать таких сильных мужчин, как Сибор и Лех, потому просто ужом проскользнула между ними и поправила шляпу. Она не сбилась, булавки держали крепко, но мне казалось, что это привычное женское движение придаст сил.

– Ты поняла? – спросил демон.

Он держался так, словно кроме нас двоих здесь никого не была, а Лех, Сибор и Людвика – куклы, что я принесла с собой для игры. Инакие молчали, я боялась, что у них вообще не достанет сил заговорить, но Лех начал сердиться. Он и так слишком долго выжидал, позволяя другим распоряжаться событиями.

– Убирай из города тьму! – сказал он с прямолинейностью крестьянина. – Или мы тебя убьём!

Кажется, на силу своих мышц он надеялся больше, чем на волшебные капли, но я уже поняла, что ни то, ни другое нас бы не спасло. Демон повернулся к моему другу, словно увидел его только теперь.

– Тьму? – спросил он учтиво. – Вы полагаете, я её привёл? Вы так наивны и простодушны? Я в ней живу, и мне вполне хватает той, что скопилась в моих огромных подземельях. – Вся, что лежит на поверхности, произошла от людей.

Он смотрел на нас прекрасными глазами, и я вдруг поняла, что не лжёт, а ещё сообразила, что знала это давно. Тьма пришла в город потому, что люди допустили её в свои души, а демон просто воспользовался благоприятными обстоятельствами. Он поглощал страх, как самую доступную страсть. Эта мысль меня зацепила.

– Ты лечишь нашим ужасом старые раны?

– Давно ко мне не забредало таких умных носителей света! – похвалил демон.

Тут же возразила, не желая от него добрых слов:

– Я не умная, я смекалистая!

Он улыбался так светло, и так был хорош, что не только руки опускались, но и голова работала не лучшим образом. Магнетическая сила его привлекательности наполняла всё вокруг. Трудно стало дышать. В который раз порадовалась, что у меня есть любимый мужчина, и я надёжно защищена от новой раны. Как же мне повезло встретить Сибора. Без него, я бы сейчас пропала. Тепло, что мы подарили друг другу на исходе ночи и в начале дня напитало совершенно особенной силой. Я понимала, что сердечный друг вряд ли сможет сражаться с демоном, но странным образом ощущала себя защищённой.

Демон, вероятно, хорошо знал силу своих чар. Показалось, что моя нечувствительность к ним его удивила, но любопытствовать не стал, сказал обыденно.

– Страх, зависть, злоба, алчность – их так много этих целителей моей боли. Вы накопили их столько, что я могу черпать полной ложкой. Те, кого люди называют червяками, а иногда змеями, собирают эту дань, как пчёлы мёд и несут сюда. Когда погаснет моя боль, а она, поверь, невыносима, я уйду и оставлю вас в покое. Исчезнет тьма, или вы предпочтёте сохранить её и пользоваться дальше, как приловчились сейчас – ваше людское дело. Я демон и всего лишь возмещаю причинённый мне ущерб. Много ваших поколений назад люди уже пытались меня убить с помощью волшебной воды родника. Это невозможно, но вы ведь всегда живёте надеждой. С той поры я испытываю невыносимые муки, и как только мне достало сил подняться к поверхности, я принялся собирать лекарство. Его много, но мне пока не хватает.

Длинная речь утомила, и он прикрыл глаза, отдыхая. Так это выглядело со стороны. Мелькнула мысль кинуться в атаку сейчас, но наверняка поджидали за портьерами другие жертвенные темни, да и не верила я, что росинки причинят этому существу непоправимый вред.

– Уходите, я отпущу, – сказал демон, не открывая глаз. – Всё уладится само собой. Со временем. Сейчас, даже если ты, девочка, и выплеснешь в меня жалкое содержимое своего пузырька, лучше не станет. Я получу новые ожоги, а люди ещё одну вечность тьмы.

А ведь он был прав. Прекрасный он там или страдающий, рассуждал он здраво, значит, следовало прислушаться. Придумать выход и скорее, потому что Лех уже находился на грани кипения и из-за «нахальства» демона, и потому что наши союзники темни стояли в трансе рядом, не принимая ни ту, ни другую сторону. Замечательный мой друг Лех понимал, что командовать выпало мне, и ждал только приказа порушить всё вокруг. Наверное, он считал, что я хочу хитростью отвлечь внимание демона, и не начал громить покой и его хозяина только потому, что ожидал подмоги от моего коварства.

Я же растерялась. Что я могла сообразить и сделать? Где же то оружие, о котором говорила Эльвира? Почему не вырастает из моей ладони разящий меч, не закипает в склянке смертельный яд? Неужели старая женщина ошиблась, и явились мы сюда единственно с самомнением вместо подлинной силы?

Кто мне поможет? Лех готов работать только кулаками, а мой Сибор попал под демонические чары и не поддерживает ни взглядом, ни словом. Как я справлюсь одна? Нет во мне отчаянной ненависти, которая кинет в бой вопреки всему. Есть только сострадание к ни в чём не повинным людям и любовь к мужу.

Словно искорка стукнула в грудь, сердце забилось быстрее. Любовь – это ведь тоже страсть. Почему демон лечит раны страхом, если в мире так много любви? Или мало? Что если он ничего не знает о ней? Демон подземелий, живущий в вечной тьме.

Прекрасные глаза открылись. Повелитель смотрел на меня так, словно читал мысли, хотя, скорее всего, эмоции. Наверное, он воспринимал их как люди запах или звук.

– Ты не поддаёшься мне, девочка, потому что защищена влечением к другому мужчине.

Красивая голова запрокинулась, словно демон размышлял.

– Да! – смело сказала я.

Он улыбнулся.

– Что ж, если хочешь, чтобы тьма покинула город, и я ушёл вместе с ней, может быть, решишься на жертву?

– Жертву? – угрожающе переспросил Лех.

Могучие кулаки его, наверное, могли устрашить кого угодно, но повелитель лишь глянул мельком и отвернулся.

– Отдай того, кого любишь, и исцелишь меня и вместе с тем свой город. Ни один из тех, кто навещал меня прежде, не решился на этот шаг.

Я не поняла, чего он хочет, так и сказала:

– Отдать в темни? Так ты его уже сделал таким, не спрашивая по этому поводу моего мнения.

– Нет, – любезно пояснил он. – Когда человек жертвует собой ради любимого, происходит такой взрыв страсти, что наполняется сосуд равновесия, и обновляется мир. Как раз то, что мне сейчас нужно.

Я растерялась, потому что опять не поняла, какую жертву он имеет в виду.

– Отдать жизнь? А где гарантии, что это поможет?

– Их нет. Если ты согласишься. Если откажешься, то есть. Я убью всех.

Глава 17

Что можно ответить такому человеку? Ну пусть демону, раз ему угодно себя так величать. Жизнь во тьме, конечно, мозги не проясняет, да и вправить их, похоже некому. Во мне клубился самой неясный гнев и нарастала усталость. Находиться здесь было как идти в полной темноте, зная, что в любой миг налетишь на стену или упадёшь в яму. Я открыла рот, ещё не зная толком, что смогу сказать, но Людвика опередила.

– Возьми меня, повелитель! – сказала она глухо. Шагнула вперёд. В глазах разгорелся огонь. Я прикрыла губы ладонью.

Демон оглядел её без видимого интереса, словно свою давно привычную вещь.

– Кто сказал, что утрата памяти – горе? Это же избавление от всех бед. Хочешь спасти детей? А если их уже нет или не было никогда? Тебе обязательно нужна правда, женщина?

Лех сердито засопел. Надоели ему, как видно, пустые разговоры, но произнёс он совсем не то, что ожидала:

– Я могу! – сказал он и неловко пожал плечами, словно речь шла о чём-то не принятом в хорошем обществе. – Принести себя в жертву.

На нём остановился взгляд, который показался мне слегка заинтересованным.

– Почему?

Я думала Лех будет мяться, но он, как видно, устал уже и от этого. Ноздри злобно раздулись, а ответ последовал немедленно:

– Потому что я один и могу себе это позволить. Потому что не в силах больше смотреть, как Капа ходит одна во тьме, постоянно рискуя собой. Забирай меня и свой паршивый мрак тоже, а остальные пусть живут!

– Девушке ты не нужен, – коротко обронил демон. – Волшебства не получится. Ты жертвуешь собой, а любишь её. Разница тебе понятна?

У Леха сделалось такое лицо, что я испугалась. Наверное, он сейчас готов был кинуться на демона, не обращая внимания на его темней и всю предполагаемую силу. Драка могла только погубить. Я вцепилась в грубый рукав, потащила парня прочь от ложа, к которому он уже вознамерился шагнуть. Лех недоумённо оглянулся, но сопротивляться не стал. Доверял моим девчачьим суждениям?

Демон наблюдал за нами со снисходительным терпением. Сказал с едва заметной улыбкой на губах:

– Тут есть новобрачные. Если их любовь крепка, могут доказать, что они сильнее тьмы. Вот только решатся ли? Суровое испытание для едва разгоревшейся страсти.

Я оглянулась на Сибора. Он больше не выглядел истуканом, ожил. Я видела теперь именно того человека за которого пошла без оглядки замуж: доброго, сильного, надёжного. Преданного не только мне, но и себе прошлому. Он смотрел на меня.

– Я не боюсь, – шепнул едва слышно, – я готов, но что будет с тобой?

Кажется, мой муж лучше представлял, какую именно игру затеял его бывший теперь повелитель. Ну а мне разъяснили тотчас. Демон произнёс:

– Один поцелуй. Здесь и сейчас. Росинка решит, заслужили ли вы город без тьмы. Я же останусь в стороне. Это будет честный выбор.

Теперь поняла и я. За себя не страшилась: смешно мне было опасаться родника, но Сибор оставался инаким. Я уже видела, как горят они даже от капли, попавшей на кожу. Тот в переулке, ещё один только что на моих глазах. Поцелуй убьёт моего мужа на месте: я ведь выпила каплю из родника, в каждой частице меня – свет. Так и произойдёт жертва. Я стану тем огнём, на котором сгорит Сибор. Демону мало нашей любви, ему нужен тот взрыв чувств, когда отдаёшь всего себя ради того, чтобы другой жил в светлом мире.

И впервые с тех пор, как тьма опустилась на город я отчаянно пожалела, что не случилось всё наоборот: я инакая, а Сибор человек. Я хотела, чтобы он жил, пусть без меня и не в лучшем городе на земле, но просто дышал и бродил по его улицам.

Только не случилось. Решаться следовало сейчас. Разом заговорили Людвика и Лех, но и я не разобрала ни слова. В ушах гулко стучала растревоженная кровь. Сибор шагнул ко мне. В глазах его пылал огонь, и я поняла, что предам любимого, если попытаюсь остановить. Он имел право сделать выбор. Он готов был умереть, чтобы я не жила в страхе и мгле. Мы оба выбрали судьбу, когда соединились вопреки свету и тьме. Так получилось. Длить неизбежное я не видела смысла и не обрела отваги. Прощаться, на людях тоже не могла. Мне и целоваться было страшно, когда смотрят. Прежде ведь мы были только вдвоём. Постаралась всё сказать взглядом. Подумала, вдруг тьма заберёт нас обоих? Пусть не омрачится моим горем хлынувший в мир свет.

Люблю я мужа? Больше жизни. Слова, которые многие говорят, но никто не берётся доказывать. А я попробую. Мы оба. Не думая о том, что демон, вполне возможно, нас обманет. Надеясь на удачу. Просто делая то, что должно.

Я всё ещё ощущала на языке росинку, словно выпила её только что. Она словно разгорелась во мне сильнее. В последний раз заглянула в синие, как то, настоящее, небо глаза, а потом губы наши встретились.

Меня обдало жаром. Словно водоворот огня охватил обоих. Я пылала сама и чувствовала горячее тело любимого мужчины. Миг растворения, миг бытия. Почему-то не жаркая постель нашей единственной ночи предстала сейчас в пылающем воображении, а чистый, отмытый от тьмы мир, и смех детей, и собаки с кошками, которых никто не выбрасывает на поедание злу. Пусть город существует, даже если нас уже не будет. Вот и всё что я хочу. Иногда просто нельзя никак иначе.

Сознание гасло, но крик вырвал из смутных видений. Кто мог кричать? Всяко не мы с Сибором, слишком занятые друг другом, поглощённые происходящим между нами полностью. Потом в сознание ворвались голоса Леха и Людвики. Мы с мужем отстранились друг от друга, ошеломлённо взирая на это чудо: он на меня, а я на него. Живые. Оба. Громкий стон заставил резко повернуться. Сильные руки Сибора обняли меня, защищая. Я как котёнок лапками вцепилась в его запястье.

Демон уже не лежал на постели, а стоял возле неё. Рубашка распахнулась, и я увидела, что ожоги пульсируют светом, трепещут под кожей огоньки, а потом они словно осы разом вырвались из плена тела и ушли вверх. Мой пузырёк упал и разбился, хотя я не поняла, как смогла его отпустить. Росинки из него полетели следом. Прямо над нашей головой в далёком отверстии свода тьма поредела, разошлась как дым и прорезалась нежная голубизна пришедшего в город утра. Я с трудом смогла отвести взгляд от неправдоподобно синей тряпицы неба, но постаралась. Не всё ведь уже закончилось. Ничего никогда не бывает слишком просто.

Я посмотрела на демона. Он уже не стоял, а парил над полом, потом развернулся и грянул куда-то во тьму. Сильный, прекрасный, свободный от вековой боли. Так мне показалось. Людвика, отчаянно рыдая, цеплялась за Леха, а он неловко гладил её по спине и монотонно повторял дежурные слова утешения. Она не выглядела теперь инакой, темнем. Я видела перед собой обычную средних лет женщину.

Пришлось набраться храбрости, чтобы повернуться и поднять глаза. Сибор отпустил, стоило пошевелиться, и теперь растерянно и нежно смотрел на меня, а я наконец увидела того человека, что в нём полюбила. Он был прекрасен, а белоснежные пряди оказались просто седыми.

– Тьма забирает с собой только своё! – шепнул прямо в голове бархатный голос. – Так устроен мир.

И я поверила сразу. Он никогда не принадлежал мраку мой возлюбленный, мой муж, он всегда носил в душе свет, потому и прикоснулся ко мне, а капли не причинили ему зла. Демон всё же оказался немного умнее двоих глупых влюблённых, ну так ведь ему так и полагалось.

Роскошная комната опустела и почему-то сразу стала выглядеть ненужной. Ковры, постель со сползшим на пол одеялом вызывали странное чувство отчуждения.

– Уйдём отсюда! – сказала я.

Остальные молча послушались. Сибор знал другую дорогу наружу, более короткую и повёл нас за собой. Он крепко держал меня за руку, и я ничего не имела против. Ошеломление, наступившее после внезапно случившегося на наших глазах чуда, никак не проходило, и я с трудом могла соображать. Горячая ладонь мужа давала нужную опору, а так всё спало, оттаивая понемногу, как утренний ледок на луже.

Вокруг опять сомкнулись своды пещер, и я не видела больше неба. Старалась прогнать от себя мысль о том, что его на самом деле нет, висит по-прежнему над городом серая муть, и ничего такого в мире не случилось. Нас обманули, подарив ложную надежду, но мой любимый оставался человеком. Я видела изменившиеся черты, когда он оглядывался, да и ладонь стала горячее и мягче.

Людвика совсем притихла, как ребёнок цеплялась за локоть Леха, а тот ступал бережно, словно боясь растрясти свою спутницу и размышлял о чём-то серьёзно хмуря брови. Мне показалось, что он проще нас всех отнёсся к переменам. Наверное, крестьянская основательность помогала ему крепко стоять на ногах.

Газ, к счастью, везде горел, здесь у самого хранилища, его не экономили, плата была самая умеренная в городе. Не знаю, почему я так подумала, ведь демон, наверное, брал себе всё что хотел бесплатно, но трезвая будничная мысль помогла собраться.

Во мне начала пробуждаться жизнь, да так бурно, что пришлось задержаться немного, переждать внезапную слабость и непроизвольную дрожь. Сибор обнял меня, прижав к себе, и я уловила в нём те же, что и у меня признаки смятения. Мы оба начинали по-новому нашу судьбу, а это довольно серьёзное переживание.

Когда мы собрались с силами, чтобы продолжить путь, я увидела, с какой нежностью смотрит на нас Людвига и задалась ещё одним серьёзным вопросом: вспомнили бывшие инакие жизнь до тьмы или она так и останется неведомой? Любопытствовать не стала, понимая, что пока у нас полно других забот. Всему своё время.

Наверх выбрались быстро, но я не вдруг поняла, что мы уже снаружи. Здесь царила ночь. Газовые фонари горели только возле завода, дальше лежала тьма. Нет…Просто законное время суток, если можно так сказать. Я подняла голову и увидела звёзды. Ветерок коснулся кожи, словно не понял ещё, что волен вернуться на забытые им улицы. Город пробудился, но ещё спал. Тишина вокруг лежала такая, что дыхание казалось громким.

– Не могли же все умереть? – выразил вслух наше наверняка общее опасение Лех.

– Те, кто в домах, будут сидеть в них до рассвета, – ответил Сибор, – а остальные… Надо смотреть.

– Пошли! – я потянула мужа за собой.

Казалось очень важным убедиться, что выжил хоть кто-то из бродивших во тьме. По привычке я прислушивалась и оглядывалась, чувствуя себя не вполне уверенно без бутылочки с искрами, но чудища не нападали из-за угла, да и ночной мрак был теперь ощутимо иным. Неслышное серое покрывало растворилось и улицы выглядели пугающе открытыми во внешний мир. К переменам предстояло привыкнуть, пусть они и сделали всё прежним.

Первого человека мы нашли за углом. Он сидел, прислонясь к стене дома и выглядел мёртвым, но дышал, только неглубоко и редко. Сибор быстро осмотрел его, кивнул:

– Думаю, тут всё в порядке. Проснётся и не вспомнит, кем был во тьме.

– А ты помнишь? – спросила я.

Сердце колотилось, так страшил ответ. Впрочем, я бы не стала возражать, забудь милый всё дурное и помни только меня.

– Да! – ответил Сибор и крепче сжал мои пальцы. – Однажды я расскажу тебе о том, как жил до тьмы, а пока заверю только в главном: другой девушки у меня не было, тебе не к кому ревновать, а мне нечего стыдиться.

Мы пошли дальше, но я временами оглядывалась на Людвику, хотела спросить, вспомнила ли она своих детей, но опасалась растеребить открытую рану. Она быстро уловила моё нетерпение.

– Нет у меня детей, Капитолина. Увы или слава богам – даже не знаю, что сказать. Овдовела ещё до войны, так и жила одна.

– Теперь у тебя есть мы! – твёрдо сказал Сибор, я обняла старшую подругу, а Лех уверенно кивнул и пригласил к себе на ферму погостить. Теперь я догадалась, почем так хмур старый друг. Наверняка гадал, найдётся ли в городе Катеринин прежний муж, но никто из нас пока не мог ничего сказать.

Спящие люди попадались довольно часто, мы уж не задерживались, шли мимо, а потом я увидел в глухом углу сразу трёх темней, похожих на собак. Мёртвых. С этими судьба распорядилась так. Или демон. Его облик заметно побледнел в памяти и начинала закрадываться робкая мысль: а случалось ли то, что случилось? Боги, как видно, не хотели возвращаться к нам ни в одном из обличий.

Потрясение отступало, и всё, что дальше попадалось на пути, быстро становилось обыденным. Лех попрощался с нами и ушёл к себе на ферму, я его не осуждала, он рвался к тем, кто стал ему дорог и конечно, хотел вернуться к Катерине, чтобы хоть не переживала о том, жив он или нет.

Людвика попыталась свернуть в глухой переулок, оставив нас вдвоём, но я не отпустила. Теперь, когда наше с Сибором счастье не ограничивалось одним днём, взаимные ласки могли подождать. Я полагала, что нам троим полезно побыть вместе. Людвика дружила с моим мужем, они помогая друг другу держались против тьмы и не следовало отплачивать за это особенно грустным сейчас одиночеством.

Почему-то я не испытывала радости от того, что всё у нас получилось. Печали тоже. Чувства отгорели там, в заводских пещерах, но я верила. Что постепенно они возродятся, или на смену им придут другие.

Ночь закончилась быстро, хотя не стоило этому удивляться, ведь изрядную её часть мы потратили на борьбу с повелителем. Я заметила, что небо над головой начало обещающе светлеть, а бывшие инакие обнаружили перемену ещё раньше. Я увидела страх на их лицах. Став вновь людьми, они всё ещё боялись дня. Всем нам предстояло заново начать жить.

– Вернёмся в квартиру? – предложила я.

Невыносимо было смотреть на ужас двух близких мне существ. Людвика кивнула, но потом отчаянно замотала головой.

– Лучше сразу! Я боюсь, но и верю, что всё осталось позади. Не берусь судить, кто победил, кто проиграл этой ночью, но вместе с ней уйдёт наша боль. Встретим рассвет лицом к лицу.

Сибор обнял меня, а подруга взяла под руку с другой стороны. Мы опять как маленькая армия ждали решения своей судьбы. Как раз дошли до храмовой площади, совершенно пустой ещё в этот час. Под стеной плоскими тряпками лежали два червяка, а так больше ничего не было, даже мусора. Ветерок затих, как часто бывает ранним утром.

Я смотрела на неровные куски зари, сиявшей между домами. Бледные поначалу краски наливались сочностью. Ещё немного и вырвался из-за темной черты яркий луч, скользнул вдоль улицы, так что заблестели камни мостовой. Прошли минуты, и он коснулся нас. Расцветил одежду и лица. Мы взирали на чудо и конечно же никто не упал мёртвым. Я ещё раньше твёрдо поверила, что именно так и будет. В город пришёл день и всё совершилось правильно.

Кто из жителей первым заметил волнующую перемену, я не знаю, но вскоре долетел до нас изумлённый крик, а потом, зазвучали торопливые голоса, их становилось всё больше. Люди выбегали из домов, изумлённо оглядывались, щурили отвыкшие глаза на забытое солнце, а оно степенно продолжало свой путь.

– Пошли домой! – сказала я. – Устала что-то и есть хочу.

– Я тоже! – воскликнул Сибор. Людвика кивнула.

– Вот и хорошо! Достанем лучшие припасы и устроим свадебный пир, а то непорядок, что у нас его не было.

Оглядываясь на возбуждённо бегающих по улицам горожан, я помнила, что чудо как пришло, так и погаснет. Зло вовсе не ушло совсем вместе с тьмой, оно водилось среди нас всегда, но вряд ли нашёлся бы на свете родник, способный вылечить все осквернённые пороком души. Каждый из нас волен был не пускать в себя мрак, да и только, но я полагала, что и это много.

Кот тихо замяукал услышав шаги за дверью и я поспешила его обнять, едва вошла. Он меня дождался – солнечный привет будущего дня. Мы устроились в моей квартире, я быстро приготовила обед, не роскошный, а самый обычный, потому что есть действительно хотелось отчаянно.

Сидя за семейным столом и уплетая тушёные овощи, мы улыбались друг другу и радость всё увереннее оттаивала, наполняя душу светом. Кот, возбуждённый нашим весельем прыгал с колен на колени и мурлыкал так громко, что заглушал разговор, хотя мы и всего-то обменялись несколькими словами. И так всё складывалось хорошо.

Там снаружи солнце всходило на освобождённые для него небеса, поднималось всё выше, и люди радовались дню и спешили к любимым, чтобы встретить новую судьбу вместе. Так и мы сошлись вчера не то с надеждой, не то с отчаянием в сердце. Пустились в путь, чтобы вернуть свет. Пусть вышло не так, как задумывали сначала, главное, что закончилось всё хорошо. Ключами от города оказались не волшебные капли, а верность наших сердец. Мы готовились драться и умирать, а надо было всего-то поделиться счастьем и тем запустить колесо жизни и завершить это долгое прохождение тьмы.