Ключ. Замок. Язык.

От издателя

Данное издание предпринято с целью извлечь из небытия любопытный текст 19-ого века, досель остававшийся неведомым и читателям, и специалистам.

Впервые роман «Ключ. Замок. Язык.» увидел свет в Лейпциге в 1875 году. В России публикация подобного текста была совершенно исключена прежде всего по цензурным причинам, — но не меньше и по несоответствию преобладавшим тогда литературным вкусам. Место печатания неслучайно: Лейпциг того времени был крупнейшим в Европе книгоиздательским центром, и большая часть русской неподцензурной литературы выходила там.

Безусловно, роман предназначался русскому читателю, но трудности распространения оказались непреодолимыми в высокой степени: ни одного его экземпляра не обнаружено ни в одном российском хранилище, он не упомянут ни в журнальных обзорах, ни в жандармских сводках, ни словом о нём не обмолвился ни один мемуарист. Можно с уверенностью сказать, что роман канул бесследно, не дойдя до отечественного читателя и не возымев эффекта, на который был рассчитан. Скорее всего, тираж частью был конфискован на таможне, частью погиб при нелегальной доставке морем, как это нередко случалось с запрещёнными изданиями. Обыкновенно при конфискации таких книг один-два экземпляра оставлялись для секретного хранения, — но это правило почему-то обошло роман «Ключ. Замок. Язык». В архивах Министерства внутренних дел сохранились акты второй половины 70-ых годов об уничтожении «изъятой противузаконной литературы», не единожды встречается пояснение «напечатанные в Лейпциге — 300 штук… 120 штук...», — но о каких конкретно книгах идёт речь и был ли среди них интересующий нас роман, — осталось неизвестным.

Между тем в научный оборот роман «Ключ. Замок. Язык.», —точнее, факт его существования, — был введён ещё в 1937 году. Известный русский историк литературы Альфред Бем, после революции обосновавшийся в Чехословакии, описал экземпляр, хранившийся в библиотеке Пражского университета, и в статье в журнале «Listy pro umeni a kritiku» ("Художественные и критические письма") высказал некоторые предположения относительно автора романа. По его мнению, «Николай Лентин» — это псевдоним, возможно, шифрованная анаграмма, поскольку человек с таким именем не упомянут ни в одном русском документальном источнике, равно как не числится в материалах европейского делопроизводства. Автор несомненно русский по происхождению, но либо выросший за границей, либо задолго до написания романа Россию покинувший, — на это указывают, считал Бем, некоторые несообразности в описании Петербурга, поверхностное знакомство с бытовым укладом, а главное — лексико-синтаксическое своеобразие, в целом далеко отходящее от стилистики и повествовательных приёмов русской литературы середины 19-ого века, но словно нарочито пытающееся соответствовать общепринятой поэтике.

«Вместе с тем будет опрометчивым отнести роман к области чистого вымысла, — писал Бем. — Ряд событий, описанных автором с дотошностью очевидца, действительно имел место и вполне достоверно задокументирован. Более того, в романе выведены — на второстепенных ролях — реальные исторические лица, продолжавшие свою деятельность и на момент публикации, источником сведений о которых не могли служить ни современная автору пресса, ни мемуары, в ту пору ещё не написанные, — но исключительно личное знакомство». В целом для художественных особенностей романа, «сочетающего в себе монотонность свидетельских показаний с самыми возмутительными допущениями», Бем подыскал удачную формулу «поэтика напраслины».

Самым интересным в статье Бема была догадка, что неведомый автор вновь найденной книги сам некоторым образом вышел из романа, послужив в своё время прототипом литературного героя для классического произведения русской литературы, полемика с которым угадывается с первых страниц романа «Ключ. Замок. Язык.». Извиняясь за некоторую фантастичность своих домыслов и оправдываясь скудостью историко-литературного материала, Бем довольно остроумно рассуждал, что этот прототип, выпутавшись не вполне ясным образом из известной криминальной ситуации, возможно, даже отбыв наказание и уехав за рубеж, сам вознамерился представить свою версию сюжета, облекши её тоже в художественную форму.

Развить логику такого предположения и представить, как выразился Бем, «аналитически-художественные доказательства» он собирался в следующей статье, посвященной своему литературоведческому открытию. Этому не суждено было сбыться. 1937 год был последним годом издания «Listy pro umeni a kritiku», после аннексии Чехословакии Третьим Рейхом журнал уже не возобновлялся. Сам Бем пропал без вести в 1945 году, и в это же, вероятно, время также исчез описанный им экземпляр романа. Его пытались отыскать на основании статьи Бема, но ни в университетской библиотеке, ни в каком-либо ещё хранилище, вплоть до Библиотеки Конгресса США, ни на аукционах, ни в частных собраниях книга более не всплыла. Единственный известный экземпляр исчез бесследно или — никогда не существовал: такое мнение стало постепенно доминировать в сообществе чешских русистов. Возможно, вся история с некогда пропавшим и нечаянно обретённым романом была мистификацией самого Альфреда Бема - с не вполне понятной целью, поскольку прежде Бем, дороживший репутацией серьёзного исследователя, ни в чём подобном замечен не был. Однако если обратить логику Бема, приписавшего авторство романа «Ключ. Замок. Язык.» прообразу литературного персонажа, на самого Бема, то не будет выглядеть безосновательным предположение, что таким образом Альфред Бем готовил почву для собственного литературного дебюта, легендируя своё авторство.

Но все эти домыслы разлетелись вдребезги, когда в 2008-ом году роман «Ключ. Замок. Язык.» и конкретно экземпляр, описанный Бемом, неожиданно вновь обрёл наличное бытие. Книгу принёс в библиотеку Пражского университета внук библиотекаря, много лет служившего в университете и в 1969 году перебравшегося на жительство в Данию. Внук разбирал книги, оставшиеся от покойной матери - дочери уехавшего библиотекаря, среди них обнаружил несколько со штампом университетской библиотеки и решил вернуть их на законное место. К тому времени в Чехии русистика практически перестала существовать, «Ключ. Замок. Язык.» ничьё внимание не привлёк и отправился на дальние полки хранилища, где и пребывал в привычном для себя забвении до 2015-ого года, когда и до него добрался процесс сплошной оцифровки библиотечных фондов. В 2021 году по обмену с Санкт-Петербургским университетом цифровая копия романа попала в его библиотеку и вызвала краткий интерес на кафедре литературы XIX-ого века. Увы, ничего нового по сравнению с изысканиями Бема нашим филологам установить не удалось: по-прежнему неизвестна история создания романа, не расшифрован автор, не ясна даже мера мистификации, которая очевидно присутствует в тексте.

Однако туманность происхождения не является препятствием к публикации. Если бы первое издание в своё время не постигла злосчастная судьба и роман сделался известен современникам, он мог бы состояться как незаурядный факт литературного процесса: оригинальная проблематика, тревожная смысловая острота, диковатые персонажи с непривычным диапазоном поведения и рефлексии, — такой интригующий формат мог быпроизвести сильное впечатление на отечественных читателей, не избалованных остросюжетной литературой. Но произведение, являющееся на свет спустя полтора века после написания, не может рассчитывать даже на участь литературного памятника, — поскольку ни фактом литературы, ни предметом читательского интереса оно отродясь не бывало. Перед нами почти археологическая реликвия, которой, если повезёт, предстоит сделаться историко-культурным казусом. Впрочем, судя по прежнему уклончивому бытованию романа «Ключ. Замок. Язык.», его это мало заботит.

Глава I. ЦВЕТОК

С подарком всё устроилось в последнюю минуту, и вроде бы удалось сопрячь экономию с политесом. Поначалу в голову ничего кроме букетика не приходило; но что можно взять на двугривенный? ромашки какие-нибудь; несолидно. Главное, двугривенного было жаль, ведь если дело не выгорит, — останется на бобах. Угостится нынче на целковый, а назавтра придётся зубами клацать; даже бобов не будет.

И вот когда уже совсем собрался идти со двора, прихорошась, как давленый пирожок: нитки срезал с обшлагов, натянул высохшие на подоконнике собственноручно сполоснутые носки, а на них сапоги с поплёвом — самую неутешительную деталь своего визитёрского облачения, — страшно заношенные, разъехавшиеся до безразличия право-лево, но ещё крепкие, — на них он учился набойки приколачивать (была и сменная пара, но у неё вообще отстала подошва); и уже накинул пальто на створку окна, чтобы солнце не перегрело диван в углу, и даже договорился с двугривенным о ромашках, — как вдруг вспомнилось о цветке на лестничном окне. С месяц уже был он изгнан на произвол судьбы какими-то жильцами, то ли перебравшимися на дачу, то ли совсем съехавшими, однако не зачах от перемены участи, не облетел с тоски по хозяевам, наоборот, раздался в куст зелёного мяса, а в последние дни дал цвет. Должно быть, Настасья поливала, да и сам он, когда замечал, плескал в горшок, поднимаясь к себе с бутылкой воды для умывания. Посему можно было считать, что подарок он загодя растил и холил к торжественному случаю.

Спустившись этажом ниже, он утвердился в правильности своей затеи. Цветок распустился воистину затейливо и ещё больше обещал прыщавой юношеской завязью. Судя по лепесткам того нежного оттенка, в который выгорают кумачовые рубахи простонародья, это была дикая роза, ну да, и шипы присутствовали. Запаха, правда, не чувствовалось; или он не мог просочиться через летнюю городскую пыль, утрамбовавшую ноздри. Жаль, горшок подгулял: его, собственно, и не было — бывшая супница в трещинах по обливу, со сколом на ободе. Сойдёт; можно подать как антик из дворцового сервиза.

Эту радость чуть ли не в 10 вершков подобало бы завернуть, как это делают в цветочных магазинах, в красивый бумажный куль с лентами. Лент не было, бумаги тоже. В ближайшей мелочной лавке он столько раз божился «отдать на следующей неделе», что сунься туда за обёрткой — самого завернут и бантиком перевяжут. Хорошо бы хоть газеткой прикрыть от пыли.

Он вернулся в банную духоту своей каморки, поискал газету, не нашёл, вспомнил, что надо погадать на удачу, — она была вопиюще необходима. Священная книга раскрылась вновь на злосчастных катулловых стишках о Фурие, у которого «зад солонки чище». Вероятно, предыдущие владельцы хрестоматии так часто их смаковали, что теперь книжный блок всякий раз с готовностью, как проститутка, распахивался на нужном месте. «В год ты какаешь десять раз — не больше, кал твой твёрже бобов и крепче гальки, можешь мять и тереть его руками — даже пальцы себе ты не измажешь». Недурное напутствие на дорожку. Идти никуда не хотелось, оставаться тоже было немыслимо. На крыше, должно быть, уже плавится кровельное железо, и кривой потолок над головой скоро задымится. Полубеззубым гребнем он пригладил отросшие порядком волосы перед сапогом — то есть зеркалом в форме сапога, speculum in conspectu caligae. Когда из подвала съезжала зеркальная мастерская, ему перепал довольно большой осколок, из-за своей вычурности не подлежащий развеске, — и теперь сверкал на полке, упираясь в неё каблуком и голенищем, между жестянкой из-под зубного порошка и старой бритвой. С утра он ей отважно побрился и ни разу не порезался. Без недельной щетины он выглядел младым и приличным, окончательное же расположение должен был снискать присущими ему свободными благородными манерами и обаянием предприимчивого разума. Молодой человек принял вид задумчивый, перевёл его в удручённый, исказившись трагической гримасой античной маски. Далее улыбнулся робко, затем подкупающе и довёл улыбку до пределов добродушия. Проиграв эту физиогномическую гамму, он показал зеркалу язык, но не пересмешничая, а вполне систематично: сперва вывалил по-собачьи, затем сузил в жалящее острие и вострепетал им аки змий, после чего свернул рулетиком, затем в трубочку, исполнил вращения в обе стороны и в завершение с успехом достал кончиком языка до носа. На сём облизнулся, подмигнул младому и приличному, напялил на голову картуз с соляными разводами на козырьке и покинул паркую свою обитель.

Заперев дверь — весьма внушительную в соотношении с мизерабельностью за ней и даже обитую железом, — он подсунул ключ под дровяной ларь, занимавший половину лестничной площадки, и спустился к цветку. Ну что, голова садовая, дольней лозы прозябание, — пробил твой час. Оказавшись на руках, куст чуть ли не запищал и неожиданно дыхнул печальным нежным ароматом. Растение явно прижилось в оконной нише, возможно, полагая её прорубленной специально для себя. А мутно-сизый окрас пролёта — как назначенный для контраста фон его цветущему буйству. Куда меня? — трепеща в объятьях, прошептал в ухо цветок. — В хорошие руки, вот увидишь, — тут недалеко, — а здесь ты пропадёшь. При выходе из подъезда лежала, разинув пасть и тяжко вздымая чёрно-белое брюхо, бедная Мурка. Куст мешал наклониться, и молодой человек, не исполнив ритуала поглаживания, перешагнул этот мохнатый шлагбаум на сносях и оказался в наполовину затенённой коробке двора.

— Никак свататься идёшь, студент?

Настасья на скамейке у подворотни лузгала семечки и жмурилась тоже как кошка. Её желтая кофта так точно попадала в колер домовой стены, что казалось, будто на служанке надета одна синяя юбка.

— Разве ж я могу, когда ты всё не замужем, — отозвался молодой человек с сожалением.

— Врёшь, как дышишь. Женихаться идёшь. Иначе зачем шиповник мой попёр. Я его поливаю, поливаю…

— И я поливал.

— Ладно, пущай, бери, коли надо, — разрешила Настасья, сплевывая шелуху, но не под ноги, а культурно — на газетку рядом. — Только скажи: наша сестра или благородная?

Молодой человек поставил куст на скамейку и сказал совсем печально:

— На кладбище иду. Другу девять дней.

Настасья вылупилась на него правым глазом, потом, скрутив набок скуластую свою мордаху, — косым левым.

— Врёшь. Знаю я вас, студентов. Рот для вранья, плечи для рванья.

— Не веришь — поехали со мной.

Захихикала, залоснилась.

— Ты что же — кататься меня зовёшь?

— Зову. Кладбище и могилка — за мой счёт, тебе только ваньку оплатить.

Замедлила хомячью свою грызню.

— Молодой?

— И красивый. Он был титулярный советник, она генеральская дочь. Её выдали за графа. А он застрелился у них под окнами.

— Остался кто?

— Мать-старушка. Ослепла от слёз. Наготу прикрыть нечем. Кстати, Настасья, — задушевно сказал друг покойного, — мне бы цветок тоже того… прикрыть. Завянет по дороге. Бумаги какой обернуть не найдёшь?

— На какое кладбище — Митрофаньевское, что ли?

— На какое же ещё.

— Не дотащишь по такой ужасти. Я до обеда на Царицын луг бегала, думала, дух из меня вон. Потом два часа карпа мороженого на лбу держала. В глазах темно, в ушах — бум! бум! А параду-то нонече и не было.

— Какой ещё парад, по какому случаю?

— Как же, на Самсоньев день завсегда парад и из пушек палят. Наши побили кого-то.

— Что-то наши давно никого не били.

— Да ну тебя, ещё при царе, что на камне скачет.

Молодой человек призадумался.

— А! Это в честь Полтавской битвы. Нынче дата не круглая, потому без парада.

— А летошный год, слыхал, один фельберь от солнца в обморок упал. И почти окочурился уже, да там баба с квасом была, облила, напоила… Теперь вместе в Измайловских ротах живут.

— Парадов на твой век хватит. Оторвёшь себе какого-нибудь унтера. Обёртку-то дашь?

— Погодь.

Отложив кулёк с семечками и смахнув шелуху с груди, — грудь была такая, что хоть слоников в два ряда расставляй, — Настасья просеменила в хозяйское парадное.

— Верёвочку прихвати! — крикнул молодой человек вдогонку.

Кофта на ней была внатяг, как шкурка на колбасе, зад гулял каруселью под юбками. Разъелась, лошадиная сила, на господских харчах. Ещё и приработки по жильцам. Служанкино счастье. Даже рябины на роже почти разгладились.

Молодой человек присел на скамейку подальше от заплеванной газетки и отсыпал семечек себе в карман. Двор, дом, улица в вырезе подворотни — всё было в глубоком обмороке, вроде фельдфебеля на параде. В распахнутых окнах тлело занавесочное тряпьё, жильцы если где и были, то одурело прели по углам, дожидаясь вечернего послабления. Молодой человек, возможно, что и впрямь студент, вновь обратил внимание на кулёк с семечками, точнее, заинтересовался пошедшей на него бумагой — старинной, тряпичной фабрикации, с шатким русским шрифтом прошлого века. Покрутив кулёк в руках, развернул его, расправил на скамейке и, двигая по сильно пожелтевшему листу с разводами кучку семечек, ознакомился со страницей 315-ой из книги неизвестного автора:

«…что птиц он более не мучил, но заказал себе сделать куклу, представлявшего умирающего. Сия фигура могла страшно ворочать глазами, закрывать и открывать их, и делать всякие кривлянья и коверканья, как бы человек умирал. Сею машиною забавлялся он по несколько часов день, запирался один в свой кабинет и заставлял своё чучело умирать несколько раз сутки.

Без всякого сомнения такая необычайная прихоть была душевной болезнью, и может быть начальная причина оной заключалась в несчастной минуте его зачатия и в состоянии матери при её беременности.

Во Франции был почти такой же пример. Там одна женщина находила большое удовольствие в том, чтоб видеть на голом теле текущую кровь, Для сего нанимала она девочек и мальчиков и щедро платила им за то, чтобы они дали себя порезать в разных местах перочинным ножиком и чтобы из них потекла кровь. Долгое время забавлялась она тем, но один раз забава её продолжалось до того…»

— Фунтик мой распатронил, читака!

Настасья живо завернула семечки в нравоучительную историю, оставив неведомым продолжение с оборота.

— Ты сама почитай, тут интересно.

— От того что прочту, в кульке семок прибавится?

Здравый ответ. Настасья в самом деле разбирала печатный текст, а за счёт косоглазия выглядела умнее, чем была: словно обдумывала сразу две уклончивых мысли. При неизбежном кухаркином хитрованстве она не была ни злой, не жадной: цветок поливала, кошку и жильца-студента на мели подкармливала. И сейчас приволокла синюю обёртку из-под сахарной головы и верёвочку для опояски.

— Неси без горшка, там воткнёшь, всё полегче. Он так и так загинет.

— Нет, я с горшком. Мать за могилой ухаживает, осенью домой возьмёт.

— Она ж слепая.

— А по запаху.

Общими усилиями куст был замотан и стянут тесёмкой. Бумага, правда, была попорчена какими-то кухонными мясными потёками, куль получился цвета закатного неба. Ну да не танцовщице в бенефис подносим.

— Слышь, студент, ты там при друге своём местечко себе присмотри: хозяйка сказала, что погонит тебя скоро поганой метлой.

— Деньги будут, — уверил молодой человек. — Сама третьего дня письмо приносила, пишут, что выслали, так и передай. — Он пососал уколотый шипом палец. — А у тебя, красавица, колечко, вижу, новое?

— Это старое, а новое вот.

Настасья с доступной ей грацией помахала пухлой рукой.

— Опять кучер?

— Не, дворник.

— Неужто дворника наняли?

В доме с Пасхи не было дворника. Настасья сама мела двор, скребла навоз на мостовой перед домом и таскала воду жильцам. Которых по летней жаре осталось раз-два и обчёлся.

— Не, дворник из дома с балястрами.

— Пронзительный выбор: кучер супротив дворника.

— Ох, не говори. Не знаю, куды бечь. Дворник вдовый, всерьёз жить хочет, но зашибает сильно. Кучер тоже, вестимо, но ему ещё гулять охота.

— А как тебе больше нравится — метлой или оглоблей? — Студент ловко уклонился от замахнувшейся на него служанки. — Да я не в том смысле. Выбирай не по тому, как пьёт, а по тому, чем бьёт.

— Вот наконец что путное сказал. Да не ходи ты в такое мучительство! Яйца прямо в курице печь можно. Ступай к ночи, всё одно как ясен день. Хошь, щей налью? Оставила тебе на леднике.

Соблазн был велик. Молодому человеку вдруг ужасно захотелось похлебать холодных щей и вообще никуда не ходить, а сидеть в теньке и нести всякую чепуху из подъязычного хлама.

— Пойду, — сказал он, ухватывая шуршащий куль. — Мне только до Вознесенья, а там с товарищами ваньку возьмём.

— Ну, давай семок насыплю.

— Нет, Настасья, нам чужого не надо. Ну, господи благослови.

Молодой человек со своей неудобной ношей вывалился из подворотни на раскалённый противень улицы. Злорадное солнце тут же с размаху огрело нагайкой по чёрному сюртуку. Воздуху не было, кругом шипел горячий костный бульон июля. Город выварился до того, что расслаивался оптически и категориально. Архитектура крошилась, яркость оглушала, булыжник потел, зной одержимым масоном карабкался к высшему градусу. Жгучий день завис над городом, как лодка над утопленником. Варево, жарево, парево, марево… бормотал молодой человек, пытаясь спрятаться под кустом в руках. Не лето, а экзекуция. Какая к чертям Северная Пальмира, — экваториальная Африка. Конечно же, он предпочёл бы идти в гости по условной вечерней прохладе, но что поделаешь, зван к пяти…

Зашаркало, запыхтело, — его обогнала первая живая душа — разносчик с лотком на голове, на котором допекалась какая-то сдоба. Ну чем не Африка, там тоже на башке всё таскают. Молодой человек свернул следом в тень переулка, миновал несколько заведений, в питейном назначении которых и слепой бы не усомнился, и вышел к мосту. Поставив груз на раскалённый чугун ограды, он утер пот и прикинул щадящий маршрут с меньшей вероятностью солнечного удара. Солнце демократично, как истинный тиран, выжигало оба берега. Как раз назначенный к преодолению отрезок канавы был почти прям и располагался строго по оси солнечного прищура. Хотя в целом канава изгибалась довольно причудливо; можно было вообразить, что некогда здесь прополз чудовищный ящер, взрыв местность шипастым хвостом, а потом уже в эту борозду напустили воды, набросали дохлых крыс и палок, вывели стоки из выгребных ям и назвали императорским именем. Канава заметно обмелела за лето, вода далеко отступила от сточных отверстий в облицовке, сочащихся вонючей сукровицей. Тут в голову студента пришла вдохновляющая мысль, а именно: не столь уж бессмысленно полученное им предсказание от Катулла. Речь ведь шла о дерьме, а оно, как известно, прямой символ золота. Стало быть, дело к деньгам, а это то, что надо.

Внезапно в лицо, невесть откуда взвившись, дунул резкий порыв ветра, душного и липкого, как с пожарища. Всхлипнула вода под мостом, лодка царапнула каменную стенку, и сам мост крякнул, будто надумав сняться с места и поплыть по морям. Молодой человек сошёл с моста и побрел, прижимая куль к животу, по набережной. То есть сперва он попробовал нести одной рукой и для придания независимого вида закидывать другой семечки в рот, — а то, право, за разносчика примут — а он просто погулять вышел — а цветок просто в петлицу не влез — да кто знает, что у него за штука в свёртке — может… Тут он споткнулся на перекошенных гранитных плитах и чуть не грянулся оземь вместе со своей поклажей.

Впрочем, редким прохожим никакого дела не было до него: в основном пьянь и полупьянь, на нетвёрдых конечностях перемещающаяся вдоль непрерывной, как родословная Сына Божия, цепи трактиров, распивочных, кабаков, портерных, винных погребков… Молодой человек сам бы сейчас с удовольствием выпил холодного пива. Едва он обогнул разутого забулдыгу, разлёгшегося поперёк тротуара в натекший с него двойной луже, как пришлось приостановиться перед двумя кабацкими душами, выносившими из полуподвала старого пропойцу. Тот бодался лысой головой и сипел сквозь пузыри, что «дух божий летает над моими взбаламученными водами!». Не более, не менее. Тут-то воды и отошли фонтаном, и студенту резко расхотелось пива.

— Продаёшь — меняешь? — дыхнули в ухо.

Сбоку пристроился длинный кривой субъект с небритой тревожной физиономией и грязным бинтом на горле.

— Чё козыришься? Я, может, купить хочу.

Ускоренный шаг не помог, длинный не отставал, даром что прихрамывал.

— Хорошую цену дам, только скажи, чего у тебя тут. Ну, не хочешь говорить, так я угадаю. — Приставала живо, подволакивая ногу, забежал перед студентом. — Давай так, братан: с трёх раз угадаю — вещь моя, идёт?

— Отстаньте, сударь, — процедил молодой человек, обходя наглеца.

— Спорим, что отгадаю? Тут канделябра!

— Нет.

— Тогда статуя. Скажешь, нет?

— Нет.

— Темнишь, фитюлька, меня не отпаришь!

Прохвост хлопнул по свертку и выругался, уколовшись шипом сквозь бумагу.

— Мать твою в подпупие! Щас звездану за такие штуки!.. — зашипел он, брызнув злобой из-под сломанного козырька. И вдруг, резко развернувшись, захромал в обратную сторону.

Студент глянул поверх куля и догадался, в чём дело. Невдалеке у Львиного мостика высилась фигура полицейского унтера в мундире болотного цвета и дурацком кепи новейшего образца. Сверкая пуговицами на груди и похлопывая льва по белёному крупу, он что-то важно объяснял двум дамам-провинциалкам и в тоже время пристально наблюдал за скачками наглого вымогателя. «Grate, defensor» (спасибо, охранник), мысленно произнёс молодой человек, адресуясь заодно и к обширному зданию полицейского управления за мостиком, — там тоже все окна, даже зарешёченные в первом этаже, были нараспашку, и за ними тоже дурели от жары стражи порядка, не в силах призвать к оному бесчинствующую погоду.

Свернув в Подъяческую, молодой человек плюхнул куст на первый подходящий приступочек и наконец выдохнул в тени. Почти пришёл и почти вовремя. Он покрутил головой, прислушиваясь, не бьют ли где-нибудь часы. Своих часов у него не было, а когда были, тоже не помогли бы, — он их ходящими и не помнил. С часов-то всё и началось. Картузом он промокнул потное лицо. Мессидор, то бишь жатва, — так именовался этот месяц в республиканском французском календаре, вот он и потеет, как хлебороб. Вдруг на голову закапала вода — отнюдь не дождь. На балконе мезонина над ним мелькнула поверх ящика с цветами рука с кувшином.

— Благоволите ещё водички!

Из цветов приподнялся чёрный локон, за ним чёрные глазки, и следом явилась девичья румяная весёлая мордочка.

— Ещё окропите, мадмуазель! Вы ведь всех прохожих поливаете?

— Нет, только брунетов! — хихикнула барышня и наклонила кувшин.

Молодой человек освежился с удовольствием под струйкой и прижал руку к сердцу.

— Сударыня, вы спасли жизнь изнурённому страннику! Я гоним судьбой, спасаюсь от врагов, подо мной пало три коня, — а сейчас я расцветаю, как ваши цветочки. Что вы там выращиваете? — мне снизу не видать.

— Анютины глазки.

— А анютины ушки есть? А анютины ножки?

Девушка залилась на всю улицу.

— Есть! Всё есть!

— Не верю! Покажите.

— Вот вам!

И сквозь балконные столбики высунулась в самом деле маленькая туфелька. Скажите, какая плутовка, и ведь совсем молоденькая.

— Как звать тебя, ангелочек?

— Вперёд своё имя скажите.

— Скажу. Выходи вечером на балкон — я обратно пойду, тогда и имя узнаешь, и чин, и титул. А сейчас скажи: пять часов уже било?

Наверху послышалось сварливое ворчанье, что-то вроде «я тебе и скажу, и покажу» — и девушка, ойкнув, исчезла. Хорошо бы завести себе такую карамельку, подумалось молодому человеку. Мысль, порожденная длительным воздержанием: у него женщины не было месяца четыре, с зимы. А денег с Троицы. Последнее обстоятельство угнетало больше, к тому же от него зависело первое.

Из лудильный мастерской в подвале напротив тупо и мерно, как метроном, застучал молоток — по какому-нибудь гнутому самовару. Гнутый, пнутый, пресловутый… Студент вздохнул и потащил свою кладь к месту назначения. До которого было рукой подать: через три распивочных на той же улице.

Возле подворотни стояла ломовая подвода, на ней ножками кверху привязан был огромный стол, будто четвероногое чудище, затравленное на какой-то мебельный охоте. Толстая саврасая лошадь махнула приветственно хвостом, переступила лохматыми копытами и шлёпнула к ним кишечное изделие.

Молодой человек вошёл в подворотню, похожую на разинутую по жаре пасть с двумя клыками-отбойниками в нижней челюсти, и, смотря не столько перед собой, сколько под ноги, едва не налетел со своей охапкой на двух человек, стоявших как раз у нужного ему подъезда. Он принёс извинения, но на него не обратили внимания. Ражий усатый дворник стоял навытяжку перед господином в сюртуке цвета кофе с молоком и получал от него распекание.

— А я говорю — не мог ты его не приметить. Либо как зашёл, либо как вышел. Вспоминай: солидный такой, с бакенбардами…

— Никак нет, ваше высокородие, вот как на духу, — гудел дворник, держа картуз на согнутой руке, как солдат кивер на молебне. — Мимо меня муха не пролетит, я бы помнил…

— Дозвольте пройти, — попросил молодой человек.

Распекающий господин взглянул на него, вдруг, ничего не говоря, оторвал клок бумаги от куля с кустом и вновь обратился к дворнику.

— А может ты пьян был, оттого и не видел ничего?

— Ей-богу, ваш-скородие, как можно, я ранжир знаю, у меня акурат, муха не пролетит…

— Аккурат? А что это у тебя за сор на дворе?

— Где?

Кофейный господин вытянул ногу, указывая на бумажный комочек, им же самим смятый и брошенный на землю.

— А вот.

Дворник склонился в три погибели, шаря взглядом на земле.

— Э, да ты слепой, братец. Какая уж тут муха.

— Ваше высок… Я всё… чин чином… — забубнил дворник, в отчаянии готовый сожрать поднятую бумажку. — У меня ранжир… это ветром нанесло…

— Гнать тебя пора, Анисим. У тебя весь дом обнесут, ты и не заметишь. Ты, небось, нас двоих не отличаешь. — Тут изобретательный господин повернулся к студенту и обозначил шаг вбок, как бы освобождая тому проход, но вместе с тем не сдвинулся с места, зато обхватил его пристальным взглядом, словно запечатлевая в памяти. — Вы, милостивый государь, живёте здесь или в гости приглашены?

— В гости. По приглашению, — отрывисто сказал молодой человек, которому не понравился этот цепкий взгляд. — Здесь где-то было. — Он ощупал свой карман. — Отпечатано на веленевой бумаге. Забыл на рояле.

— К кому, если не секрет? — спросил пытливый господин певучим голосом, сменив говорок, используемый для дворника.

— В четвёртый этаж, — дал хамоватый ответ молодой человек, невзирая на добавленный в кофе сахар.

— К Алёне Ивановне, — услужил дворник.

— Ага, — оживился кофейный господин.

Где-то в верхних этажах за спиной забренчала мандолина, и баритон с сопливинкой запел:

— Почему бы нам

не напиться в хлам,

почему бы нам

не пойти по сторонам, —

хынча, хынча-ча,

хынча, хынча-ча!

Кофейный господин недовольно сморщился, вынул платок, утер вспотевший лоб и повернулся к студенту.

— А вы случаем не сталкивались здесь с надворным советником Крюковым? Он тоже в четвёртый этаж хаживал, последний раз его вроде бы здесь и видели. А дальше, как говорят в романах, следы теряются. — Вместо платка в руках у любознательного господина появилась фотографическая карточка. — Взгляните, может быть, встречали. Объемистый такой индивид, во цвете лет, на руке золотой перстень, — не примечали?

— Позвольте, позвольте, — заинтересовался молодой человек и сунул свой груз в руки дворнику. — Подержи, братец Анисим. Да-да-да, знаю, знаю… — Он покрутил карточку и так, и сяк, и против солнца, и на солнце, и на вытянутой руке и даже перевернул вверх ногами. — Знаком, знаком мне этот тип… Невоздержанность в страстях, уголовные наклонности, печать вырождения на лице… Должно быть, с казенными деньгами бежал? Но — увы — именно с данным субъектом — нет, не встречался. Не имел чести. — Он вернул фотокарточку, забрал у дворника куль и, кивком указав тому придержать дверь, добавил: — Хотя в этом, полагаю, было бы мало чести.

«Скотина полицейская», добавил он внутри себя, войдя в подъезд. Здесь было тихо и прохладно после уличного пекла, как в библиотеке; и лестничные марши походили на съехавшие стопки книг. Сильное сравнение для чёрного хода. Впрочем, для некоторых квартир с урезанной планировкой — в частности, для той, в которую он поднимался, — вход был общим и единственным, посему содержался в относительной опрятности. Третий, даже четвёртый раз поднимается он по этой лестнице. Впервые месяца полтора назад, когда вышли деньги, полученные от Бакста, который как укатил в свой Житомир за наследством, так и сгинул. Обещал вернуться через три недели, поставить в типографии чудо техники — датскую скоропечатную машину и с её помощью разорить всех конкурентов. — Покамест разорился один и без того бедный студент, исполнявший у Бакста обязанности корректора и временами пробавлявшийся переводами немецких гигиенических брошюр и рекламных прокламаций. Ему предстояло перебиться до осени, когда либо вернётся Осип Игнатьевич, либо подвернутся уроки с оболтусами. К тому же из дома должны что-нибудь подкинуть. В конце концов всё взвесив, — взвешенности очень способствовала недельная диета на спитом чае и хлебе, — молодой человек решился на то, от чего удерживался во все четыре года жизни в Питере: заложить отцовские часы. Вот сюда он их и принёс — «в четвёртый этаж, к Алёне Ивановне», твёрдо решив биться за червонец и не падать ниже восьми рублей, — а получил неожиданно двенадцать. Часы были старые и не на ходу, и ключик был утерян, — почти «нож без рукоятки со сломанным лезвием», — но пробы хорошей и фирмы знаменитой: «Breguet», её-то, вероятно, он и недооценил. Пресловутая Алёна Ивановна оказалось вовсе не такой Бабой-Ягой, как её расписывали. Выплаты по процентам назначила, правда, помесячно, но когда он пришёл в назначенный день и попросил отсрочку, милостиво её даровала, вдобавок ссудила рубль из выкупной суммы и даже напоила чаем. А к чаю шло варенье пяти сортов, да калачи, да масло, да сыр с колбасой… Он крепко на подобный чай надеялся, когда последний раз — неделю назад — явился с благородной целью выцыганить ещё рубль. Однако уже шёл Петров пост — «прижми хвост», угощенья было только баранки и варенье, зато поднесли рюмочку какой-то лихой настойки. На уверенья, что вот типограф приедет… из дома пришлют… осенью уроки пойдут… — Алёна Ивановна отвечала не вполне вразумительной поговоркой «посул не стул, отказ не деньги»; но потом, и сама приняв рюмочку, смягчилась и велела прийти через неделю: у неё-де именины, а за это время «что-нибудь устрою для вас, батюшка». Молодой человек стал отказываться: именины — дело семейное, он-то тут каким боком… Но было сказано, что будут только сама хозяйка с сестрой, так что пусть приходит без чинов. «Я вас, может, батюшка, удивить хочу».

Это фраза тешила оголодавшего студента целую неделю (которую он протянул на выданный целковый: «вот тебе рупь, ходи с алтына»). Он довоображался до того, что старуха решила сделать его своим наследником, а пока помесячно будет платить ему стипендию. Ладно, пусть не наследник; но рублей пятьсот в рассрочку лет на пять могла бы дать свободно; хотя бы 100 рублей — ведь денег куры не клюют. Или вот так: старуха смертельно больна, ей недолго осталось, и она хочет назначить его опекуном своей сестры-идиотки… На таких мечтаниях самому немудрено свихнуться.

Хотя сестра бессомненно была идиотка, — но не слюнявая кликуша, а полная и абсолютная дубина в сажень ростом. Ходила, как солдат, размахивая руками, аршинными шагами в громадных башмаках, с тупым выражением на роже. Эту орясину знал весь околоток, и студент ещё до того, как стал вхож в дом, встречал её на улице, — она бороздила плюгавую публику, словно носовая фигура фрегата, грубо тёсанная топором. При своих невозможных статях Лизавета неуклюжей не была: ловко двигалась по квартире, на ней лежали готовка и уборка, сестре была богомольно послушна, главным же достоинством имела молчаливость до немотствования, — например, молодой человек за свои три визита услышал от неё только два слова: « Кто там?», басом сказанные через дверь. Когда он оказывался с ней рядом, в нём что-то тревожно поджималось от её физической мощи и тупой одержимости; сам же он при своём хорошем росте был двумя головами её ниже. Слава Богу, у процентщицы дело было поставлено так, что орясина за стол с гостями не садилась: принесёт самовар и замирает с открытым ртом, привалясь к дверному косяку, только шевелит ручищами под передником, содержанием речей не интересуясь, но любопытствуя в отношении метода: как люди могут изо рта такие длинные и гладкие слова вытягивать.

Нет, конечно, насчёт сестры он загнул, лучше другой сюжет: студент напоминает Алёне Ивановне рано умершего любимого брата, — и вот в престарелой своей слезливости, растопившей зачерствелое сердце… А куда ещё ей деньги девать — и немалые, надо думать: питерский ростовщик — всё равно что пират на Карибах. Нельзя сказать, что сёстры жили богато, — обычная мещанская обстановка: сборная мебель, суконная дорожка на полу, по стенам какие-то лубки, в углу божница — и полупоповский — полулабазный запашок. Квартира была в две комнаты: общая, которую хозяйка именовала «конторой», — «пройдёмте в контору, сударь», — ибо в ней вершились дела меняльные; и её личный апартамент — «келья», куда утаскивалась добыча, оттуда же являлись деньги, — там, за портьерами, должно быть, сундуки ломились от закладов, а кубышка от сбережений. Подгребая под себя богатства неправедные, сёстры были не только богобоязненны, но и человекоопасливы. «Мы, батюшка, сироты, женщины беззащитные». Хотя какая ещё защита нужна при гренадёрше Лизавете. Однако сестрёнки какое-то время держали для спокойствия собаку. Студент её не видел, только слышал, как скреблась и подвывала хрипло за кухонной дверью. Желая угодить, он однажды предложил её выгулять, но хозяйка не доверила: вредная, мол, тварь, убежит; а в последний раз псина уже не выла, — отдали или всё-таки сбежала. Кошки у них тоже не было, и молодой человек подумал, что следующим после цветка подарком может быть котёнок, — Мурка вот-вот родит, — а он скажет, что знакомая генеральша пристраивает; разумеется, если процентщица слегка его облагодетельствует…

Взвизгнуло и заскребло совсем не по-библиотечному, — пошла пила драть с грубым сладострастием древесную плоть. В третьем этаже с прошлой недели как раз под ростовщичьим логовом начали отделывать квартиру, входная дверь была снята с петель и отставлена к стене рядом с малярной утварью, — и звуки ремонта вместе с зычными голосами гулко разносились по лестничной клетке. Молодой человек поднялся на верхний этаж, сильно споткнулся на предпоследней щербатой ступени, но куст удержал, поставил его на пол и тут же спустился на площадку ниже к чуланчику отхожего места. Задвижки не было, надлежало придерживать дверь за продетую верёвочку; но сейчас в этом не было необходимости. Долго-долго летела струя в смрадном жерле, чтобы запрыгать с тарахтеньем в жиже на дне, распугивая червей и каракатиц, — или кто там нагуливает жир в питательных отходах. А если не выгорит, подумал молодой человек, застёгиваясь, то он утащит у карги мыло и пойдёт мыться на острова. Знал он одно укромное местечко на Елагине, где можно было и поплавать, и помыться. Это будет даже лучше пива.

Он спустился ещё на один марш, к квартире, где шёл ремонт, наклонился к ведру с известью и провёл пальцами по запачканному краю.

— …Пойду я по бережку!..

Внутри тюкали топориком и молодой тенорок выводил:

— …Кину я колечко

да в пучину водную,

чтоб забыть навечно

змеюку подколодную!.

— А по потылице? — прозвучал другой — низкий — голос. — Ты

настоящим манером работай, плашку не кромсай, а стёсывай, потом шкурь…

Тебе только собачьи будки делать, и то не всякая шавка жить захочет.

Молодой человек вернулся на последний этаж, к единственной двери на нём. Она была обита гнедой клеёнкой и простёгана хером ремешками на широкошляпных гвоздях. Он взялся за набалдашник звонка, отполированный сотнями ладоней, потными от волнения. Перед этой дверью молились и слёзы лили, как перед чудотворной иконой… взывали к ангелам и угодникам и крестились, крестились… а потом, может, пинали в сердцах и били кулаками с проклятьями. Оттого, должно быть, и войлок понизу из дыр торчит.

Если бы всем везло, то никому бы не везло. Ему повезёт.

Молодой человек дёрнул звонок, прислушался к резкому слесарному звяку колокольчика и дёрнул ещё раз. Затем поднял с полу свою ношу и сквозь шелест обёртки снова вслушался в тишину за дверью. Быть не может, чтоб никого не было, он так просто не уйдёт…

— Кто там? — прогудело изнутри.

Глава II. МЫЛО

Высоко воздев куль и тыча им едва ли не в физиономию Лизавете, гость заставил её попятиться из передней и торжественно вступил в «контору». Все три окна были занавешены, но солнце палило и сквозь ткань, кладя на обстановку абрикосовые оттенки. На столе уже красовался многообещающий натюрморт, поэтому куст опущен был на стул.

— Батюшки, это что ж ты мне принёс? — охнула хозяйка. — Никак канделябр где стащил?

— Почему же сразу «стащил». Я, Алёна Ивановна… — Молодой человек рывками сдёргивал обёртку. — Я, Алёна Ивановна, друга вам принёс. Целый год растил для такого случая. Дома у мамаши на окне такой же стоял. Посмотрю на него в минуту грустную, вспомню, всплакну… Слезами, можно сказать, поливал… С днём ангела Вас, многочтимая Алёна Ивановна!

— Шиповник! — слегка удивилась хозяйка. — Ну, пусть будет, я цветы люблю, они меня тоже, видишь, сколько их у меня, вон даже какая шишка растёт.

Так она назвала щетинистый кактус; кроме него по окошкам стояли герань, фиалка, ещё что-то пушистое, — почти все цвели, лимонное дерево даже гнулась под плодами; вьюн из горшка лез коленцами к божнице; а в углу возле дивана тянулся из кадушки к потолку фикус в человеческий рост с огромными зелёными пощечинами.

Молодой человек потянул носом и покрутил испачканной рукой.

— Маляры весь подъезд замарали. Мне бы руки помыть.

Лизавете было указано отвезти его на кухню, что она исполнила, отдернув ситцевую занавеску так, что махнула ей гостя по лицу. Вот откуда шёл сдобный дух: на кухонном столе остывал большой, со шляпу с полями, пирог под тараканьей корочкой. Лизавета молча ткнула пальцем в рукомойник и унесла пирог в комнату. Молодой человек зазвякал над тазом, с удовлетворением заметив два обмылка на полочке. Кухонное окно было распахнуто во двор, оттуда доносилось треньканье, и знакомый уже влажный баритон уговаривал:

— Ты моя песня,

ты моя сказка,

сядем мы вместе,

глазками в глазки

и-и-и предади-и-имся!..

Гость мыл руки и оглядывал кухню, — в ней он был впервые. Довольно большая, на два окна, раньше сообщалась с прихожей, теперь на месте заделанной двери устроен был открытый шкаф со склянками и разной дребеденью на полках. Плита с двумя конфорками, самовар, чугуны, прочая утварь; в углу — груда поленьев, в другом дощатая выгородка от пола до потолка с дверцей на засове — кладовка или отхожее место; на стенах — венички сушеных трав. Смачный баритон плавал под окнами на дворовой духоте, как жир на супе.

- Только не бойся,

только доверься,

сблизим по-свойски

губки и сердце

и-и-и наслади-и-имся!..

Едва успел спрятать мыло в карман — ввалилась Лизавета, пригнув под притолокой рогатую голову (она косынку повязывала по-хохляцки, так что концы торчали надо лбом), и сунула ему утиральник.

— Садитесь, голубчик. Вот собрала на стол всякость разную закусить.

Ого: голубчик. Он уселся на деревянный стул с высокой резной спинкой с навершием в виде раскинувшего крылья ангела. Сабельными взмахами хозяйка разрезала пирог, одуряющий запах капустника щекотнул ноздри. Алёна Ивановна имела вид самый праздничный, под стать поднесённой дикой розе: платье зеленоватых тонов, красный гарнитуровый платок на плечах, в пышных волосах красный же гребень. Вроде даже щёчки и ушки подрумянены. Но сервировка была краше: на камчатной скатерти графинчики-бутылочки, самоцветно облизываясь, обсуждали промеж себя, чем подобает их закусывать — пупырчатым или сопливым, то бишь огурчиками или грибочками; колбаса изящными копытцами обегала блюдо вокруг сосредоточенного, как столяр, сыра; и селёдочка плыла на лодочке, анатомически к ней приспособясь располосованным организмом, и сама себя хотела попробовать с колечком луковым и укропной трухой.

— Самовар, извиняйте, не ставили: больно жарко.

— Так больно или жарко? Бывает что-нибудь одно, Алёна Ивановна, — изволил пошутить гость, сам себе подхихикнув. Ему нравилось изображать из себя этакого хвата-приказчика, что, как он полагал, должно было снискать одобрение в мещанских кругах.

— Бывает порознь, бывает вместе, бывает одно в другом, — изрекла хозяйка. — Ой, да вы закусочку кушаете, а пригубить забыли. Кваском запейте, Лизка моя сама делала.

Молодой человек обнаружил, что, действительно, умял незаметно для себя кусок пирога. Удержаться трудно было, он обожал капустные пироги. И вообще всё здесь обожал, при взгляде на сыр аж зубы чесались. Похватал бы всё руками, кабы не был принуждаем к степенству обхождением благочинной хозяйки. Квас, который та налила ему из кувшина с голубыми цветочками, тоже был исключительно хорош, ядрёный, почти как с хреном.

— Стулья у вас знатные, — сказал он. — Архиерейские, не иначе.

— Да ну их, — вздохнула хозяйка. — Бог знает что иногда закладывают.

И скатерть у тебя закладная, и посуда, подумал молодой человек. Ловко устроилась.

Процентщица между тем сделала знак сестре, и та, допреждь столбом стоявшая у кухонного проёма, тоже присела к столу, перед тем с важностью нацепила на себя, достав из кармана передника, крупные жёлтые бусы. Что не сильно оживило её линялый затрапез. Гость как единственный мужчина на торжестве был призван разлить водку, — «холодненькая, Лизка моя на ледник носила», — после чего разразился здравицей.

— Чествуем вашего ангела сегодня, Алёна Ивановна, — ко взаимному удовольствию. Он сейчас, конечно, среди нас и вообще каждый день на службе. Бдит, хранит и помогает. Отсюда все ваши успехи, Алёна Ивановна, на этом свете и, будем надеяться, на том тоже. Ангелу-хранителю — ура! и нам выпить пора!

— Чики-пыки! — пробасила Лизавета и опрокинула рюмку.

Студент выпил и набросился на сыр и колбасу. Хозяйка сощурилась на него.

— Это каких же мне успехов на том свете ждать?

Молодой человек, имея полный рот, кивнул в сторону киота и, прожевав, пояснил:

— А что есть успех для христианской души? Да помянет Господь в царствии небесном.

— А, так ты, батюшка, и поздравить меня пришёл и отпеть зараз? — Увидав оторопь гостя, хозяйка расхохоталась неожиданно звонким, как у девушки, смехом, явив плотный ряд белых зубов, даже неприличных в её летах. — Моргай чаще, глотай слаще! Попробуй вот этой, вишневой. И больше не проси! — Последнее относилась к Лизавете.

Та со своим «чики-пыки» заглотнула и вишневую, взяла ломоть хлеба, навалила на него чуть ли не всю колбасу и перебралась на диван, где шумно зачавкала за спиной гостя.

— Дуреет она с выпивки. А мы с тобой, батюшка, ещё примем. Налей-ка мне беленькой, теперича я скажу.

Молодой человек налил и вновь подгрёб себе снеди.

— Грибочков возьмите. Вот вы меня почтили нынче — и приходом, и цветком, и словами. Нажелали на оба света. А почему? Чтите меня разве? Об успехах моих хлопочете — с чего бы? (Студент напрягся.) Человек только себе успеха желает. Мне, значит, ангел помогает, а вы хотите, чтоб я вам помогла. Выходит, я для вас ангел и есть, потому меня и празднуете.

«Дело!» возликовал гость и залпом выпил стакан квасу, — после пересоленной селёдки это было необходимо.

— Не знаю, правильно ли я вас понимаю, уважаемая Алёна Ивановна… — начал он манёвр, рассчитывая по ходу его растрогать чувствительную хозяйку, но та перебила его:

— И-и, не пытайся, всё равно не поймёшь.

— Почему же, — обиделся гость. — Я понятливый, не то что некоторые. — Он мотнул головой в сторону дивана. — В университете, между прочим, состою… состоял… буду состоять…

— А потому ты меня не поймёшь, что сам себя не понимаешь. Тоже мне, нашёл, чем удивить, — ниверситет! Видала я вашего брата — студентов голоштанных, и прохвесоров ихних. Вот тут слёзы лили: ах, войдите в положение, Алёна Ивановна, проявите человеколюбие! А пошто мне людей любить-то? — разгорячилась хозяйка. — Скажи, студент!

— Ну как… Просто, от души…

— Да? А мне от души насуют в ответ шиши.

— Но позвольте, ваше внимание, например, ко мне…

— Ты — другое дело. — Она погрозила пальцем. — Знаю, чего тебе надо. Ты передо мной, как этот огурец на тарелке. Малосольный. — Захихикала. — Наше здоровье!

Такой оживлённой молодой человек никогда её не видел. Именинница раскраснелась под цвет гребня в волосах, и смеялась, и хлопала по столу, и, скинув с плеч цветастый платок, елозила на своём «архиерейском» сиденье.

— Так что я хотел сказать, — снова завёл он, гоняя по тарелке непослушный упругий гриб. — Вот что я хотел сказать… — Тут он обнаружил, что совершенно не помнит, что же собирался сказать. — А-а… на чём вы водку настаиваете? На этих… бр-р-руньках?..

— На жабьих лапках да свиных пятачках.

«Она остроумна», догадался студент. Тут гриб с тарелки вылетел-таки на пол. Наклонясь за ним, он сам чуть не упал под стол.

— Лизка! — скомандовала хозяйка.

Мощные руки поддёрнули его подмышки и прижали к костлявой спинке стула. Лизавета требовательно протянула рюмку к сестре, — та хмыкнула и плеснула ей водки. «Чики- пыки!» — балда закусила поднятым с полу грибком и вновь бухнулась на диван.

— Всё, больше не пью! — громко объявил студент. Для освежения он налил себе квасу и залпом выпил. Ему вдруг важным стало узнать, осеняет ли его голову такой же весёлый серафим, какой растопырился на стуле над хозяйкой. Он закрутил головой, пытаясь заглянуть себе за спину, комната слегка качнулась, он нахмурился, подобрался и для равновесия сунул руки в карманы. Пальцы угодили в раскисший обмылок. Надо было вернуть его на место, поскольку, раз дела теперь устроены, не имело смысла пробавляться по мелочам.

— Пойду умоюсь, — объявил он и попытался отъехать со стулом от стола.

— Ступай. Скажи только сперва, ежели когда свой ниверситет скончаешь, кем сделаешься?

— Каррьер-ру сделаю! Я, матушка, чтоб вы понимали, юр-рист!

— Чтоб я понимала: это стряпчий, никак? Людей за нос водить будешь?

— Вовсе не стряпчим! Хочу — адвокатом, хочу — прокурором.

— А по полицейской части — тоже можешь?

Молодой человек фыркнул.

— Не горю желанием. — И доходчиво разъяснил тёмной женщине: — У императора свои дела, а у меня свои.

Вообще он старался придерживать свою снисходительность, удачно сочетая в разговоре развязность, подобающую общению с простонародьем, с тонкой иронией и далеко идущим расчётом.

— Вы сами-то где учились, Алёна Ивановна?

Именинница заулыбалась, аж щёчки сделались как яблочки.

— Я-то? Учёна как Иона! В море бросили, кит проглотил и по морю носил, пока премудрости не нахлебалась. Потом выплюнул, и стала я сама на том ките по морю житейскому плавать.

— Да… Было дело под Полтавой… — Гость поморгал соловеющими глазами. — Я думал, вы акула, Алёна Ивановна, а вы чудо-юдо рыба-кит.

Хозяйка блеснула на него голубым, как бирюза в ушах, взором и, хлопнув по столу, вдруг завела:

— Поедем, родимый, ката-а-ться! Давно ты меня поджида-ал!

С дивана заухала Лизавета, студент тоже слегка подвыл в такт, поскольку слова забыл. «Как славно всё сладилось, — повторял он про себя, — главное сейчас — держать себя в руках».

— В таку-ую шальную пого-о-ду нельзя доверяться волна-ам!

Ему вдруг захотелось спать, да так сильно, что хоть сгоняй дурынду с дивана. Нехорошо, подумают, что объелся с голодухи или пить слаб, кувыркается с одной рюмки. Он выпил ещё квасу и для окончательного закрепления превосходства пустился объяснять хозяйке смысл сыра по Молешотту. Сыр, чтоб вы понимали, драгоценная Алёна Ивановна, это не просто забродивший молочный жир. Сыр — это атрибут свободы. Раз есть сыр, значит, есть скот. Например, Швейцария. Значит, люди едят мясо. А от мяса растут не только мускулы, но и благородные чувства: мужество, стремление к независимости, сила воли, достоинства разных видов… Хозяйка, соглашаясь с Молешоттом (или Бюхнером?), положила гостю сыра на тарелку.

— Ешь свободно, батюшка, Лизка ещё дорежет.

Тут молодой человек заметил, что стол сильно вытянулся, тарелка с сыром тоже отползла на край, но у него оказалось одна чрезвычайно длинная рука, которой он и перехватил свободолюбивый продукт. Какая у них длинная комната, поразился он. Прав, прав был Пётр I! — Сквознячок пошатывал комнату и раскачивал клетку без канарейки, подвешенную у окна. Атмосфера приятно посинела, посуда отливала бирюзой и позвякивала, тоже желая кататься. Одно лишь огорчало: сыр подменили, — и на вид и на вкус — мыло явное. «Кухня — мыло», вспомнил он, с трудом поднялся, опираясь на стол, и обратился к имениннице («когда это она успела щёчки с ямочками синим накрасить? Но так ей лучше, гораздо лучше») в свойственной ему неотразимо-располагающий манере:

— Так как насчёт денег, матушка?

— Каких таких денег, батюшка?

В ответ на такое плутовство именинницы студент подмигнул ей сразу обоими глазами.

— Для плавания по морю житейскому, с-сударыня!

— Ни о каких деньгах уговору не было.

Студент упал на стул.

— Ну как же, Алёна Тимофеевна…

— Ивановна.

— То есть да, Ивановна, виноват, Алёна Тимофеевна — это та, которая со Стенькой Разиным… Я, может, тоже казак, Алёна Ивановна! Только вы ведь сами обещали давеча… намедни…

— Онадысь, — сказала хозяйка без улыбки. — Путаешь, отец родной.

Сзади на диване рыгнула Лизавета. У молодого человека пересохло в горле, он прополоскал его квасом. Дело было ясное, карга напилась и всё перезабыла.

— Шутить изволите, Алёна Ивановна. (Да, так вот с ней, по-мужски, внушительно). Пятьсот рублей на пять лет вы мне, матушка…

Чёрт, что-то случилось с буквой «м», — она стала упираться остьями в нёбо: м-ммне, м-м-матушка…

— Окстись, милый, какие пятьсот? Откуда тыщи в дупле у нищей? Это ты мне кругом должен, а платить не желаешь. Ограбить сироту удумал — так и скажи.

И пальчиком ему грозит. «Да, да, он такой!» — зазвенели графинчики на столе.

— Я отдам, всё до копеечки, у меня аккурат, я ранжир соб-блюдаю… Вы же знаете: я студент, вот выучусь…

— Шелапут ты. Что с тебя возьмёшь — грош без сдачи и вошь в придачу. Не знаете, как денежки достаются. Это вам не ежа доить.

«Высморкаться в скатерть и уйти», мелькнуло в голове.

— Хороший вы человек, м-матушка, — сказал он проникновенно. — Но страсть к накопительству и честно… часто… чистособственнический инстинкт, они, знаете… влияют на высшую м-мозговую деятельность.

Опустив такое точное и глубокое замечание, гость разом взмок липким потом, будто квас не пил, а им обливался.

Карга всплеснула лапками.

— Слыхала, Лизка? Вот оно как наука отмочила. Я же ему ещё и должна. Видит Бог — студентам больше не даю. Голь, шмоль и компания. Карманы без подкладки и мозги без заплатки. Ты помнишь, изменщик кова-а-арный, как я доверялась тебе-е! — без перехода заголосила она высоко и чисто, звякая ножом по тарелке.

Следовало поставить расшалившуюся бабу на место одной увесистой фразой, при этом не упустив собственный интерес. Но у молодого человека язык с трудом ворочался во рту, как бараньим жиром обмётанный. Удивительно быстро цветочки с кувшина дали побеги и оплели всю комнату и теперь приятно позванивали с потолка. На глаза попалась селёдка и тоже удивила: какая же это селёдка, это чистая кошка, все признаки налицо. Шкурка серая, мякоть сочная, как кошачья пасть, и усы торчат, а вовсе не косточки. Он погладил кошку, но селёдка делала вид.

— Зря вы, Арина Родионовна, кошек не любите. Они Рим спасли, — выговорил гость и полез за платком, которого у него давным-давно не было, опять влип в мыло, — а другой рукой наткнулся на конверт в кармане. То, что требуется: он нарочно его захватил как решающий аргумент для глупой процентщицы, поскольку содержанием своим письмо добавляло к его заслуженной репутации черты солидности, благородного происхождения и небезнадёжного будущего.

— Сейчас вы убедитесь, уважаемая… придётся признать, голубушка, да!.. Моя платёж… ёж… (откуда ёж этот выкатился?) носпос… собность гарррантиррованна! — Он помахал конвертом и для убедительности даже понюхал. — Как раз письмо пришло из дому, — сообщают, что дела наши семейные переменились к лучшему, резко — к лучшему! лучшему из м-миров! Вот: «Родиону Ром-мановичу Раскольникову»! — Он попробовал прочесть вслух текст, но ничего не мог разобрать.

— Листик переверните, — посоветовала хозяйка.

— Ага! «Дорогой Родя!».. Это я, — любезно пояснил он собравшимся.- «Чувствую я себя»… Ну это так… Вот! «Не могу удержаться, чтобы не сообщить тебе приятную новость, хотя в подробности входить не дозволяет твоя сестра, которая готовит тебе сюрприз. Да и сама я боюсь спугнуть Фортуну, а она, кажется, нам улыбнулась. Во всяком случае вскоре жди нас в Петербурге! Я дала твой адрес одному человеку, он тебя найдёт и предуведомит. Звать его»… Это уже лишнее. Понятно, увра… досточтимая? Я скоро ваше мыло ящиками есть буду!

— Матери сколько лет? — поинтересовалась хозяйка.

— Сорок три, по-м-моему.

— Тоже из казачества?

— Нет, с какой стати. Из дворян Пензенской губернии.

— Лизка, слышь, кого привечаем. Благородных кровей. Не всё по мясникам бегать.

С чего был припряжён мясник, Раскольников не уразумел, у него вдруг сильно зачесались пальцы под ногтями, он их придирчиво оглядел, но причину зуда не установил.

— А сестре сколько лет?

— Восемнадцать. Или уже девятнадцать.

— Хороша собой?

— Чрезвычайно.

— Ну так не ходи к гадалке — просватали девку.

Морщась от свербежа под ногтями и вообще устав от глупых бабьих расспросов, Раскольников крикнул с сердитой задушевностью:

— Ну так и нечего, старая карга, голову мне морочить! Гони деньги, и я купаться пойду!

Внезапно скатерть взметнулась со всей снедью и посудой и оглушительно полетела ему прямо в лоб. Дальше он ничего не помнил.

……………………………………………………………………………

…но не целиком. Сперва ощутились четыре точки. Они разбегались в разные стороны и в то же время притягивались друг к другу каким-то внутренним узлом. Точки образовали — почти по Евклиду — бытие плашмя. Потом возник цвет, даже много цвета — пёстрая мохнатая поляна в багряных, жёлтых, синих цветах. Эта клумба была видна как-то отвесно и сбоку и пахла не по-цветочному — полузнакомый аромат, но слишком густой и не по душе. Руки-ноги ему не подчинялись, но голова поворачивалась. Он повёл глазами — и на него глянул квадратный мрачный зрачок в золотых ресницах. Зрачок моргнул — тут он сообразил, что это икона в блестящем окладе. А сам он лежит под настенным ковром на широком мягком ложе, совершенно голый, за лодыжки и запястья привязанный к изголовью и к изножью. Вбок от иконы мельтешили на стене какие-то картинки в рамочках, а дальше… Он в панике отвернулся, и зажмурился, и взмолился, и дёрнулся в своих путах… Не может этого быть! Плавно и медленно, как бы задвигая наваждение, он вновь повернул голову, — и уже не отводил глаз, раскрывавшихся всё шире и шире, словно им предстояло из органа зрения сделаться и органом понимания. Много лучше было бы, если бы ему и впрямь мерещилось. Но это была явь и пониманию не поддавалась.

В углу, в кресле наискосок от кровати, сидела голая баба, ковырялась между расставленных ног и глядела на него взором безмятежным, будто из окна на далёкий закат над морем.

В голове что-то крутанулось, и Раскольникову на миг показалось, что он мерещится сам себе.

— Наконец-то. Заждали-ись, — пропела Алёна Ивановна и помахала ему огурцом, невесть откуда взявшимся в её руке.

До Раскольникова дошло, чем пропитана комната: душным ладаном пополам с псиной. Неужто это он так смердит? Он попытался высвободить конечности, но слишком хорошо его стреножили, лишь столбики кроватные скрипнули. Нет, это не псиной пахло и не от него, — это был запах сыромятных ремешков, стянувших руки и ноги.

— Ты в себе ли, батюшка? — побеспокоилась любезная хозяйка.

У Раскольникова онемел кадык, распёртый куском льда.

— Не болит ли чего?

Он провёл языком по пересохшим губам и на сдавленных связках просипел:

— Пить…

— Лизка, воды!

Бухнуло, звякнуло, заскрипело… Он глянул — не зрением, а ужасом… И рванулся, чтобы убежать вместе с кроватью. Ничего страшнее он ещё не видел. Рогатое чудище нависло над ним, и кроме косынки на Лизке ничего не было. Голая, она казалось ещё колоссальней. Оползень плоти, розово-пегой, бугристой, кожа не то расчёсана, не то ошпарена, живот в синюшных рубцах отвис огромной торбой. Мотая пудовыми грудями, она подсунула ладонь, как лопату, под голову Раскольникову и вдавила кружку ему в зубы. Лошадиный дух её туши сделался главным ароматом кельи.

У Раскольникова прыгала челюсть, вода стекала к ключицам. Он чувствовал себя как тело, с размаху шмякнутое о стену. Никогда ещё реальность не приближалась к нему так вплотную. Этого не могло быть, в это нельзя было поверить, но происходящему его вера и не требовалась: оно сбывалось помимо него, хотя вокруг него и для него. Каким-то новым зрением, разом потолочным и внутриполостным, он наблюдал двух голых баб в кривящейся комнате и себя на посрамленьи перед ними.

— Что, Лизка, хорош соколик?

— Хочу! — рявкнула идиотка.

Хозяйка, встав с кресла, раздражённо пихнула сестру, пялившуюся на Раскольникова: «Поди». Та, колыхая студенистыми телесами, еле втиснулась в кресло, с кряхтеньем то ли собственным, то ли мебели. Раскольникова била дрожь, он вжимался в постель, в желудок, в позвоночник, в центр Земли, в своё отсутствие — от этого Здесь, от этого Вот, от этого бреда, от сна про невозможность проснуться, от прикосновения пухлого тела хозяйки к своей ноге, от необратимости случившегося и неотвратимости надвигающегося… от этого страшного огурца в её руке.

Именинница, присев на кровать, погладила его от подмышки до бёдра.

— Заморыш. Ну да поглядим. Вырос лес — вырастет и топорище. Огурчика хочешь?

Раскольников замычал. Она поводила вонючим липким огурцом ему по губам.

— Не бойся. Ежели сам себе не враг, то и от меня кроме добра…

Раскольников плюнул, но недалеко, рядом с подушкой. Хозяйка легонько ткнула ему в нос, но так больно, что слёзы выступили.

— Поплюй у меня, — сказала она ласково.

— Алёна Ивановна, — попросил Раскольников чужим хриплым дискантом, — отпусти меня.

Та поплямкала ему губками, как дитю малому.

— Обязательно. Моё слово верное. Да спешить-то нам некуда. Ко взаимному удовольствию. — Кинув огурец сестре, она игриво обежала пальчиками пах распяленного гостя. — Ишь, муде какое пушистенькое. А как у нас елдак-елдачок, елдачишко-елдачище…

Раскольников заскрипел зубами.

— Руки убери, дрянь! — гаркнул он.

— Ой, напугал! К нему с ласками, а он зубами лязгает. Ну, давай, птенчи-ик, оперяйся-я…

— Я тебя в полицию сдам! Сука каторжная! Люди! Помогите! Караул! — завопил он что есть мочи, выгибаясь с хрустом на постели.

Хозяйка махнула, надвинулась Лизавета и съездила его по скуле — не сильно, ладошкой мазнула, однако на несколько секунд он выпал в темноту и пришёл в себя, когда в лицо брызнули водой.

— Лизка шума не любит. Как кто кричит, убить готова, да, Лизка?

— Всё равно у вас ничего не выйдет. Хоть убейте, — выдавил он и закрыл глаза, чтобы не видеть глумливую стерву, этих голубых бесстыжих глаз и щёчек с подлыми ямочками.

— Зачем убейте. Мы не душегубки, мы православные. Отец Евлогий говорит, что такой праведницы, как я, со времён мучеников не было. Мы тебе, голубок, просто клювик заткнем карпетками твоими драными.

Раскольников всхлипнул.

— Ко мне мать едет. — И заплакал.

— Пусть едет, — одобрила праведница. — Мы ей женишка тут подыщем.

— Ты, тварь! Не смей говорить так о моей матери!

— А чего, не баба, что ли? Или святым духом тебя понесла? Она, может, ещё поболе меня хочет. А я, может, сама мать, — рассудила тварь, ловкими пальчиками танцуя на гениталиях Раскольникова. — М-м, молоденький ещё, козлом не воняет.

«Руки! Мне бы только руки освободить!» Он готов был вырвать спинку у кровати и гвоздить ей по головам мерзавок. Но одной готовности было мало.

— Мне на двор надо, — скрежетнул он.

— Чего?

— Того. В нужник.

— Чего удумал. И по-каковски?

— По-всякому.

Хозяйка ногой выдвинула из-под кровати горшок.

— Смотри, милок, себя не перехитри.

Лизавета отвязала ему руки, но стянула их между собой. Раскольников рывком сел на постели и стал распутывать узлы на щиколотках. «Суку головой в рожу, потом Лизку ногой и чем-нибудь по башке и бить, бить…» Тут горло ему стянула туго удавка, он захрипел и ухватился за петлю. Хозяйка сдёрнула его на пол, Лизавета усадила на горшок.

— Вот тебе, батюшка, и удобства.

Раскольников замычал, прося ослабить хватку.

— Я… так не могу… Оставьте меня.

— А мы тоже иначе не можем. Тебя оставь — ты мимо горшка нагадишь. Давай, тужься, милок.

У Раскольникова вновь потекли слёзы. Этот бескрайний позор совершенно обессиливал его. Толстые бабьи ляжки плясали перед лицом. Особенно страшны были слоновьи оплывшие ножища Лизаветы, с клочьями пакли в промежности, куда его намеревались впихнуть с концами.

— Представь, что ты ребёночек грудной или в лазарете раненый, — посоветовала Алёна Ивановна. — Дело богоугодное, все святые сикали да серили.

И Раскольников действительно описался.

Полузадушенного, в слезах и поту, его вновь растянули на горизонтальной дыбе. Хозяйка, смочив тряпочку в кружке, утерла ему лицо, пробежалась по телу и затем припала ему на грудь тугими горячими мясами.

— Ну, будет. Не томи бабий род, сомлела я вся. Ишь как дрожишь. Ты мужик али нет?

— Нет, — ответил он с надеждой. — Я ничего не могу. Ничегошеньки.

— Ой ли? Ах ты мой монашек… — Она сползла по нему и принялась играть грудями с его причиндалами. — А какие монашки сла-адкие бывают… — Идиотка в углу загоготала. — Знаем, как вы, студентики, монашите, днём и ночью… Всё одно по-моему выйдет… — Именинница опустилась ещё ниже и присосалась, зачмокала, заурчала…

Раскольников весь, не только лицом, был одной гримасой отвращения. Ни о каком возбуждении в таких возмутительных обстоятельствах не могло быть и речи. Хотя именинница не была столь гадка, как дурында: по крайней мере кожа гладкая, и формы круглятся по-женски. На всякий случай он скосил глаза на икону на стене — кто же там в нимбе… Закатный свет из окна, головой к которому он лежал, розовой пыльцой припорошил обстановку, заодно подрумянив белёсое мясо потаскух. Ни вершка, ни капли гадинам…

— Ой да что же ты делаешь со мно-ой, касати-ик… Видать, зелье тебя забрало-о-о… — В руках у хозяйки вновь очутилась кружка с водой. — Ты зачем мыло спёр, монашек? — И она показала злосчастный обмылок, похищенный им из кухни.

Срамиться сильней было решительно некуда, тем не менее Раскольников смутился.

— Случайно, — кашлянул он.

— Ага, скользкое было, само в карман полезло. — Она натянула на одну руку серую нитяную перчатку, смочила палец в кружке и стала его намыливать. — Ох уж эти мне барчуки балованные. Мазурики похлеще апраксинских. Или ложки сопрут или мыло прикарманят. — Неожиданно она сунула руку ему между ягодиц и начала вкручивать мыльный палец в задний проход.

— А-а! — взвыл Раскольников. — Уйди, сука!

Хозяйка свободный рукой вмяла ему подбородок так, что он мог только подвывать сквозь зубы.

— Тише, тише, щи прольешь… Потерпи, это тебе не ежа доить… Сейчас всё будет хорошо. Ой, как студентику божию Родиону будет хорошо…

Надавливая на железу в прямой кишке, она снова уткнулась ему в пах и принялась лакомиться с похрюкиванием; рот ему теперь затыкала Лизавета.

Раскольников корчился от пытки, не понимая, чего ей добиваются. Ему и клистир никогда ещё не ставили. Он задыхался под дланью идиотки, во рту было солоно от крови, бессмысленный мозг колотился в черепной коробке. Силы сопротивления, что мышечные, что моральные, полностью иссякли. Ломота и тяжесть разливались от низа живота по всему телу. Ему казалось, что даже уши у него вспухли.

Хозяйка буркнула что-то набитым ртом, Лизка протянула шкатулку. Порывшись, не глядя, в ней, Алёна Ивановна вытянула красную ленточку, извлекла палец из задницы и, продолжая закусывать, ловко перетянула под корень приневоленное возбуждение жертвы своей.

— Красота! — похвалила она свою работу, превратившую мужское достоинство Раскольникова во что-то пуделеобразное. — А ты говорил… — И вдруг грянула размашистым сельским голосом: — Уродился, уродился, уродился мой конопель! Мой зелёный, тонок-долог, тонок-долог, бел-волокнист, бел-волокнист! Повадился, повадился, повадился, повадился!..

Какой там бел-волокнист — багровая венчальная свеча торчала посередь кельи, только что не лопалась.

— Истомилась вся, душу до нутра выкрутил… соколик… желанный… — причитала праведница, каких со времён мучеников не было, карабкаясь на него, закидывая белую плотную ногу, и, разместившись верхом, со стоном насела на своё завоевание смачной мякотью. Охнула, зрачки потемнели, полуобморочно заволоклись… — и запрыгала закатная тень по стене, и груди заметались, и бёдра зашлёпали… Расступись, голь, шмоль и компания, Алёна Ивановна скачет! Задыхаясь в новизне омерзения, Раскольников отвёл глаза и увидел, как Лизавета в кресле с усердием ярмарочного медведя вгоняет огурец в свою чудовищную колдобину.

Шумные выдохи перешли в рычащее постанывание, и после пароксизма наездница повалилась на Раскольникова, жалобно, почти обиженно всхлипывая. Он тоже застонал, не в силах вздохнуть под усладившейся тушей. «Ах ты мой медовый!». Приподнявшись, она осыпала его лицо поцелуями, Раскольников уворачивался, но она лизнула его в кровоточащую губу. Тут же озаботилась, скороговоркой произнесла: «Пёс, дерись, земля, крепись, а ты, кровь у раба божия Родиона, уймись», после чего поплевала на сторону.

— Отпусти, — выговорил он на последнем надсаде. — Чего тебе ещё надо…

— Что ты, милый, — удивилась хозяйка, теперь и хозяйка его тела. — Один раз не считается.

И снова пошла писать сучья губерния, паскудная волость, слякотный уезд… Оголтелая пожилая дрянь скакала на тощем теле студента от экстаза к экстазу, после каждого со страдальческим воплем падая ему на грудь, словно негодуя на одолевающую её похоть. Раскольникова не было, от тела его оставались только клочья, один из которых пульсировал нестерпимой разрывающей болью. Наконец, настрадавшись в своём раже, измолотя себе промежность его почернелым органом, она обрушилась сбоку у стенки и дёрнула бантик на красной ленточке.

Если и был ангел-хранитель у Раскольникова, то он тоже уже ни во что не верил.

— И мне!

Огромное, рогатое, голое, как освежёванное, с оттоптанным выменем и брюхом из мешковины опять вонючей тучей нависло над ним.

— Отстань,не до тебя, — простонала уморившаяся блудодейка и попыталась лягнуть сестру ногой.

Тогда Лизавета, дохрумкав огурец, отвязала ногу Раскольникова и, усевшись на неё горячим сырым мясом межножья, принялась с урчанием по ней елозить, пока чуть не вывернула ему колено в своём зверском рыкающем исступлении.

Раскольникову было всё равно, потому что с ним ничего уже не происходило. Первое лицо его единственного числа ухнуло в какой-то бесформенный страдательный залог, сделавшись тупым спазмом вещества из боли, беспамятства и согласия на них. Только и помнилось из мрака провала, что когда его на стреноженных подгибающихся ногах волокли на аркане куда-то, его вырвало на половик с рыком, похожим на вопль разврата.

…………………………………………………………………………….

Когда Раскольников пришёл в себя, то не мог понять… Сам оборот «он пришел в себя» не поддавался пониманию: кто этот «он», который возится в сдавленной тьме, и где это «в себе», куда якобы «он» пришёл, — и как он мог «прийти», если члены его поменялись местами в странно перекрученном новом устройстве тела. Он не помнил себя, себя не помнило его, оба они не узнавали друг друга… Постепенно удалось разобраться, где верх, где низ, и определить себя нагишом на тряпье в позе, при которой стянутые запястья связаны были со стянутыми же лодыжками. Он зарычал, как отловленный волк. Затравили студентика! Удалось перевернуться на бок лицом к широкой яркой щели вдоль пола, за ней было какое-то движение, пахло горелым.

— Эй! — позвал он несколько раз и ударил коленками в деревянную дверь. Клацнуло, заскрипело, — перед лицом оказались огромные стоптанные коты, над ними — передник, ещё выше — чудище рогатое. Это была кухня, он, стало быть, лежал на полу в чулане. И это было солнечное горячее утро, только неясно, какого дня — завтрашнего, сегодняшнего, судного или вообще бокового какого-то исчисления. Лизавета уставилась на него пустыми глазницами, — до того светлые у неё были зрачки, что сливались с белками, — и долго так, вероятно, могла бы стоять истуканом, как вдруг охнула и бросилась к плите, где на сковороде горел блин.

— Мне на двор надо! — крикнул он. Голос был хриплый, вчера сорвал. И весь он был сведён вчерашней судорогой.

Лизавета брякнула перед ним железную лохань.

— Развяжи.

Идиотка с важным видом погрозила ему пальцем.

— Руки развяжи, — подала голос вошедшая хозяйка.

Как только освободили руки, он приподнялся, ухватившись за дверь, и втянул в чулан сосуд. Его резко прослабило.

— Подтирку дай!

Сунули ветошку.

— Фу, навонял. — Алёна Ивановна распахнула окно. Лизка забрала лохань и понесла её, должно быть, в нужник на лестнице. Раскольников, сидя на корточках, торопливо, не щадя ногтей, царапал узлы на ножных путах. Он был связан, как раб, склонный к побегу, — с ослабленным натягом между ногами, так что семенить было можно, прыгнуть — ни в коем случае. «Собьёт одним тычком». Раскольников, впрочем, был уверен, что его врасплох больше не возьмут, и момент для нападения он непременно улучит; только бы добраться до ножа или какой-нибудь кочерги.

— Как почивал, батюшка? — полюбопытствовала хозяйка, жуя блин.

Раскольников не отвечал. Сыромятные ремешки не поддавались.

— Видать, крепко, коли спал до полудня. Мы уж и к заутрене сходили, а ты всё спишь. Дело молодое. На, выпей.

— Что это? — Раскольников принюхался к протянутой кружке.

— Чай травный, от всех недугов.

Пить хотелось ужасно.

— Опять зелье, — скривился он, но выпил. Пойло было не противным, отдавало анисом.

Вернулась Лизавета, снова взялась за стряпню.

— Где одежда моя?

— Вся под тобой. Мне чужого не надо.

Точно, куча тряпья на полу и составляла его гардероб, вплоть до смятого в блин картуза, всё в невозможном виде, облёванное и жёваное.

— Оставь, батюшка, Лизка выстирает.

— Я голым ходить не намерен.

Раскольников вытянул свои перепачканные панталоны.

— Как же ты, милый, портки наденешь? — возвеселилась мерзавка. Идиотка подгугукнула.

— Ноги развяжи!

— И не проси. Сперва умойся, потом дам худобу прикрыть.

Как ни упрямился Раскольников, пришлось распрямиться и, с ладошками в опухшем паху, мелкими шажками добраться до умывальника. Тут же он обмотал полотенце вкруг бёдер и стал смывать с себя вчерашние соль и слизь.

— Чур, мыло не воровать, — предупредила Алёна Ивановна. — Аглицкое, двадцать пять копеек серебром кусок. А то я тебя знаю, опять куда-нибудь влезет.

Под заливистый смех гадины он косился по сторонам, подыскивая подходящее оружие. Была и кочерга, и нож на столе, поленья в углу тоже годятся, — но была и страхолюдина, перегораживаюшая всю кухню, — и очень даже ловко управлявшаяся сразу с двумя сковородами.

Хозяйка протянула ему обещанное, — оказалась длинная ночная женская сорочка.

— Ты что, ведьма, вконец охренела? — ожесточился он. — Не соображаешь, с кем дело имеешь?!

Алёна Ивановна пожала плечами.

— Я имею дело сама с собой. Хочешь голым — мне же лучше: ходи как в раю. И пого-оды банныя-я… Ты, небось, статуи в Летнем саду видал? Все голяком и не стесняются. Ну, пойдём завтракать.

Она потянула его за руку, полотенце с чресел съехало, он еле успел подхватить у колен. Вдруг Лизавета надвинулась на него, вжимая в угол. Раскольников шарахнулся и чуть не упал, набедренная повязка снова слетела, хозяйка захлопала в ладоши. А идиотка всего лишь вытирала забрызганный им пол, возя тряпку огромным башмаком.

Раскольников с ненавистью взглянул на тварей и влез в балахон. Он пришёлся ему ниже колен. «Чёрт с ними, ходили же греки в таких хламидах».

Алёна Ивановна снова закатилась.

— Ты, батюшка, вылитый архиерей!

Злоба стучала у него в висках. Броситься и задушить. Но эта орясина за спиной…

— Прошу, владыко, к столу, блинков откушать, — резвилась хозяйка. — Лизка моя мастерица блины печь, а знаешь, как она на медведя ходит! Покажи, Лизка. — И Алёна Ивановна отступила на шаг.

Прежде чем Раскольников успел вдуматься в эту дичь, он получил такой удар в грудь, что отлетел к стене и оказался с припёртым к ней горлом. Лизавета, воинственно сопя, давила ему шею ухватом, как медведя рогатиной, так что он и пикнуть не мог, повиснув на скобе.

— Хватит, — сказала хозяйка сестре. — Мишка всё понял.

Ошеломлённого Раскольникова дробным шагом протащили в контору и усадили к столу.

— Не обессудь, владыко, салфеточку подвяжем. — Хозяйка, хихикая, накинула на него вчерашний аркан и закрепила его на высокой спинке архиерейского стула. — Это чтоб ты под стол не свалился, как давеча. Ну, милости прошу. — Она скороговоркой прочла молитву и перекрестила еду.

— Подавитесь вы своими блинами, — сказал Раскольников, злобно поглядев на пышную горку выпечки. — Нет у меня аппетита с суками есть.

— Нам больше достанется, — согласилась хозяйка и обмакнула блин в сметану.

В сверкающим боку самовара отражалось его перекошенная физиономия; самый точный его портрет после того, что с ним сделали.

— Я дворянин, студент императорского университета, — произнёс он прыгающими губами. — Со мной так нельзя! Вы не смеете так со мной! Хамки!

— Ах, как я сразу не заметила, что ты из пшеничной муки печён, не то, что мы — с отрубями.

— Я вам обещаю, что за такое насилие над личностью вас… по всей строгости закона!..

— Кто кого снасильничал, — кротко заметила хозяйка. — Напросился в гости на дармовщинку, напился, как свинья, и на сироту посягнул и надруга-а-ался…

У Алёны Ивановны блин выпал, который она икрой мазала. Закрыв ладошками лицо, она горестно заскулила.

Раскольников застучал кулаками по столу.

— Я вам покажу, твари! В Сибирь загоню, на каторгу! Живо меня развязали!

— Ах, ваше высоконеперелезу, смилуйся, батюшка! — взвыла хозяйка. — Пропали с тобой, Лизка! Что ж мы наделали, дуры каторжные! Закуют нас в цепи железныя-я, погонят за горы Сибирския-я… А-а, скажут: тело белое целовали-голубили? Хренок сладкий лизали да чмокали? Ахти нам! Я-то, дура, по дружелюбию своему за здравие твоё нынче подала-а… Пощади сироту! Вот чайку хоть выпей и пощади!

Сука православная. Но пить хотелось; сухость во рту не проходила. Почему бы, действительно, не выпить; не убудет же от него, тем более что уже пил и без последствий.

— Пить — выпью, — сказал он. — А есть не буду. Скорей сдохну.

— И не ешь. Постники вон в пустыне — по сорок дней святым духом, — и ты сможешь. — Алёна Ивановна подвинула ему чашку. — А чайку испей — китаёзный, три рубля фунт. Ты и опивки, небось, с такого не пил. А чашечка-то, смотри, — царского завода!

Чай в самом деле был неплох. Голова у него яснела с каждой минутой. Можно швырнуть заварник в окно, стекло разобьётся, снизу прибежит дворник, спросит, что случилось. Да Лизке чёрт померещился, она в него чайником и пульнула. Вот тебе гривенник за беспокойство. А, ну, моё почтение, Алёна Ивановна. А Раскольников будет уже валяться в чулане с синим языком. Даже если крикнуть во всю глотку, никто не выручит. Под ними одна пустая квартира, где маляры песни поют. Ждать, затаиться и ждать, случай представится, тогда и посчитаемся.

От своей решимости и приятной неизбежности предстоящей расправы Раскольников даже взбодрился. Настроение подравнялась, кривая рожа в самоваре уже не так раздражала; хотя, конечно, идиотка чавкала над ухом свинья свиньей. «Вообще-то силы нужны, — подумал он. — Куда мне с голодухи против такой… Брюнхильды». И он потёр грудь, ноющую после её удара.

Алёна Ивановна с шумом всосала очередное блюдце и утёрла лоб.

— Блинки удали-ись… Да архиерей у нас нынче спесивится.

— Чёрт с тобой, — сказал Раскольников предельно сурово. — Давай. Сама ешь, значит, не отравишь.

И споро умял оставшиеся блины, чередуя мёд с икрой и сметану с селёдкой.

Хозяйка налюбоваться не могла таким его рвением. И щёчки её лоснились, и глазки поганые голубели, и грудь раздувалась в вырезе розового капота.

— Ну вот, а ты говорил: петиту нет. Ни меня не бойся, ни моего. Благодарим Тя, Христе Боже наш, яко насытил еси нас земных Твоих благ…

Сытость как-то скрасила Раскольникову его положение. Дичь, конечно, была несусветная, но мало-помалу обретала более спокойную форму. Требовалось усыпить бдительность этой подколодной гадины. Такую тварь он отродясь не встречал и даже не слышал ни о чём подобном, — но не может такого быть, чтобы он с его умом не сумел бы её облапошить.

Приняв, сколько ошейник позволял, непринужденную позу, он спросил с иронией:

— И что дальше делать будем, Алёна Ивановна?

— А дел невпроворот, касатик. Три дела сделаешь, из них пять останется. — Тут она нагло ему подмигнула: — Или ты меня почеверебенькаться зовёшь?

— Но-но! — Раскольников скинул её руку с колена.

— Да будет тебе щетиниться. Самому поди невтерпёж. Вечор ведь не опростался. — И она полезла ему под подол.

В паху у него торкнуло, он грохнул стулом, пытаясь вскочить вместе с ним. Из кухни прибежала Лизавета и придавила его за плечи.

— Экий ты гусь супротивный, — посетовала хозяйка. — Весь ведь в моей власти. А всяка власть от Бога. А моя-то власть — и не власть, а сласть. О тебе забочусь! Загубишь Божий дар — куда тогда? Ты мне порченый не нужен, — приговаривала она, задирая ему сорочку. Раскольников только всхрапывал, просунув пальцы под тугую петлю. — Ай да топорище! А шулята — вот-вот лопнут! На каланче при пожаре такие шары подымают.

Лизавета, засопев, навалилась на темя вонючим мякотным выменем. Натёртый вчера член воспалённо зудел, опухшее основание пересекал багровый рубец от подлой перетяжки.

— Что ж ты с собой, голубь, наделал! Хобот-то какой расписной, — небось, всю ночь теребенькал. Спасать надо молодца.

У молодца ныли и тукали все мочеполовые страдания, аж до пупа. Проклятая Лизка приплясывала за стулом и роняла не то сопли, не то слюни Раскольникову на грудь. Алёна Ивановна ложечкой зачерпнула мёд, накапала на страдальца и принялась облизывать с причитаниями.

— Ай да блин, всем блинам клин, на такой лапоть только мёдом капать, всякий б день такую хрень… Веди, Лизка!

Дрянь, какая дрянь, бесился Раскольников, ковыляя на поводке в спальню. И я дрянь, но у меня нет выхода, не здоровье же терять из-за этой гниды.

Сорочку сдёрнули, но за аркан придерживали.

— Всё равно не буду.

— С такой биткой! — вознегодовала хозяйка. — Хрен по лбу бьёт, а он кобенится! Или ты, может, Лизку хочешь?

— Не-ет! — захрипел студент. — Пусть она уйдёт…

Попрепиравшись с идиоткой, Алёна Ивановна выставила её за дверь, точнее, за задёрнутую портьеру, и скинула с себя капот, оставшись в чём мать родила. А мать её родила (лучше не думать, в какие времена это было) такой, что злодейка и на склоне лет оставалась в роскошных тугих самочьих формах.

— Давай, миленький, тут не до баловства. Ну что стоишь-индевеешь…

Она опустилась локтями на постель, выставив зад. Сука! Задница была сказочная, рядом с ней все прочие женские зады казались мужскими. Раскольников задрожал, как мост об одном береге. А другой надвигался белым колыханием, вздутой щекастой сферой, — а в логове посерёдке жмурился и причмокивал огромный, мохнатый, налитой паук-крестовик. Стоило только коснуться этого морока, как он уже был в нём целиком, сам весь насаженый на болезненную остроту удовольствия. Ему чудилось, что даже глазные яблоки у него плавятся, и пальцы врастают в женскую сдобу. Алёна Ивановна попискивала, мотаясь головой по перине. В скотском неистовстве, в которое он впал, помимо злобы и корчей инстинкта, присутствовала ещё и заведомая мужская лихость, будто ей он хотел сквитаться, — не столько с пожилой вакханкой, сколько с фактом и пошибом самой безумной действительности, в которую он был ввергнут на правах голой принудительности. Но блуд был устроен так, что чем яростнее он мстил, тем сильнее потакал. Это было унизительно, но так как в самом наслаждении унижения уже не существовало, получалось тем самым, что унижение и наслаждение подпитывали друг друга, распаляясь от этой возмутительности.

В общем вопле с хозяйкой он излился — отнюдь не чреслами: его буквально от горла выплеснуло в неё, — никогда женщина так его не выжимала, — после чего повалился рядом на постель. Стерва лежала как в обмороке, только иногда волна отливающий похоти вспенивала её телеса. Раскольникова повело. Он будто умылся благодушной гадливостью и теперь уплывал, подобно выпущенному семени, в какой-то непроглядный уют.

— Чего тебе? — вдруг грубо спросила Алёна Ивановна.

— Лизка хочет! — протрубила идиотка.

Вздёргивая юбку, она высилась под потолком.

— Огурцом обойдёшься, — отрезала сестра и вдруг охнула. — Господи, вся в луже лежу! Целый стакан вылил. Накопи-ил! — Приподнявшись, она лизнула Раскольникова в подмышку. — Солёненький мой. Ну, пойдём баиньки.

Пошатываясь, он добрел с Алёной Ивановной чуть ли не под ручку до кухни. Ни о какой титаномахии сегодня он более не помышлял. Хорошо уже, что удалось смыть позор вчерашней пассивной роли, — за которую в Древнем Риме его подвергли бы общественному презрению. Его чем-то напоили, развязали, он влез в чулан и упал на очутившийся там тюфячок. И немедленно снова поплыл, закачался на какой-то подводной бричке, и сам сделался текучим и плавным, и мысли его шевелились водорослями в его излуках… Только одно чувство мутило эту струйность, трудноопределяемое и мерзопакостное, знакомое, должно быть, изнасилованной женщине: у неё всегда есть слабенькое, но утешение, — что она всё же насильнику понравилась… иначе почему же именно её…

Глава III. ПРЕДТЕЧКИ

Опыт общения с противоположным полом у Раскольникова был невелик и сбивчив.

В отрочестве, как и всем сверстникам, ему доводилось выслушивать просветительскую похабень от прыщавых верзил-второгодников: покуривая папироски на заднем дворе гимназии, они с гоготом повествовали о разбитной солдатке, смазливой горничной, сомлевшей под кустом монашке. Раскольников чурался подобного смакования, он даже обходил дальней дорогой домик за рынком, куда к жившим там не то швеям, не то прачкам всякий якобы мог заглянуть запросто с бутылочкой. Он вообще держался наособицу в любом товариществе, отчасти потому, что не умел встать вровень и, соответственно, боялся впасть в искательство расположения; с другой стороны, эта дистанция отчуждения его не тяготила: она как бы прилагалась к идее врождённого превосходства и служила залогом судьбы необыкновенной. Он читал запоем, учиться старался с блеском, вдобавок подрабатывал, давая уроки в чиновничьих семействах, и подзуживания плотского воображения подавлял эротикой более высокого полета, мечтая об овладении столицей, аки Цезарь Римом.

Зато, прибыв в Петербург и столкнувшись с разгульной стороной студенческой жизни, он несколько свысока отнекивался от призывов погусарить на медные деньги, уверяя, что всё это он, господа, прошёл ещё в Ельце, и не просто прошёл, но и превзошёл, — и намекал скупыми деталями, что если где и творится истинный разврат с купеческим размахом, так это в русской провинции, в частности, в их богоспасаемом уездном городке.

Всё же от корпоративного крещения с традиционными пирушкой и борделем отвертеться не удалось, и однажды он обнаружил себя в подпитии в веселом заведении с розовыми обоями, на липком диване, орущим за компанию:

— Там, где Крюков канал и Фонтанка река,

словно брат и сестра, обнимаются,

от зари до зари, чуть зажгут фонари

вереницей студенты шатаются!

Они горькую пьют, они песни поют

и ещё кое-чем занимаются!..

Вино кислило, свечи чадили, дамы визжали по-поросячьи, от духов их щипало глаза, студиозусы робели и грубо лезли под оборки, всё буршество было фальшивым, разврат хорохорился, но тоже был инсценировкой по предписанию.

…Через тумбу-тумбу раз,

через тумбу-тумбу два,

через тумбу-тумбу три-четыре

спотыкаются!..

Подошла рыжая тётка со свекольным румянцем на рябых щеках, представилась Эрнестиной, уселась Раскольникову на колени и потребовала ликёрцу. Раскольников так испугался, что стал стакан за стаканом глотать вино — и наглотался до рвоты, причём выворачивало его целые сутки. С тех пор его мутило от одного запаха красного вина. Не говоря о рябых и рыжих.

Юношеская пылкость была ему не чужда, он даже вынуждаем был к ней романтическим обликом и порывистыми повадками. Но влюбчив не был, питался скудно, жизнь вёл нервную и хлопотную, так что пылкостью этой иногда бывали отмечены постельное белье, а также закапанный пол возле кровати. Пал он только год спустя и уже не в результате навязчивого понукания, хотя и не жертвой сердечного увлечения.

То был самый трудный год во всё время его пребывания в столице. Рьяно приступив к занятиям, он и семестр не проучился, как университет закрыли из-за студенческих протестаций. Никакого участия Раскольников в них не принимал, примкнув к так называемым «матрикулистам» — неуважаемому меньшинству, которое предполагало использовать университет по прямому назначению: для получения образования, — вместо того, чтобы швырнуть свои матрикулы в административную харю удушающего режима, не дозволявшего превратить университет в оплот республиканской вольницы. Часть студентов разъехалась по домам, кто-то перевёлся в другие университеты, — Раскольников предпочел остаться в столице. В Питере ему чрезвычайно понравилась — после Ельца-то; это во-первых; во-вторых, профессор римского права Семендяев отличал его и занимался с ним индивидуально; что касается прокорма — он молод и даровит, такие не пропадают. Ему повезло добыть уроки в двух приличных семействах, — и в обоих его вскорости обманули: в одном кормили обещаниями и крупно не доплатили, в другом умер ученик, что тоже можно приравнять к обманутым надеждам. Пошли раскачиваться качели Фортуны, — Раскольникову казалось, что этот образ точнее «колеса Фортуны», он так и представлял себе наглую богиню: лежит на травке и босой ногой подбивает скамеечку со всего размаху, и скрип качелей вкупе с визгом слетевших с них как раз и составляет божественный смех. Добыть новых уроков не удалось, с квартиры попросили, с другой съехал сам, задолжав; дошёл до фанерной конуры, сколоченной на крыльце домишка на энной линии Васильевского острова, — ох, и натерпелся же он там в холода, однажды проснулся с волосами, примёрзшими к подушке. За такую ночлежку он, правда, почти не платил, но обязан был «чтить» хозяина, выслушивая полугарную чушь одноглазого старого цирюльника, — глаз ему выбил упившийся купец, недовольный завивкой, — за что и расплатился суммой, доставшей на домик.

Затем Фортуна подобрела, Раскольников, ища переводческих заработков, наткнулся на купца в Гостином дворе, которому требовалось переводить сопроводительные документы к товарам из Германии. Лавочник был прижимист, но и Раскольников тоже понаторел и работал только сдельно — и всё равно был обманут, то есть купчина обманул всех, — объявил себя банкротом: «гривенничек с рубля угодно ли получить?». Стало совсем лихо, уж точно не до вопросов пола, зимние вещи пошли в ломбард, от безумного цирюльника он убрался и жил на дачах, карауля их буквально за еду.

Лето прошло строго попусту, но, выждав до заморозков, Фортуна снова подмигнула: навернулись уроки в удойном семействе, которое студенты-репетиторы бережно передавали по наследству из выпуска в выпуск. Семейство Фунтусовых исторически недавно выбилось из мещанства и старалось держать себя на широкую ногу, благо средства позволяли. Папаша Фунтусов, будучи мелким чиновником в комиссариатском департаменте, сумел недурно нагреться на поставках гнилья в армию во время Крымской кампании, тюрьмы счастливо избежал, сделался первым подручным знаменитого грека-откупщика, а с переходом на акцизы занялся хлеботорговлей в южных губерниях. Раскольников этого несомненного мошенника за весь период, что довелось вздымать чадящий факел просвещения в его доме, ни разу не видел, судя по всему Фунтусов-старший обзавелся на Юге второй семьёй, но деньги присылал исправно и немалые: Фунтусовы жили ещё на Петербургской стороне, но уже в собственном доме и на учителях не экономили, так что близнецы-оболтусы, с которыми занимался Раскольников, получали образование в два приёма — один раз в гимназии, другой на дому с репетитором.

Заработок пришёлся весьма кстати, как раз после полуторагодичного простоя открылся университет, Раскольников внёс плату за семестр, снял комнату поближе, оделся попристойней и даже иногда позволял себе извозчика в дождливую погоду, дабы не представать перед подопечными мокрым цуциком. Он был нанят прежде всего под французский и латынь, но тут же выяснилось, что близнецов надо подвинчивать абсолютно по всем предметам, смешнее всего, что и по немецкому языку: хотя мать их была чистокровной немкой и дети бегло говорили по-немецки, но грамматики совсем не знали и знать не хотели; зато виртуозно бранились (со свойственным тевтонам фекальным уклоном), так что и Раскольников от учеников кое-что почерпнул. Оболтусов должно было хватить до конца курса, а на тот случай, если они всё же исполнят свою мечту и, бросив гимназию, подадутся в воинскую службу, подрастал самый младший Фунтусов, покуда лепивший козявки на всю доступную ему мебель.

В комплект входила ещё старшая сестра, воспитание которой считалось поконченным: она присматривала за братьями, давала понять, что не чужда изящных искусств, музицировала, понятное дело, лет пять уже держала на мольберте незаконченный автопортрет, — но пуще маялась в своём приземистом теле, в платье с пропотевшими подмышками, похожая на гриб-боровичок; а без платья — на сыроежку. В отношении Раскольникова Варенька Фунтусова приняла на себя его собственную учительскую роль: не самый плохой, гигиеничный, щадящий вариант, если сравнивать с любовной неврастенией или засаленной покупной услугой. Варвара была проста, деловита и развращена до предела, сама того не подозревая. Предшественники Раскольникова недурно с девушкой поработали, не оставив в ней ни тени смущения, ни грана сомнения в её назначенности мужскому интересу. Если Раскольникова в ней что и возбуждало, то именно это её наивное jus naturalis (естественное право) встречной доступности.

Совокуплялась она легко и быстро, как птичка, то вскинув подол на лестнице, то оттопырившись где-нибудь на подоконнике. Даже при таких счастливых способностях соития были нечасты: кругом толклись домочадцы, повсюду шнырял вездесущий маленький сопляк, близнецам тоже интересно было посмотреть. Полноценным же образом — «на ложе страсти», «без амуниции» (не считая кавычек) — довелось соединиться считанное число раз, когда обстоятельства выстраивались наподобие парада планет: госпожа Фунтусова уезжала с любовником — военным писарем, очень красивым молодцом, служанка отправлялась отрабатывать кредит лавочнику, а заполошная кухарка с узелком понатасканных гостинцев убегала к своему пожарному усачу. Тогда братишек отправляли в Александровский сад с полтиной на двоих, а сопляка попросту запирали с банкой варенья.

Молоденькая, пухленькая, доступная и нетребовательная — идеальная попутчица на коротком студенческом перегоне. Но Раскольников, вступив в отношения, сразу же начал в них мучиться. Не нравилось ему Варвара, отчего он раздражался не столько на неё, сколько на себя. После первого диковинного впечатления он всякий раз чувствовал себя осквернённым полуразобранными случками со смятыми объятиями и льстивым ритуальным шёпотом. Ему не нравился её запах — прелого картофеля (а изо рта пахло конопляным семенем: она им кормила канарейку, но, видать, не докармливала, — птички дохли одна за другой); не нравились ножки-столбики, вдвинутые без щиколоток в ступни; не нравились торчащий пуп на животе, плечи-булочки в кондитерской сыпи и ласки коротеньких пальчиков с обгрызенными ногтями; его выводили из себя её восторженные мечты о том, как они поедут в Швейцарию, и она будет рисовать снежные вершины в лучах розового солнца, — «о, как это красиво, мой Родион, моё чудо!». Сногсшибательно, соглашался он, сталкивая её в альпийскую расщелину.

Жаль было оставлять доходное место с прикормленной рыбкой. Но сердцу не прикажешь, а что есть половая аппаратура, как не вынесенная на поверхность его трепетнейшая периферия. И перед летними вакациями Раскольников простился с семейством Фунтусовых до осени, — с тем, чтобы больше к ним не возвращаться. Что ж: женщину он познал, хотя любовного томления не испытал, и слава богу. Ему достаточного было того, что он знал о любви из романов и наблюдений за «влюблёнными до безумия» товарищами, — настолько в то уверовавшими, что и вправду безумели. Но за парением чувств и затмевающими страстями Раскольников прозревал глубокий практический смысл любви: влюблённый выдаивает смысл собственной жизни из другого человека — с тем, чтобы когда смысл иссякает, с полным правом виноватить другого в своей поломанной судьбе. Влюбляться, по логике здорового человека, можно было только в полном отчаянии и безнадёжном положении, — но Раскольников своё таковым не почитал, и потому стрелы Амура его облетали. Иные боги призывали его к куда более возвышенным задачам. У него скопилась небольшая сумма, прежде всего за счёт того, что удавалось не тратиться на одежду, — Фунтусовы одаривали его предметами из гардероба неуловимого главы семейства, и Раскольникову впору пришлись и верхнее платье и даже обувь. И он засел за большой труд по важнейшему вопросу права — о справедливости. Этот opus magnum (великий труд) должен был уяснить самому праву его незыблемое основание, давно уже потерявшееся в хаосе перекрестных ссылок юридической лженауки, — и даже более того: расчистить метафизическую перспективу всему человечеству и вдобавок, при осложнившихся отношениях Раскольникова с профессором-покровителем, поднять его личную репутацию на достойную, возможно, даже коперниканскую высоту.

И почти сразу же качели полетели в противоположную сторону. Раскольникова не только попросили из университета, — его вдобавок обокрала квартирная хозяйка, старая прожорливая штабс-капитанша. Она всё валила на пасынка, тоже пьяницу, — он-де и у неё похитил самовар и свадебные бусы, — пасынок валил на дворника, а дворник вовсе пообещал сдать Раскольникова в полицию как смутьяна, — угроза нешуточная в те дни, когда после апраксинских пожаров простонародье заодно с властями во мстительной панике искало поджигателя во всяком студенте. Опять пошли мытарства, Раскольников перебивался грошовыми разовыми занятиями с приготовишками из вдовьих отродий, утешаясь тем, что осенью он без труда отыщет в чиновничье-торговом Петербурге вариант не хуже Фунтусовых; но просчитался. Осенью — гадкой, слякотной, продувной, не осенью, а какой-то уголовной статьей из климатического уложения о подброшенных младенцах, — он заболел, а поправившись, обнаружил, что все подходящие семейства с умственно-тщедушным приплодом уже расхватаны расторопными коллегами. Ей-богу, хоть в харчевне садись писать отходникам за пятачок письма в деревню. Фунтусовы, между прочим, Раскольникова ждали, Варвара самолично отыскала его, пыхтела, пучила поросячьи глазки… словом, всячески утверждала его в бесповоротности принятого решения. Объяснив ей, что готовится к командировке в Германию, он поступил ещё радикальней: пошёл разгружать хлебные барки на Калашниковскую пристань. Тогда этот жанр только входил в моду среди обчитавшейся Чернышевским «передовой молодёжи»: слияние с народом в общем труде! физическая крепость против моральной худосочности! Сословно-антропологическую пропасть предлагалось одолеть одним былинным скачком, — и грузчик как амплуа стоял вровень с дровосеком и только чуть ниже бурлака.

Но Раскольников был движим не «рахметовщиной», а, так сказать, силой отталкивания. Всю жизнь она в нём бродила и совсем не сводилось к возразительному модусу поведения, хотя и эта довольно склочная пружина тоже в нём работала. Нет, отталкивание было врождённым его качеством и составляло именно силу его. И вообще сила отталкивания поважнее, может, будет силы притяжения, хотя бы потому, что бытие образовано отталкиванием Творцом от себя своего творенья. В общем, Раскольникова тянуло пойти поперёк, переломить биографию и заодно залепить качелями в лоб Фортуне. Он полагал себя выносливым, а недостающую мощь надеялся закалить в мужицкой работе. Его взяли в артель «на погляд», но когда он сам поглядел на эти мешки и кули… Были, конечно, здоровяки, в одиночку тягавшие пяти-восьмипудовую кладь, и Раскольников смог бы, если б силу отталкивания, которой было хоть отбавляй, удалось перевести в силу тягловую. А так он носил в паре с каким-то приблудным бродягой — и мешке на пятом оступился на трапе и полетел в воду. Повезло — не расшибся о причал. За ним тут же нырнул и помог выбраться из студёной воды какой-то бородач. Трясущийся Раскольников, отжимая одежду, простучал зубами, что за утопленный мешок ему отдать ничем. Полно, Родя, не бери в голову, усмехнулся бородач, и Раскольников с изумлением признал в нём Разумихина, недолгого своего приятеля по университету. Разумихин сильно продвинулся в деле опрощения, слившись с народом до неотличимости, и даже успел в новой среде приподняться до значительного положения: был порученцем купца, которому принадлежали барки с грузом. Он увез Раскольникова к себе на съёмную квартиру, пропитал водкой изнутри и снаружи, и всю ночь потом гоняли они чаи с малиной до седьмого пота под неожиданно задушевные разговоры.

Коротких отношений между ними никогда не было, познакомились во время злосчастной студенческой истории, после которой университет и прикрыли. Разумихина как одного из верховодов вместе с группой бузотёров подержали с месяц в Петропавловской крепости, и Раскольников в составе студенческой депутации навещал его, — не столько из сочувствия, сколько из историко-архитектурного интереса к месту заключения. Разумихин был старше его лет на пять, хотя шёл лишь курсом выше по тому же юридическому, куда его занесло вполне случайно, в процессе выделки захолустного поповича в прогрессивного деятеля современности. После семинарии он много где мотался, много чего попробовал — от учительства до нерпичьего промысла на Севере, но и заматерев, исполнен был чисто бурсацкой запальчивости духа, — это и было в нём самым любопытным. Сделавшись заядлым атеистом и полностью вдарившись в мистификации ratio, он остался сугубо религиозным, даже церковным типом, верным провиденциальной композиции смыслов. В храме материализма его влекло только под купол, на самый верхний этаж, и Разумихин всё время рыскал в поисках универсалии — идеи или силы, которую подобает там поселить. Исключение из университета воспринял с удовлетворением, к тому моменту окончательно разочаровшись в правоведении, тем более в правосудии, как до того в православии, — через них рай на земле не построить, а на меньшее Разумихин, за отрицанием Царства Божия, был не согласен.

Тогда же пресеклась их общение: Разумихин был бунтарь, а Раскольников хлюзда и презренный «матрикулист», ничего общего, — и на несколько лет Разумихин пропал из виду. Потом была случайная встреча на Мытнинской площади в толпе пялившихся под мелким дождичком на гражданскую казнь Чернышевского. Раскольников оглянулся на гудящий басок, объяснявший разочарованным чуйкам и поддевкам, что гражданская казнь — это не когда честным гражданам в развитие свобод разрешено вместо палача собственноручно рубить голову преступнику, а всего лишь выставление на позорище, и ни плевать, ни заушать при сём не дозволено; это и был Разумихин. Они сдержанно поприветствовали друг друга и после церемонии зашли обсушиться в чайную. Тут Разумихин сходу ошеломил Раскольникова заявлением, что наконец он «Бога расколдовал». Бог — это электричество, да, Родя! Древние-то правы были, с зевесовыми-то перунами и Ильёй Пророком на колеснице, штанов не знали, а суть вещей прозревали. Но теперь наука привела к буквальности: от того, что молния не гнев божий, а электричество, божественности меньше не стало, даже прибыло: всюду энергии божьи, хоть кошку гладь, хоть вольтов столб делай, — всё сводится к движению токов. Электричество — истинный дух божий! Бог по сути — это космическая динамо-машина. Земля — это лейденская банка, от полюса к полюсу, от катода к аноду бродит энергия. Мысль — тоже электрический разряд! Это второе пришествие, Родька, и заметь: в самой ослепительной форме. Скоро всё будет электрическое — фонари, печки, паровозы, станки… Зря смеёшься, Раскольников, ты тухлый правовед, латинист несчастный, что ты можешь понимать в электромагнетизме. Ты динамо-машину видел? Закон Ома помнишь? А что такое клетка Фарадея, а?

Раскольников выразил свой скепсис через живейшее одобрение и поинтересовался, в чём же теперь будет заключаться миссия нового апостола. Разумихин приосанился: разумеется, он обязан поступить в Технологический институт, на прикладное богословие, — так по сути должна именоваться электротехника. Окончит и пойдёт опутывать проводами Россию, зальёт народ светом и освободит от сохи и топора.

На том и расстались. И вот спустя полгода сидят они при пыхающей свечке, обмотанные тряпками, как отступающие французы, и захмелевший Разумихин требует себе медаль «За спасение утопавших», потому что он не только Раскольникова выудил, у него на Богородицких порогах две барки расколошматило, вот где понырять пришлось за людями и кулями. А как же Технологический, напомнил Раскольников поповичу, почему он служит какому-то купцу, а не новейшему электрическому богу. Разумихин громыхнул грозовым разрядом: не допустили, собаки, на него ведь теперь возложен стигмат неблагонадежности, — и чёрт с ними, omnia ad meliorum (всё к лучшему), чему они научить могут, короеды. Он решил: поедет прямиком в Германию к Сименсу, слыхал? Компания такая, они у нас телеграфы ставят. Там наука, там техника, лучшие инженеры со всей Европы, — а у него теперь деньги будут, весной двинет, вот только язык бы подтянуть, ты же знаешь, у меня с немецким нихт гут… Разумихин после семинарии хорошо знал только древние языки, греческий так много лучше Раскольникова.

Послушай, Разумихин, сказал Раскольников. Разумихин послушал и с воодушевлением принял предложение устроиться по протекции в одну полунемецкую семью: там легко можно поднатаскаться в языке, и за уроки они недурно кладут. Через два дня Разумихин был представлен Фунтусовым — солидный, басистый, с бородой, почти юрист, почти технолог… Борода всё решила. Фунтусову-мать поначалу покоробил такой признак вольнодумства, но, узнав о его сословном происхождении — семинария с отличием и вообще почти иерей, — она возликовала: Mein Gott! Закон Божий — вот что нужно моим мальчикам!

Благодарный Разумихин предлагал съехаться и столоваться вместе, может быть, так и получилось бы, но однажды он повёл Раскольникова — «хватит киснуть анахоретом, я тебя сейчас гальванизирую!» — к приятелям в коммуну на Васильевском острове. Там Раскольников познакомился с Генриеттой, у той тогда был «сапожный период», то есть она всерьёз училась тачать сапоги, — в первый же день сняла у него мерку c ноги и пообещала сшить опойковые сапожки. Тут же у них нашлись более высокие общие интересы, и на ноге не остановились. Так в жизни Раскольникова стало вдвое больше женщин, а коммуна увеличилась на одного члена.

Численность коммунаров было подвижна, состав пёстр, жизнь бурлила, как рыбный садок: хвостами бьют, плавники топорщатся, — а вот кто выше сиганёт! а у кого чешуя ярче! — покуда всех не вычерпают по одному на ушицу. Таких коммун — «фаланстьеров», так выражались фурьернутые, или «фаллостьеров», как уточняли циники, — много появлялась в Питере, и существовали они от месяца до трёх; но коммуна на Васильевском держалась уже полгода и была чуть ли не самой большой: двенадцатикомнатная квартира в старом доме близ Тучковой набережной, совмещавшая ночлежку, мастерскую и танцкласс.

Обычно Раскольников, избегая всякого примыкания, держался в стороне от таких крикливых и неряшливых сборищ. Но он увлекся Генриеттой, — а та, как одна из основательниц, занимала целую комнату, не особо, правда, уютную: пахло кожей и клеем, разбросаны были колодки, распорки и молотки. И ещё пованивало чем-то поганеньким, Раскольников долго принюхивался, прежде чем установил, что так благоухает ёжик, зимующий в коробке под кроватью. Женщина, жильё… третьим удерживающим элементом шло любопытство, даже исследовательский интерес: забавно и поучительно было погрузиться в эту шумную, весёлую, тоскливую, дурную, богемную жизнь, при этом оставаясь всё же в боковой ложе с лорнетом наблюдателя. В обшарпанных декорациях мелькали расстриги всех сословий и вер, типажи почти катакомбные, психологически-воспалённые, исходившие шальной энергией затянувшегося пубертата. Под конспиративное шушуканье являлась «надежда России» — угрюмые нечесаные молодые люди, непонятно чем занимавшиеся, но уже умевшие чрезвычайным удельным весом подавлять окружающих. Шелестело «передать посылочку», «переночевать ночку», а то и «хлебца поесть». Заходили переодетые офицеры из Кронштадта, иногда бывали литераторы средней руки с записными книжками наготове, — и постоянно заваливались пошуметь очумевшие от алкоголизма прогрессивные публицисты, по совместительству и чахоточные: они вещали с подъятым перстом, как всё вокруг надо разрушить, чтобы им наконец-то понравилось на Руси, — и на полуслове падали замертво под стол. Ночью у них начиналась горячка, ненависть к царизму заставляла их бросаться на стены и ловить жандармов в зеркалах. Приходилось бежать за доктором, потом за пролёткой, чтобы вести несчастного в больницу, потом собирали деньги на лечение, потом на похороны, потом — на посмертный сборник творений.

Вообще жили вскладчину, поскольку работать никто не умел и не желал, готовить тоже, питались трижды в день чаем с хлебом, капустный суп был праздником, шмат сала с родины — именинами. Что готовить! — убраться был непосильный труд, по коридору вечно катались бутылки с окурками, под ногами будто валежник хрустел. Прибился однажды химик-татарин из Казанского университета, поразился грязи, к общему восхищению подмёл коридор, прибил вешалку, подтянул лампу, затем понёс во двор чистить самовар, — больше их не видели, ни татарина, ни самовара.

Но весь этот кавардак и неустроенность были мелкими фоновыми деталями для праздника, которым молодость является сама по себе. То и дело устраивались танцы, кто-нибудь шёл во все тяжкие и разорялся на водку с пивом, заводились песни, особенно ладные, когда заваливалось украинское землячество со своим салом к чужой горилке и хоровым козацким репертуаром. Хохлы от собственного спивания хмелели быстрей, чем от водки, первым делом начинали горько рыдать по хуторской живности и тут же без перехода пускались с гиканьем ломать пол каблуками.

Такая фельетонность обихода отнюдь не мешала коммунарам почитать себя лицами историческими, более того, едва ли не завершителями истории, будто длинный ряд её недоразумений прямо перед ними заканчивался знаком равенства, — за которым в их лице и в их деяниях следовал окончательный итог. Что-то историческое в этом бурлении присутствовало, — Раскольникову представлялась Клио, восседающая в раскинутых юбках на стульчаке, то и дело встряхивающая ими, дабы выпустить соответствующий «дух эпохи». Сам он ничего определённого не мог сказать ни о будущем человечества, ни о туманных перспективах национального развития, да что там, его собственное будущее словно бы себя не предполагало. Любые прогнозы, как учит та же Клио, особенно основанные на бесспорных фактах и стройной логике, двигают историю в противоположном направлении. Куда уж бесспорней 2x2=4, но если эта бесспорность подставляется в изначально неверную формулу отечественной истории, причём невозможно определить, в какой момент в неё — по злоумышлению ли или по глупости — были введены ложные данные: не то вкривь и вкось пошло с раскола, не то с разделения церквей, а может, вообще с принятием христианства, а то и с первородного греха… Короче говоря, на двух жёрдочках знака равенства всегда раскачивался жуликоватый бесёнок и подзуживал завершителей истории к жертвенным благоглупостям.

Не только по идейным, — больше по вкусовым, даже художественным причинам у Раскольникова с коммунарами симфонии не выходило. Ему претили их пошлейшие атеистические шуточки, вроде «зачем нам ваш полуеврей, к тому же в дырках от гвоздей». Когда же они, сдвинув кружки, тревожно глядя друг на друга увлажнёнными глазами, выводили задушевно: — «За здоровье того, кто „Что делать“ писал, за героев его, за его идеал!», — его разбирал безыдейный смех. Он поддерживал ровные отношения со всеми, имел репутацию почти энциклопедиста, многие ему завидовали как избраннику Генриетты, — но в главном жанре общинной жизни — в политических диспутах, — а они вспыхивали и переходили один в другой, как по бикфордову шнуру, — принимать участия не стремился, усматривая в них склонность без способностей, обезьянничанье без игривости, смесь неумелого интеллектуального мошенничества с апломбом даже не русским, а по-еврейски самоупоённым, завернутым, как селёдка, в промасленную обёртку надрывного страдания за долю русского народа. Спорить было бессмысленно, прежде чем решать какой-либо насущный вопрос, требовалось занять партийную позицию, после чего сам вопрос обращался в повод для пропаганды. Стремление к пониманию полностью вытеснялось стремлением к правоте. Когда какой-нибудь истеричный радикал с энурезом верхних дыхательных путей надсаживался с особенно назойливой демагогией в духе «к топору зовите Русь!», Раскольников немедленно соглашался, — но согласитесь и вы, что дело освобождения угнетённых начинать надо с себя: раз Фохт-Молешотт доказали, что мозг вынужден вырабатывать мысль, как печень желчь, то их и надо в первую очередь — то есть мозг и печень в качестве внутреннего пролетариата — спасать от эксплуатации. Коммунары раздражались: дешёвое остроумие, Раскольников, история не делается в белых перчатках! — Для вас сто тысяч ради народного счастья вырезать — тоже дёшево, только кто резать будет? вы? а курицу пробовали? А ведь тут на каждого робеспьерика по сотне душ придётся. — Доходило до частичного бойкота. Сам он к распрям не стремился, это фамилия вынуждала: он давно заметил, что одним своим присутствием разрушающе действует на любую системность.

Вся эта гастроль на месте, атмосфера отмененного богомолья, подающая надежды суета с местечковый картавостью, польской шепелявостью, оканьем, цоканьем и прочими особенностями русского говорка, вечное «самоварчик поставить», прозябшие стриженые девушки с красными носиками и грязными подолами, «Прудон давно доказал», «Бакунин давно опроверг», дрязги, кому смывать в нужнике, «выдь на Волгу, чей стон раздаётся», тараканы, щелчками сбиваемые со столешницы, где на газете наломан хлеб, стоит миска с огурцами, и от свечки в обросшей стеарином бутылке мечется тень лохматой головы на тонкой шейке над листками с переписанной статьей — «из „Колокола“! прямо из Лондона!» — весь этот безалаберный василеостровский балаганчик был для Раскольникова предметом изучения нравов и тенденций, хотя, конечно, и отлагался в нём человеческим опытом. Последнее касалось прежде всего отношений с Генриеттой.

Генриетта… Не исключено, что это было её настоящее имя, мог, вероятно, еврейский папаша назвать так дочь на французский манер; но скорее она была какая-нибудь Ривка или Юдифь, — последнее имя очень бы ей подходило: шапка чёрных волос, профиль зигзагом, египетские глаза, в руке — голова Олоферна.

С родней она давно порвала и ни копейки от неё не брала, хотя могла бы ни в чём не нуждаться: богачи Гляншпигели гремели по всему северо-западному краю и, выхватив подряд на Рижско-Динабургскую железную дорогу, купались в немереных прибылях. Чихали они на то, что красавица их ютится в сырости, кутаясь в дырявую шаль, что в груди у неё хрипы, суставы на руках распухли, и курит она самые дешёвые папиросы, от которых слезятся глаза. Для еврейского кагала она была выродком и одержимой. Иногда и Раскольникову так казалось.

Сама же Генриетта почитала себя счастливым человеком в самом правильном месте и за самым нужным делом. Пробуждение народа — освобождение человечества — всеобщее благоденствие! — эта упоительная логика мечты одолевала её почти эротически и воплощалась в ней программным, нарицательным образом: она кромсала и кроила себя безжалостно, будто кожу для сапога. Раскольников находил в ней нечто общее с Разумихиным: в блудном отпрыске «колокольного рода» сохранилась храмовая архитектура души, а в Генриетте, отринувшей жидовство, коренная ветхозаветная идея избранничества обернулась верой в свою исключительную правоту и заговорённость. Поэтому она ничем не гнушалась и ничего не боялась. Побывши и гувернанткой, и подёнщицей — и много кем, вплоть до шпульницы на канатной фабрике, — она вроде бы остановилась на сапожном ремесле и принялась учиться ему под руководством нерегулярно приходящего, ибо регулярно пьющего сапожника-кимряка. Из Раскольникова она тоже пыталась сделать холодного сапожника, чему тот не особо противился: к тому времени в нём вызрела идея, что ум и умение связаны корневым образом, то есть само по себе обилие навыков не создаёт ума, но питает его метафорами освоения, — поэтому он худо-бедно научился сучить дратву, орудовать шилом и приколачивать набойки, надев сапог на «ведьму», — так на профессиональном жаргоне именовалась железная лапа.

Отвага Генриетты иногда выходила ей боком: например, в доме она предпочитала щеголять в брюках, но и на улицу пробовала выходить жорж-сандом, — пока бабы не побили. Впрочем, случилось это в весёлые апраксинские дни, когда и Раскольникову едва не перепало.

Другой её причудой была подцепленное новомодное английское веяние — вегетарианство. Отказалась от мяса и почти всех видов яиц и гордилась: «Я никого не ем». Меха носить тоже преступно, посреди зимы скинула шубу, простудилась, и Раскольников лечил её, отпаивая молоком и натирая барсучьим жиром (барсука решено было не жалеть).

Экстравагантная её особа пользовалась большим мужским вниманием. Поговаривали, что сам Слепцов её отметил, даже дважды, но Генриетта скромно об этом умалчивала. Она не считала нужным отвергать спутников по общему благородному маршруту, понимая половые отношения как продолжение дружеского разговора в горизонтальной позе. Но, разумеется, о доступности не было и речи, выбирала всегда она. Не до всех это доходило, Раскольникову пришлось объясняться с неким Омаром, студентом земледельческого института, из ногайцев, кажется: Генриетта уступала ему комнату для намаза, из чего тот сделал очень неправильные выводы. Но этот Омар вообще плохо соображал, и что можно взять с человека, который мажет сапоги курдючным салом и считает, что «продавец» — это тот, кто продаёт овец. Поэтому Раскольников терпел, когда сын Востока с восхищением хлопал его по плечу, приговаривая «джигит!», и советовался, как ему тоже покорить прекрасную жидовку.

Другим безнадёжным воздыхателем был соплеменник Генриетты (и уже потому не имевший шансов) Исаак по кличке Таки-Ньютон. Прозван был так потому, что, представляясь Исааком, всегда прибавлял — «как Ньютон». Он был сыном известного питерского финансиста, в коммуне не жил, но проводил всё свободное время. На Генриетту смотрел взором агнца на закланье, знал, что не пара ей, что она никаких подарков от него не примет, но зато он может её развлечь. Таки-Ньютон уморительно показывал в лицах нравы еврейского местечка. Чуть не всякий день, под каждого нового гостя его просили исполнить какую-нибудь сценку, особенно часто бисировалась сцена в хедере, когда учитель дознается у тупого школьника, можно ли есть яйцо, снесённое в субботу. Зрители хохотали до колик, у Таки-Ньютона был несомненный актёрский талант, но вместо того чтобы подвизаться на театральных подмостках, он устремился, — возможно, в угоду Генриетте, — на арену политической борьбы: организовал кружок еврейских приказчиков, помогал излишне развитым дочкам зажиточных евреев спрятаться от отцовского гнева в коммуне, где с ними быстро случалось то, чего отцы пуще всего боялись. Таки-Ньютон был неглуп, голосом крови был влеком не к революционным, а к экономическим теориям прогресса, был начитан в соответствующей европейской литературе. Поймите, Родион, всё решает экономический интерес, как распределяется прибавочный продукт. В ответ на это Раскольников выдвигал собственную экономическую теорию, что да, распределение важно, только в основе прибавочного лежит отнимочный продукт, отнимаемый людьми поначалу у природы, а затем друг у друга. Генриетта разговаривала с Ицхаком только по-русски, но изредка, когда он слишком допекал своим вниманием, переходила на беспощадный идиш. В шумном обвале которого Раскольников только и различал, что «шлемазл» и «азохен вей».

Почему Генриетта его выбрала — Иегова знает. Да, он был недурён собой, с хорошими манерами сравнительно со шмыгающими разночинцами, — но что-то в ней самой ёкнуло под ливером, если в первую же ночь нашептала ему, что он — тот мужчина, которого она ждала, и с ним она наконец испытает «высшее блаженство». И Раскольников старался, предаваясь блуду в форме сравнительного анализа доступных ему женских экземпляров.

Если Варвара быстро млела, спаривалась на лету, обильно потела по всей мясистой обшивке, то Генриетта имела ноги всегда холодные, тело жёстковатое, с плотной и неотзывчивой кожей, оргазма не достигала, но была о нём наслышана и почитала себя обязанной работать в этом направлении. Выпустив Раскольникова из вавилонского плена своего мускулистого влагалища, она быстрыми пальцами шпульницы начинала воспитывать клитор, насупившийся в смуглой лобковой кудели. Опустошённый Раскольников — triste post coitem (печальный после соития) — не ведал, как ей помочь, да толком и не понимал, в чём именно. Он смотрел на узкое её тело, серое в серых сумерках, похожее на лодочку с вёслами, на маленькие горбики с мрачными сосками на решётчатой грудной клетке, на длинные ступни, на которые и впрямь надо было шить обувь на заказ, — и размышлял, что вряд ли царь Соломон обмирал по такой вот Суламифи, и не такую Рахиль выкупал Иаков ценой полужизни; а вот Юдифь, Далила, особенно Саломея, танцующая с головой на блюде, — да, на этих жриц кровавого эроса она здорово смахивает.

Собственно, Генриетту саму бессознательно влекло в эту кровавую, изуверскую сторону. Вдруг она охладела к сапожному ремеслу и занялась медициной, перешла, так сказать, с сапожной кожи на человечью. В её жизни столько было неожиданных поступков, что они уже выстраивались в строгую периодичность отклонений, — но теперь она была убеждена идеей всемирно-исторического масштаба. Грядут классовые бои, она предчувствует трупы на баррикадах, видит кровавые поля сражений за светлое будущее. Её место там, среди страждущих, она станет медиком, начнёт с акушерства, потом сделается Флоренс Найтингейл, её призвание спасать раненых и утешать умирающих. Вот она с красным крестом на косынке, с подсумком через плечо под грохот канонады пробирается между двух станов среди поверженных… Театр военных действий рисовался ей как анатомический театр: кругом голые искалеченные мужчины без рук, без ног, она ползёт по кровавой траве и одним бинтует раны, другим смежает очи… Слёзы закипали в ближневосточных глазницах, и она засыпала в умиленьи, словно добредя да пресловутого экстаза.

Раскольников и сам заскучал: физиологические пикантности подруги изучены вдоль и поперёк, революционного шаманизма нахлебался на две жизни вперёд… И коммуна была уже не та, упившись пойлом перекисших надежд: приближалось похмелье, мечтающее не о мятежах, а о студне. Пирушек и танцев стало даже больше, но всё это были манёвры самообмана. Поначалу возводя свою праведную исступлённость чуть ли не к общинам первохристиан, коммуна скатилась к местечковому гвалту по любому поводу и угрюмому сектантскому самоопылению. Наивное душеспасительное шулерство с наделением исторического процесса солидарным эгоизмом вдруг засбоило: привычка выдавать желаемое за должное, а должное за неизбежное упёрлась в шершавую и занозистую стену действительности. Разочарование быстро прорастало цинизмом; вместо «За здоровье того, кто „Что делать“ писал» сочинялись стишки вроде: «Из душной неволи стремился я прочь, к заветной звезде через тернии шествуя. Но не было звёзд: полицейская ночь мрачна, как промежность жены Чернышевского», причём утверждалось, что художественный образ опирается на надёжные свидетельские показания одного офицера.

Вообще революция, отодвинувшись в непредусмотренное будущее, поставила под сомнение возможность религиозного проекта в безбожной форме. (Тогда как безбожный проект в религиозной оболочке цвёл и пах повсеместно и недостатка прихожан не испытывал.) Самым неистовым Савонаролам предложено было погадать на трилистнике: тюрьма, чахотка, алкоголизм. Для большинства же р-радикальной молодёжи отложенная революция оказалась даже выгодней сбывшейся: при переходе от слов к делу живо выявилась бы пустопорожесть галдящих, как чайки на помойке, коммунаров, тогда как, «раздавленная сапогом самодержавия», она делалась безупречно-пошлым алиби для трагедийных никчёмностей. Как до того передовые устремления служили алиби недоучкам.

Нашествие хохлов, окончательно вытеснивших еврейский элемент, превратило «очаг свободы и ума» в какой-то пикник неудачников. Научившиеся пить водку еврейские приказчики разбежались по своим меняльным конторам, Таки-Ньютон, заплакав при прощанье, укатил в Женеву к дяде — тамошнему воротиле, чтобы подтолкнуть революцию изнутри самой Европы. Восточный человек Омар плохо кончил: с одной стороны, он русел, тоже освоив водочку, с другой — зверел в петербургском климате и однажды в подпитии разорался, что русские это потомственные рабы, а он — прирождённый господин и будет их подвешивать вниз головой и острым ножичком, начиная с пяточки, снимать с них кожу. За такие откровения был избит пудовыми кулаками Разумихина и выгнан взашей. Потом он то ли уехал, то ли умер, — Раскольников не вникал. Ещё одного приятеля доела чахотка, другой сам себя вычел из суммы своих горестей, и Раскольникову пришлось пересылать предсмертное письмо несчастным родителям, сопроводив его утешением в духе Сенеки. Теперь целыми днями напролёт гремели назойливые малороссийские песни, отвратительные в своей музыкальной однозначности: либо хлопай по столу и скаль зубы, либо сиди понуро с ладонью козырьком и рыдай от жалости к себе «бидолашному». Колесо истории, прокатившись по бывшему русскому племени, сильно покорёжило у его представителей пропорции между пафосом, лирикой и юмором: пафос ударял в животную страстность, лиризм свёлся к обидчивому хуторянству, а юмор никогда не поднимался до иронии, — что и лишало хохлов трезвого осознания.

Гарные хлопцы и Генриетту выжили бы, — ещё бы, целая комната в два окна, — но за украинством подтянулось полячество. Ляхи тогда все побежали в разные стороны, как тараканы после потравы в соседние квартиры. Сперва тихой сапой: мы-де невинные жертвы проклятого царизма — просим помощи — требуем солидарности — за нашу и вашу свободу! — от можа до можа! — убей в себе русского! — они обсели все мало-мальски протестные кружки и, выпятив грудь и распушив усы, руководяще зашипели. Генриетта изрядно возбудилась: вот наконец пылкая шляхетская революционная страсть вместо вялого русопятского почесывания. Она сделалась чрезвычайной патриоткой «не згиневшей», бегала на какие-то подпольные заседания пропольских комитетов, собирала вещи и деньги в помощь ссыльным повстанцам… К ней приклеился некий пан Капсулецкий — красавец с усами из кручёных соплей, с явной целью подобраться к её толстосумной родне. Раскольникова поляк тоже обхаживал, с тем, чтобы попозже устранить как соперника. Сам Раскольников относился к нему снисходительно, зная, что Генриетта расплевалось с семьёй бесповоротно. А пшек был образован и любезен и дважды одалживал Раскольникову фрак, без которого не пускали в эрмитажную галерею.

— Согласитесь, Родион Романович, — говорил ясновельможный пан, покачивая красивым парижским ботинком и куря папироску, всякий раз по забывчивости предлагая ему портсигар угоститься, — языковой барьер между нами невелик, отнюдь не Китайская стена: русскому нетрудно понять поляка, поляку несложно выучить русский. Географический же вообще отсутствует — одна печальная равнина, переходящая куда-то в тайгу. Будь между нами Альпы-Пиренеи или хотя бы Ла-Манш — другой была бы вся наша история. Остаётся конфессия — о, здесь ни одна сторона не может поступиться. Но: столь ли непреодолим этот барьер? Вы научились жить бок о бок с дикими племенами, со свирепым Кавказом, с мусульманскими фанатиками, — неужели мы вам страшнее башибузуков? Вас влечёт в Европу, — кто, как не мы, может быть вашим проводником? Да, культурный перепад между нами едва ли не выше Пиренеев, у нас уже в пятнадцатом веке был Коперник, у вас спустя четыреста лет и Птолемей в новинку. Но если глядеть на дело объёмно и с позиций прогресса, — po co nam walnac? Зачем бодаться высоте с шириной, когда они призваны дополнять друг друга? Мы поможем вам подняться на доступную высоту, вы поделитесь с нами избыточной ширью…

Знаем, какую ширь вам подавай: все западные губернии и Малороссию вплоть до Крыма; а лично пану Капсулецкому — жидовские капиталы Гляншпигелей.

Мнение Раскольникова о поляках опиралось частью на личное с ними знакомство (он их и в Ельце встречал), частью на историю русско-польской вражды и сводилось к той идее, что если нельзя отселить гонористое племя куда-нибудь на Мадагаскар, значит, надо держать их на дружелюбном поводке. Нет, не выйдет, торжественно обещала Генриетта, поляки — это самый свободолюбивый и гордый народ на свете. А почему они тогда в составе Пруссии и Австрии не особо гоношатся? Настолько же лучше русских, насколько хуже немцев? На Генриетту увещевания не действовали, она вообще вознамерилась отправиться на западную границу, чтобы либо погибнуть… либо пойдёт в Сибирь по этапу вместе с ссыльными… как жена декабриста… Безумица, кому хлопотать о поляках, но только не тебе, ведь если их возьмёт, то они в своей Ржечи Посполитой в слякоть размажут и малороссов, и белорусов, а от евреев помина не останется. Как ты можешь так говорить, гневалась Генриетта, они не такие, Польша — это Христос Европы! Да что ты? И что за благую весть несёт этот новый Христос? — что Польша лучше всех, и тупые окрестные народы должны смиренно сделаться её хлопами? Позвольте полюбопытствовать, кто же тогда Россия — Пилат? Иуда? царь Ирод?

Политика отравила даже физиологию, разрыв был неизбежен. Она станет Магдалиной при Христе Европы, а он со своей полонофобией пусть идёт в жандармы… и потом, после кровавой битвы, может лично её расстрелять… Гадлив был её взор, брошенный на Раскольникова, с содроганием отвернулась она и, прямая и гордая, ушла по тусклому коридору, заметая окурки перекрученным подолом. Ну и живи с ёжиком, он вот-вот под кроватью проснётся.

Ты, брат, извини, но сейчас не получится, сказал смущённый Разумихин, когда Раскольников вернулся к мысли о совместном проживании. Хваткий попович, оказывается, давно перебрался во флигель при доме Фунтусовых, ясное дело, для педагогических удобств. Видать, далеко продвинулся в немецкоязычной практике, оттого и в коммуну редко захаживал, вдобавок в последний свой визит избил пана Капсулецкого, — совсем не в связи с польским вопросом, — а чтоб не смел своего вшивого Мицкевича равнять с нашим Пушкиным. Зато всех знавший Разумихин свёл Раскольникова с Бакстом — издателем и просветителем из соплеменников Генриетты. Его взяли корректором, пару раз удалось выхватить у шустрой родни Осипа Игнатьевича перевод немецких гигиенических брошюрок — о вреде онанизма и о пользе водолечения. Появился заработок, Раскольников снял жильё в Столярном переулке, поближе к типографии. Бакст обещал доверить ему перевод штраусовой «Жизни Иисуса», — богатая идея, если, конечно, церковная цензура не зарубит kulturinitiative (культурное начинание), — на этом трёхтомнике студенту год можно безбедно прожить.

В коммуне он больше не бывал, о Генриетте ничего не знал, единственное, о чём сожалел, — что так и не довелось ему поносить опойковых сапог.

Глава IV. ВИЛКА

Обыкновенное питерское непроглядное зимнее утро, угрюмые потёмки углами внутрь… Одно лишь мгновение ему так казалось, полное, чистое, правильное мгновение, — но стоило растереть глаза от осевшей под веками мути, как тут же стало ясно, что дурной издевательский сон не рассосался, и что он, аки пёс смердящий, валяется на дерюге в тёмной конуре с подпёртой дверью. Ужас случившегося продёрнул внутренности будто холщовой тряпкой, от кишок до горла, слюна резко загорчила. И вдобавок это томительное позорище между ног — дыбится мачтой, ожидая толстомясых парусов…

Свет сочился из щели под дверью и ещё сверху из крошечной дырочки золотой пыльной стрелкой. Было тихо в квартире, ни шагов, ни голосов. Он ударил по двери, потом уперся в щербатые кирпичи и нажал на неё ногами, — скрипнула, но не поддалась, толстые доски были пригнаны плотно, как и засов снаружи.

— Эй!

Никто не отозвался. Он по-заячьи выбил дробь по доскам.

— Эй, ведьмы, где вы там? Открывайте живо!

Их дома нет, ясное дело. Но как воспользоваться… Дверь содрогалась вместе со всей будкой. Вот он, засов гуляет, подцепить бы чем-нибудь, ах, чёрт!

— Сдохли вы там, что ли! Ха, так вам и надо! Выпустите меня только, ведьмы, суки, гниды!

В остервенении он бился о доски. Нужда, между прочим, тоже поджимала.

— А ну уймись! — раздался властный голос. Засов звякнул, дверь распахнулась. — Ишь, разбушевался, как мышь под корытом. Глянь, Лизка, какой зверь у нас ахтительный.

Алёна Ивановна была в нарядном сером с отливом платье, на голове зеленая косынка. Явно с улицы. Лизавета громоздилась за ней с полными кошельками в руках и, открыв рот, пялилась на его срам.

— Судно подай, — злобно проскрежетал Раскольников.

— Ути какой строгий. Руки в боки, глаза в потолоки! — Хозяйка сама принесла лохань, он затворился в чулане и под журчание с ненавистью выслушивал её балагурство. — Уж и потерпеть не мог. Чуть дом не своротил. А мы, промежду прочим, тебе с рынка гостинцев принесли.

Раскольников ногой выдвинул лохань из чулана.

— Одежду мою дай.

— А вот и лоток полон сусла натёк. Одежда тебе не к чему, всё одно скоро в постельку.

Орясина зареготала дурным своим конским смехом.

— Не беси меня! — возвысил голос студент. — Быстро платье моё! Твою сорочку не надену.

— Ахти нам! Ночей не спим, всё думаем, как сударику потрафить, а он всё рыло воротит. Носи на здоровье.

Она сняла с верёвки, натянутой поперёк кухни, какое-то тряпьё, в котором Раскольников признал свои панталоны наизнанку.

— А где бельё?

— А твоё исподнее продала сегодня я. Постыдился бы, батюшка, в таком дранье ходить. Дырка на дырке, прямо в корыте разлезлось.

— Сама ты дырка на дырке, — огрызнулся Раскольников и тут же схлопотал ловкую плюху по щеке.

— Комаришку согнала, — объяснила хозяйка и сунула ему ещё какой-то ворох. — Надевай шелковое, жизнь пойдёт как новая.

Тут же в насмешку со двора взвился гнусавый вопль старьевщика:

— Халат, халат, шурум-бурум берём!

Ворча, Раскольников натянул подштанники — чистые, бязевые — и сорочку, чуть ли не из батиста, с пластроном, чрезвычайно широкую в плечах, с длиннющими рукавами. Тьфу на ваш карнавал. Жизнь пошла бредовая. С омерзением сунув ноги в жуткие шлёпанцы, видимо, из обрезанных лизкиных котов, прошёл к умывальнику и сполоснул лицо.

— Жа-а-них! — залюбовалась им Алёна Ивановна. — В жилеточке пунцовой, с цепочкой от часов ко мне пришёл он снова, на выпивку здоров!

Под эту водевильную чушь она прошлась перед ним павою, растянув косынку за плечами и пританцовывая всеми своими изгибами. Всё в ней с утра пело и плясало, бестия ярмарочная.

— Дай расцелую уста сахарные!

— Пить дай, — буркнул он.

Взглядом поверх кружки он наблюдал, как идиотка, выставив монументальный круп, разжигала самовар — малый, чашек на десять; большой двухведерный стоял под столом, в нём держали питьевую воду. Прыгнуть, наддать по заду, она головой влетит в окошко, схватить чугунок с плиты, врезать ведьме…

— Га-а-лстучек забы-ыли! — пропела хозяйка, подступая к нему с ошейником.

Он отпрянул.

— Да ты что Алёна Ивановна… Не надо, не убегу я, вот те крест.

— Точно не убежишь? — проникновенно, с надеждой глядя ему в лицо голубыми глазами, спросила изуверка. — Тогда для красоты.

Вдруг Лизавета подпрыгнула на месте и забухала ножищами по полу рядом, рыча: — Сорок грехов, сорок грехов!

— Фу, дубина, напугала! — рассердилась хозяйка. — Всё, раздавила паука, простятся тебе грехи твои.

Вдвоём с сестрой она заарканила его и намотала поводок себе на руку. Раскольникова стала бить дрожь, он почувствовал, что сейчас разрыдается. Он попросил напиться и выхлебал вторую кружку анисового пойла, стуча зубами о её край. Пальцы ног его, как когти, скреблись в шлепанцах.

В конторе его усадили перед праздничным столом и притянули непокорную выю к ангелу на стуле. Нынче Пётр и Павел, добра набавил, объявила хозяйка, разговение у нас. Раскольников с кривой усмешкой заметил, что она разговелась несколько раньше. Это ты меня в грех ввёл, убежденно сказала хозяйка и снова хлестнула его, на сей раз полотенцем по руке, за то, что пирожок взял допреждь молитвы. Лизавета внесла ухваченный через передник самовар, напялила свои бусы и плюхнулась рядом, отдавив Раскольникову ногу.

— Очи всех на Тя, Господи, уповают, и Ты даёшь им пищу во благовремении…

Стол был ещё богаче, чем на именинах, с копчёной рыбой и пирожными с розовым кремом. Почти как в театральном буфете. Стояли и наливочки с настоечками, но Раскольников пить закаялся. Он и есть не хотел, разве что впрок, разве что ветчинки, и то: в какой ещё кухмистерской ему так накроют.

— …Отверзаешь Ты щедрую руку Твою и исполняешь всяко животно благоволение. Аминь.

То ли из молитвы, то ли из безумья происходящего — странное равнодушие наползло, как облако, на Раскольникова, и в тени его пропали и брезгливость, и свирепость обиды… он просто смотрел на гулкий цвет налитого ему чая, на ломаную ложечку в нём, на цветочную гирлянду по краю блюдца…

— Ишь, рассиропил, чай только переводишь, — недовольничала Алена Ивановна. — Пить надо с угрызением или вприлизку. Внакладку только слепые пьют, чтоб сахар не украли. Или трубочисты, у них руки грязные.

Рядом сопела и чавкала идиотка, то и дело утягивая скатерть рычагами локтей. Она навалила себе на тарелку все кушанья, вмиг перемазалась икрой и кремом и тянула чай из блюдца со свистом ноябрьского ветра в подворотне. Вот она обсосала пальцы, замерла с набитой пастью — и, приподняв кормовую часть, издала долгое одобрительное рокотание. Раскольников взял чашку за тонкую позолоченную ручку и одним движением выплеснул чай ей в пегое рыло.

— А-а-а! — хрипло заблеяла Лизавета, жвачка полетела из пасти, чай стекал на розовую блузу. Она не утиралась, просто схватила вилку и вонзила в руку Раскольникову.

Тут уж взвыл он, вырвал вилку из кисти и зачем-то схватил нож из маслёнки — с закруглённым концом, тупой, ещё тупее, чем всё происходящее, — и этим движением едва не сломал себе кадык.

— Цыц у меня! — Звонкий голос хозяйки перекрыл хрип и блеяние. — Брысь отсюда! Сидеть, мухортик!

«Мухортиком» был определён Раскольников. Он, очнувшись, с вываленным языком смотрел на густую блестящую кровь, бежавшую из руки на скатерть. Алёна Ивановна живо отвязала его от ангела и подсунула под руку платок.

— Ах ты дрянь-колывань! Ты крови не бойся, касатик, не бойся…

— Я не боюсь, — просипел Раскольников.

Ранка — в два отверстия, поскольку вилка была двузубая, для рыбы, — пришлась на перепонку между большим пальцем и указательным. Хозяйка трижды перекрестила его кисть хлебным ножом, подула и, больно сжав, зашептала — сперва «Отче наш», а затем «Пёс, дерись, земля, крепись, а ты, кровь, у раба Родиона уймись». Трижды повторив заклинание, всякий раз сплёвывая к правому плечу, она туго замотала ему руку распестрённым платком.

«Вот оно как», звучало у Раскольникова в мозгу, точнее, там, где тот прежде размещался. «Вот оно как». Он облизал пересохшие губы и ещё раз повторил эти три бессмысленных слова. Одно — частица, другое местоимения, третье наречие, да? Вместе всё звучало хорошо и плотно, не знача ровным счётом ничего. Prorsus credibile, quia ineptum est (это вполне достоверно, ибо ни с чем не сообразно). Засмеяться, что ли, подумал он и попытался сие исполнить, получив вместо смеха какой-то вороний кладбищенский сарказм.

Алёна Ивановна тоже заулыбалась, округлив свои яблочки до ушей, и утерла вспотевший лоб концом наплечной косынки.

— Однако ты, батюшка, шельме-ец… И в застолье хорош.

— А то, — отозвался он, осторожно пробуя голос.

— А вот скушай за то пироженку.

Раскольников открыл рот и куснул пирожное прямо из её руки. В горле болело, но глотать он мог.

Притопала Лизавета, сменившая намоченный наряд на обычный затрапез: кофта в линялый горошек и юбка в заплатах. Судя по шмыганью, крокодилица всплакнула, но сильно ли её ошпарило, по пятнистой роже понять было нельзя.

Повелительница её махнула рукой.

— Ступай, дурында! После! Нишкни!

Раскольникову, наоборот, налила снова чаю, придвинула яства и сама стала калачи намазывать. И он принялся угощаться, как нанятый, сводя все свои действия к чистой форме исполнения, то есть звенел ложечкой в чашке, кусал, клал, глотал, снова откусывал и отгонял все возможные виды дополнительности, прежде всего оценочную и целевую, приговаривая внутри — в такт жеванью — «дрянь, какая дрянь-колывань», что равным образом относилось и к процедуре, и к нему самому, и к ведьме, которая сидела рядышком, подперев довольную физиономию дебелой рученькой, и с умилением наблюдала его усердие паче отчаяния.

— Ох, сама бы в тебя вилочку вонзи-и-ла… — пропела она. — И ножичек, да не один… Сладкий ты мой, с тобой чай вприглядку пить можно.

Урчит как кошка, и морда тоже круглая, подъезжает грудями по столу… Раскольников двинул навстречу чашку с блюдцем, к звону посуды вдруг добавился глухой, будто простуженный, бряк колокольчика у входной двери.

Из-за ситчика на кухонном проёме высунулась мрачная рожа Лизаветы. Хозяйка кивнула ей на Раскольникова и, погрозив ему пальцем — «сиди тихо, не буди лихо», пошла в переднюю. Лизавета надвинулась на Раскольникова, тот подался назад: идиотка могла в отместку и самовар на него вылить. Но она сгребла его за шкирку и впихнула в чулан, замыкать, однако, не стала: уселась напротив у кухонного стола с громадным ножом — не в видах караульной службы, а для разделки какого-то провианта.

Раскольников полуулёгся на тюфячке, привалясь спиной к кирпичной кладке, и с облегчением сбросил с ног гадкие чоботы. Крошечную каюту отвели невольнику, сажень в длину, аршин в ширину, подожми коленки и спи сладко, родимый. Могилу на кладбище поболе отрывают. Ранка почти не болела, только тукала в кисти заговорённая кровь. Из конторы сквозь закрытую дверь разговор было не разобрать, только интонации: на убедительные рулады процентщицы будто капал тонкий слезливый голосок. Должно быть, закладчица пресмыкается — умоляет накинуть рубль или повременить с выкупом. Не на ту напала: тут скидки дают только под хрен с коромысло. Оставь проценты всяк сюда входящий…

Он зевнул. Какая-то осовелость растекалась по тяжелеющему организму, как будто тушку дробью набили. А чего это ему сны не снятся, он привык с картинками… Так ведь и без того спит наяву, сон во сне и должен быть беспамятством. А, нет, снилось нынче что-то… забыл… какие-то опойковые сапоги… При чём тут опойка? Опоили его, вот что, потому и сапоги опойковые…

Цербер загремел железной цепью. Раскольников выглянул из конуры. Лизавета звякала дужкой ведра, наливая воду в чугунок. Затем взяла полено и на весу стала топором стёсывать щепу. Мать моя, какая же кунсткамера. Учёная горилла. С колуном и вилкой.

Чтобы не видеть дурынды, перелёг в другую сторону, ногами к каменной стене. Свет из окна медленным ромбом, как отступающее войско, брёл по кирпичной кладке. Стена некогда была белёной, а теперь по ней, как на старых голландских картинах, живописно разбегались красные потёки и царапины. Не вставая, он прибил тапком пару обнаглевших тараканов… потом сощурился… Резко поднялся, вплотную пригляделся к стене. Так и есть, в пятнах и выбоинах явственно читались буквы «я» и «к». Як — это какой-то бык в Индии, тут он никаким боком… Раскольников провёл пальцем по буквицам. Кто-то, ломая ногти, может, щепочкой или пуговицей, процарапал здесь на остатках известки это ЯК… Инициалы? Или не успел дописать имя, например, Яков?

Раскольников похолодел, вспомнил, как в прежние свои приходы сюда слышал вой из кухни. Высунувшись из чулана, он спросил слегка заискивающим тоном:

— Лизавета… У вас, помнится, собака тут раньше жила. Ведь жила? А как её звали?

Лизавета у стола с заголёнными ручищами крошила своим тесаком какие-то овощи. Она тупо поглядела на Раскольникова и, едва тот, сообразив, что вопрос до неё не дошёл, хотел его повторить, дурында с маху воткнула лезвие в стол и басом сказала: — Гав!

Идиотка. Он повалился на тюфяк. С ней всё ясно. С ним тоже. Он попал на намоленное место. Кого-то эти ведьмы здесь уже мариновали. Что же стало с предшественником? Да, что делают похотливые твари со своей добычей? С птичьим шорохом пролистнулись страницы не то памяти, не то «Мифологического лексикона», — гравированный Геракл, попавший в рабство к Омфале, в бабьей одежде — как он вчера! — сидел, сгорбившись над прялкой, а царица трясла перед ним браслетами на голых конечностях. И был он в плену по какому-то обету целый год, — ещё чего не хватало! А Одиссей? Он тоже угодил в лапы к колдунье Кирке, то бишь Цирцее, она всех превращала в свиней, а Одиссея не смогла, у него был какой-то оберег… А спутников его освинячила.

Чёрт, всё в точку. Мифы не умерли, боги продолжают играть, меча жребий и делая ставки. Герой всегда в силках судьбы, а простым смертным судьба не положена, слушайте побасенки о героях… Думай, Родя, de te fabula narrator (о тебе история сказывается). Ведь и Геракл, и Одиссей — они как-то вырвались. Ну, Геракла шиш удержишь, а Одиссей? Боги помогли. А ему к каким богам взывать?

Тошнотворная гримаса свела ему лицевые мускулы. Спали они с этими ведьмами бесперебойно, ещё и детей от них прижили. Господи помилуй! Боги Олимпа, ежели вы ещё в силах, дайте мне триеру под красным парусом, постелите сине море с дельфинами, фурии пусть обратятся в каменные столбы, а ветер дует попутный, тритоны трубят в раковины, нереиды голыми ягодицами торчат из бесстыжей пены, а триера режет грудью волны, и вёсла ерошат Эгейское море… Эгейское…

— Эгей! Пробудись, лежебок! Вставай, солнце на притине.

Подбочась, перед чуланом стояла развесёлая хозяйка в обычном своём домашним капоте.

— На кого спал, куды летал?

Раскольников поднялся с тюфяка.

— Я не спал. Я… голова болит.

— Вылечим. Кофию хочешь?

— Вы кофе пьёте?

— Я одна, Лизка брезгует. Будешь? У меня не какой-то цикорий или морковный: мокко!

Для ясности мозгов — почему бы и не выпить. Кофе мокко — тоже воля рока.

Одушевление, с каким Алёна Ивановна приступила к ритуалу, указывало, что она была падка не только на мужской пол. Кофейник у неё был заграничной работы, никелированный, явно из невыкупленных закладов, кофейная мельница походила на музыкальную шкатулку. В то время как Раскольников, словно обезьянка шарманщика, вращал ручку, хозяйка вскипятила в кофейнике воду на трёхногом спиртовом таганчике и длинной серебряной ложкой засыпала молотый кофе. Пока кофе входил в силу, на столе вновь явились розетки со сладостями, калачи, сухари и орехи.

— Эх, студент, ты, небось, только переварки хлебал, а такого отродясь не пробовал. Я женщина бедная, а без кофию жить не могу. От хлеба откажусь, без перины спать буду, а кофий самый лучший куплю, в Гостином дворе.

— Что ты женщина бедная — заметно. — Раскольников сел к столу, довольный тем, что об удавке не было помину. - Нынче не обеднела часом? Или всё-таки вдовицу обобрала?

— Брось, батюшка, — отмахнулась хозяйка. — Наше дело сиротское: найдёшь — отнимут, дашь — укусят. Лучше скажи — хорош кофеек, а?

Кофеек был недурен: крепости хорошего табаку, цвета настоявшегося навоза, драл горло, как полынный веник, и благоухал на всю фатеру горелым еретиком.

— То-то же. Кто кофий пьёт, тот в земле не гниёт. А ты не сахарку, ты с мёдом попробуй.

Раскольников удивился: с мёдом? Да не привык он с мёдом. И привыкать не надо. Она вот всякий раз по-иному пьёт. Нынче с мёдом, завтра со сливками, потом с настоечкой, с гвоздичкой, с лимончиком, с имбирём… Хоть с чесноком, хоть с перцем, хоть с добрым молодцем, — никакая полиция не возбраняет.

Ведьма взбудоражилась. Распахнуты были створки буфета с цветными стёклами: вон сколько у неё кофейных чашечек, на каждый день недели отведена особая чашечка, а к ней своя ложечка, а вот ещё какие молочники — коровками, а не пьёт кофий она единожды в году, когда на Пасху говеет… Коллекционерша поганая, на стол фарфор, а в спальню багор. Каждой дыркой хочет себя праздновать.

Под прихлёбывание и пустомельство Раскольников машинально умял два калача и выскреб все розетки от жирных, солёных и сладких приложений.

— Ну-ка, дай. — Алёна Ивановна взяла его чашку, покрутила и опрокинула на блюдце. Чего-то набормотала, подняла чашку и принялась вглядываться в потёки гущи. На блюдце натекла какая-та карикатура в виде длинноносого профиля. — Ишь, чего навыдумывал… Большо-ой павлин у тебя в голове, во-от с такущим хвостом. Это дело прошлое, а вот что ждёт… Гляди в чашку, слева направо, по краю, — что видишь?

Раскольников видел одну грязь, но под руководством ведьмы опознал букет, ногу, что-то вроде лопаты… Что потерял, то найдёшь, объяснила гадалка, проделала те же манипуляции со своей чашкой, изучила, сердито хмурясь, что придало её лицу мужское выражение, и брякнула о блюдце.

— Вражья сила! Погоди, всем боком выйдет!.. О Господи, помяни царя Давида и всю кротость его!

Настал момент проверить эту кротость.

— Спасибо, хозяйка, за хлеб-ласку, пора и честь знать. Пойду я.

Раскольников встал со стула с некоторой опаской, стараясь не наглеть раньше времени: без ошейника он чувствовал себя почти свободным, но всё время ожидал какого-нибудь подвоха. Куски лизкиного туловища сновали в кухонном проёме под звяк утвари и печной дверцы.

— Далёко собрался?

— Домой. В гостях, как говорится, хорошо, а дома…

— Знаю твой дом. Пыль столбом и мышь повесилась. Ну-ка покажи.

Она сдёрнула с его руки платок. Ранки не кровили, места проколов запеклись в две красных точки, как от укуса змеи. Воистину ведьма.

— Сам виноват: не ешь с ножа, порежешь уши. Слава Богу, жила не задета. А я так уж испужа-а-алась… Аж сердце зашлось, до сей поры стучит, послушай.

Она прижала руку Раскольникова к тугой груди, топырившей капот.

— Вот новость: у тебя, выходит, сердце есть. — Он попытался отобрать руку, но стерва вцепилась крепко.

— У меня всюду сплошное сердце. По всему составу тукает.- И перевела его ладонь себе на живот.

У Раскольникова в паху торкнуло и стало дереветь, лубенеть, столбенеть… — ощущение ствола с шишками.

— Уймись, Алёна Ивановна. Будет с тебя нынче кофию.

— А я хочу кофию вприкуску со студентом, — жарко зашептала она, запуская руку ему за пояс. — Такое моё животное благоволение. Пойдём, касатик, не вводи в грех, ведь Лизку кликну…

Дьявол. Что она с ним делает. Ствол из деревянного сделался орудийным, под стрельбу прямой наводкой. Держись, Одиссей, ты хитроумный, ты выкрутишься… «Его за руку взяла и в шатёр свой увела». Не вполне за руку, но ведь и не за уздечку…

— Только чур — без Лизки, — тихо сказал он стерве.

— Как пожелаешь, миленький. — Она отдёрнула портьеру и ввела влекомого не за уздечку студента в келью разврата. Солнце, озиравшееся с колокольни Никольского собора, заливало опочивальню таким радостным светом, что она походила на детскую. Сверкали вазочки-шкатулки на комоде, лоснились узорчатые обои, цветы на настенном ковре аж звенели, а пуще всего полыхал алый шёлк в вырезе пододеяльника. Сам воздух золотился, — и мошка в солнечной струе, и оклад на богородичной иконе, и женская мякоть, выпрастывающаяся из капота…

Фигура у неё была уже отяжелевшая, но с чрезвычайными женскими обводами и помимо солнца освещалась изнутри жадным гудящим пламенем вожделения. Она стянула с него рубашку через голову, прочее он снял сам, чтобы не стоять со спущенными штанами, как сопляк над горшком. Она прижалась к нему тугим горячим телом с кожей до того гладкой, что оно одновременно было и прохладным. Дьяволица. Он не знал, куда деть руки, не обнимать же в ответ это исчадие. Вдруг показалось, что горло у него стиснуто всё-таки петлёй, он кашлянул и провёл рукой по шее. Ведьма куснула его в плечо, подтолкнула к постели, а сама подбежала к окну задёрнуть штору, вспыхнув на миг по контуру такой выпуклой эмблемой похоти, что… Что его Одиссею крепиться далее было некуда.

Боже мой, вот что такое «жало в плоть», думал Раскольников, изнывая в судорогах небывалой телесности на взбитом купеческом ложе. Что же она с ним делает, чья это жажда, кто из них двоих дрожит… Откуда в ней это жуткая манкая сила, что скручивает его жгутом, плавит цветочным воском… что за вымогательное лакомое чудовище хлюпает в её недрах, откуда взялся у неё струящийся шелк вместо кожи, ведь старая карга, безумная вакханка со Средней Подьяческой, а какая музыка, как сладко язвят бесстыжие её поцелуи, охальная подлая баба, тебя надо разорвать, задолбать, дрянь, мерзавка, утопить в твоих же пучинах, куда и рушится моя триера под твои стенания и бьётся в солёной пене у гибельных берегов…

— Погоди, погоди, не доканчивай… отпусти… — Блудодейка, вывернувшись из-под него, хватала воздух пересохшим ртом. — Не спеши, миленький, я ещё помучиться хочу…

Какая кошмарная тварь, это не женщина, нелюдь, ведьма, вся в корчах, чуть заденешь её соски, но до чего же упругая грудь, какая изящная с античным подъёмом ступня у этой мещаночки, старой скареды… Если это старость, то что была та младость, с которой он имел дело до неё?.. Он лежал на влажной простыне, хозяйка была мокра почти до круглых своих коленок, и это не было семя Раскольникова. Что это за невероятная течка, захлеб сладострастия, откуда бьют эти фонтаны наслаждения, каскадами, как в Петергофе… И самое главное: что за колдовская магнитная субстанция разлита у неё под кожей — светит и греет, льнёт и язвит…

С тарахтеньем отъехала на перекладине зелёная гардина, и, боднув притолоку, ввалилась совершенно голая Лизавета, похожая на освежеванную медведицу. Алёна Ивановна приподнялась на локте.

— Чего тебе?

— Хочу! — протрубила дурында.

Раскольников вжался в стену и потащил на себя одеяло.

— Ступай, эта ложка не для твоей плошки.

Лизка не уходила, стояла, слегка раскачиваясь и не сводя с них опасного звериного взгляда. Вымя тоже колыхалось чуть ли не у пупа, каждая грудь с пудовую котомку, соски с крышку от трактирного чайника. По всем шершавым её телесам разбегались сизые вены, какая-то сыпь и рытвины, со спины на бок выползало коричневое родимое пятно величиной с курицу, поросшее белёсым волосом. Отвисшее брюхо, всё в ужасных стяжках и шрамах, почти прикрывало её дупло, только мочало сосульками было видно.

— Лизка хочет! — гаркнула она.

— Я те дам «хочет»! Скинешь мне тут, дурища скажённая. Нельзя, сказано! — Хозяйка склонилась с кровати и подхватила туфлю. — Вот сейчас полицию кликну, у них сабли вострые, посекут тебя на лучины! Пошла, сиди одна, строгай копыта!

Физиономию идиотки исказила обиженная плаксивая гримаса, и, развернувшись необъятным своим пупырчатым задом, несчастное сутулое чудище выползло из кельи, едва не сорвав драпировку.

— Она что, беременна? — спросил Раскольников.

В соседней комнате раздался горестный вой, потом что-то грохнуло на кухне.

— За ней разве уследишь. Носит и носит, свинья супоросная. Уж сколько в приют перетаскали, благо через улицу…

Алёна Ивановна потянула узел на затылке, и густые пепельные пряди легли завитками на пышные плечи.

— Кто ж на такую мог позариться? — Раскольников вправду не мог себе такого представить. Что кретинки размножаются, это понятно, что приплод в приют — тоже хорошо, там три четверти до года не доживают…

— Тьма охотников. Этакое богатство — пока обойдёшь, проголодаешься. Все извозчики с Сенной — её. У нас на Никольском потому мясник завсегда ей цену спускает. А ты что, Лизку хочешь? — Она залилась русалочьим своим смехом. - Не боись, не боись, не отдам. Сама всего вы-ы-пью-ю…

Пошли ласки, поцелуи от ключиц и ниже. Сука. Сестра суки и сама сука. Рядом с сестрой она, конечно, персик. Ничего не висит, всё топорщится, в промежности только что зубы не щёлкают. Пятидесятилетний персик, яблочко наливное урожая начала века. Ведьма содрогалась, она и саму себя ласкала и тёрла об его тело. Раскольников застонал. Этот постельный жар был похож на сказочный мороз, пушистый, нагой, пронизывающий… Он ухватил лакомящуюся тварь за гущу волос, подтянул к себе и оскалился.

— Помучиться хочешь, стерва?

И подмял под себя, и стал мучить, мучить… под стоны, всхлипы, рычание и жалобное роптанье, следовавшее за каждым экстазом… и пришёл в себя от боли в ухе — ведьма чуть не прокусила ему мочку. Разом бледная и румяная, со страдальчески сведённым переносьем, глаз не раскрывая, выплывала она медленно из глубин своей женской окаянности. Раскольников смотрел на престарелую свою любовницу и с горькой иронией поздравлял себя с выдающимся успехом: загонять такую храмовую проститутку — дорогого стоит.

Алёна Ивановна вдруг заойкала, подхватилась и сунув себе тряпку между ляжек, шагнула к окну и отдёрнула штору. Солнце уже лежало на подоконнике. В сиреневом небе кружили чайки. Пот на теле быстро сох на посвежевшем воздухе. Под домом вдоль канавы прогромыхала кривая телега, и стёгнутая лошадь заржала недовольно, почти как Лизка. Запахло куревом, из окна квартиры ниже донеслись мужские голоса.

— А вот спорим — я отсюдова до воды доплюну, — говорил молодой тенорок.

— Лады, — прогудел в ответ голос постарше и погуще. — Давай ты в канал, а я в того, кто попал.

Знакомы были Раскольникову эти голоса

— Это маляры под тобой, да? — спросил он ведьму. — Что-то долгонько они квартиру отделывют.

Та ругала ломкие спички, поджигая ладан в курильнице, после чего стала крестить келью — и касатика заодно.

— Покрасил? — послышался голос старшего.

— Успею, до темноты покрашу.

— Покрашу — говном мамашу. Иди работай, плювака.

Хозяйка захлопнула окно и повернулась к Раскольникову:

— Внизу квартира генеральская, о восьми комнатах, на два подъезда, потому и… — Тут она всплеснула руками. — Это откуда?

— Что, Алёна Ивановна, спутала меня с кем-то?

Ведьма указала на простыню — на ней были следы крови. Раскольников взглянул на руку — проколы не кровили; ухо — тоже.

— Это твои крови, небось, — усмехнулся он.

— Да у меня давно краски кончились.

— Вот с тех пор и осталось. — Раскольников встал и принялся одеваться. Запах ладана отдавал покойником. Как черт от ладана…

— Батюшки! — охнула ведьма. — Я тебе всю хребтину подрала!

Действительно, спину саднило. Сударушка сбегала на кухню за какой-то мазью и стала умащивать милёночка.

— Прости, голубок, это всё она, подлая, барыня моя виновата, — приговаривала она. — А с ней сладу нет, удержу не знает, одно слово — барыня, дрянь такая…

Сорочку отняла, чтобы не промаслилась, и вывела его из кельи под локоток, будто жениха родне представлять. В конторе смачно пахло луком. Родня угрюмо громоздилась на диване под фикусом и жевала луковицу с краюхой хлеба.

— Вечерять будем, — объявила Алена Ивановна.

Пока собирали на стол, Раскольников, чувствуя себя сегодняшним фаворитом, прохаживался по комнате. Два её окна выходили на канаву, третье — над диваном — на Екатерингофский проспект. Наискосок в слабеющем небе над приземистыми строениями в ржавых картузах торчит колотый пень собора, обросший куполами-опятами, внизу — Харламов мост сосёт канаву беззубой пастью, с барки на берег разгружают бочонки для подвального лото, юркие людишки тараканят во все стороны… Пёстрая ведута, архитектурно похрустывая, теснилась вдоль дуги, заданной радиусом его взгляда, — коротким взглядом, тоже на поводке. Свежести не прибавилось, город отдувался стоялым, жилым воздухом с печным потягом, извозчики, как на карусели, катили друг за другом с тоскливым цокотом. Злосчастное его подношение — шиповник — застил пол-окна, возвышаясь над прочей флорой на подоконнике, и производил странное впечатление: будто и корни его росли не из горшка, а из нездешнего пространства хитрых прообразов, и цвел он для другого мира, где розовое и зелёное относятся отнюдь не к растительному царству, а сами оказываются опасными категориальными существами… Раскольников поёжился в лопатках и отвернулся.

Скрипнули дверцы буфета, Алёна Ивановна вынула штоф и рюмки. Похожий буфет — с цветными стёклами — был памятен Раскольникову по раннему детству. Над буфетом втиснута была под потолок картина в богатой раме, но плохой сохранности. Сколько можно было различить в копчёной живописи — традиционный мифологический сюжет: Венера, дородная до неприличия, томилась на ложе, — и Марс в сверкающем доспехе уже стремился к ней, одной рукой отдёргивая полог, а другой отгоняя крылатого Амура с луком и колчаном. Понятно, чем глянулся процентщице игривый сюжетец: она была вылитая Венера, даже лучше, поскольку без кракелюров.

Отечественное искусство была представлено тёмной иконой с еле различимым Христом в божнице. Крошечный поджавшийся огонёк горел в хрустальной лампадке, под ней на цепочке болталось красивое расписное фарфоровое яйцо. За киот тёмного дерева заткнуты были запылённая верба и троицкая берёзка, на диво свежая ещё; ниже на полке — бутылка с маслом, пузырьки с богоявленской водой, свечи, молитвослов. Как же, как же, такой набожной потаскухи со времен апостольских ещё не водилось.

В простенках между буфетом, настенным зеркалом и дверями красовались лубки. Еруслан Лазаревич побивал трёхголового змея, англичане на парусных корытах обстреливали Соловецкий монастырь, бесы на Страшном суде, высунув малиновые языки, варили в котлах и жарили на вертелах грешников, — текст разъяснял, что это «лицедеи, прелюбодеи, табашники, пияницы, плясанием беса тешущие». Самая забавная картинка была наклеена прямо на изразцы печи: даму в раздутом кринолине уносил порыв ветра, за ногу её пытался удержать франт с усиками, подписано было — «А это чудище в кринолиновой юбище». Ему бы так улететь, растопырившись.

«Петиту не было», съел только жареного леща и немного картошки, от пойла с анисовым привкусом отказался наотрез, но употребил настоянную на неведомом корне водочку, именуемую хозяйкой «бальзамовкой». Чрезвычайно похожий на человечка, корень жался к стеклу штофа, напоминая Раскольникову об общей невольничьей доле. Сонного зелья он положил себе избегать, чтобы не упустить подходящей минуты и, воспользовавшись благодушием хозяйки и новой степенью свободы, дать дёру.

Июньский вечер так и не развился до настоящих сумерек, просто присыпал — где гуще, где слабее — утварь жизни сизым пеплом ожиданья недалёкого уже румяного часа рассвета. Но хозяйка всё равно — для уюта, а не по надобности — запалила свечу на столе — в изящном бронзовом подсвечнике, к нему наверняка, как к большинству вещей в её логове, можно было бирку крепить: «Заложено тогда-то на такую-то сумму — не выкуплено имяреком».

— Ты, батюшка, петь любишь?

— Ну, за компанию, — отвечал Раскольников, желая понять, куда она клонит и что из этого можно извлечь.

Алёна Ивановна ушла в прихожую, пошебуршилась там и принесла из своих закромов гитару. Дека отливала чёрным лаком, гриф был украшен голубым бантом.

— Зачем мне это? Я не играю.

— И-и, не кобенься, сударик. Уважь девушек, попеть страх хочется.

Раскольников отставил гитару к дивану.

— Не умею я.

— Ты же говорил: студент. А студенты все бренчат.

— Чего это тебе в голову взбрело? Студенты науки изучают, а не бренчат.

— Знаем ваши науки, — с досадой сказала хозяйка. — Учат-учат, а потом Апраксин двор раз — и пожгли. Да! Всё ваш брат. Студенты да полячки да семя жидовское. А песни душевные знаешь?

— Никаких, — отрезал Раскольников, обозленный нападками на его корпорацию.

— А мамка чего тебе в детстве пела?

— Гаудеамус игитур.

— Тьфу. — Ведьма отсела на диван. — Лизавета! Гряди, чадо! Петь будем.

Кретинка бухнулась на пол и положила голову сестре на колени. Хозяйка вынула гребень из её бесцветных волос и принялась их расчёсывать, приговаривая: — У нашей сестрички по тыще косички, по рублю волосок… Лизка от удовольствия булькала, как самовар. Трогательно до слёз. Сцилла любит Харибду, Харибда любит Сциллу. Огурец вам в глотку, заразы.

— То не ветку ветер клонит, не дубравушка шумит, — завела Алёна Ивановна. — То моё сердечко стонет, как осенний лист дрожит…

Чисто, красиво, задушевным голосом, — ведьмы хорошо поют, хоть сейчас на клирос. Идиотка при первых же звуках сунула голову еще глубже в колени и завыла по-волчьи, но в такт. Раскольников сощурился на пламя, оно походило на перо жёлто-синего павлина. И на глаз, плавящийся восковыми слезами. Возможно, огонь не столько освещает, сколько сам смотрит, для того и светит. А вот если свечку швырнуть в спальню… займётся, побегут тушить… А ну как не вспыхнет, потухнет, успеют загасить… Во всех случаях прибьют насмерть.

Он налил себе из штофа, крякнул, будто выпив, на самом деле выплеснул водку в тарелку и поставил стопку широким движением на стол, невзначай загасив свечку. После чего уронил голову на локоть, изображая пьяную сморенность, между тем искоса наблюдал за ведьмой.

— Догорай моя лучина,

догорю с тобой и я…

Та пела всё трепетней и истовей, Лизка в ногах её выла не на шутку, со слезой. Раскольников не раз слышал «Лучинушку» и слова знал, ведьма их приноравливала к своему полу — пела «девицу» вместо «молодца».

— Расступись, земля сырая,

дай мне, девице, поко-о-ой…

Песня иссякла, догорела в собственной теме. Хозяйка сидела неподвижно, с закрытыми, кажется, глазами. Дурында тоже затихла мордой в юбку. Скажите, какие чувствительные натуры бывают у злодеек. Раскольников бесшумно встал со стула, стараясь не шаркнуть разношенными туфлями, сделал два шага к прихожей. Оглянулся — сёстры пребывали в оцепенении — и нырнул в коридорчик. Легко, без скрипа снял крюк с двери, потянул её на себя… потом нажал… Дверь не шелохнулась. Ах, да, тут ведь ещё ключ. Он нашарил замочную скважину — но ключа в ней не торчало.

— Никак погулять перед сном надумал?

Ведьмы тоже умеют перемещаться неслышно.

— Да я так, моциончик… на сон грядущий… — выдавил Раскольников.

— А чего с собой на проминаж не зовёшь?

— Что вы, помилуйте, Алёна Ивановна… Конечно-с, с превеликим удовольствием, сделайте одолжение… — залопотал в панике он на каком-то мещанском жаргоне, едва ли не с «ерсами».

Сзади хозяйки, осветив её силуэт, выросла Лизавета со свечой. Раскольников помертвел: в лице идиотки и прежде не было ничего человеческого, а сейчас, в отблеске пламени снизу, у ней и лица не стало, — на его месте распласталась огромная летучая мышь.

— Так и быть, бери ключ. — Алёна Ивановна протянула руку и тут же убрала. — «Сделайте одолжение» — это ты правильно говоришь, а где «окажите милость», «век буду благодарить»?

У Раскольникова задрожали руки, челюсть, голос…

— Окажите милость, век не забуду… Глубокоуважаемая, досточтимая, драгоценная…

— А молебен во здравие закажешь?

— Да… Прямо сейчас пойду…

В руке у ведьмы снова появился ключ.

— Как думаешь, Лизка, может, и впрямь отпустим голубчика погулять? Или пусть у нас поживёт?

— Пусть! — рявкнула дурында.

— Ну и быть по тому. Ступай спатеньки. А хочешь, Лизка на ручках тебя отнесёт? — Ведьма потянула его за рукав. — Ишь, как он — тихой сапой… как глиста по половице прополз… А сам ни петь, ни играть не умеет. Темнота ниверситетская.

Раскольников по стеночке — лишь бы Лизка не прихватила — добрался до кухни и, зацепившись за наличник, сказал умоляюще:

— Алёна Ивановна, отпусти ты меня, я сам к тебе ходить буду. Понравилась ты мне, вот те крест.

— Ещё б не понравилась. После ваших подстёг-то, сикалок стриженных. Никуда не денешься, я тебя зааминила! Давай на горшок и в тряпки!

Лязгнул засов, он упал на тюфячок и обнаружил, что заслужил за сегодняшние подвиги поощрительную награду — тряпичный валик в роли подушки. Раскольников вцепился в него, чтобы не рвать на себе волосы и не биться об дверь чулана, и завыл тихонько.

Ведьмы между тем, торжествуя, продолжили концерт.

— Под вечер осени ненастной

пустынно дева шла в леса-ах!

И тайно плод любви несчастной

держала в трепетных рука-ах!

— звонко и радостно выводила Алёна Ивановна.

Твари. Ничем их не проймёшь. Унижался, уестествлял, ублажал, — вот тебе, коршун, награда, за жизнь половую твою.

— Дадут приют тебе чужие,

и всё равно ты им чужо-ой!

Ты спросишь: где мои родные? —

и не найдёшь семьи родно-ой!..

Ох, отольются им его слёзы, по всем счетам гадины заплатят… У него вдруг зачесалась рука и запульсировала кровь в проколах. Кровь тоже пыталась сбежать — даже нашла выход, — но её снова заточили в жилы.

— И напоследок напоила

дитя родимым молоко-ом!

К чужому дому подложила

и сгинула в лесу глухо-о-ом!..

После песни между сёстрами пошла какая-то перебранка. Дай сюда, кому сказала, кричала хозяйка, Лизка только ухала. Сколько свечей мне опоганила, чувырла дырявая! Хоть бы поубивали друг дружку, гниды.

Злость, однако, переставала удерживать страх; тьма, одиночество, замурованность, безнадёжность — всё было его синонимами и уплотнялось, уплотнялось, обретая формы какого-то ужасного существа вроде оголодавшего стервятника. Вот уже шуршат и веют пергаментные крыла его… вот он когтит грудь, сейчас будет выклёвывать глаза, душу, мозг… Раскольников вскочил на ноги, прижался лицом к кирпичной стене. На ощупь она вся казалось испещрённой письменами, предсмертными автографами узников. Вот этот Я.К., что прозябал тут до него, — уж не от него ли Лизка беременна? Сколько же мерзавки здесь уже уморили?.. Нет, нет, он так спятит, эти мысли его расплющат, чур, чур меня! Вот чем страх отличается от ужаса: человек испытывает страх, — а ужас испытывает человека. Нельзя поддаваться этому пугливому амплуа, он так и вправду поверит в явь этой принудительности, — тогда как это сон, сон, дурной, поучительный, взыскательный сон: значит, надо принять позу правильно спящего. Иначе обстоятельства сна возомнят себя подлинным существованием того, кто в самом деле спит, — и размажут его по сомнамбулическому антуражу. А спит и видит и верит в эти гнусные декорации только он сам, у себя на Столярном, в каморке немногим больше этой капсулы… Нет, больше, гораздо больше: есть диван, продавленный, зато длинный, на нём так удобно ноги вытягивать, не то что здесь, — стенка, может, и снится, но ноги затекают. Это только до утра, он проснётся у себя под одеялом — бурой байки с ожоговыми подпалинами, — он им упавший подсвечник накрывал… То есть сейчас в жару он спит под простынёй, одеяло подкладывает под себя, чтобы не так жёстко было на пружинах. И вот он проснётся и увидит… Тут важны подробности, нельзя ничего упустить, если хочешь проснуться там же, где уснул. Итак: стол, два стула, полка с книгами-бумагами, из окна виден купол Казанского собора. Дверь изнутри тоже дощатая, замочная скважина похожа на норку с высунувшей мышкой. Чудесное жилище, уютное, век бы его не покидал. А какое нарядное: оттого, что стены оклеены старыми театральными афишами, живешь среди букв, слов, шрифтов, будто в книге или внутри ввёрнутой в себя театральной тумбы. Эту каморочку снял он у вдовы подрядчика-декоратора императорского театра, тот на всяких выгородках и deus ex machina (бог из машины) соорудил себе капиталец, оставив семье несколько квартир, дачу в предместье и вот эту чердачную комнатёнку. Раньше здесь хранился списанный театральный реквизит: оба шатких стула с вычурными ножками, обшарпанный стол на одной опоре и полосатый диван с одним уцелевшим валиком — всё это где-то играло, срывало аплодисменты, помнило актёрские зады в двух поколениях, — о чём и пыталось рассказывать на скрипучем мебельном языке. Когда помещение решено было сдавать, стены под обои оклеили афишами. До обоев дело не дошло, и Раскольников, лёжа на диване или раскачиваясь на стуле, намотал накрепко на зрительный нерв все эти премьеры, бенефисы, даты, имена драмоделов и паяцев…

«Отставной театральный музыкант и княгиня», премьера состоялась 24 апреля 1846 года, — это если идти от окна влево. Под потолком — «Герои преферанса» Григорьева, поставлены в 44-ом. Ниже — «Ипохондрия» Писемского от 57-ого года. Дальше — «Прежде скончались, потом повенчались», водевиль Максимова 53-его года. Потом — вверх ногами — «Жила-была одна собака», прочее оборвано. Дымоход оклеен афишей Каменноостровского театра — «Хозяйка и постоялец», сцены из военно-походной жизни (гг. Сазонов, Горбунов, г-жа Линская, Громова…). Над диваном — «Чужое добро впрок не идёт» Потехина, 57-ого года, «Польза заграничного лечения», комедия-водевиль Куликова, «Завещание, или Кто кого перехитрит» Мариво, самая древняя афиша, аж 24-ого года, дыру на ней Раскольников заклеил газетой с вдохновляющим объявлением: «Целительное вещество, приготовленное из листьев дерева, растущего в Перу и называемого Piper angustifolium, служит к верному и скорому излечению перелоя (Blennorhea и Lencorrhoca), не возбуждая тех неприятных следствий, которые происходят от лекарств, по сие время употребительных, как-то от бальзама копаевого, кубебов, серебряных и цинковых солей. Д-р Ричардс предпочитает это целительное средство всем, вообще известным до сих пор лекарствам, употребляемым в сих болезнях».

Теперь по другой стене: «Хочу быть актрисой, или Двое из шестерых» — Фёдорова, 40-ого года; вверх ногами — «Принц с хохлом, бельмом и горбом» Каратыгина, прямо в автора вбиты четыре гвоздя, исполняющие роль вешалки; «Жилец и жилица в одной квартире» Лабиша, водевиль 53-его года; над столом — драма того же года «Немая сиротка Лиза»… Фу ты чёрт, что за гнусные совпадения. Эти поганые афиши, рикошетя друг от друга, и приснили себе этот бредовый спектакль, в котором он барахтается заброшенным котёнком… Он хлопнул себя по шее, сгоняя таракана.

Дальше, дальше, что там на столе… Чернильная склянка с бумажной затычкой, погрызенная в размышлениях вставочка с последним пёрышком, стопка бумаги — корректурные листы «Истории всемирной литературы», на обороте коих он гадил необдуманным и отплёвывался напрасно прочитанным. И книга — единственная его книга, уцелевшая в покражах и не снесённая к букинисту. И её бы продал, кабы не отсутствие переплёта и титула, один обтрёпанный блок in folio: старинная хрестоматия латинской поэзии с параллельным немецким переводом, что ценно — с полным текстом «Метаморфоз». Но Овидий и tutti quanti давно уже служили внелитературным целям, антология превратилась в оракул одинокого студента, в Книгу Сивилл и Мартына Задеку разом. Приступая к делу да и просто выходя из дому, он всегда вопрошал вещую книгу и до того привык к ежедневной дозе римских классиков, что ему стало казаться — особенно задним числом, — будто их максимы и вправду упреждающе чеканят подмигивающий лик судьбы. Но в последний раз Катулл своими дерьмовыми стихами его не предостерёг… Хотя нет, предостерёг, ещё как! В конце ведь ясно сказано было: «И привычку оставь по сто сестерций всюду клянчить — и так ты счастлив…». Именно! — погнался за сестерциями, глупец! Раскатал губы: я понравился старухе на пятьсот рублей! До смерти ты ей понравился, гордись. А уж какой вещий глас грянул из кулька семечек на дворе! Про дрянь-колывань, которая детишкам кровь пускала. «Один раз забава её продолжилась до того…». Вот и выяснилось, что там следовало с оборота.

Какой-то священный ужас добавился потусторонним холодком к потному скотскому страху телесных надругательств. Вот, стало быть, под какой ещё оптикой всё вершится. До чего же всё буквально и дословно, прямо в лоб. Он-то думал, что Катулловы вирши — про экскременты, про запор. А они и есть про запор: вот и сиди под запором и утешайся омонимией. В лоб не дошло — получи обухом по лбу…

Глава V. ДРАКОН

Дойдя до конца коридора, перед тем, как развернуться и пуститься в обратную сторону, зачем-то с маху врезал ногой по торцовой стене. Стало так больно, что он застонал и проснулся. Ухвативши ударенную ступню, тут же локтями упёрся в стенки чулана, стиснувшего его, как пенал писчие принадлежности. Тускло, душно, шершаво, позолоченным шнуром обозначена щель под дверью, но который час — не ясно. Подштанники в паху распирало кренделем, подлая физиология не то проснулась загодя, не то ещё досматривала свои сопливые грёзы. В любом случае — не вышло, не выгорело, не сбылось, не перелетел на раздутом кринолине на три дня назад, на полверсты вбок, к себе на Столярный, в спасительную обитель под косым потолком… Слаб ты, Родион Романович, для такой магии. Не сумел воспроизвести все щели в половицах, прорехи на обивке, бересту облезшей краски на оконной раме, паука в углу упустил… Тут надо всё до молекул, до атомов перебрать и слепить заново, и себя заодно. И всё равно номер не выйдет, двумя этими клешнями — памятью и воображением — реальность не подгребёшь.

Мозг кислил между височных створок, нога ныла. Растирая её, он припомнил, что пнул стену только потому, чтобы не сделать подобного со своим собеседником, — до того тот вывел его из себя. Они прогуливались по «университетскому проспекту» — длиннющему, не меньше двух стадий, коридору Двенадцати коллегий, может быть, самому длинному в Европе, — и вели нескончаемый спор, который никуда не вёл, кроме как от стены до стены, не добавляя ни фактов, ни аргументов. Многократно отразились они уже в стёклах шкафов вдоль коридора, солнце из венецианских окон грело им то одну, то другую щеку, и светочи наук с портретов под потолком устало и брезгливо глядели на них из своего пожухлого далека, — а они всё прохаживались взад-вперёд, иногда останавливаясь, чтобы помахать руками, пустословили цитатами, сорили терминами, и под ногами их хрустели отбитые носы гипсовых античных авторитетов. Яростно жестикулируя и отгоняя несущиеся сквозь и мимо факультетские тени, Раскольников отлично сознавал, что попусту растрачивает силы, что профессор глубоко окопался за рвами и бастионами параграфов, схолий, комментариев к параграфам, ссылок и толкований… и все доводы и вопросы, к нему обращённые, вдребезги разбиваются о многовековую кладку кодексов, постановлений, декретов и эдиктов.

Юстиция была с повязкой на глазах, профессор — с ватой в ушах. Во рту у него была жвачка из греческих корней и латинских суффиксов, а над облезлой головой — это было хорошо заметно по отбрасываемой тени — ветвились многоярусные рога: младая жена, сделавшись украшением его старости, взрастила на сединах мужа раскидистый куст своих игривых возможностей.

Надо признать, что запальчивость Раскольникова подпитывалась обращённым уважением — обращённым в свою противоположность, то есть в разочарование в профессоре, тем более сильном, что в его лице он был некогда обольщён идеей университета как храма науки, науки — как вертограда истины, а самой юриспруденцией как тигля, где выплавляется слово праведное и меч карающий в ножнах милосердия.

По приезде в Петербург Раскольников был наивен, как начинающая белошвейка, которая не догадывается, зачем сделана прорешка в мужских подштанниках. Юридический факультет избран им был не по склонности ума и не по зову сердца, не в силу наследственности и тем более вне связи с карьерными перспективами, открываемыми обширными государственными реформами, — нет, тут было другое стремление, так сказать, долженствование проистекало из недоумения, а недоумение вызывалось в нём буквально измлада и буквально всем, что относилось к общественному устроению человечества. Именно в истории права и способе его применения надеялся он отыскать коренные причины и фокус, куда стягиваются факты и институции, науки и искусства и получают объяснения все склонности буйствующего человечества. Вне такого порождающе-обуславливающего центра все рассыпалось в отвратительный хаос: история оказывалась зловещим интриганством, общественная жизнь — едва прикрытым каннибализмом, а все виды духовной деятельности — наглым шулерством торжествующего эгоизма. Раскольников уверен был, что всё человечество находится в таком же непреходящем недоумении, как он сам, — но с перепугу оно изобрело множество способов самообмана, которые со временем очерствели в так называемые «науки» — с методами, приборами, авторитетами и претензиями, на деле же это ложноножки паники, и этими псевдоподиями человечество судорожно обшаривает грандиозную бессмыслицу собственного существования.

Религия, церковь — здесь он тоже не находил вразумляющей ясности, а потому и исправляющей силы. Мощь обречённости и гордость претерпевания — вещи замечательные, вообще всё, что сказано в священных книгах, красиво и правильно, — но говорится-то это единственно себе в утешение, по сути, с горя, в остолбенении среди мира, полного злокозненных душ и неистовой воли к несчастью ближних, где самодовольство лжи среди кровавых измывательств правит бал тезоименитства во всём своём голом великолепии. Отродясь Раскольников на балах не бывал, но эту апокалиптическую картину воображал себе именно таким образом: большая зала, свет дрожит в люстрах, малые мира сего жмутся по стеночкам, а в центре, круша паркет, под визгливую музыку отплясывает мясистое чудовище, тряся пороками и содранными с праведников шкурами.

Несомненно, человечество было больно, от зачатия ли, от рождения, само ли поуродовалось в шальных игрищах, — не суть важно. Оно было не только смертно, но ещё и смертельно и смердяще. Грехи вопияли, кара надвигалась, а разум оставался беспросветен. Да, он придумал паровую машину и воздушный шар, телеграф и средство от оспы, подтяжки и гармошку, — но все технические ухищрения были только способом превратить свои тяготы в страдания природы, так же как красоты искусства — гармонические звуки, изящные позы, все эти Гёте, Пушкины, Моцарты — попыткой заглушить стенания заблудшего сердца.

У человечества словно петля была на шее, завязанная таким хитрым узлом, что всякое движение стягивало её ещё сильнее. Этот узел надлежало разрубить или распутать.

И Раскольникову ведомо было, как это сделать. Две идеи легли внахлёст и стянули удавку на вые человечества, одна из них была идея справедливости, а вторая идеей лишь притворялась, — это было право, которое вместо того, чтобы служить неуклонным проводником справедливости, вдруг сделалось её мерилом и источником. Само оно без справедливости было совершенным пшиком и хорошо об этом знало, поэтому вещало от её имени и укрепило себя круговой порукой прецедентов и долговых обязательств, вообще превратилось в завывающего бронированного дракона современности, с полицией в касках, жадными судьями, тюрьмами, каторгами и многопудовым сводом законов. Народ жил в страшной сказке и только уворачивался от огнедышащей пасти и молотящего хвоста с шипами, о справедливости уже не помышляя, сведя её попросту к удачливости: увернулся от удара — повезло, а не увернулся — все там будем.

Чтобы унять дракона, требовалось вернуть справедливости право первородства и тогда… Юному Раскольникову это «тогда» рисовалось таким манером: мощной рукой ухватив дракона под уздцы, он разворачивает институциональную тушу (в это время с чешуйчатого хребта сыпятся казематы, судьи неправедные, свободы, гения и славы палачи, кандалы и прочие Бастилии) и впрягает в колесницу справедливости, после чего становится на неё и пускает вскачь во все стороны света, и необоримое слово правды исходит из его неподкупных уст…

В таких примерно упованиях, в сюртуке, перелицованном из отцовского, и с усиками а la Лермонтов переступил он порог университета. Когда ему официально сообщили, что отныне он «правовед», он почувствовал себя на котурнах античного героя. Право-вед! Он знает, где право, где лево! Он будет ведать правдой!

С голыми руками, но сердцем, полным отваги, приблизился он к логову смердящего змея — к цитадели «Римского права». Здесь чудище уже две тысячи лет откладывало яйца, из которых расползались по свету язвительные гады. Сказать, что змей был многоглав, — ничего не сказать: у него было пятьдесят голов, в каждой — пасть с зубами общим числом четыреста тридцать два, и каждый зуб сочился ядом. Головы назывались «Дигесты», для сбития с толку — «Пандекты», их требовалось все отрубить и расколошматить на восемь тысяч фрагментов.

Брань предстояла нешуточная, храм науки выступал скорее как школа гладиаторов, а профессор римского права Семендяев — как опытный ланиста, тот самый боевой наставник, что вручит ему меч-гладиус и щит с красивым девизом и скажет со слезами: — Рази дракона! Мне не удалось, я стар и немощен, но ты сможешь! Morituri te salutant!

Профессор знал римское право вдоль и поперёк, как клоп диван. Институции и новеллы отскакивали у него от зубов, точнее, от моржовой челюсти, ибо зубы свои он проел давно на Codex Justiniani (кодексе Юстиниана) и прочих Салических Правдах. Повадки дракона изучены им были с раввинистическим тщанием: и когда оброс чешуёй, и обо что любит чесаться, кого сожрал во времена Республики, а кого — при Империи, какая голова у него подслеповата и с какой дистанции попаляет трубунальным огнём нечестивцев… Как дитя, сосал Раскольников млеко знаний из маститой груди и наливался не по дням, а по страницам.

В свою очередь профессора поражала в Раскольникове не одна пытливость. Со времён своей стажировки в Германии, признавался он, не встречался ему студент со столь дотошным знанием римской истории и глубоким проникновением в дух латинства. Не мудрено: во всё своё отрочество Раскольников жил двойной жизнью, во встречном движении противоположных миров; внешним образом он передвигался по пыльным — слякотным — скользким улицам Ельца (четыре времени года исчерпывались тремя агрегатными состояниями отечества), внутри же себя попирал плиты Форума или брусчатку Аппиевой дороги, и персонажи Тацита и Саллюстия были для него многократно реальней кудахтающих обывателей.

Реферат Раскольникова «Jus et aequitas (право и справедливость) в римском сознании», вчерне набросанный ещё в гимназии, привёл профессора в восторг. Да знаете ли вы, молодой человек, что я вас сорок лет ждал! Зашла речь об оставлении на кафедре, о командировке за границу… Разразившаяся вскоре нелепая студенческая буза, после которой университет прихлопнули или, правильней сказать, выставили, как обоссанный тарантас, проветриться на остужающий сквознячок, парадоксальным образом ещё больше сблизила Раскольникова с профессором Семендяевым. На правах любимого ученика он был введён в профессорский дом, допущен к изумительно подобранной библиотеке, и в долгих петербургских сумерках, уютно сидя за самоваром, обсуждали они столь же уютные темы, вроде трёх видов manumissio, (отпущение раба на волю), тонкости манципации и сложности стипуляции… Раскольникова тянуло от блохоловства к обобщениям, а обобщения кренились в славянофильскую сторону: Рим — это вражеская парадигма, идеи римского права чужды русской интуиции справедливости, папизм, из него развившийся, разрушает не только православие, но всю человечность, на обломках которой скоро запирует новый иудаизм… На все его эскапады профессор раздвигал благодушной моржовой улыбкой бледную выкройку лица и, воздев подагрический перст, размеренно, по-аптекарски отпуская слова, блеял одно и то же всякий раз: — Э-э, non sunt multiplicanda entia sine necessitate (не следует умножать сущности сверх необходимого), — не правда ли, э-э, дружочек сердечный? «Дружочек сердечный», то бишь молодая профессорская жена, разливающая чай, охотно соглашалась и с мужем, и с Оккамом… и вообще на многое была согласна, стреляя в Раскольникова чёрным пламенем очей. Здесь крылась causa proxima (ближайшая причина) скорого прекращения его визитов в гостеприимный дом ментора. Мадам Семендяева долго облизывалась на любимого ученика и в конце концов напрямую предложила поехать в номера, — после чего он, как Иосиф от Пентефрии, вынужден был бежать из дома фараонова: не готов он был гадить на плешь наставника, а супруге его предоставить jus prima noctis (право первой ночи) — согласно той же бритве Оккама. Хотя была она весьма смазливой волоокой хохлушкой с тонким ароматным шлейфом обдуманной неподмытости. Что до Раскольникова дошло много позднее.

Пока университет был закрыт, Раскольников занимался по собственной программе и всё время, что удавалось выкроить в хлопотах выживания, просиживал в Императорской библиотеке; с Семендяевым же виделся на публичных чтениях модной расстриженной профессуры, куда энтузиастически рвалась передовая общественность. К весне ему удалось состряпать ещё один опус, уже не реферат, а скорее confession de foi (исповедание веры). Назывался он «Право на справедливость», и логически безупречно в нём проводилась анархическая мысль, что такого права нет и быть не может, мы, по формуле Ульпиана, umbra et imaginibus utimur (пользуемся тенью и подобием), но, не существуя, оно функционирует, и мы его применяем и даже делегируем. Профессор принял бывшего любимца холодно, наверняка уязвлённая Пентефрия оговорила Иосифа Прекрасного, а ознакомившись с сочинением, окончательно заледенел. Э-э, вам бы, сударь, сменить э-э тему… Что-нибудь из jus civilis… э-э, или из jus criminalis… Почуяло сердце действительного статского советника, под что подкоп ведётся. К чаю не пригласил, о научном поприще не заикнулся. Бог с ним, со старым бараном, у него без того изо рта трупом пахнет.

Во всех дальнейших испытаниях — злоключениях — развлечениях задушевная мысль — о праве как модусе справедливости — не оставляла Раскольникова. Соглашаясь с мнением Аристотеля, высказанном в «Никомаховой этике», что справедливость представляет собой пропорцию, он попутно продолжал исследовать соотношение её частей непосредственно в житейских треволнениях и опытах социальных несуразностей. Какой бы подёнщиной он не занимался, по каким углам не ютился, ум его был эксплуатируем всё той же зудящей темой: справедливость должна сделаться принципом организации права, а оно, в свой черёд, должно учредить и справедливый общественный порядок. Восстановившись спустя два года в университете, он представил новый доклад и даже выступил с ним на факультетских чтениях. Название было вроде цыганочки с выходом — «Право на несправедливость», далее следовал вполне доказательный перепляс: понятия эти, а именно «право» и «несправедливость», сущностно синонимичны, функционально подобны, а разведены чисто риторически. Право обязано само создавать и провоцировать криминал и ставить тотальную презумпцию виноватости на место первородного греха, так оно снимает с себя подозрения в собственной несправедливости, — по той же схеме психиатрия заинтересована в росте поголовья психопатов и необратимости помешательств. Заключалось всё неопровержимым фуэте: если общество основывать на идее права, то в нём и будет права одна идея права, а все остальные будут виноваты потенциально и актуально, a priori и a posteriori.

Доклад нашумел, пусть и в факультетском садке, но брызги выплеснулись и были представлены по начальству. Мнения разделились: кафедры римского права и церковного законоведения предлагали считать Раскольникова помешавшимся, кафедры русского права и уголовного судоустройства настаивали на том, что он смутьян и нигилист. В любом случае — «Consilium abeundi» (предложено уйти) под угрозой «волчьего билета», и Раскольников, не дожидаясь применения к себе jus criminalis, вновь оставил притон учёности, взяв бессрочный отпуск: право на это он имел, а справедливости опять же не находил, поскольку год по меньшей мере терял.

Юридический факультет закрылся для него окончательно, Семендяев оказался тупой и пугливой сволочью, никаким ланистой он и не помышлял быть, дракон был его божеством, и он давно был проглочен им, переварен и сделался гладкой мускулатурой его кишечника, спазмическими толчками пропускающим сквозь себя костлявый фарш студенческих генераций. Однако не меньшей тупостью отличился сам Раскольников: перед тем, как вступить в схватку с драконом, умудрился проиграть арьергардный бой его жалкому выползку. Действительность с удовольствием подтверждала правоту всякого мнения Раскольникова, но в чрезвычайно несправедливой, обидной форме.

Переделав доклад в статью со злободневными фигами в кармане, он отнес её в журнал известных убеждений — и в другой, не менее известный противоположным направлением, — и в обоих станах ему было отказано с кривой усмешкой. У одних усмешка шла влево, у других кособочилась вправо, смысл же был един: после таких гримас вдогонку за спиной ещё и пальцем у виска крутят. Такое единодушие обескураживало; не то чтобы он имел намерение сделаться вторым Писаревым, но пора было обрести подобие состоятельности хоть на какой-то арене.

Пропилеи юношеского храма обвалились, глиняные кумиры попадали с пьедесталов, богиня справедливости Дике ожесточённостью черт становилась похожей на одну из мстительных эвменид. Раскольников решил круто всё изменить и, раз навсегда покончив со словоблудием, поступить на естественное отделение физико-математического факультета, с тем, чтобы в дальнейшем заниматься зоологией: существа пятого дня творенья уж всяко честней статских советников, по крайней мере себе подобных не едят. Господь, стало быть, не отвратил лица своего от него, не попустив сделаться гробом повапленным и порождением ехидниным, то бишь книжником и фарисеем, ведь юриспруденция — это их профессиональный максимум всего о двух модусах: сверять сказанное по написанному («оцеживать комара») и казуистически выводить должное из полной своей неспособности к нему. Поначалу он задумывался о медицине, но посещение анатомического театра Медико-хирургической академии отрезвило его. Позвоночных и млекопитающих резать было жалко, он предположил углубиться в энтомологию и с удовольствием представлял себя бегающим с сачком за жуками-бабочками где-нибудь в Южной Америке.

Он сблизился с естественниками, ходил к ним в лаборатории, засел за химию… Ненадолго его хватило. Такой оголтелой узколобости, как у натуралистов, он и среди правоведов не встречал. В извозчичьем трактире мыслили шире и интересней. Все до единого естественники были укушены — ужалены — обстрёканы базаровской лягушкой и превратились в воспалённых фанатиков — магометан науки: с наслаждением вырезали бы они какой-нибудь мозжечок у неверных да и всё общество препарировали бы в наглядное пособие, выжгли бы кислотой антинаучные ереси, — чтобы на фундаменте чистых фактов возвести хрустальный дворец, а на алтарь в нём водрузить колбу с булькающим бульоном. Стремясь растоптать все культы, наука сама из себя порывалась устроить атеистическое божество. Вот вам новый Коран, сурами в нём — законы физики, химии, механики, логики, — верьте, зубрите, толкуйте. У каждой дисциплины имеется свой ряд халифов, свои святые, пророки, муллы. И горе неверным! Газават, непрерывный газават, очистительная нетерпимость, благотворная безжалостность: ислам сжёг Александрийскую библиотеку, — наука испепелит предрассудки и глупости. И близится время, когда последний раскаявшийся гяур сделает сам обрезание своих иллюзий священным скальпелем рационализма.

Мирская форма ислама, второе издание иконоборства… — да, да, кивали естественники, нет бога в этом мире, и наука — пророк сего, — и продолжали одержимо резать, вытравлять, поджигать; по сути, чёрная месса, магический ритуал по вызову демонов: veni, Satano, appare te rosto! Можно было понять извозчиков, которые по ночам отказывались ехать на Петербургскую сторону, — там-де студенты-медики людей отлавливают и потрошат. Раскольников своих взглядов не скрывал, не увещевания ради, а из конфликтной честности. Разумеется, у науки большое значение: она позволяет нам узнавать всё больше из того, что в древности знали люди, её не имевшие. Но вот вы, господа вивисекторы, способны разложить человека на реактивы. Но человека ли? Ведь обратный синтез невозможен, даже гомункула не получится — без трансцендентальной константы антропоса, у которого вне бога нет ни образа, ни подобия. Ничего ваша наука не объясняет, - потому что не в состоянии объяснить Ничего, из которого мы происходим, и в него же и превращаемся. Господа вивисекторы переглядывались со снисходительным удивлением: какое забавное вымирающее звено; откуда к нам забрёл этот промежуточный примат?

Дело было не в высокомерии натуралистов, всё поколение Раскольникова было заражено теофобией, — не тем праведным «страхом Божиим», которым начинается премудрость и который есть страх за образ и подобие как условие своей человечности, — а боязнью Бога как неуютной инстанции, мешающей прямолинейности ума и комфорту тела. Эти прямолинейность и комфорт требовательно отрицали избыточно-ненужную идею Творца — как ens sine necessitate (сущность сверх необходимого), - обвиняя её носителей в том, что те прячут от себя под изуверством и ритуальным каннибализмом худосочность собственного разума и врождённую пугливость раба.

Между прочим, Раскольников сознавал, что попади он чуть раньше в такую густопсовую сектантскую атмосферу, — и сам мог бы сделаться адептом подобной одержимости, воином позитивистского халифата с сурово сведённым переносьем, горящим взором и скальпелем наперевес, с мелким цинизмом в сердце… — если б не получил своевременную прививку. И этой прививкой была не домашняя набожность и не Закон Божий гимназического разлива; среди «химических душ» попадалось немало бывших семинаристов, шпаривших Писание страницами; его спасли — ладно, не спасли, но снабдили христианским противоядием — несколько строк Тертуллиана и Ансельма Кентерберийского. Шарясь в зарослях латинской учёности, он наткнулся на следующий беспримерный силлогизм. «Сын Божий распят; нам не стыдно, ибо полагалось бы стыдится. И умер Сын Божий; это вполне достоверно, ибо ни с чем не сообразно. И после погребения воскрес; это несомненно, ибо невозможно». Раскольникову буквально шлепком по затылку вправило мозги; и весь мир с шорохом развернулся вокруг него световым столбом. Так вот где Господь обретается — в невозможности. Такая точная нелепость, что и вправду не стыдно не понять её привычной логикой. Любое бытие — хоть космос, хоть душа человеческая — являются из этой невозможности немыслимым образом; потому не возможны, а действительны, не постижимы, а достижимы. И Боговоплощение — с непорочным зачатием и рождением не отверзая ложесн, и голгофская полнота человечности, и абсолютная смерть в полное воскрешение — чистое свидетельство безмерной мощи этой невозможной силы. Certum est — quia impossibile (это несомненно, ибо невозможно). Тут же (шурша сутаной) подоспел Ансельм и показал, что на Царство Божие щуриться вдаль совсем необязательно: любая мысль, даже Бога отрицающая, полна актуальности Его присутствия. Пусть мыслит безумец в сердце своём, что Бога нет, — самой способностью отвергающего полагания он Богу обязан и Бога утверждает. Бог исполнен невозможности и легко переносит своё отсутствие: ubi te quaeram absenti (где ищем Тебя отсутствующего). Оcculta deus est an etiam verius deus: скрытый бог — ещё более точный бог.

Для Раскольникова Тертулиан и Ансельм стали крёстными отцами его второго — сознательного — крещения. И пусть восприемники — латиняне с тонзурами, — жили-то они ещё до разделения церквей. Ut, si te esse nolim credere, non possim non intelligere (теперь, если бы даже не пожелал верить, то не смог бы не разуметь). Парадоксальная неуязвимость промысла восхитительно отвердела, как панцырь черепахи, на которой держится мир. В самом деле, способен ли Бог создать такой мир, который не был бы создан самим Богом? Нет. Но логическая необходимость такого мира вытекает из полноты Божьего всемогущества. Разве Бог может что-либо не мочь? Ни в коем случае. И вот на такой неслучай из этой немоготы возникает человек, призванный создать собственный мир, никак не Божий, а даже антибожий, - но всё равно к вящей славе Господней. «Вонми, о небо! Я реку! Земля да слышит уст глаголы! Как дождь, я словом потеку, и снидут, как роса к цветку, мои вещания на долы!». То-то же, короеды.

Кто в любой редакции не способен был ничего уразуметь, так это такое тупорылое животное, как профессор Семендяев. Скрестив лапки на геморроидально отпяченном заду, семенил он по коридору и уверял Раскольникова, что тот смешивает категории правовые с этическими, — а сие неправильно.

— Ха-ха! — сказал Раскольников и придержал профессора за рукав. — Даже под эту пошлую дилемму вы заранее подкладываете правовой норматив. Petitio principia (предвосхищение основания) — вот на таком жалком жульничестве и основаны ваши заслуги.

— По мнению Ульпиана, — ответствовал профессор, дёргаясь в рукаве, — изучающему, э-э, право надо прежде всего узнать, откуда произошло слово «право».

Раскольников возразил:

— В любом случае право основано на справедливости, а не справедливость на праве. У справедливости нет основания, она исчерпывается своим совершением, как и добро.

— Bonum et aequum (благо и справедливость), — изрёк профессор, возобновляя движение.

— Нет, bonum est supra aequitas (благо выше справедливости)! — крикнул Раскольников.

Сердился он оттого, что сам чувствовал себя нетвёрдо в механике — химии? — алхимии? — перехода добра в справедливость. Ещё менее он был уверен в их обратном перетекании.

Между тем в своём перипатетизме они добрели до торцовой стены и, уткнувшись в неё, повернули вспять по гулкому, косо обрезанному солнцем коридору.

— По словам Цицерона, — с пафосом объявил профессор, — если справедливость, э-э, не проистекает из природы, то её вообще, э-э, не существует.

— Вы какую природу имеете в виду — natura naturans или natura naturata (творящую или творимую)? — поинтересовался Раскольников, обходя мелко семенящего наставника. Оказавшись за спиной, он дёрнул за фалды его сюртука с такой силой, что с груди у того посыпались форменные пуговицы.

— Nemini nocere (никому не вредить)! — взвизгнул профессор, хватаясь за орденские звёзды, неизвестно по какому случаю нацепленные сегодня.

Раскольников оборвал у него крестик с шейной ленты и скользом запустил по блестящему паркету. Профессор заморгал и вострепетал дымчатыми бакенбардами. Раскольников возложил длань на рамена наставнику, приглашая к дальнейшему променаду.

— А как же второе начало справедливости по тому же Цицерону, — ласково сказал он в шелудивое ухо спутника, — приносить пользу обществу? — После чего ударил профессора в живот.

Профессор скорчился и закашлял.

— Justus dictus… quia jura custodit… ээ… et secundum legem vivit (справедливым называется тот, кто чтит право и живёт по закону)…

— Eo ipso (тем самым)… — возгласил Раскольников и накинул на шею профессора верёвочную петлю.

Профессор заплакал.

— Голубчик, но по закону Петелия… долговое рабство уничтожено в 326 году от Рождества Христова…

— Cujus est potentia, ejus est actum (чья сила, того и действие), — ухмыльнулся Раскольников и поволок Семендяева на аркане в первую же отворенную дверь. Аудитория была пуста. Из профессорской шарманки с шипеньем вылетали лексемы.

— Divina lex (божественный закон)… Помилосердствуйте, голубчик… Aegnabilitas (равенство людей)… Юлий Павел утверждал… De caelo prospexit (c небес взирает)… Верховенство права…

Раскольников ударил его слева.

— Aequitas dictat! Summum bonum contra infinitum malum (справедливость требует; сумма добра против беспредельного зла)!

Профессор заплакал крупными слезами, как конь Калигулы, умолявший ввести его в Сенат. Увидев на стене карту земных женственных полушарий, Раскольников надвинул одно на другое и, указывая на Семендяева настоятельным жестом по Квинтиллиану, то есть два средних пальца прижимая большим, возвестил urbi et orbi (городу и миру):

— Reus multorum scelerum accusatus est! Tantum umbra de viro et specie hominis (подсудимый обвиняется во многих преступлениях – он лишь тень мужа и подобие человека)!

После чего распахнул с лязгом створки шкафа и пинками стал загонять в него профессора. Из шкафа посыпались книги, рулоны, черепа, реторты… Рушились полки, порхали бумаги, а Раскольников остервенело всё вбивал, вбивал профессора внутрь…

Шкаф вдруг озарился солнечным светом, и Лизавета с грохотом швырнула перед чуланом лохань для оправки.

Глава VI. ГВОЗДЬ

Кретинка топала по кухне так, что пол дрожал и утварь дребезжала. Раскольников вылез из каморки, растянул закосневшие члены и взял кружку напиться; но оба ведра были пусты.

— Где вода?

Идиотка повернулась и застыла с отвисшей челюстью. Ну и каланча.

— Пить дай.

Орясина стояла не двигаясь и его не замечая. Вдруг резким выбросом руки цапнула из воздуха муху и, довольная, поднесла к уху. Насладившись жужжанием и раздавив тварь, нацедила Раскольникову немного воды из самовара под столом. Он выпил — анисом не отдавало — и пошёл в «контору», но чуть коснулся ситцевой занавески, как над головой грянуло:

— Нишкни!

Цербер проклятый. У Цербера в Аиде было три головы, у дурищи ни одной, а туда же — гавкает. Мух ловит.

Ударил соборный колокол. А ну как хозяйка на службе, а он тут один на один с дубиной… Надо было что-то быстро придумать. Он сделал несколько шагов по кухне, держась подальше от своей сторожихи. Пахло какой-то малоприятной кислятиной. Он понюхал связку грибов на гвоздике, — нет, чем-то другим, не так деликатно-трупно.

— Чем это так смердит?

Ответом удостоен не был. Дух шёл откуда-то из угла. Поднырнув под бельё на верёвке, он поднял, согнав мух, полотенце, прикрывавшее кадушку: квас, ещё не перебродивший, в перхоти сусла. Но шибал сильно; он бы выпил, пока зелья не подсыпали. Внезапно ощутил бродильный эффект и в собственном кишечнике.

— Слышь, Лизавета, мне на двор надо.

Дурында опять стояла столбом с раскрытой пастью, являя высшую степень сосредоточенности, и выцеливала мух.

— Нишкни. — Она врезала ладонью по стене. Склянки на полке подпрыгнули.

— Не могу нишкнуть, подпёрло. Выпусти в нужник на лестнице.

Образина впустую хлопнула в ладоши и зарычала. Лучше бы тараканов давила, развелось, как нищих на паперти.

— Тогда я сам пойду.

Лизавета скосила на него пустой глаз, взяла кочергу и с размаху долбанула о дверцу плиты. Чугун загудел, Раскольников попятился.

— Что за благовест?

Хозяйка, оказывается, дома; но одета как с улицы — в голубой кофте с пуговицами-бусинами под горло.

— Опять Лизку дразнишь?

— Выпусти меня в нужник на лестницу — вот так на двор надо.

— Так Лизку испугался, что живот схватило?

— Срать я хочу, вот что! — крикнул Раскольников.

— Ну и серь. В такую рань самая срань.

— Я тебе сейчас в кадушку с квасом насру!

Ведьма разгневалась.

— Я тебя там же и утоплю! Вон горшок, вот подтирка — брысь в конуру!

О, погодите, суки, вы у меня доиграетесь. Посадить тварей на цепь и кормить мясом друг друга. «Едет!» взревела Лизка и загремела вёдрами. Он выставил лохань наружу, «фу, навонял», сказала хозяйка, пихнула его назад в чулан и закрыла на засов. Что это значит, гадина? Видимо, боится оставаться с ним наедине, пока Лизка бегает к водовозке. Учтём, в другой раз надо заговорить её, отвлечь хоть бы и нежностями…

Наконец позволено было ему выйти. Алёна Ивановна оглядела его с неудовольствием.

— Почему одёжа как жёваная? Спал не раздемшись?

— Никак нет. Всё снял, стал искать шкаф с вешалками и заблудился.

Хозяйка порылась в каком-то ящике, извлекла здоровенный гвоздь и кликнула сестру.

— Вбей ему заместо крючка. Не в стену, а в дверь. Снаружи, анафема!

Дурища в два удара обухом топора загнала гвоздь через две доски остриём внутрь.

— Вот тебе вешалка. У меня тут не швальня, чтоб всякий день тебе новые порты отпускать. Я нерях не люблю. — По знаку её Лизка сняла корыто со стены. — А сейчас скидавай всё. Мыться будем.

— Зачем?

— Сказано — нерях вонючих не люблю.

— Сделай одолжение — не люби!

— Охохонюшки. Поздно. Полюбила овёс кобыла. Хватит щетиниться, раздевайся. Ну, хочешь, мы с Лизкой тоже разденемся. Лизка, заголяйся!

Раскольников моментально разделся и встал в корыто. Не стыдно, ибо полагалось бы стыдиться. Хозяйка поливала его из ковша и, охаживая мыльной мочалкой, приговаривала:

— Худоба учёная, голова мочёная… Эк как я тебе давеча спинку –то ободрала-а… Сам виноват, довёл сироту…

Раскольников отворачивался, прикрывая пах. Но совладать с проклятьем не мог: попёрло, встопорщилось, в ладошки не умещается… Алёна Ивановна с усмешечкой гуляла вокруг, в то же время сама стараясь заслонять от Лизки тревожный соблазн.

— Возьми, муде сам вымой. Не всё мыло ещё покрали.

Чёртово мыло. При всей беспредельной унизительности его положения эти шуточки про мыло ввергали его в какую-то абсолютную бездну позорища. За мыло, что ли, ему всё это отливается?

Хозяйка, вручив полотенце, пошла переодеть забрызганную кофту. Он натягивал штаны, как вдруг Лизка больно ущипнула его за бок. Он шарахнулся и ногой, не продетой в штанину, перевернул корыто с водой. Крик, гром, плеск, идиотка закатилась счастливой кикиморой, прибежала ведьма и покрыла их на все корки.

— Полудурья, скотина-мякина, получишь у меня! А ты, оглоед, утопить нас хочешь? Мало того, что ночью чуть не утопли, так он море разливанное напустил…

Раскольников, морщась, растирал бок. Кто ночью чуть не утоп? Как же, буря была страшенная, всё летало и стучало, как в крещенской бане, неужто не слыхал? Ну, батюшка, ты спишь, как корову продал. Так второе пришествие проспишь, тёпленьким и смоет. Господь прогневался, потоп наслал по души наши, да праведники на горах Кавказских молились сильно и упросили помиловать, их, может, два всего праведника таких осталось, чья молитва сразу к Богу в уши…

Старая потаскуха вчера, должно быть, высосала с песнями весь штоф с человечком, вот ей гнев Господень и приснился. Смыв небесный не работает со времён патриарха Ноя. Босиком — шлёпанцы промокли — он двинулся из кухни, но Алёна свет Ивановна встала на пути грудью навыкате, покамест прикрытой капотом.

— Куда? Сейчас бриться будем.

— Зачем это я бриться буду?

— Затем, что у меня бритва есть. Да погляди, какая.

Явилась блестящая коробочка, оказавшаяся дорожным несессером с богатым набором миниатюрных полезных вещиц — пилочки, ножички, щипчики, ну и бритва. Всё с вензелями, в серебро оправленное.

— Вещь! Княжеская. — Хозяйка выдвинула табурет. — Садись.

— Какой ещё князь! — Раскольников отступил к чулану.

— Тот князь, что помер вчерась. — Ведьма раскрыла бритву и обдула лезвие. — Кажись, волосок с покойника. Вдовица заложила. Может, ещё и выкупит для полюбовника.

— Алёна Ивановна, дай я сам побреюсь, — попросил Раскольников прыгнувшим голосом.

— Чего удумал. Тебе дай — ты нас с Лизкой на кусочки порежешь. Садись, не боись, у меня рука лёгкая, только на расправу тяжёлая.

Раскольников сел. Лучше быть бриту, чем биту. Борода у него росла небогато — очерчивала нижнюю челюсть и густела около рта. Ведьма брить умела, никак впрямь на покойниках наловчилась: живо намылила лицо и принялась скрести, балаболя, как положено цирюльнику. …А они с Лизкой пошли спозаранок поглядеть, — а за мостом-то, батюшки! — вместо воды — чистое золото! Чудеса! — а это барки разбило с конопляным маслом. На Неве, сказывают, корабли все перевернуло, мосты снесло, в царском дворце все стёкла выбило, а народу потонуло пропасть, прямо с берега сдувало…

В окно со двора поплыли струнные переборы, и местный баритон сладко и кругло зарокотал:

Хочу признаться в этот час,

гоня напрасные тревоги, —

я не люблю не только вас,

я недолюбливаю многих.

Наверно это тяжкий грех, —

вы хороши, как дева рая! —

— но не люблю буквально всех,

себя отнюдь не исключа-а-я…

Раскольников открыл рот, намереваясь сказать: вот и певец, и на гитаре игрец, и по соседству, — что бы тебе, матушка, в постели его не испробовать? — но Алёна Ивановна цыкнула и мазнула пеной по губам.

— Не вертись! Бритва не вилка, после неё кровь шиш заговоришь.

Голосистый сосед ни с того, ни с сего опять соскочил на свой идиотский припев.

Хынча, хынча-ча!

Хынча, хынча-ча!

Хынча, хынча, хынча, хынча,

хынча, хынча, хынча-ча!

Если не идиот, то азиат.

Окончив бритьё, ведьма похвалила себя за работу и ожгла ему щёки каким-то спиртовым настоем.

— Чистый прынц! Всем хорош, кабы не нехристь.

Раскольников обозлился за все утренние каверзы сразу.

— Кто бы говорил! Уж я-то как раз православный, крещёный…

— Да? А крест твой где?

— Крест? Дома забыл.

— Вот так и Бог тебя забудет.

Ядовитая какая гадина. Ужалила и пошла, играя фигурою — и плечиками, и крутыми боками. Крест Раскольников не дома забыл, а ещё у Генриетты посеял. Очень уж просила снять: ей-де распятие в известной позе щекочет кошерную шкурку и мешает сосредоточиться…

В конторе он первым делом поглядел в окно. Похоже, стерва правду сказала, была буря. Лазурь чиста, и солнце безмятежно, — но в доме напротив мужики латают взлохмаченную крышу, оба берега усыпаны мусором и сломанными ветками. Воды в канаве не видать, вся в сене и щепе, расторопный народ поленья вылавливает и даже на дрожки грузит. Вон барка лежит на боку, с берега крючьями не то перевернуть хотят, не то доламывают…

Хозяйка тоже сунулась к окошку — выставить его тапки на просушку, — не преминув задеть его тугим выменем. Тут же окропила из лейки свои кущи на подоконнике.

— Как цветам цвести-цвести, так деньгам расти- расти… Твой-то куст так и прёт. Умней тебя будет. Ничего, и ты у меня обрыкаешься.

Шиповник, точно, весь залоснился, набряк и оброс розовыми поцелуйчиками; в нём появилось нечто скотское.

— А что, Алёна Ивановна, — Раскольников качнул птичью клетку у окна, — кто у тебя тут жил — чижик? канарейка?

— Щегол.

— Птичку, значит, выпустила. А человека взаперти держишь.

— Щегол сам улетел. Моя балда не доглядела, он в васисдас и упорхнул. Хочешь, и ты попробуй. С четвёртого этажу — а я погляжу. А к зиме себе снегирика куплю.

Лизавета накрыла на стол, сама встала на карауле возле кухни, перекосив рожу большим обломком сахара за щекой. Ой, да кто это к нам яичком чокнуться тянется, — душа-матушка, сама аппетитная, улыбчивая, вся из щедрот неотвратимых, — нелюдь драная, дрянь рассыпчатая… Бей яйца мои, не жалко: первое ему ведьма разбила, вторым он оба её кокнул.

— Стой! Коли не нехристь — читай молитву.

Раскольников со сжатыми кулаками пробормотал чин предтрапезный. Тут обрыкаешься.

Хозяйка, облизнув желтое розовым — яичко язычком, — подпёрла рученькой пряник свой румяный и мягким голосом, как по повидлу, напела:

— Мы сидели коло ели,

ели то, на чём сидели!

Как того бы не имели,

то сидели бы на щели!

Понял, про что пето, студент?

Куда уж не понять. Сказочное исчадье. Глазки лучистые, щёчки лоснистые, между ляжек слякоть. Сядет на пенёк, съест пирожок.

Налила милёночку чаю.

— Тогда другую загадку отгадай. До дела — сухой и твёрдый, после дела — мокрый и мягкий.

— У тебя, Алёна Ивановна, на уме кроме блудодейства что-нибудь бывает?

— Дур-рак! — радостно, по-скворчиному гаркнула хозяйка и постучала ножом по заварнику. — Чай это, пока не заваришь — сухой и твёрдый, после — наоборот. Да ты небось сыпного никогда не пил, одни опивки.

Подловила ехидна темноту ниверситетскую. В ней хитрости не меньше похоти. Раскольников облупил яйцо… потом другое… ел их ложечкой… Мытый, бритый… Так и будет здесь пресмыкаться, пока новая буря крышу не сорвёт, тварей потолком придавит, и он вылезет на стропила. Или можно опрокинуть на ведьму самовар, кретинке бросить стул под ноги и бежать… А в передней отловят и забьют насмерть. Вчера чуть по стенке не размазали.

Хозяйка подошла и потрепала за подбородок.

— Гладкий, как штоф. По глазам вижу — в постельку хочешь. Перебьёшься: у Алёны Ивановны дела поважнее есть. …Эх, сирота я, сирота, ходят пышки мимо рта!

Что за чёрт — не пил он её микстуры, а в паху всё равно засвербело. В чай подмешала, не иначе, или какой-то блудливый приворот ему сделала, с неё станет. И не только на блуд — ещё и на аппетит, иначе откуда этот жор, вот опять всё смёл со стола. Находясь в положении недоеденного капитана Кука, продолжает набивать себе утробу без удержу, — разврат во всём… Кажется, поправился даже за сучьей пазухой. Раскольников встал перед зеркалом — старинное, в посеребрённой раме, от каких-нибудь промотавшихся вельмож. В амальгаму, поеденную чернозубым временем, грудой вплющились тусклые аристократические рыла в париках и буклях, — а поверх них — некто в белой фрачной сорочке, черноволосый, с лицом недюжинным… Он подтянул рукава, разложил воротничок: что-то испанистое, байроническое, юноша бледный со взором горящим…

Щёлкнули кольца на портьере — ведьма явилась, как из кулис, при полном параде. Платье тёмное, строгое, волосы гладко стянуты в пучок, губы в ниточку, глаза потуплены, в руке ридикюль: в одежде скромность, в лице смирение, — не распутная подлая тварь, а прямо-таки вдова квартального идёт к причастию.

— Тебя не узнать, Алёна Ивановна.

— Четверг не вторник, а я не дворник, — важно отвечала хозяйка. Покрутилась перед зеркалом, осталась довольна и вдруг выбила чечётку под пошлейший куплетец:

— На цырлах пришёл,

просит шёпотом!

А мне пусть бы чем,

хоть и штопором!

Стало быть, она уходит, оставляя его один на один с идиоткой, — отлично, посмотрим, кто кого. Главное сейчас — не настораживать.

— Надолго, Алёна Ивановна?

— А ты поскучай, касатик. Разлука чаще — встречи слаще-е…

Раскольников не стал уворачиваться от её чмоков.

— У тебя книжки почитать не найдётся?

— Мало ты их ещё прочёл. Лучше делом займись, вон ходики стоят — возьми и почини.

— Я не умею.

— Экая ты чичирка корявая, — фыркнула ведьма, повязывая на голову кружевную косынку. — Ни на гитарке сыграть, ни ходики починить. Грамотей! Там, под божницей возьми листики, я Лизке из них сказки читаю. А молитвенник не трожь! Ибо ты еси нехристь.

— Ты лучше Лизке накажи, чтоб меня не трогала, — искательно сказал Раскольников и кивнул на орясину, шмыгавшую с высоты своего гвардейского роста. Ему вдруг показалось очень неуютным пребывание наедине с этой кикиморой.

Алёна Ивановна взмахнула жёлтым коленкоровым зонтиком.

— Чтоб тише воды, ниже травы! — Гугукнула филином и пошла в переднюю, Лизка за ней.

Раскольников взял на полке под киотом стопку бумаг и перенёс разбирать на диван. Листы разного формата, разрозненные страницы из старых книжек, без начала, без конца… Должно быть, предназначались для обёрток всяких фунтиков, а хозяйка по рачительности и любопытству прибрала для себя.

Из коридора слышны были наставления ведьмы:

— В строгости! Но не пришиби. А то я тебя знаю.

Что мало обнадёживало. Надо подобрать что-то связное, он начнёт читать дуре сказку, а затем… Но обрывки представляли собой разрозненную ахинею, и мудрено было увязать религиозные причитания со страничкой из «Арифметики» и надгробной лирикой.

…«Между тем дражайшая та ночь и окончилась и утренняя заря наступала; зефир приятный, колебая листы на древах густых, отменным своим и возражающим чувства шумом стал восхищать наши мысли, а восклицающие в роще птички пением своим начали услаждать наш слух; тогда клонить стал сильный и приятный Анету сон»…

…«Разумная душа рассуждает, избирает и выводит следствия, или делает заключения, и оная в некоторых животных по простоте и малости их мозга, весьма мала; как-то, в насекомых, в коих простая и одинакая только мозговая жилка или волоконце до головы простирается; или в черепокожных, т.е. в раковинах, которые только знают открыть себя, всосать в себя пищу и затвориться»…

Встречались глубокомысленные вирши, тяжелоступно влачащиеся с одической осанитостью.

«Скажите, от чего родились То и Сiо?

Что всяку всячину произвело и всiо,

Что есть на свете сем пред нашими глазами,

И смертными понять возможно что умами?

Как Всякой Всячины, так и Того Сего,

Начало сделалось обех из ничего.

Ничто родило их, в ничем они скрывались,

Но в свете зримыми вещами показались.

Теперь пришла чреда явиться ничему.

Возможность к бытию стремится к своему»…

Заперев за сестрой-владычицей, идиотка вернулась и встала посередь конторы истуканом с распахнутым ртом. Раскольников уже знал, что в моменты такой вкопанности за тупейшим — ни мысли, ни чувства — выражением физиономии напряженно работает её кошачий мозг: простая и одинакая мозговая жилка.

«…Сказанное пред сим о изобильном из рта пьяных людей пароисхождении, приводит на память всеобщее то предание или мнение, что хлебное вино в довольном количестве выпитое, в гортани у пьяных загорается; ибо простолюдины вскорости приносят парное молоко к загашению сего чрезвычайного пожара, или возжжения»…

Лизавета повернулась к зеркалу и долго пялилась в явившееся ей виденье. Затем засунула палец в нос в исследовательских целях, в своей оригинальной манере: она не пальцем крутила в ноздре, а голову вращала вокруг пальца. Прочистив норки, сдёрнула рогатый платок, поплевала на руки и пригладила встрёпанную голову, воткнула гребень в белёсый хохол, сняла передник, юбку перекрутила заплатой назад и нацепила на шею неотразимые свои жёлтые бусы.

Уж не ко мне ли подбирается, забеспокоился Раскольников. Дурында в самом деле остановилась перед ним, опять что-то долго обмысливала, потом рявкнула: «Дай!» и ручищей твёрдой, как весло, выхватила его с дивана и, одним движением проволочив через кухню, втолкнула в чулан. Он и вякнуть не успел, как за ним клацнул засов.

— Стой, гадина! — заорал он в неистовстве вслед грузным удаляющимся шагам и заколотил в дверь. — Открой, дрянь, быстро! Вернись, скотина!

Она вернулась. Постояла возле чулана, затем последовал такой страшный удар по доскам, что сотрясся весь короб.

— Нишкни! — сказала она хрипло и так жутко, что Раскольников вжался в кирпичи. Хорошо, что с утра опростался.

Лизавета потопала прочь, прогибая половицы своей тушей, и с грохотом захлопнула дверь.

Вот и всё национально-освободительное движение. Раскольников застонал. Какой там Одиссей, тем паче Геракл, — пёс с поджатым хвостом. С отчаяния он чуть не распорол руку об острие гвоздя, вбитого поутру в дверь конуры. Попробовал его пошатать — тот не шелохнулся. А гвоздь серьезный, плотницкий, вершка в два, этой погани его бы в глотку. Потрогал пронзённую вчера руку, — от вилки осталось только крошечное двоеточие. Зажило, как на собаке. Двоеточие — знак препинания, после которого следует дополнение или объяснение предыдущего… Да уж, хорошо бы дожить до объяснения.

Из конторы донеслись голоса. Раскольников прислушался. Бурчала идиотка, ей вторил низкий мужской голос. По комнате широко шагали, вроде бы даже скрипнули сапоги. Дурища, видать, с такой силой хлопнула дверью за собой, что та отскочила, и потому за тряпицей, прикрывавшей проём, теперь отчётливо различались все звуки.

— Здеся разве? — прогудел бас.

Э, да кикимора маляра снизу в гости зазвала. Раскольников напрягся: крикнуть? что именно — караул? спасите? Это ли шанс? Но что он из себя представляет, этот маляр, может, тоже полуразбойник.

Гость между тем зычно расхохотался.

— Мы ребята ушлые, мух выплёвываем!

Опять скрипят сапоги, а, нет, это скрип дивана.

— А ну как сломаем? — усомнился маляр.

Лизка что-то прогундела в ответ, похоже, уже сомлела.

— Ну, тады давай, — степенно прогудел маляр и вдруг рявкнул: — Подь сюды, курва!

Ай да парочка. Любви все пакости покорны. Кретинка, скорей всего, упёрлась ручищами в диван и выставила свой говяжий ландыш… Вовремя он придушил зов о помощи, любовнички его на пару бы притоптали.

В конторе всё заходило ходуном, было не разобрать, что скрипит, кто рычит, чем хлопают… Только когда бухнул упавший стул, возня прервалась, затем маляр грянул удало: — Грузи возы, считай разы! — и козломордый ангел совокупления вновь взметнул мясистые сопливые крыла. Вот сапоги маляра застучали по полу — или Лизкина башка о стену, — и совместный сдавленный вой вырвался из двух потрохов и полетел унылым злобным эхом над мятыми питерскими крышами.

Всякое животное после соития печально; а что чувствует животное при случке двух скотов при себе — этого Аристотель не описал. Собственно, подобный низменный разврат был Раскольникову не в диковину, такая похабень то и дело мелькала вонючими ошметками в подворотнях трущоб вокруг его жилища, входящих в гнойную систему Сенной площади. Но в нынешнем своём катабасисе животное Раскольников само было с головы до ног вымазано в этой блудливой требушине, походя изнасиловано до выворотных швов и натыкано носом — чуть ли не до последнего издыхания — в жалкую скверну своей никчёмности. И помимо зоологической солидарности, выгибавшей ширинку, помимо презрительного снисхождения к радостной гнуси народных забав — в нём ещё мучилось чувство своей особой опаршивленности в сравнении с кишечно-полостной простотой и могучей свободой пыхтящей на диване четы. Вот сейчас прохрюкаются, маляр вытрет своего сизого голубочка о Лизкину юбку и войдёт восвояси, скрипя сапожищами…

Но маляр не спешил, — душа потребовала песен. Зычно, как с лодки, завёл он тупейшую плясовую.

- Кто насерил у ворот?

Тишка-кот, Тишка-кот!

А кто водку носом пьёт?

Тишка-кот, Тишка-кот!

А кто дальше всех плюёт?

Тишка-кот, Тишка-кот!

Горлодёрство сопровождалось притоптыванием, шлепками по голой ляжке и прочим ухарством. Лизка ревела «Тишка-кот!» с утробным восторгом.

Справив два удовольствия, русская натура запросила третьего, наиважнейшего.

— Выпить дашь?

Лизавета решительным рыком отказала.

— Ну и лады. Меньше выпьешь — больше зашибёшь. А больше зашибёшь — больше выпьешь, — рассудил маляр. По конторе забухали его сапожища. — Ну, Лизка, ты баба, хоть стой, хоть падай. Домой вертаюсь — тёлку Лизкой назову.

Идиотка польщенно ухнула. Спровадив дружка, навела порядок в комнате, после чего зашла на кухню и отперла чулан. Раскольников недовольно, со сна поморгал на неё:

— Лохань дай.

Аромат похабной опрелости, шедший от Лизки, замечательно сочетался с тухлятиной квасного брожения: единодушная атмосфера уютной житейской опоганенности. Раскольников зачерпнул кружкой из кадушки и выглянул в окошко на шум и визг во дворе — и даже обрадовался впервые за три или сколько там дней: петрушечник давал представление. Уже стояли ситцевые ширмы, надрывались пищик и шарманка, красная фигурка металась над тряпичной рампой. Публики была горстка, в основном мальчишки, хвостом бегавшие за кукольником по дворам, но всё больше нечёсаных голов подскакивало в отворенных окнах, и всё новые зрители валили в подворотню. Сверху видно было, как прыгал за ширмами лысый петрушечник со вдетыми в куклы руками. Слов было не разобрать среди общего гогота, сплошной верещащий пищик, но Раскольников знал наизусть всё представление, — он никогда не пропускал ни одного вертепа. Петрушка уже посватался к купеческой дочке: «Я жених — без порток лих! Покажи поросят, что за пазухой сидят!»; вот он препирается с соперником — квартальным, вот бьёт палкой по голове и убивает.

— Ты квартальный, а я нахальный! Лежи после моей дубинки в мясном ряду на рынке!

А вот цыган с лошадью — пошла потеха.

— Давай задатку за лихую лошадку — два дня бежит, три дня лежит! — Мало! — Чтоб тебя разорвало!

Тут Раскольникова потащили за штаны. Он обмер, решив, что идиотка вознамерилась пустить его вдогонку по смазке маляра. Но дело было проще: скотина сама желала зрелищ и, отпихнув его, высунулась в окно. За её спиной ничего было не видать, только слышалось, как зрители надрывали животики: Петрушка раз за разом падал с лошади. Раскольников плюнул и пошел в контору, но был ухвачен, как щупальцем, и отброшен назад. Тварь не соображала, но чуяла: у пленного студента успела мелькнуть идея бегства под кукольное веселье.

Со двора нёсся радостный гул: явился «штаб-доктор лекарь, с-под Аничкова моста аптекарь, был в Париже, был и ближе, бывал в Италии и так далее, принимаю на ногах, отправляю на костылях». Петрушка расправился с ним сперва лингвистически: was ist das — кислый квас, gutten morgen — дам по морде, затем морально: «Какой же ты доктор, если спрашиваешь, где болит? Зачем учился? Сам должен знать, где болит!», — наконец, палкой по голове довершил убеждение. Тут же снова прибежал квартальный: «Ты зачем доктора убил? — А зачем плешивый был? Росли б волосья — палку не почуял небось бы.» Вот и полицейский сызнова убит под улюлюканье… Вряд ли до дурынды толком что-то доходило, но ржала непрерывно, как лошадь, то есть не на выдохе, а втягивая воздух.

Раскольников всё же бочком выбрался из кухни, Лизка не стала его возвращать, но отдёрнула шторку и поминутно оборачивалась от окна. Книжные листы большей частью валялись возле дивана на полу; спасибо, что не забрызгали. Он принялся раскладывать их — сказочное в одну сторону, прочее в другую.

«…час, в который ожидал я сделаться счастливейшим из смертных, и нас проводили в опочивальню… Любезная моя попросила меня, чтоб я помог ей раздеться… Супруга моя… сняла с головы своей накладку, за которую следовали прекрасные её виющиеся на плеча локоны, и представили глазам моим голый и ясный шарик. Таковое преткновение ожиданиям моим много унесло пылкости в жарчайших моих желаниях. Плешивая красавица должна не скидать с головы своей повязки или ожидать разборчивости в щекотливом вкусе своих почитателей. Между тем богиня моя приметила происходящее от сего в мыслях моих… и, употребя ко успокоению моему несколько ласкательств, вынула у себя один глаз, несколько зубов и, сняв перчатку, осталась без левой руки по самую кисть. Я начал приходить в себя из моих любовных восторгов, но составная красавица не допустила меня употребить рассуждения: она просила меня отвязать ей ногу.

— Неужто у вас и ноги нет? — сказал я в изумлении, ощупал и освободил её от ноги, вырезанной совершенным искусством из дерева».

В этой старинной прозе есть своя пикантность. Попробуй сейчас такое тиснуть — цензура загрызёт. Во дворе заголосили что есть мочи — значит, финал, Петрушка не может совладать со смертью, и народ поддерживает его изо всех сил. Народ — эстет, исполнительское мастерство ставит выше карательной морали: подумаешь, пятерых убил, с кем не бывает.

«Лишь только успел я сделать великодушное сие дело, как вдруг услышал произнесенные ко мне не знаю откуда следующие слова:

Не плачь и не тужи,

не бойсь и не робей;

ты будешь награжден,

надежду в том имей.

После чего продолжал я путь свой до самой ночи». Наверняка аллегория иллюминатов. А вот им голос свыше гнушается что-то.

Дурища высунула из кухни встрёпанную, как у пугала, голову, оглядела поднадзорного и пошла строгать и резать к обеду. Вот как к такой страхолюдине ключ подобрать, если замочная скважина под мясной ломик сделана. Хоть убейте, он на это не гож. Вероятно, басистый маляр — здоровенный мужик. Идиотке бы атлантов эрмитажных показать — вот уж застыла бы в очарованье, там каждый палец ноги сулит неисчислимы наслаждения.

Следующий обрывок среди опавшей книжной листвы заставил его призадуматься. — «…И, выговоря сие, накрывшись одною только белою простынею, оставя своих девиц у фонтана, пошла к милорду в беседку. Увидевши он ее, накрыл свою голову одеялом и притворился, будто спит. Королева, подошед к кровате, стащила с него одеяло, а он, вскочив с постели, хотел бежать, но она, ухватя его, удержала и села подле него на кровате. Милорд, видя наглое ее бесстыдство, говорил:

— Ваше величество, я осмелюсь вам доложить, что у нас в Англии не только из таких знаменитых королевских особ, но и из самых подлых женщин ни за какие деньги таким образом, как вы, тела своего пред мужчиною обнажать не согласятся.

— Я и сама знаю, — отвечала ему королева, — чести моей поношение; но сие делаю от нестерпимой к тебе моей любви.

— Ваше величество, — говорил еще милорд, — вы совершенно от фонтанной воды озябли и можете простудиться; чего ради я и советую вам одеться.

Но королева, не ответствуя на его слова, схватя его за шею, и без всякого стыда стала его целовать, делая многие любовные декларации; но он сколько можно с учтивостию отговаривался и наконец, вырвавшись у ней из рук, ушел за густую аллею».

Что за притча, в книжку он, что ли, попал. Он вдруг ощутил себя вновь в перекрученной позе, стянутым в непонятный узел; только теперь вместе с ним этим хитрым перекрутом были ухвачены и время, и пространство. Нашлась ещё страничка из повествования о том же милорде, который, оказывается, привораживал всех подряд женщин. «…Но вдруг увидя отворившуюся дверь и идущую к себе даму, очень удивился; а как она подошла к его кровати и мог он ее узнать, то говорил ей:

— Ах, ваше высочество! пристойно ли это, зачем вы в такое необыкновенное время приттить сюда изволили?

— К тебе, любезный милорд, — отвечала она ему, — и в самое лучшее время для доказательства непреодолимой моей к тебе любви.

— О боги! — сказал милорд, — какое это похабство; я думаю, ни одна подлая женщина такой наглости и бесстыдства сделать не может; я ваше высочество уверяю, что я нималой склонности к вам не имею и ни для чего любить вас не намерен, чего ради покорно прошу, извольте иттить в свою комнату, а меня оставьте в покое, — и, оборотясь на другую сторону, окутался в одеяло. Но она, не удовольствовавшись своим бесстыдством, зашла к нему с другой стороны кровати и, сдернув с него одеяло, легла подле его. Милорд, видя такое бесстыдное похабство, вскоча с постели, говорил: — Ежели вы не изволите сейчас отсюда выттить, то я принужден буду кричать, чтоб вас в таком безобразном виде от меня вывели, о чем к поношению вашей чести будет известно не только в здешнем доме, но и во всем городе.

Елена, видя свою неудачу, встав с постели, пошла вон, сказав притом с великим сердцем:

— Не думай ты, неблагодарный злодей, чтоб я тебе не отмстила за твое неудовольствие».

Чёрт знает что, и эту сучку звали Еленой. Бывают же такие совпадения.

Но совпадения на этом не кончились. Самый замызганный и обтрёпанный листок из вороха оказался титулом «истинной повести» — «Обольщённая Генриетта, или Торжество обмана над слабостью». Раскольников напрягся, отыскал ещё три ветхих странички того же формата, — сплошная сентиментальная дребедень.

«…И умереть у ног ваших… он ещё продолжал целуя мою руку и орошая её слезами… я сама себе изменила… трепет разлился по всей моей внутренности… Ах, Дезорм! говорила я ему, убойтесь промысла, стыдитесь восторжествовать над слабостию невинной и нещастной девицы,… казалось, тогда весь свет изчез предо мною… Вся внутренность моя была в движении… Но будет ли в тебе столько твердости духа, чтоб спокойно забавляться моею погибелию. — Генриетта! Душа моя со всеми чувствами тебе открыта, ты видишь что я без тебя жить не могу — ты видишь… Вижу, вскричала я бросаясь ему в объятья, вижу — теперь я вам внемлю, и ответствую с нежностию, но помни что клятвам твоим внимает небо — …Казалось течение крови остановилось в моих жилах… Холод распространился во всей моей внутренности… Едва я не потеряла чувства и памяти, видя из письма столь гордую и корыстолюбивую душу… Не думай сокрыться от тартара и вечной муки… Ужасно! или ты не воображаешь о смерти? так я вижу теперь все твои коварства. Насыщайся моим неблагополучием. Веселись своей победой. Ах! если б ты видел…»

Слава Богу, никаких отсылок к еврейской его пассии эта чушь не содержала, тем не менее впечатление, что какое-то кривое зеркало рассыпалось вместе с ним на осколки — и теперь хрустит на зубах и под ногами, — оно его не оставляло.

Алёна Ивановна вернулась крепко не в духе, что-то, видать, не вытанцевалось в ростовщичьем гешефте. Сходу дала выволочку сестре за грязь в конторе и приказала вымыть полы и вытрусить дорожки.

— Бестолочь, — сказала в сердцах. — Все кругом бестолочи. Облыжники и лиходеи. Тонут — топор сулят, вытащишь — топорища жаль. Рожь за просо подсунуть хотели, как будто просо — это ячмень! Я вас всех с решки вижу!

— Обидели сироту? — посочувствовал Раскольников.

— Я им обижу! Кто меня обидит, три дня не проживёт. Ничего, мои денежки ещё ощенятся. Клюнет сорока с другого бока. А алтынничать я не буду! — В подтверждение чего пнут был стул. — Знаешь, чего я пуще всего на свете не люблю?

— Я знаю, чего ты пуще всего любишь.

Хозяйка и хлопнула, и топнула, и голос возвысила.

— А вот и нет! Пуще череверебеньчиков я люблю справедливость!

— Как же, как же. Полной мерой хлебаю твою справедливость.

— Что не так? Плохо тебе у меня?

— Не придуривайся, Алёна Ивановна! Тебе хорошо было бы в моей шкуре? — Тут Раскольников решил зайти со стороны категорического императива. — А надо поступать с другим так, как ты желаешь, чтобы поступали с тобой.

Ведьма немедленно согласилась с Кантом.

— Слава тебе, Господи, дошло до тебя, умника. Так и отнесись ко мне, как я к тебе, ничего другого не желаю! Уважь, приласкай, захоти моего бабского, а то я вся уже засахари-и-илась… Что я, права не имею?

— Какое, к чертям собачьим, право! — крикнул Раскольников, увёртываясь от её объятий. — Тебя по всем законам в кандалы надо!

Такое хамство невольника разгневало хозяйку.

— А что, есть закон, по которому бабе хотеть мужика возбраняется?!

— Так ведь и такого закона нет, чтоб студенты голодали! А я голодал, и терпел, и не воровал!

— Чего ж ты теперь из кишок выпрыгиваешь? Накормили, напоили, на всём готовом, — и мне за то перепало, — как же не по справедливости?

— Нет тут никакой справедливости, одно голое насилие.

— Опять дурака скудахтал: выгоды своей не понимаешь. Сейчас бы прел на своём чердаке вшивый да голодный. И баба тебе никакая б не дала. Я вас, молодятину, чудесно знаю! — хозяйка погрозила пальцем, — вам хоть бы курице пихнуть. А тут живёт, как султан турецкий у Христа за пазухой, с фарфору ест, на лебяжьих перинах лежит… И по первому требованию ему и спереду, и сзаду, и сверху вниз…

— Ведьма ты, больше никто, — сказал Раскольников устало. — Prostibulum furiata (бешеная шлюха).

Алёна Ивановна взялась за спинку стула и, покачивая его за ангельские крыла, внятно и сурово проговорила:

— А вот за такие поносные слова наказать тебя следует по всей справедливости.

— И в чём тут твоя справедливость?

— А в том, что моя.

— А то, что тебе не по нраву, — то и несправедливо?

— Мой нрав от Бога — выше закона нет.

— А где же место для моей справедливости?

— А ты направо пойди — там избушка с засовом. Вот там тебе, дураку мозглявому, самое место с твоей справедливостью.

Шваркнула стулом и ушла к себе за портьеру. Что им всем от меня надо, одни выжиги попадаются, уж я ли им, кажется… а они гадят, как мышь в крупу… скорлупа недодавленная… — неслись её раздражённые возгласы. Дурында, отдуваясь, как жеребая, босиком, запихнув подол в задницу, тёрла пол.

Справедливость в том, что она моя. Иначе говоря, она не равночестна, а посессивна, притяжательна, всегда личная, чья-то и, соответственно, другую притяжательность стремится игнорировать. В самом деле, ведь и Божья справедливость справедлива только потому, что Божья. Без учёта, без обещаний, вне обжалования. Интересный ход, из этого может получиться статья. Да, такая справедливость отдаёт деспотизмом. Но так и само бытие деспотично, всегда чьё-то, личное, причём принудительно. — Бытие заказывали? — Нет. — Всё равно получите. Оно тебя не спрашивает: быть или не быть. И живёшь, как миленький. И тут уж ни бытия, ни справедливости — одна скучная политика взаимной отрицательности. Деспотизм никуда не девается, просто переходит в деспотизм права. Которое обязательно и безусловно деспотично, как всякая логическая систематика…

— Ноги!

Коровища с тряпкой подобралась к нему. Раскольников задрал ноги. В чём же моя справедливость? Этот вопрос сам по себе несправедлив, неверно поставлен. Справедливость не в чём, а в ком, и если я отказываюсь брать её на себя, предпочитая передоверить её всеобщим безличным инстанциям, то, хотя и имею на это тоже полное личное право…

— Иди-ка сюда, — поманила из кельи хозяйка.

— Я здесь посижу, мне нетрудно ноги держать.

— Иди, покажу кой-чего.

— Видел я, матушка, всё, что показать можешь, — видел, — кротко отозвался Раскольников.

— А этого не видал.

Раскольников вздохнул, сложил странички стопочкой и побрёл на зов дебелой деспотки.

Она вздёрнула рукав капота — на руке сверкнул широкий золотой браслет, осыпанный камнями, с большим рубиновым кабошоном.

— Каков?

— Кажись, княгиня тоже померла? — участливо спросил Раскольников.

— Помрёт беспременно. Ты про штуку скажи: хороша?

— Male parta male dilabuntur (что дурно добыто, то дурно расточится).

— Бе-бе-бе-бе-бе. Ну и болбочи себе по-тарабарски, как гусь с забором. Я сама скажу: хороша! — Хозяйка подбоченилась перед круглым зеркалом над комодом. — Княгиня! Подымай выше!

Она любовалась не браслетом, а собой целиком. Простёрла руку, другой опёрлась на спинку кровати и, вскинув голову, спросила:

— Похожа?

— На что?

— А так?

Хозяйка взбила волосы надо лбом, напустила на физиономию надменно-умильную мину и встала в прежнюю позицию. Раскольников пожал плечами. Она свирепо скосила глаза на стену. Он тоже посмотрел, но не мог взять в толк, чего же она добивается.

— Как хочешь, Алёна Ивановна, но на богородицу ты не похожа.

Ведьма, осердясь, ткнула в какую-то картинку на стене.

— Разуй глаза — вот же она! Вылитая!

Раскольников вгляделся в гравюрку среди прочих портретиков и иконок. На ней изображена была Екатерина Вторая с известного портрета в виде законодательницы в храме богини правосудия.

— Все говорят, в один голос: Алёна Ивановна, ты с царицей одно лицо, одних статей.

— Мало ли что говорят, чтобы процент сбавить.

Ведьма всерьёз обиделась.

— Учёный-кручёный, что ты в особах понимаешь! На Невском в магазине в окне этот портрет выставили — я встала рядом — все идут, шеи на меня сворачивают!

— Ты, Алёна Ивановна, никак себя императрицей мнишь?

Хозяйка охолонула.

— Кого мню, а кого мну, — и, чтоб слова с делом не расходились, ущипнула Раскольникова. — Я сама себе царица. А что похожа — верно говорят. И по-бабьи мы с ней сходствуем. Люби-ила она вашего брата, ни одной ночки одна не ложилась. А уж они в ней души не чаяли, понял? Про Потёмкина слыхал? У него один глаз был, а почему окривел, знаешь? Убивался по царице-матушке, вот глазик и выы-ы-тек.

— Что ты говоришь? — поразился Раскольников, ощущая себя не столько в заточении, сколько в этнографической командировке.

— А то. Тогда ежели дворянчик какой, хоть граф, хоть ктобище, хотел, к примеру, в гвардию взойти, — а ему говорят: нет-с, сперва пожалте на испыт. А испыт — значит, к государыне в опочиваленку… А ну-ка, соколик, пойдём со мной.

Она подцепила Раскольникова под ручку, но повлекла отнюдь не к кровати, а вывела из кельи в переднюю. За отдёрнутой возле вешалки занавеской обнаружилась дверь на засове, — ведьмы любят с засовом, — а за дверью — комнатка, о которой он и не подозревал: небольшая, узкая, тёмная, вся в мебели и рухляди. «Сюда переводит». Раскольникову почему-то сделалось страшно, хотя ведь не чулан, а комната. Здесь можно забаррикадироваться; но можно и задохнуться: комната без окна. Да и не комната это, а выгородка из хозяйкиной спальни с прорубленным выходом в прихожую. Света из конторы хватало, чтобы разглядеть, до чего же она загромождена: шкафы и сундуки вдоль стен оставляли только узенький проход. Нет, сюда его впихнуть будет сложно.

— Однако, целый ломбард, — заметил Раскольников. — Я думал, ты одни драгоценности принимаешь, а ты… что попало.

— Несли что попало, вот и набрала по доброте своей. Ох, было время — коней с каретами закладывали, — вздохнула хозяйка. — Потом поумнела малость, теперь только рыжьё, скуржа и сверкальцы.

Она велела Раскольникову снять со шкафа два каких-то тяжёлых металлических предмета, замотанных в тряпки. Морщась от одуревающего запаха нафталина и других невыносимых молью веществ, он вынес поскорей их в контору, при этом чуть не упал, поскользнувшись на железном напольном листе возле печки, — ведьма удержала. Что угодно ожидал он увидеть: и «канделябру», и «статую», — но только не лейб-гвардейскую кирасу вместе с блестящей каской, увенчанной двуглавым орлом.

— Тоже от князя?

— А, офицерик один проигрался вдребезги, отцом-матерью клялся, что выкупит. Где там! Видать, сиротой был. Два года лежало, тебя поджидало. Надевай.

— Эти жестянки? Не намерен.

— Экий ты зануда, батюшка. То тебя не разденешь, то не оденешь. Такие жестянки только за геройство дают, ежели, к примеру, Наполеона споймаешь или тыщу турок зарубишь; а ты чванишься.

— Тебе шлея под хвост попала, Алёна Ивановна?

— Был бы хвост — елды не надо. Надевай, кому сказала. Знаешь ведь: я перекоров не люблю!

Прибежала Лизка, трусившая половики в окно, и, обдавая луком и конским потом, жадно растопырилась над самоварным блеском доспехов. Ударил колокол у Николы, хозяйка всполошилась.

— К вечерне звонят, а мы ещё не обедали! Живо надевай! А ты на стол сбирай, чувырла.

Раскольников влез в кирасу. Показалось, что в ней пуд весу. Хозяйка стянула ремни на боках и подала каску. Ещё полпуда сверху. Подтащила к зеркалу.

— Сюда глянь. Красотища, аж глаза ест!

Да, картина на загляденье. «Бред на Средней Подъяческой». Хозяйка и постоялец, сцены из военно-походной жизни. Триумфально сияющая старая потаскуха, кокетливо выставившая тысячный браслет, под ручку с кавалером в чёрно-золотых доспехах, смахивающим на паровозик, что пыхтит по Царскосельской дороге; но больше на самовар.

— Мать честная! Святые угодники! — изнемогала ведьма, даже локотком заслоняясь от такого великолепия. — Вот где краса несказанная! Сердце заходится! Ноги подгибаются!

— И раздвигаются.

— Это само собой. Жаль, не видит никто! Ну, и чем я хуже? Пошто права не имею?

Каска давила немилосердно. У кавалергардов под такой нахлобучкой никаких мозгов не остаётся; вот Дантес и убил Пушкина.

— А где меч? — спросил Раскольников. — Этот, как его… палаш?

— Несут. И меч несут, и пушку катят.

Меч был бы кстати. Порубил бы кой-кого в мелкую клеточку. Алёну Ивановну одолел сходный позыв. Она присела, будто в седле, взмахнула воображаемой саблей и поскакала с посвистом вокруг Раскольникова кавалерийской раскачкой.

— Ура! За Святую Русь! За царя-батюшку! Ну что же ты, давай!

Раскольников не расположен был к подобной разлюли-малине.

— Эх ты, тёха! — ведьма хлопнула его по загудевшему панцырю. — Небось недоноском родился.

На «недоноска» Раскольников обиделся. Он стащил каску с головы и брякнул об пол.

— Сама ты недоносок!

— Стынет! — гаркнула дурында от стола.

— Шапку подыми, — тихо проговорила хозяйка. — Кому сказала. — Подождала и добавила: — Не подымешь — живьём тебя испеку в этих противнях.

Раскольников присел и поднял каску.

— Побледнел, — сказала ведьма с удовлетворением. — Поджилки затряслись. Вот и весь испыт. Как же не недоносок, коли всего боишься.

— Ты сама только при Лизке смелая. Жалеешь, что никто нас не видит, — а пойти со мной в Екатерингоф на гулянье — вот как есть — забоишься.

— Запросто! Но сперва в ресторацию.

Садиться за стол в кирасе Раскольников отказался наотрез. А хозяйка браслет не сняла и, помахивая ложкой, всё заглядывалась на его великолепие; и жесты рукой совершала плавные, отставив мизинчик. Бедовая баба, думал Раскольников, хлебая щи с головизной. Вспыльчивая и воинственная. У неё даже на печной дверце барельеф с каской на скрещенных ружье и сабле. Алёна-воительница. Но она тщеславна и мнительна, через какую-нибудь придурь можно подобрать ключик. Вот уж у кого павлин в голове, императорский…

— Ты слабой заварки, — уточнила ведьма уже за чаем. — Ещё бы пару щепоток, да гвоздичку, да кипяточком ошпарить…

Раскольников смолчал. Хотя был задет едва ли не сильней, чем «недоноском». Но по существу возразить было нечего, он и сам про себя это знал, только не в таких чаеразвесочных терминах. Ладно, сейчас пойдём в спальню, он покажет ей «слабую заварку». Но напрасно ёкало и щекотало в паху, хозяйка против ожиданий вознамерилась «заниматься по домашеству». Вывалила на стол кучу расписок, счетов, квитанций, нацепила очки и принялась, слюнявя палец, раскладывать бумажки, щёлкать на счётах и вписывать в затрёпанную тетрадь баланс своего лихоимства. Вставочка у неё была симпатичная, красного цвета, перо стальное, лучше, чем у самого Раскольникова, но писала она неумело, корявыми буквами; обмакивая перо в пузырёк с чернилами, то и дело сажала кляксы и на каждую ругалась: у, зараза в оба глаза!; перед тем, как перевернуть страницу, шумно дула на неё для просушки, раздувая смешно щёки, как Зефир на старинных картах. И вообще забавно выглядела в круглых очочках: совушка за подсчётом мышиных хвостиков.

Он тоже шелестел листиками на диване, наблюдая за корпевшей над своей хитрой бухгалтерией процентщицу. Кровопийца, сквалыга, старая блудня — а туда же: хочу быть царицей морскою. Кувалда сопела у закатного окна, штопая чулок на стакане. Попалась любопытная страничка какого-то безумного писаки — про двух жителей Чухломы, отправившихся в Москву: на подъезде к ней «увидели они неслыханное и невиданное чудо, а именно двух необыкновенных женщин. Женщины везде и всегда необыкновенны; но тут было не на шутку. Чухломитяне увидели двух женщин вида чудовищного и величины необыкновенной. Одна имела тысячи крыл, а другая тысячи ног. У обеих были змеиные головы, и всепожирающие гортани зияли на все стороны. У первой впалые глаза, мертвенно-багровый вид, судорожные движения были знаком гибельного ее свойства и взор ее был смертоносен.» Раскольников коротко знал этих необыкновенных особ, пусть и не в столь эссенциально-ярком виде и под другими именами; в тексте они фигурировали как Холера и Чума и сами говорливо себя рекомендовали.

«Я есмь самое гнилое существо или, лучше сказать, самая гниль, самая нечистота, эссенция всего смрадного, тлетворного, ядовитого; я есмь все то, что может породить раздраженное против человечества Небо. Однако я пожираю не всех. Есть люди, которые с самого младенчества самим сложением своего тела предрасположены к тому, чтоб я их посетила. Свойство мое есть судороги, корча, рвота, понос; а как есть люди, которые с природы предрасположены к сему, следственно, я на тех и падаю; вообще, нравственное развращение людей есть магнит, влекущий меня. Испорченная развратами природа человеческая есть моя мать; в самой уже испорченной крови человеческой таюся я; а потому от меня таковых и трудно защитить и, так сказать, вырвать все нечистое, все предрасположенное к принятию меня…»

— Чего сидишь, коли орехи, — вдруг хозяйка кинула ему, не глядя, грубо, как Лизке.

— Давай орехи, поколю.

— А! Ему ещё и орехов купить… Тьфу, зараза в оба глаза! — накинулась она на кляксу вместо Раскольникова.

«Стихии суть органы вышних сил». Как-то надо эту суку к себе расположить. «Золото растягивательностью своею указывает на удивительные силы притяжения в Натуре». «Пришед в лета, удобные к рассуждению…» Попроситься в компаньоны? Угодничать, так по всем пунктам. «Спасительный ужас законов для обуздания преступников…». «Сие последствие превозмогающих чувствований». Наладить ей грамотную отчётность… «На самом деле госпожа совесть в рассуждении его вдовствовала». В гробу она видала такое товарищество на паях. Ты свой пай мне в норку пихай, вот что она скажет. «Сколь святы те народы, у коих полны все богами огороды». Хотя чем человек подозрительней, тем он доверчивей. Но при ней этот вонючий цербер, — загрызёт — не пикнешь… «Осуждённый природой на всегдашнее малодетство ума»…

А если раздобыть клок бумаги — хоть бы и книжную страничку использовать — написать на полях письмо в полицию — спасите, в такой-то квартире — какой нумер? — держат похищенного — и бросить за окно…

— А идёт оно всё косогором! — Хозяйка отбросила перо и зевнула с потягом. — Охо-хонюшки! Вот оно как достаётся — за одной копеечкой двадцать раз нагнёшься.

— Утомилась в трудах на благо отечеству?

— Аж спину ломит. Это тебе не ежа доить. Как вол пашу, как муха жужжу и едва концы с концами своо-охо! - жу.

— С таким браслетиком я бы недурно свёл концы с концами, — заметил Раскольников.

— Да рази ж он мой? — Алёна Ивановна стянула браслет с руки. — Во-первых, за него уже плачено. Фря не выкупила, значит, проценты мои плакали. Это два. В третьих — ищи теперь маклака, чтоб сироту не шибко обидел. А там одни мазурики. Взяли моду: расчёт после спурки! Как же, держи карман шире, а юбку на голову надень. Тьфу, жульё, выжиги, мошенники кругом. Честного человека увидешь мельком, да и то в зеркале, вот и воешь с волками на одной поляне.

Ведьма разволновалась не на шутку. Собирая свои дебеты-кредиты со стола, трясла счётами, стучала кулачком, квитки валились у неё из рук, в конце концов уронила вставочку под стол и долго под ним кряхтела.

— А фараоны! — вскричала она, выпрямившись с кровяным лицом. — Вот где обиралы! Знаешь, сколько я квартальному на слам кладу?!

Раскольников с усмешкой возразил, что Алёна Ивановна сама не без греха: она обманывает — её обманывают, вор у вора дубинку украл…

Процентщица возрадовалась.

— Кого обманывают — те самые главные обманщики и есть! Сами себя надувают! Доверился такой мазурику, тот его обобрал, как медведь малину, а почему? Потому что он прежде себя обманул, что в людях разбирается или что горазд дела обтяпывать. Остался голым — и что, поумнел? Как же — дальше себя обманывает, что это, мол, кара ему Господня за грехи или испыт такой судьбой положен… Таких только и давить, всё равно спасибо скажут.

Да тут целая философия, дивился Раскольников, ножа не просунуть. Натура монолитная, что в этическом отношении, что в эстетическом.

— Алёна Ивановна, оставь мне чернил и бумаги, кое-что записать хочу.

— Письмо кому?

— Нет, не письмо, мысли кое-какие, чтоб не забыть.

— Мысли у него! Откуда? В листочках вычитал? Чего ж записывать: забыл — посмотришь.

— По-твоему, все мысли из книжек. У меня и свои в голове водятся.

— Знаю твои мысли, все две штуки. «Алёна Ивановна сука», «обману и убегу», — это не мысли, а глупости, вроде чесотки. Таракан в ухо залезет — и то на мысль больше походит. Лизка, завтра картошки отвари, с бурой смешай и шарики раскидай, не то тараканы у нас скоро мебель вынесут. Вот мысль! — видал? И ты бы ходики починял — ничего бы в башке и не чесалось.

Хозяйка покачала гирьку у ходиков.

— Отстань ты со своими ходиками! — крикнул Раскольников. — Часы мои отдай, что тебе заложил!

— С каких таких коврижек? Я от тебя рубля не видала.

Раскольников резко поднялся с дивана. Орясина тут же выросла рядом под потолок.

— Ну, знаешь… После того, как я тут… у тебя…

— А, так мы продаём себя? Нет, скажи, студент, — приторговываешь собой по маленькой?

У Раскольникова свело зубы, горло, кулаки. Оборвать гирьку с ходиков и гвоздить кистенём по головам. Но цербер нависал, смердя луковым дыханием. Ведьма впала в обычное своё юродство.

— Чем тебя я огорчила, ты скажи-и, любезный мо-о-ой!.. Будет, не серчай. Уломал козу Егорка. Можешь не платить, я твои часики наверстаю. А процент из тебя сладеньким вы-ыпью-ю…

Назревали вечерние страстные ласки. Во взбешённом Раскольникове эротизма не осталось ни на скрупул, если и было желание, то в стиле Петрушки — прибить всех тварей. «Лучи раскаленных глаз его устремились на врага и, казалось, проницали его насквозь; исполинскою, жилистою рукой сжал он судорожно меч, грудь его поднялась, как разъяренный вал, и, издав какой-то глухой звук, опустилась». Он вновь вжался в угол дивана и спросил с тяжело давшимся добродушием:

— Давно хотел узнать, Алёна Ивановна: эту картину на буфете — её с тебя рисовали? Случай из твоей жизни?

Хозяйка обратилась к картине, будто впервые её видела, похмыкала и объяснила глупому студенту, что кабы с неё рисовали, она бы красивше легла. А картина про старину: муж с войны воротился к жене и отгоняет сыночка, потому как нечего подсматривать, как родители любятся. А почему сынок крылат и со стрелами? Сделали ему лук, чтобы гусей стрелять, а крылья привязали, чтоб гуси за своего приняли.

Исчерпывающе. Одним щелчком миф превратился в жанр. Раскольников начал было рассказывать про Марса — бога войны и Венеру — богиню… но вовремя осёкся. Упомянешь про любовь — от случки не отвертишься. Надо тянуть время другим сюжетом.

— А ты слыхала про такого Одиссея? О-дис-сей?

— Кто таков? Жидок?

— Грек.

— Тоже шельма. И чего он?

— Он однажды попал к одной царице… колдунье… вроде тебя. Она на острове жила…

— Ну-ка, ну-ка… — Ведьма присела к столу. — Страсть люблю сказки слушать.

Раскольников собирался рассказать только эпизод с Цирцеей — и вывести из него нравоучение в духе александровых реформ: «И рабство, павшее по манию царя!»; но прежде предстояло поведать, кто такой Одиссей и как его занесло на остров; пришлось отступить к осаде Трои, но и она требовала разъяснений; в конце концов начал ab ovo (от яйца) — с тяжбы богинь за яблоко Париса.

Вечер за окном созрел — поспел — и даже подгнил до сизых небесных переливов, мухи угомонились и расселись на потолке, Лизка принесла самовар, но Алёне Ивановне было не до чаю. Запалив свечу для пущей сказочности, она сидела, держась за щёки, и не сводила глаз с Раскольникова.

Гомер сразил её наповал. Про каждую богиню она спрашивала, красивей ли она или главней прочих, про каждого героя — оставил ли он дома жену с детушками или только стариков-родителей. Троянский конь привёл в восторг: она хлопала себя по бёдрам и приговаривала: — Ну, Оська, ну, парень, вот даёт!

У окна, прикорнув на стуле, всхрапывала идиотка. Раскольников смотрел на острое пламя свечи — наконечник огненного копья — и параллельно рассказу размышлял, что вот так же, при таком же освещении и Одиссей сидел перед Цирцеей и повествовал о своих злоключениях… Хотя тогда не свечи были, а масляные светильники. Но пламя-то одно и то же, от сотворения мира.

…И вот колдунья подсыпала в кушанье им волшебное зелье, и они, отведав угощения, превратились в свиней. И отогнали их в свинарник, бросили желудей и заперли их там. А Одиссей, узнав о несчастье, постигшем его спутников, выхватил меч и отправился их выручать…

Тут Раскольников закашлялся и, показав на горло, молвил сдавленным голосом:

— Всё, больше не могу… Остальное завтра.

Алёна Ивановна вся была в переживаниях. Долго она выплывала из пучин мифа, глядя на тающую свечу, потом изрекла:

— Знаю я греков… Один контрабандист, другой ренский погреб держит. Сам как бочка, вот-вот двойню родит. Брюхо большое, кишка тонкая. Куда им до Одиссея.

Для непотребства было поздно, выпили остывшего чаю и разошлись. Раскольников стряс тараканов с тюфяка, разделся и, пользуясь новым удобством своего спального шкафа, повесил одежду на гвоздь.

Шахеризадина хитрость нынче удалась, всё обошлось, — но обойдётся ли завтра? Возможно, ему удалось нащупать ахиллесову пяту стервы, дальше следует осторожно её приручать, оставляя в ней впечатление, что это она его одомашнивает. Задрёмывая, он успел подумать, что на эту тему тоже можно написать статью… «О благотворном влиянии классической литературы на старых потаскух»…

Глава VII. ПОЛИФЕМ

Не обошлось. Ни свет, ни заря румяная от нетерпенья хозяйка забила копытом возле чулана, первым делом пожаловавшись, что ей всю ночь свиньи снились. За кофием пришлось продолжить историю Одиссея. То, что Цирцея вернула его товарищам человечий образ, для Алёны Ивановны оказалось приятной неожиданностью, — она рассчитывала, что их съедят.

— Слава тебе, Господи! — осенилась она крестом. — Тоже ведь люди, хоть и греки.

Но в сущий восторг её привело то обстоятельство, что Одиссей задержался у колдуньи на целый год. Тут Раскольников дал маху: он повествовал как можно неторопливей, затягивая время, с эпической дотошностью отвлекаясь на множество подробностей, и забыл опустить эту неподходящую деталь, которая тут же была торжествующей хозяйкой введена в систему прецедентного права. Попытка Раскольникова подвести к правильной дидактике: вот, мол, поиграла и отпустила, наградила и помогла попутным ветром, — успеха не возымела. Алёна Ивановна гнула своё и с лёгкостью вывела на чистую воду и Раскольникова, и Гомера.

— Ишь, говоришь, ничего не было! Цельный год мясо жрали и вино пили, — как же! Ублажалась она с ним, за тем и не отпускала. У колдуний не забалуешь! — с важностью заключила она, не употребив оборот «у нас, колдуний» единственно из скромности. После чего внимание её перешло с истории на рапсода, купить её продолжением не получилось, уверениям в дурном самочувствии не вняла и потащила — плевать она хотела на его «noli me tangere (не трогай меня)!» — под злобно-завистливым поглядом младшей сестры законную добычу в опочивальню.

Бог знает, вернее, чёрт, чем она его привораживала: добавляла ли зелье в питьё — но привкуса он не ощущал; могла и просто наговаривать на воду или сварганить другой сатирион; писала ли его имя на воске или протыкала его изображение иглой, как о том упомянуто у Овидия, — так или иначе, какой-то пакостный зверь поселился у него в паху и на призыв сладострастной стервы откликался с горячим подъёмом. Из «человека и гражданина» он сделался даже не субъектом пола, а его объектом, скорее сырьём, чем органом. Постельная барщина была оскорбительна, паскудна, фантастична, необходима и убийственна; с исследовательской точки зрения — которая единственно помогала отвлечься от посмертности происходящего — весь этот дикий эксперимент с утратой себя в разухабистой женственности вообще был бесценен. Попал — так запоминай. В воде надо плавать, по дну — ползать. И в ямку — бух! — приговаривала задорная плодожорка, раскидываясь под ним. И он проваливался в ведьмину ступу, в стерляжьи потроха, в бочку Данаид, в жертвенный потусторонний колодец, в горшочек из немецкой сказки, который никак не мог перестать варить кашу. Он был раб, настоящий раб, с ошейником, битый и клеймёный. Вот тебе, голубчик, Древний Рим, Светоний с Марциалом, Калигула и Нерон, оргии в термах, фаллический культ, мерзость лупанария, далеко ходить не надо, один шаг в подворотню со Средней Подъяческой, и престарелая Мессалина принимает тебя в буйные объятья на солнцепёке срамоты. Habeat jus! — вплоть до jus utendi et jus abutendi, и даже jus vitae et necisque (имеет право – право употребления и злоупотребления; право жизни и смерти).

Он слишком хорошо помнил, что impudicitia in ingenio crimen est, in servo nesessitas (пассивный разврат – преступление для свободнорождённого и необходимость для раба), но, подневольно теша оголтелое ведьмино распутство, утешал себя тем, что сохраняет мужское право превращать её в рабыню экстазов, в истерзанное стонущее животное. Nudum lex (голое право) уравнивало их, даже делало его скоротечным повелителем сучьей природы, может, ещё и оттого его влекло в это ежедневное игрище плашмя. От такого изворота кабала делалась гуще и слаще, но тем сильнее тоска освобождения неустанным надсмотрщиком бичевала его у позорного столба собственной невменяемой плоти.

Такое постыдное ощущение себя игрушкой похоти, как выяснилось, не чуждо было и клятой его подруге. Всё своё лютое любострастие она относила на счёт «барыни», — так именовала она терзавший её орган непотребства, наделяя этот сундучок с блудодеяниями бесстыжим норовом и безответственным поведением. «Барыня велит», «барыня просют», «кланяйся барыне» — и тут же: — Ах, дрянь такая! Сука ненасытная! — костерила она бесноватую «барыню», выплывая из жалобного лепета, непременно сопровождавшего полуобморочные её экстазы. С «барыни» взятки были гладки, эта усатая воспалённая развесистая тварь продыху не давала ни Раскольникову, ни самой ведьме своими зверскими инстинктами и глотательными рефлексами.

Впрочем, у Алёны Ивановны любая часть сдобного тела оказывалась той же «барыней», всё в ней от мочки до пятки было равномерно падким, гораздым и пламенеющим, млело и льнуло, мучилось и обольщало. Удивительно, как существо столь поганое могло состоять из вещества столь приятного.

Зараза этой сатанинской смачности наползла на Раскольникова, накрыла его и ввергла в лихорадку с суточным оборотом: излившись днём, ночью он спал в конуре как убитый, а поутру мужское его устройство впадало в беспокойство предвкушения и затем, опалённое зноем ведьминой наготы, немедленно брало на караул. Отродясь не предполагал он в себе подобного автоматизма; ну да он много чего не предполагал.

Выжить, сохранить себя в этой страшной невыдуманной сказке можно было лишь ценой такой истовой натурализации — из тараканьей конуры на кухне в подмоклую конуру между ведьминых ляжек. Он уже до того пропитался густопсовым пряным духом кельи, что и позабыл, как его воротило от этой атмосферы. Он выжидал момент, выгадывал время, усыплял бдительность, входил в доверие, — должно же ему было повезти, он останется с радушной хозяюшкой наедине, без чудовищной сестрицы, и своего шанса не упустит. Надо было подыгрывать — с двоякой задачей: не возбуждать подозрений и для углублённого изучения подвернувшегося ему антропологического материала. Почти consolatio philosophie (утешение философией), по образцу томившегося в темнице Боэция.

Слава Богу, Алёна Ивановна не была ему противна ни в осязании, ни в поведении, — насколько он мог отрешиться от связавшего их личного сюжета. Негодяйка, конечно, была полная и безоглядная, действовала с бесцеремонной наглостью самки-эксплуататорши. Но её самородная натура имела в себе органический артистизм, смешным и неожиданным образом являвший себя в непринуждённом обхождении. Жила играючи: вечно дурачилась, пересмешничала, то кудахтала, то мурлыкала, то улюлюкала, даже чашкам подзвякивала и самовар передразнивала, ситуации и реплики обыгрывала в лицах на разные голоса, чрезвычайно хлёстко выражалась и вообще собственное присутствие осуществляла на некотором ироническом отлёте, потешаясь сама над собой. Гуляющий по её жилушкам физиологический азарт требовал ежеминутной театральности, то придурошной, то самозабвенной. Растянув платок за плечами, шла она в пляс с топаньем и подвизгом, и налитые задором мяса её ходили ходуном. При этом исполняла обычно дурацкие куплеты из мещанского репертуара, что-нибудь про милёночка, который не мычит, не телится, представляя незамедлительно и глупого милёночка, и всю скотину, с которой он сравнивался. Наряду с этим знала уйму романсов, каких-то деревенских заплачек и причитаний, однажды даже растрогала Раскольникова жалобной песней калик перехожих, — «голь слепошарая», как она их назвала.

Ей ничего бы не стоило изъясняться одними цитатами — на каждый чих прибаутка, на всякий казус куплетик; зазорные поговорки, загадки с подковырками, срамные припевки так и сыпались из её хамского ротика. Если в народном творчестве не находилось подходящего оборотца, Алёна свет-Ивановна, не задумываясь, учреждала свой, что-нибудь вроде «стань передо мною, как хрен перед мандою». «Меж высоких грудей затерялося небогатое наше село», — задушевно напевала она, склонясь над пахом невольника. Всё, разумеется, сосредотачивалось вокруг «хотенчиков» и «череверебеньчиков». Существо без стыда, возраста и устали, половой прямотой не уступавшее автору «Что делать?». У такой махровой твари чувственность от чувствительности практически не отличались: любое воодушевление тут же переходило в плотоядную активность. Суккуб, натуральный суккуб, понимал Раскольников, и холодная судорога мужской обречённости обвивала хребет. О суккубах он читал только в материалах инквизиции, а вот поди ж ты, перед ним суккуб в полный рост, и не в переносном, а в прямом и основном смысле. Это попутно она была пожилой мещанкой с Подъяческой, процентщицей и прихожанкой, а на самом деле свирепым суккубом с оголтелыми чреслами и горячечным телом. Суккубы не умирают, думал он и в ужасе зарывался в её недра, в её вечный кошачий март, словно желая — если убить нельзя — зачерпнуть в ней толику бесовского бессмертия.

Смутить шальную бабу было невозможно, растрогать — запросто. Только что точила она слёзы над судьбой Пенелопы, — и, упреждая её порыв утешиться в объятьях сказителя, Раскольников сообщает ей, что сын Одиссея от Цирцеи, да-да, той цаци, которая людей в свиней превращает, случайно убил отца и женился — уже не случайно, а чтоб царство получить, — на его вдове Пенелопе. Возмущение перебивает в Алёне Ивановне похоть, она кроет почём зря подлых греков, а Раскольников рассказывает что-нибудь смешное из жизни богов и, ведя дело к обеду, живописует яства, подаваемые на Олимпе. Страшное на неё действовало магически. Слушая эпизод с Полифемом, она чуть ли не с головой спряталась под одеялом и выглядывала из-под него с тем же перепугом, какой был и в глазах несчастных эллинов, назначенных циклопом к ужину. «Так его, так, собаку страшную!» — закричала она в раже, когда Одиссей воткнул в единственный глаз циклопа заострённое бревно. — «Коли, Оська, милый, чтоб из затылка вышло!» Проделку Одиссея, который представился циклопу как Никто и тем самым лишил того возможности обвинения, она мусолила с восхищением несколько дней. «А его, значит, пытают: кто ж тебя так? А Полуфим: — Никто! Ловко! Оська, шельмец, с ним в карты не садись! Объехал дурня на баране! Ты вот, к примеру, кто? Да не Лизка надо отвечать! Ты Никто, и ноги в валенках!»

Раскольникову ничего не оставалось, как ждать своего барана, чтобы, спрятавшись под брюхом по примеру хитромудрого грека, ускользнуть от изуверской опеки; пока же пробавлялся баснями, которые его весьма выручали: по крайней мере, ведьма явственно смягчилась к нему. Щупая ему голову: — «И где это у тебя там всё понапихано?» — спрашивала она в изумлении. Не все её реакции он способен был угадать. Так, истории Эдипа она внимала лишь до момента женитьбы того на своей матери. Этот гнусный факт и то обстоятельство, что у них вдобавок родилось четверо детей, вызвали у неё живейшее отвращение. «Едип твою мать!» Весь день она ходила отплёвываясь и заодно высчитывала, сколько лет должно быть Иокасте для таких женских подвигов. Вообще сама ведьма за новым не гналась; про того же «Полуфима» прослушала несколько раз — и всякий раз всё с тем же содроганьем.

Положение его смягчилось, но переменой участи не пахло. От такого учёного раба кто ж откажется, досадовал он не без капельки бахвальства. Алёна Ивановна теперь предпочитала проводить время дома, совмещая поучительное с упоительным. Как-то раз сходила к заутрене и в знак особой милости принесла ему просвирку и свежую газету. Газете он обрадовался даже больше, но выяснилось тут же, что просто хозяйке потребовалось сверить с тиражом номера выигрышных билетов. Деньги к деньгам, — хапуга выиграла сто рублей, приняв сей знак небесной милости со скромным достоинством любимой дщери Божьей. В газете, между прочим, Раскольников ознакомился с подробным описанием недавней бури в столице, — всё совпало с рассказом хозяйки: и перевёрнутые суда, и куча утопленников, даже про конопляное масло упомянуто — пятнадцать барок разбило… По настоянию ведьмы он прочитал ей вслух две страницы рекламных объявлений мелким набором, что позволило скоротать вечерок без выкликания кровавых античных теней из литературного Аида. Она живо откликалась на любое объявление, одобрительно угукая и на известие о продаже уксусного и дрожжевого заводов, — словно давно к ним приценивалась, и о выставленном на торги за долги имуществе почётного гражданина Псарёва, — как если бы она многажды этого Псарёва предупреждала, её интересовала и перестилка мостовой вдоль Фонтанки, и пропавшая сука породы «мышеловка», и искусственные зубы на каучуке от дантиста Вагенгейма, и то, что пиво Калинкинского завода идёт по 6 копеек бутылка, а с ящика скидка 15 копеек… Пуще всего, конечно, будоражили покойники: «вынутое всплывшее мёртвое тело, предавшееся сильной гнилости», висельник, который «за всеми оказанными ему пособиями умер», — наряду со скончавшимся «старцем Схимонахом Амфилогием, отроду ему было сто двадцать лет».

— Стой! — воскликнула она, прослушав слёзную мольбу доставить за вознаграждение «ушедшего с дачи генерала Вахтина попугая из породы Амазонов». — Не снегирика — попугая себе заведу! Говорящего! в пёрышках!

Раскольников швырнул газету и, отплёвываясь, по доброй воле забился в свою будку. Говорящий учёный попугай — это он и был. Безнадёжно бескрылый, непоправимо осквернённый, неумолчно лопочущий со страху, — попка-дурак. На Руси крепостное право отменили, а лично для него — ввели. Вольноотпущенником ему не бывать, остаётся мятеж: он надеялся устроить суматоху во время визита подходящих закладчиков — каких-нибудь солидных мужчин, которых Лизкой не запугаешь, или супружеской четы, пригрозящих ведьме полицией, — но, как на грех, Питер в жары словно вымер, никто не клевал на ростовщичий крючок. Заявился какой-то посетитель, судя по грубому голосу, из самых неотёсанных слоёв, но хозяйка в комнаты его не пустила, и он что-то долго ей объяснял в прихожей разбойничьим шепотом. И однажды пожаловала какая-то пугливая истерическая особа, со всхлипами о больных детях, завещании матери, жестоковыйном квартирном хозяине… Раскольников слушал эти жалобы из хозяйской спальни, рядом возвышался сопящий столб в виде дурынды, она не обращала на него внимания, — ну так и мух она выхватывала не глядя. Ведьма вернулась в келью, двумя пальцами держа белый кружевной платочек: — Обронить изволили-с! — И, понюхав, изрекла: — Благовонючий; будет чем муде утереть.

— Слушай, Алёна Ивановна, — сказал он ей напрямую в одном внематочном разговоре (после её причитаний, как у неё после него «всё по жилушкам полыхает»), — коли так припекает, позвала бы себе пожарника, он с радостью бы тебя тушил. И всю команду на помощь привёл бы.

— Пожарника позвать надо, с кишкой и бочкой, — согласилась ведьма. — Пущай он эту кишку в твой поганый рот запихает. А я не из таковских! Которым хоть бы пёс, лишь бы яйца нёс! Сдались мне эти сиволдаи — нос картошкой, хрен гармошкой. Вот коли ты в пожарники подашься, то вот те крест, не погнушаюсь.

И пустилась играть в пожарника с кишкой доступным ей способом.

Да я сам к тебе приходить буду, в который раз возопил Раскольников, почти веря своему обещанию. От таких слов потаскуха всегда чувствовала себя польщённой и не упустила случая пройтись по «задригам щипанным», которыми в её представлении были сверстницы Раскольникова, и выставить, насколько превосходит их зрелая «баба в теле», которая точно знает, «чего дружку милому надо». «И ты мне эти куплеты брось, Грамотей Иваныч!»

А действительно ли я бы к ней ходил, спросил он сам себя и ответил почти честно: платила бы — ходил. Да, к этой дряни, к этой стерве, месить эту сучью сдобу, крутить поросячьи ножки, хлебать бабью патоку… Раз в неделю, за десять рублей — да, похаживал бы. И чтоб угощала. И подарки делала. В императорском Риме это вообще проблемой не было, весь вопрос состоял в том, посещать ли знойную матрону или обслуживать заслуженного содомита, точнее, как их правильно чередовать.

Стыдоба была кромешная, и Раскольников был назначен к ней прибором для замера её обескураживающей беспросветности. Но: проституировал он подневольно, буквально под страхом смерти, это во-первых, а во-вторых, в старой менаде была такая женская манкость, такая подстрекательная сила эроса пёрла от её бесстыжего облика и необузданной повадки, что понятия совести, достоинства, чести и прочий этический реквизит осыпались кучкой рухляди, через которую он переступал, как через штаны, сбрасываемые на коврик перед её ложем. Он уже до того дошёл, что позволял себе прямо за столом залезть к ней под юбки, приглушённым голосом — чтоб Лизка не услышала — вопрошая: — Что, сука, неймётся? распирает? барыня пузыри пускает? — чтобы потом голая безумица лепетала взахлёб: — Да, я сука, твоя сука, миленький, только твоя…

Романтизму в нём после всех надругательств места не осталось, зато возник навык рассредоточенного поведения, поверхностного, даже точечного исполнения собственного присутствия. Делай что делаешь, и будь что будет, — но за этой логикой не было ни понурости, ни забитости, ни смирения, — только интерес совпадения с обстоятельствами, неожиданная лёгкость взаимной подгонки с ними, — политика, досель ему совершенно незнакомая, поскольку прежде он либо избегал неугодных обстоятельств, либо корёжил их под свои представления, итогом имея сплошной конфликт внутри себя и вокруг. Присущая ему специфическая рефлексия словно обрела новую, промытую оптику для наблюдений и экспериментов. Ведьма им пользовалась, а он её изучал, препарируя слой за слоем.

Картина мира у неё была строго гностическая. Бог есть уже хотя бы потому, что существует русский народ. Правда, добавляла она, как поглядишь на людишек, так сразу ясно, что и сатана есть. Прочие народы, разная немчура и эфиопы, это всё «дурь самосеянная». Особенный гнев её вызывали богомерзкие французы (которых она невзлюбила понаслышке). «Да они же лягушек едят! В темноте жрут, что ли. За такое топить сразу надо».

— Французы, может, их и едят, а русские с ними живут, — заметил на это её рассуждение Раскольников. — Иван-царевич нашёл жабу и женился на ней. Слышала такую сказку?

— Я-то слышала, а ты не дослушал. Жаба та в царевну превратилась.

— Что-то ты никак не превратишься, — неосторожно ответствовал Раскольников.

Но Алёна Ивановна пришла в восторг.

— Ква! — заверещала она. — Ква-ква-ква! — И врастопырку заскакала по Раскольникову, шлёпая мясами и слюнявя разинутым ртом.

Что и говорить, она сама была сказочным персонажем, демонической нелюдью из древнерусских легенд, хитроумно обосновавшейся в Петербурге под видом дюжинной мещанки. Рядом с ней Раскольников ощущал себя лишь наполовину, если не на четверть русским, каким-то карликом с большой головой, вздутой западной учёностью, на слабеньких подворачивающихся ножках. Ему не было доступа в те ухающие косматые народные глубины, в которых она была укоренена всей нечистой своей силой, играючи мешая стихии языческого мифа с перебродившим христианством. У него, как и у всех его образованных современников, была слабая корневая система, русская интеллигенция вырастала в цветочном горшке на слое наносной почвы толщиной кому в сто пятьдесят лет — считая от Петра, а для большинства — в полвека, от Пушкина. Чахлые ростки национального самосознания криво тянулись к тускло преломленному свету европейского культурного солнца и легко загибались без импортной идейной подпитки. И Раскольникову поневоле приходилось дивиться творческой мощи народного духа в лице своей истязательницы, с её не ведавшим затруднений бесшабашным характером и всесторонней эротикой воображения.

Если бы ему поступило задание от геральдической комиссии — составить герб для Алёны Ивановны, то он, разбросав по полям фаллосы и империалы, на девизной ленте написал бы одно слово: «Запросто»; а как по латыни — вопрос, ни facilis, ни simpliciter далеко не выражают беспардонное русское понятие. Поучительная, непринуждённая и целеустремлённая тварь, верная залихватской этике собственного варианта категорического императива: относись ко мне так, как я хочу, чтоб ко мне относились. Ничего рыхлого — ни в отношении телесном, ни в характере и устремлениях — в ней не было.

Что касается движущих сил мироздания, она придерживалась орфической концепции мистического эроса. Незнакомство с теорией страстного влечения Фурье помогло простой русской бабе усовершенствовать её трудами личного опыта. По её мнению, гонимые такой страстью мужчины вечно ищут женщин, которые не могут без них обойтись. На самом же деле человек ищет не того, кто ему нравится, а с кем он нравится сам себе. Беда, понимал Раскольников, шалая купидонша очень с ним себе нравится, что делает его положение совершенно безвыходным. Занюханная его каморка была сколочена не просто в ведьмином логове — на самом дне колодца судьбы, ниже низкого, — и колодец всё углублялялся и углублялся, так что уже всю Подъяческую и Питер целиком всосало в это жерло, весь белый свет оползнем съезжал туда же — и сходился клином в бесконечном самочьем шурфе окаянной бестии, — который строптивый холоп призван был разрабатывать, учась при этом ещё и получать удовольствие от самого себя.

Раскольникову любопытно стало ковырнуть ростовщичью натуру вопросом о деньгах: разве не они истинная страсть? за деньги душу закладывают. Нетушки, деньги состоят на службе того же всеобщего сладострастия, — просто то, чего нельзя добиться по естеству, приходится покупать. «За денежки и сам оденешься, и кого хочешь разденешь».

Любви без плотских утех она напрочь не признавала. «Здрасьте вам на все копыта. Это как по картинке обедать». Женщин, сторонящихся противоположного пола, считала гнусными притворщицами: «всё одно с огурцом живут», — и держать их надлежит не в монастыре, а сразу в жёлтом доме.

Как-то раз Раскольников поведал ей историю Робинзона Крузо — кратко и без назиданий, которых там отыскать для неё было мудрено, единственно с целью отвлечь её настырный эрос от полноты воплощения. «Двадцать восемь лет один, на острову и без бабы? — возмутилась она. — Ни в жизнь не поверю». Однако основы её миропонимания были восстановлены, когда она узнала, что помимо попугая и Пятницы Робинзон приручил ешё и козу. «На безбабье и коза царевна. Мимо нашего хутора башкирцы гурты гоняли, так для них всё едино — что коза, что овца, что княжна Шувалова».

Из этого разговора Раскольников уяснил две вещи: что детство её прошло в одной из степных губерний и что ни в коем случае не надо пересказывать ей Апулея, — сюжет с ослом, соблазнённым женщиной, только распалит ее на новые половые бесчинства.

Вообще при всей склонности хозяйки поточить лясы с милёночком от двух тем она решительно уклонялась: от биографических подробностей и от ссудной своей коммерции, выжимательного ремесла. По прикидке Раскольникова выходило, что она даже старше его матери. Прискорбный этот факт смущал его до тех пор, пока он философски не нейтрализовал его, отделив функционал от темпоральности, как блуд от морали. У ведьмы на такой случай имелся под рукой кладезь народной мудрости: « penis и vulva всегда ровесники» — если облагородить прямоту латынью.

В пятидесятых широтах тоже есть жизнь, и ещё какая. Или лучше так: шторм занёс его утлый чёлн в неведомые широты и выбросил странника на знойный берег первобытных страстей… Вам бы романы писать, Родион Романович. Были, разумеется, неизбежные возрастные детали, которым он предпочёл бы их отсутствие. Синие венки в подколенном сгибе, складки на шее, сборки морщинок у глаз. Особенно ей не шло, когда она усаживалась на него верхом, пуская похоть вскачь по спазмам бездорожья: тогда он закрывал глаза, чтобы не видеть склонённого над ним лица, — оно отставало от костей и свисало чужой рыхлой маской. Или просил задёрнуть шторы, и когда она голая шла к окну, и круглые ягодицы гуляли ходуном… Он поневоле не сводил глаз с её ладной фигуры, узких щиколоток, дуги плеч и особенно — с удивительного перелива тонкой талии в пышные бёдра… с двумя ямочками на крестце… И при виде этого срамного кувшинчика пакостный магнетизм охватывал Раскольникова липкими щупальцами, превращая в собственную присоску… и всё в нём восставало самым пасхальным образом.

Сколько же можно, шептал он, сбиваясь со счёта её оргазмов. Бутоны женского исступления вспухали и лопались на бесконечном фаллическом стебле. Собственно, она вся была сплошным оргазмом, и не только в постели, живя от одного упоения к другому. Пусть мил-друг считает, коли приспичило, а её дело — мотаться всем своим алчным предназначением, скручивая в жгут простыни, стенать, вспухать всеми губами, лепетать соколику про любовь до гроба и кропить соком хлюпающей матки их тело-сложение, — её и соколика, а может быть, не только их, может, кто-то ещё, большой и парящий, тоже наслаждается этими вспышками, слизывает с укарауленной случки пряную испарину…

Священный огонь её срамоприимных чресел рождал в Раскольникове вместе с ответной вспышкой трепет ненависти и изумление обречённости. Это дьяволово отродье было пусть и карикатурной, но несомненной инкарнацией самой Венеры, Анадиомены и Каллипиги, Пенорождённой и Прекраснозадой, и, конечно, Пандемос — общедоступной, готовой всегда расточать ласки воинам, кузнецам, зверям и растениям. И студентам. Гордись, темнота ниверситетская, ты еси избранник космического Эроса, лупи эту вечную женственность, Ewig-Weibliche, елдой по стонущей наковальне, твой член — только выворотка её влагалища, соединение их — метафизический долг, лишь так претворяется ущербное наше существо в блаженную полноту, настолько абсолютную, что она сама себе есть предназначение, воздаяние и проклятье. Если naturalia non sunt turpia (естественное не безобразно), то сверхъестественное — богоугодно.

В этом отношении ведьма вполне была вровень с судьбою, понимая своё жуткое дарование как священный долг и исполняя его со жреческой истовостью. Дело не просто в разнузданной «барыне», сам по себе сучий потрох во взбитом соусе ничего не значит и даже отвратителен, — тут подымай выше, тут именно служение святыне, потому лишение себя плотских утех в её понятии было кощунством, оскорбляло вселенский замысел, являемый в ее особе к вящей славе. Смолоду прельстясь своей женской приманчивостью, она воспринимала мужской пол как своих прихожан, верную паству, как паломников к райской благодати её чудес. Плотский её организм топографически был уподоблен разумно устроенному монастырю: вот купола, вот паперть, вот святой источник, неиссякаемый ключ, вокруг — монастырские угодья, — молись, священнодействуй, возделывай, пресуществляйся, возносись, бей поклоны, утопай в таинстве и окаянстве, греши и кайся, греши и кайся под незаходящим солнцем блаженного непотребства.

С богом она была накоротке, такая взаимная простота свойских отношений открывала ей возможность всё своё существование, вплоть до любой придури, считать родом священнодействия. Вот лежит она, справив удовольствие, на смятых простынях, одна пышная ножка воздета по ковру, как бы попирая настенную клумбу, другая закинута на милёночка. А милёночек и рассказывает, и рассуждает, и всяко разно интересничает, и она внимает ему и слухом, и зрением, и коралловым гротом цвета голубиных лапок… — а потом заводит на церковный распев страстной тропарь: — Да молчит всякая плоть человеча и да стоит со страхом и трепетом!.. — и наглядно даёт понять, какая именно плоть должна стоять.

Древние мудрецы объединяли беспредельное и необъятное в соотносительную пару. Алёна Ивановна представляла из себя натурфилософски нечто вполне объятное, но совершенно беспредельное в эротическом устремлении. Воистину правду глаголил слепец Тиресий, которому боги позволили побыть и в мужском теле, и в женском: наслаждение в соитии у женщин сильнее мужского в девять раз. Ведьма, узнав о такой пропорции, закаялась превращаться: «На кой надо рубль на гривенник менять. И без того знаю, чем ваш брат дышит». Но, прикинув и выспросив, точно ли для такой метаморфозы достаточно ударить спаривающихся змей, размечталась, что не помешало бы «стать добрым молодцем на месячишко, поубивать кой-кого и обратно. Лизка! По весне пойдём гадюк искать!»

Раскольникову приходилось признать, что до Алёны Ивановны он женщин-то и не знал, как со стороны физиологической, так со стороны психики. (Из такого утверждения напрашивалось предположение — что настоящая женщина должна быть ведьмой.) Варвара и Генриетта в подметки ей не годились: по табели о рангах в империи блуда она была генерал-аншеф, а они — заурядными прапорщицами. В интиме с Варварой было что-то поросячье, казалось, вот-вот побежит она, повизгивая, на копытцах. И копчик прорастёт хвостиком. Что касается Генриетты, то он всегда ощущал некоторый однополый оттенок в их отношениях, словно она немножко притворялась женщиной. Ей проще было вести себя как «свой брат», — иногда отрабатывая постельный оброк. Она и по конституции была чересчур сходна с Раскольниковым — тоже черноволосая, худая, узкая, плоская, с символической грудью и приблизительным задом. Лёжа на ней, он стучал об её колени своими; и лобок был костистый, не подковкой, а скобкой с твёрдыми углами.

В ведьме он утопал. Принципиально иная особь, полной своей противоположностью достраивающая его до самого себя. Что-то вроде патрицы с матрицей, если привлечь типографскую ассоциацию. В полушариях её роскошного зада таилось не меньше влекущей силы, чем в магдебургских. Уже прикосновение к ней будоражило в нём всех зверей и ангелов. Так ведь и шкурка у неё была волшебная, особенно на бёдрах, коленях, плечах, груди… да всюду, сравнимая с гладкой внутренностью морской раковины, отполированной водой. Удивительное свойство: под кожей гуляло пламя, а пальцы скользили по ней, испытывая ощущение прохлады. Вот какую кожу поэты именуют «атласной». В детстве у Раскольникова была атласная розовая рубашечка, в ней его выводили к гостям, ставили на стул, и он читал им из Жуковского: «Там Котик усатый по садику бродит, а Козлик рогатый за Котиком ходит. И лапочкой Котик помадит свой ротик, а Козлик седою трясёт бородою». — Помнится, его очень удивляло, что Жуковский сочиняет не про жуков, стрекоз и бабочек, а про кота и козла, — какое он имеет к ним отношение? Потом жизнь переломилась, они переехали в скрипучий дом в Ельце, а из рубашонки матушка сшила чехол на диванную подушку. И ей много лет прикрывали дыру в обивке, прожжённую свечой, которую юный Родион уронил, читая лёжа на диване… Мда.

При огромном преимуществе в возрасте предшественницы далеко уступали Алёне Ивановне в страстности и сладости, течке и ласковости. В недрах её бушевала свирепая неукротимая космогония, над которой и олимпийские боги не властны: ею всё содеяно, ею же пожрётся. Там миры выворачивались диким мясом, лопались звёзды, как глазные яблоки, истошная кровь, шипя и брызгаясь, запекалась на топлёном ангельском сале. Экстазы цеплялись за обмороки, обмороки за спазмы, и в этом кольце распалённая лиходейка сама плавилась и плавила всё кругом.

Вот она, только что изнурялась в жгучей припадочной сцепке, рычала в подушку, запускала когти в спину соколику, потом лежала бездыханная и опалённая, ресницей не в силах шевельнуть, — и уже воскресла, опять тугая и прохладная, уселась напротив, привалясь к кроватной спинке, развесила вымя, развалила щедрые ляжки, выставив напоказ запенившиеся створки вульвы. «Ох, раком настоялась, козой набле-я-лась, мандой нашлёпала-ась…». А сама уже пальчиком постукивает по розовому, как кошачий язычок, секелю, так она именовала свой похотник, крошечный хохолок, через который можно было вогнать её в безумие, не сравнить с вялым лоскутом лошадиного клитора Генриетты. Не говоря о запахе. Жидовочка пахла сапожным клеем и железной окалиной, полунемочка — конопляным семенем и обмочившимся козлёнком, а из ведьминой промоины веяло свежо и душисто, так пахнет на рынке в рыбном ряду весной, когда корюшка косяками идёт в Неву, и сверкающие груды её красуются на прилавках; а внизу под прилавками драные плешивые коты с мордами в чешуе, давясь, заглатывают рыбью требуху… О чём это я, подумал Раскольников.

Он столь же бесстыже лежал перед ней, тараня её расщелину уже только взглядом, ясно сознавая, что у сути бытия и не может быть иного воплощения. Истина была двуспальна, непроглядна, идиотична, залита сопливым перламутром. Она походила на гнездо и на птенца в нём — с клювом, разинутым поперёк себя шире. И на заплаканный глаз. Глаз циклопа нынче обрыдался. Стон вдруг вырвался из его губ, груди, из всей подноготной обречённости. Глаз циклопа! Вот кто Полифем! Женщина и есть чудовище с одним-единственным беспощадным глазом. А мужчина раз за разом вгоняет в него заострённое обугленное бревно, надеясь в её краткой слепоте спастись от собственной погибельности.

Поли-фем, женщина как множество, такая греко-латинская химера. Разумеется, корень совершенно иной, «фем» от «фам», знаменитый. Но народная этимология куда точнее, — бесконечная женственность, вечно голодная, прицельно щурящаяся. Жаль, что такую теорию нельзя опубликовать. А ведь она справедлива! Видимо, самым верным мыслям не положено быть высказанным. Вот сейчас Полифем проморгается, облизнётся — и утянет его под своё бельмо в кровожадную давильню…

И в злобе и отчаянии Раскольников крикнул, как некогда Гораций столетней развалине с чёрными зубами: — Ora (соси)!

Глава VIII. РИСТАЛИЩЕ

С утра сам вымылся в корыте, но острых предметов ему по-прежнему не доверяли, — хозяйка выбрила его собственноручно «княжеской» бритвой, под дворовый аккомпанемент музыкального соседа. Тот исполнял самый подходящий романс — «Ты не поверишь, как ты мила», точнее, одну эту фразу, заменяя в ней последовательно местоимения: ты не поверишь, как я мила, он не поверит, как я мила, я не поверю, как я мила… После завтрака последовал кофий с перчёными сливками, — давший повод к лизкиной взбучке.

— Ты попа встретила? Нет? А почему сливки скисли? Тебе сколько раз велено было — не брать у той чухны! Встала!

Дурында послушно подошла и наклонила к сестре рогатую голову.

— Ниже! В какое ухо влетело? — Лизавета показала. — А в какое вылетело? Ну так получай. — И съездила её по вылетному уху.

Сливки на вкус Раскольникова были богатейшие. Впрочем, Алёна Ивановна быстро отошла от гнева, а за гаданием и развеселилась.

— Где ты рот с зубами углядел? Голубь! Да не ты голубь, а вот же он — крылышко поднял, головку завернул. А значит это, что с тобой рядом хороший человек, да!

Кофейная гуща на этот раз вражью силу ей не сулила, и, порадовавшись, что учёный раб не смог отгадать очередную загадку («что у тебя спереди, а у бобра сзади?»), она с мурлыканьем удалилась в келью и вскоре явилась в полном параде, облачённая на сей раз не во вдовство и благочестие, а в платье шелковое, с сиреневыми лентами, с нарядным шорохом. Волосы под газовой косынкой, щёчки-яблочки, глазки добрые-добрые, — амплуа щедрой тётушки с бонбоньеркой для крестника за пазухой. Явно гастроль намечалась в приличном доме, где после трогательной интермедии должны были проникнуться к ведьме сердечной признательностью за обираловку.

«Трепет разлился по его внутренностям» — так, кажется, говорится в романах. Раскольников потянулся с нарочитым равнодушием.

— На охоту идёшь, Алена Ивановна? По грибы-ягоды, золотые да алмазные?

— Ты читал, что на денежках написано? — осведомилась хозяйка, укладывая прядку перед зеркалом.

— «Pecunia non olet» (деньги не пахнут).

— На денежках написано, что у них ног нету. И потому в кошелёк они сами не придут. А мы им… — И двумя пальцами изобразила, какие ножки она им приделает. А потом этими же перстами ухватила Раскольникова за нос. — Не скучай, оладушек. Лизку мою не забижай.

Чувырла ухнула, а заодно и пёрнула с громким треском, будто передник разодрала. Ведьма погрозила ей кулаком и обратилась к Раскольникову.

— Может, купить тебе финтифлюшек каких к чаю? Пряничка медового, петушка на палочке?

— Мне на палочке! — басом сказала Лизавета и от избытка чувств снова пустила руладу из-под юбки.

— Дристунья! Только и дрыщет! Хватит гнилую репу жрать! Фу, навоняла! Я тебе покажу «на палочке»! Чтоб никаких гостей! Запру и ключ унесу. К моему приходу чтоб ни пылинки нигде! Полосушки вытрусить. Самовар начистить. Чтоб блестел, как лысый в бане. Балда Ивановна!

Сестрицы удалились в переднюю, а Раскольников спешно стал подбирать в ворохе страничек что-нибудь увлекательное для идиотки. Почитает, отвлечёт, рассмешит и внезапно… Жаль, гирька у ходиков маловата, эту тушу надо валить с одного удара…

Дурында вернулась и, как обычно, соляным столпом с раззявленной пастью застыла посреди комнаты. Но не за мухой охотилась, а выпялилась, будто впервые заметив, на картинку, где ветер уносит даму в зонтичном кринолине с прицепившимся к ноге франтом. Должно быть, размышляла, что бывают такие ветры или даже что есть такие страны, где женщины летают, похищая себе мужчин. Стояла долго, пока не испустила собственные ветры, оглушительно разрядившись, как полуденная пушка, так что даже юбка всколыхнулась. После чего, оставив постояльца в душистой атмосфере, утопала на кухню и загремела там посудой.

Раскольников, не вставая с дивана, подтянул к себе ветку фикуса и обмахнулся зелёным опахалом. Такая у тебя теперь жизнь, оладушек: чего стоит, тем и пахнет. Он отложил в сторону несколько листков сказочной дребедени: выручай, художественное слово. Волнение и предвкушение слиплись в тугой комок под кадыком. Он поднялся, пропихнул комок в желудок и пошёл в кухню; пан или пропал; fortes fortuna adjuvat (смелым судьба помогает).

На кухне едко пахло уксусом: Лизавета смешала его с солью и натирала смесью самоварные щёки. Он потоптался в проёме, вытер вспотевшие ладони занавеской, потрогал кофейник: вещь лёгкая; всё подходящее — ухват, топор, поленья, сковороды — находилось в дальнем углу, за лизкиной тушей, её же не прейдеши.

— Что, Лизавета, убираешься, да? Это хорошо. Всё должно быть в аккурате, правда? Ты у нас молодчина, ей-богу. Я сам чистоту люблю, а ты баба чистая, не то что какая-нибудь… Марья Петровна. Знаешь Марью Петровну?

Дурында зыркнула на него, но ничего не ответила. Спина у неё была шириной с пролётку, ручищи ходили, как шатуны паровоза. Тоже ведь рабыня, тварь подневольная, но тем и счастлива. Хотя и не без трагизма: мужского пола недодают. «Бедная Лиза».

— Селёдочки к водочке! Кильки ревельские! Селёдочки голландские, а ну кому!.. — завопила, как резаная, разносчица со двора.

— Куры битые, куры битые, кому куру битую! — грянул поверх неё мужской рык.

Осторожно приблизившись, Раскольников зачерпнул кружкой воды в ведре.

— Ай да Лиза, ай да умница, как она хорошо самовар чистит! Ты только не устань — посиди, отдохни. Хочешь, я тебе сказку почитаю? Интересную, волшебную, про добрых молодцев? — Идиотка что-то хрюкнула. — Ладно, ты работай, а я тебе читать буду. — Он пошелестел страничками. — Вот слушай. Один богатырь хотел спасти девицу-красавицу. А её похитил страшный дракон. «Страшное девятиглавое чудовище, имеющее львиные ноги, исполинский рост и хвост змеиный, выскочило из дыму и бросилось на меня, чтоб разорвать на части. Когти передних лап его были больше аршина, и челюсти во всех головах наполнены преострыми зубами. Я обнажил саблю мою… и одним ударом отсёк ему две головы и обе лапы. Кровь полила, чудовище застонало, но вместо отсечённых голов выросло у него по две новых, так что стало оное с одиннадцатью. Чудовище с новою яростью бросалось на меня, и я посекал головы его неутомлённо, но не возмог бы я истребить оное, для того что головы его вырастали с приумножением, если б не вспало мне на мысль перерубить оное пополам. Я напряг остаток сил моих и одним ударом пересёк оное. Пол разверзся в сие мгновение пред моими ногами, земля растворилась и поглотила труп чудовища». Не правда ли, захватывающе? А дальше прилетела в ступе Баба Яга — костяная нога. «Глаза её были как раскалённый уголь, из рта лилась кровавая пена, и клыки её скрыпели престрашным звуком. — Ого! — заревела она, скоча со своей ступы и брося перст. — Насилу я дождалась тебя, богатырь! Я пообедаю ныне вкусно, я очень голодна. Сказав сие, выпустила она ужасные свои когти и протянула руки, чтобы разорвать богатыря. Но он успел выхватить саблю и начал рубить её. Сражение было жарко, богатырь не щадил, и ведьма лишилась всех пальцев с когтями. Богатырь схватил железный кол, чтобы раздробить ей ноги. Тысяча ударов, из коих каждый раздребезжил бы дуб, нанесено в костяные ведьмины ноги, но ноги сии состояли из таковой крепкой кости, что только малые отщепки от них откалывались. Ведьма ревела, хотела колдовать, но лишь высунула для того язык свой, как богатырь ухватил за язык и оный вырвал. А среди двора был вкопан медный столб, к коему Баба Яга привязывала, как коня, свою ступу. Богатырь вырвал столб, размахнулся, и с двух ударов костяные ноги по самые вертлуги отлетели. Баба Яга заревела и бросилась под ноги к богатырю, но сей улучил её ударом в голову так, что оная расплющилась, и скаредная её душа оставила гнусное своё обиталище и низверглась во ад. Хищные птицы, виющиеся над местом побоища, усугубили вопль, спустились к трупу ведьмы, расклевали оный в мгновение ока так, что не осталось оскрёбка косточки, и улетели прочь».

Лизка давно уже забыла про самовар и, сгорбясь, исподлобья таращилась пустоглазо на Раскольникова. Вид был таков, будто до неё никакие смыслы не доходили, однако это было не так: лапы её непроизвольно крючило при описании каждого удара.

— Знаешь, Лиза, я устал стоять. Пойдём в комнаты, там дочитаю.

Завороженная орясина без звука двинулась за ним. Раскольников уселся на диване, Лизка на стуле напротив, гипнотическое чтение продолжилось. Пересказав ещё несколько эпизодов, Раскольников заметил, что дурища начала зевать во всё лукошко. Причем зевала она, скучала и чесалась в лирических местах, вроде: «Ах, прекрасная княжна, можно ли быть нечувствительну, имевши счастье вас видеть?», и, напротив, заслыша: «Тумак был толь жесток, что голова ушла совсем в тело, выскочила в противуположной части на низ и вынесла на себе желудок, ровно как шапку» — тут же сосредотачивалась на лакомой картинности и начинала вострить когти. Такая боевая готовность вовсе не улыбалась ему, размякни, гнида, умились голубиным терзаньям нежных душ… «…Я с первого взгляда на тебя восчувствовала всё действие твоих совершенств, заключила вечно воздыхать, не имея надежды тебя увидеть, и не быть ничьею. Не видеть тебя! Какие мучительные родились от того в душе моей воображения! Я не могла заснуть и, конечно бы, не преодолела себя идти искать тебя в сей пустыне, если б мучительница моя не запирала меня по всякую ночь в чулане…»

— Что за чёрт?! — возопил зачитавшийся Раскольников, отшвыривая гнусное пророчество из прошлого века. Образина подобралась, как медведица при потраве. Он тут же взял себя в руки. — А дальше, Лиза, был пир на весь мир, столы ломились от кушаний, шипели кубки, полные вина, ещё бокалов жажда просит залить горячий жир котлет, по усам текло, а в рот не попало, и почему бы нам, Лизонька, не устроить пир горой? Давай собирай на стол всё, что бог послал, и страсбурга пирог нетленный, и трюфли, роскошь юных лет, а главное, водочку, наливочки, настоечки, стопочки да рюмочки, фонарики-сударики…

Обойдя стол со стороны окна, он поспешил к буфету.

— Низзя! — Дубина встала стеной. О господи, она больше буфета.

— Почему нельзя? Раз так в сказке говорится, значит, можно. Всё по-писаному должно быть, всё как в сказке. Ты баба умная, сама понимаешь. К тому же нынче праздник, у-у, какой нынче праздник! Именины у меня, вот те крест. Знаешь, что такое именины? День ангела? А у тебя когда именины? Не знаешь — не надо, я тебе всё равно подарок дам, попозже. Мы ведь пить не будем, нам низзя! — мы только на стол всё поставим, сестрица Алёнушка придёт, а у нас всё готово уже, ох, скажет, какие молодцы, вот вам за то петушки на палочке, давай, Лизочек, вот эту бутылочку поставим, а к ней графинчик в пару, а ты закусить принеси, хлебца, маслица, маслин, устриц, тарталеток…

Вспыхнули штофные грани и ободки стопочек в солнечной луже на столе. А ещё сахарку для девушки, дай Бог, чтоб подавилась, и медку, чтоб слиплась намертво… Лизка притащила разносолы: две луковицы и краюху ржаного. Ути боже мой, и в бусы влезла, куда ж без них.

— Хорошо сидим, Лизетта! Красота несказанная, просто ноги подгибаются. Только вот корешок этот в бальзамовке — тебе не кажется, что он протух? Надо понюхать. Нет, так не поймёшь, дай-ка я тебе плесну — на пробу, Лизхен, на пробу. Что, скусно? Ну теперь-то допивай, обратно сливать — грех, ни в одну бутылку нельзя входить дважды. Я себе тоже капну, чтоб не отставать. Ну, чики-пыки?

— Низзя! — гаркнула дурында и опрокинула в глотку стопку.

— Вот и славно. А штофик-то усох, ни то, ни сё, мы его сейчас разольём и уберём, пустая посуда на столе — дурная примета, к бедности да старости. Вы пейте, уважаемая Лизавета, а я вам важную штуку открою. Есть такие злые ведьмы, которые человека могут уменьшить и в бутылку посадить. А есть добрые волшебницы, — они злых могут самих в бутылку упечь. И корешок этот верней всего злой дух и есть, пусть он там и засохнет, а мы за это чики-пыки!

Выпив, идиотка попыталась извлечь зловещий корень, но палец её не проходил в горлышко. Зарычав, она принялась трясти бутылку.

— Не трожь — заболеешь, лишаями пойдешь! Ты вот что — маслица принеси, видишь: скатерть белая, вино зелёное, хлеб чёрный, а жёлтенького не хватает.

Только вышла — Раскольников тут же опростал свою стопку в кадушку с фикусом и пересел на стул. Пусть балда сидит на диване, с него сложнее подняться, а как захмелеет, на нём же и завалится спать. Доставлено было масло — куском в каплях холодной воды, в которой оно сохранялось. Раскольникову оно было ни к чему, ему нужен был нож, но дура притащила нож столовый, а не тесак, как он рассчитывал.

— Садись, Лизок, на диванчик, прими стаканчик. Ну как же низзя, когда можно, — всё как в сказках. Видишь, у этой бутылки вино поперёк горла стояло, разве это дело. А мы вот его до брюшка спустим и выпьем за что? — за моего ангела, иначе обидится ангел, линять начнёт с горя…

Дурында почтила ангела и вгрызлась в луковицу. Пока она заваливаться не торопилась и даже сидя на продавленном диване была выше Раскольникова. Экая громила, сколько ж тебе надо, друг Олимпиада… Теперь она пила без рассуждений, и беленькую хлестала, и вишнёвую, и на смородинном листе… — да в неё больше чем в буфет влезает. Раскольников еле успевал выплёскивать свою ёмкость в цветы за спиной.

— Ну что, хорош праздник? А давай, Лизочек, ещё разочек. Эх, гуляем! А не спеть ли нам под это дело? То-о не вее-тер ветку клони-ит…

Чувырла, свесив голову с коростинками в редких светлых патлах, вдруг начала смеяться утробным бульканьем. Потом всё громче, гулко, как под мостом, и наконец, вскинув рыло, зареготала совсем по-конюшенному. Он взглянул в её глаза — прозрачные, как пробка от графина — и ужаснулся, и похолодел, покрылся предсмертными мурашками. Она хлопнула по дивану огромной ладонью.

— Подь сюды.

Он поехал вместе со стулом подальше от идиотки. Она, не вставая, ухватила со стола бутылку и в два булька осушила.

— Подь сюды, курва!

— Лизавета, успокойся. Мы так не договаривались.

Неожиданно она метнула бутылку ему в голову, он еле успел пригнуть её. А когда поднял, было уже поздно: в мгновение ока взметнувшись с дивана, она заграбастала его, как птенчика, — вздымаясь выше потолка, застя солнце… гора урчащего мяса, Идолище Поганое, заклятый Полифем, охочий до человечины…

— Ли-иза… — захрипел он, упираясь в тушу обеими руками, — не ннадо… Мы же петь хотели… То не ветер вет-ку клонит, нне дубра-а… Пол-лиция… с саблями придёт… тебя в капусту… пор-рубит…

— Нишкни. — Кувалда обдала его луково-водочным букетом. — Лизка плясать будет. Сыпь, Егорыч! — заревела она и, стиснув Раскольникова за плечи, пустилась топать и раскачиваться. Он мотался тряпичной куклой в медвежьих лапах.

— На лужочку-бережочку! — орала она, как заведённая.

Рубашка на нём затрещала в подмышках, он рванулся что было сил, отскочил и забежал по другую сторону стола. Лизка от таких догонялок засмеялась во всю пасть, выказав серые редкие зубы, похожие на ногти. Глаза тоже были костяные и белёсые.

— Я Ульяна баба пьяна, — объявила она и, резко двинув стол, вдавила Раскольникова в простенок между окнами. Упал стул, загремела посуда, он, не глядя, схватил горшок с окна — страшно ожгло ладонь — и без размаха бросил в чудище. Попал в плечо, чудище зарычало, протянуло щупальце и выдернуло Раскольникова за волосы через стол на свою сторону, сдирая скатерть и громя посуду.

— Пусти, сука! — кричал он, колотя её руками и ногами, но ни до горла, ни до хари её не достигал.

Держа его почти на весу, она несколько раз пнула его по ноге, — так больно, что, вероятно, сломала, — и отвесила такую затрещину, что сразу сделалась ночь со звёздами. Он отшвырнут был на диван, но навалиться сверху она не успела: он ухватил ветку фикуса, сунул ей в рыло, а уцелевшей ногой лягнул в брюхо.

Орясина оторопела, но тут же, взревев: — Лютуй, котёнок! — принялась мутузить его с обеих рук. Что-то брызнуло, запрыгало по лицу, — бусы её разлетелись. Не то что крикнуть — вздохнуть он не мог. Крошево — вот во что его превращали. Он сумел вывернуться с дивана и под градом ударов пополз вдоль по обмороку бесконечным червяком под стол.

— Лютуй, котёнок! — Червяк был пойман за лопнувшие штаны, и чудище, расплющив его всей тушей, урча, принялось задирать на себе юбку. Дикая боль вдруг вонзилась в грудь, таким острым штопором, что и вонь, и жуть куда-то делись, он сделался маленьким-маленьким, пространство стремительно понеслось от него в тёмный кулёк с посверкиваньем и свистом, напоминающим паровозный. Вот и совсем всё померкло, исчезло страшное бремя с груди и ног, а звон всё разматывался, рвался и разматывался, делался то визгливей, то толще, — и превратился в истошный бабий вопль. Какие-то тени, они же звуки, мелькали, словно сквозь снегопад, вокруг, — он ничего не мог различить, пока не удалось повернуть голову и всё, что летало врассыпную, собрать в общую картину, пусть и единственно видящим глазом. Хозяйка, голося благим матом, лупцевала сестру сумочкой своей по чему ни попадя, а та, похожая на слониху, всё пыталась убежать на четвереньках и заваливалась с рёвом на пол.

Тут он снова рухнул в тёмный колодец и падал до тех пор, пока не долетел до воды. Вода омыла ему лицо, приговаривая прохладным голосом:

— Врёшь, не умрёшь, я же вижу, ещё меня переживёшь…

Раскольников попытался подняться с пола, но собственный крик опрокинул его навзничь. Всё тело терзало что-то стозевное и острозубое, каждая жилочка, каждый сустав болели, как напоследок. Он опять выпал в забытьё, очнулся, когда его затаскивали на диван. Я сам, сказал он, но звук не пошел из разбитого рта, — губы и пол-лица его не слушались, как и нога, — её будто перерубили. Самая же безумная боль была в боку и груди, она его просто удушала. Всё восприятие было, как одежда на нём, разодрано в клочья, он то и дело пропадал в вихрящейся тьме, встречался там с чем-то твёрдым и круглым и потом выныривал, словно проползя из одной ноздри в другую. Вспышками, когда удавалось остановить карусельно несущуюся голову, он что-то видел перекошенным зрением, вот Алёна Ивановна метёт с пола разбитую посуду… вот Лизавета сидит у стены мутной кучей, разбросав голые ноги на пол-комнаты, и блеет: — Я Ульяна баба пьяна… Ведьма кричит: — Башку! Ниже! — и лупцует её по голове окомелком, пока тот не разлетается на прутья, и дура начинает выть по-болотному… В рот льётся вода, вкусно, но больно, он хочет поправить кружку, но вскрикивает от страшной рези в руке, э, да у тебя палец вылетел, потерпи, миленький… Ему рывком дёргают руку, боль такая нестерпимая, что он забивается в свой чулан, задвижка теперь изнутри, уйдите все, он никому не откроет… Что-то колышется над остатками лица, ему еле удаётся приоткрыть глаз, — это хозяйка у изголовья подвязывает фикус и ворчит: — Да убейтесь вы все друг о друга, фикус зачем ломать…

Кажется, он обмочился, но почему он мокрый с ног до головы… это какие-то примочки по всему искорёженному составу… Последний глаз заплывает, он с трудом различает забинтованную свою руку… Дышать невмоготу, что-то зазубренное ковыряется в боку, зачем же его пеленать, пустите… Смирно лежи, у тебя рёбра сломаны, говорит строго ведьма, затягивая его в тряпичный корсет. Беспощадная боль топчет голову чугунными подковами, в переносицу будто раскалённое пенсне впивается, окантовывает глазницы и плавится, протекая огнём в мозг. Последнее, что он слышит, — это бабий голос с надрывом, даже не похожий на хозяйкин: — Ой, лишенько, она ж тебе сосок выкусила-а…

Иногда он понимал, что остался жив, иногда — что всё же умер, его причащают, обмывают, подвязывают челюсть, тяжелые пятаки вдавливают глаза, погребальный венчик стягивает лоб, и певчие, сменяя друг друга, отпевают его одним и тем же голосом. Если признать себя в живых, значит, он очутился в каком-то другом, оборотном времени, которое нарастает освежёванной мучительной плотью, совпадающей с его собственной. И это не сон, не может во сне так ужасно и протяжно болеть голова, он бы давно проснулся и оторвал её сам себе… Наяву это не получалось сделать, потому что он шевельнуться не мог из-за сломанных ребёр, — и потому ещё, что явь доставалась ему лохматыми горячечными лоскутьями, от которых он прятался по закоулкам беспамятства. По большей части он куда-то плыл, грёб, боролся с течением, отпихивался веслом от скал, тонул в водоворотах, отплёвывался горькой пеной… Пей, требовала ведьма, иначе не заживёт. С чем питьё, косорото спрашивал он и получал ответ: со словами. И он пил и валился в яму со снами, похожими на разрубленных змей, и все они пытались срастись кусочками бреда, чтобы задушить его, а он разрывал их, как Лаокоон.

Долго ли, коротко, спустя дни — недели — месяцы — времена года — времена боли — прорезалась щёлка на правом глазу, и Раскольников сквозь эту суженную оптику стал вытягивать из костоломных потёмок то, что от себя осталось, в ту реальность, которая ему отныне причиталась за некоторым вычетом. Безумной бранью он заслужил себе постель на диване, питьё из чайного носика и кормление с ложечки. Шторы на всех окнах были всегда задёрнуты, идиотка тихохонько плоской тенью двигалась вдоль стен и даже на кухне старалась не греметь; дрыхла она теперь на войлоке, растянувшись на полу от хозяйкиной спальни до передней. Алёна Ивановна с сестрой не разговаривала, зато вокруг него хлопотала днём и ночью, разом озабоченная и профессионально сосредоточенная — если колдовство можно счесть профессией — на возможности явить целительные свои таланты. Делала ли она перевязки, ставила ли компрессы, умащала ли осторожно его члены, подавала ли снадобья, — все манипуляции, вплоть до подсова лохани для оправки, сопровождались неумолчным бормотанием заговоров и молитв, она словно кутала его в словесный кокон ворожбы, где ему надлежало эмбрионально налиться и окрепнуть, чтобы потом поразить Божий мир неожиданным возрождением. …Утихни у раба божия Родиона кровь горячая, и щипота, и ломота… чтоб не было на белом теле никакой болезни, ни крови, ни раны, ни опухоли… В чародейство хотелось верить, вера успокаивала и размягчала, вплоть до того, что временами мерещилось, будто кости у него тоже мягкие, и скелет состоит из одних хрящей, даже зубы. …Течёт вода, а с ней беда, как с гуся вода, уносят воды все хворобы… И поила его наговоренной водой, пролитой через дверную ручку. Знахарские причуды сводились в основном к симпатической магии: от головной боли клала ему осиновое полешко вместо подушки, от шума в ушах («прибой Стикса») — клюкву в уши, на ранки — паутину, а уж из чего стряпала она свои настои и бальзамы, что в них набалтывала, — Геката знает. …Как у Господа нашего Иисуса Христа было пять ран — его раны не болели, не опухали, не кровавили — так пусть этот кровоток остановится, как у Господа нашего… У Раскольникова кровила уже лишь одна рана — полуоткушенный Лизкой левый сосок, он и ведьму больше всего тревожил, она то и дело ослабляла пеленальные ленты на его груди, смазывала и, нахмурясь, заговаривала прирасти к телу белому, зажить на груди молодецкой. …Прибежал хорь, утащил хворь, зарыл в овраге. Слетела моль, поела боль, пыльцой стряхнула. А кровь-то вся в закат ушла, а ночь-то рану затворила, месяцем заштопала… Ты зачем овцу поил? Она во хмелю себя не помнит. Вот и насусалились. Воротись я минутой позже — убила бы за здорово живёшь…

Нога у него уцелела, если и перелом, то без смещения, но голень распухла и ныла, он держал ногу с компрессом закинутой на диванный валик. Впрочем, то и не боль была в сравнении с мукой от сломанных рёбер, она его изводила с пыточным рвеньем, шелохнуться не давая ни днём, ни ночью, — он часто будил себя своими стонами. Вот боль, рассуждал он в паузе между забытьём и паузой, я её ощущаю, я сам и есть боль. Но может быть, боль тоже чувствует меня столь же пронзительно, и у неё нет другого способа себя ощутить. Тогда я пребываю в самочувствии боли, в её способе быть собой. Но ведь прогулка сама не гуляет, как сказано неважно кем. То есть боли самой от себя не больно. Это уже идея боли, и здесь мы с ней квиты… От такого заворота рефлексов головного мозга, — который всё сознаёт, ибо ничего не чувствует, — тяжелое воспалённое крыло, душными перьями его накрывавшее, делалось почти невесомым, он ускользал и плыл в тугих и гибких струях до тех пор, пока не приходилось отбиваться руками и ногами от нагрянувшего по его душу чудища со смрадной пастью…

Ведьма подносила ему кубок с дурманным зельем, он проваливался в колодец, нет, скорее, в выгребную яму с голодными пьявками, опять выныривал, и стосковавшаяся боль льнула к нему, запекалась огненным панцырем, шипами внутрь, и жаловалась на невнимание. Пожалей меня, боль-сиротинушку, отовсюду меня гонят, кроме как к тебе податься некуда… И превращала его в себя. Ещё какой-то тревожный зверь с пёстрой спинкой караулил его, ползая по стене напротив. За ним волочился длинный яйцеклад, стена под ним гнулась и пружинила… Во всей этой лихорадке у него сил не доставало подумать отуманенной головой, останется ли он хромым или кособоким или только окривеет, сделавшись сам себе циклопом… Как-то ночью, в разбелёных жидких сумерках он внезапно опомнился: ведь он должен идти — откуда-то отсюда куда-то туда, и немедленно; но и шагу не смог сделать — рухнул с воплем возле дивана, переполошив сестричек.

Стала вдруг пухнуть рука, на которой вправляли палец. Размотали повязку, — дело было не в пальце: вся ладонь воспалилась и стала гноиться — от впившихся в неё многочисленных иголок кактуса, который он метнул в кретинку. Два дня хозяйка вынимала их княжескими щипчиками, утешая песенкой «Стонет сизый голубочек..»

…стонет он и день и ночь.

Миленький его дружочек

отлетел навеки прочь…

Она вообще почему-то пела много про птичек, как Раскольников не очнётся — то про воробья, то про соловья, то про селезня, то про сокола ясного.

Птичка крылышки сложила

и от горя умерла.

Разлюбил меня мой милый,

разменял на три рубля…

Репертуар у девушки был безбрежный — от заклинаний до псалмов, от перемордованной под вкусы завалинки классики до хоровых-присядочных голошений. Как-то исполнила на колыбельный мотив мещанскую лирическую:

Полюбила я любовничка,

полицейского чиновничка.

По головке его гладила,

волоса ему помадила.

Обложила его ватою,

а он водку пьёт проклятую.

Мы катались с ним на лодочке,

разговор он вёл о водочке.

Испекла ему ватрушку я,

он запил её косушкою…

Затем мил-друг малодушествовал со штофом, с четвертью и с ведром. Заключалась баллада обиходным бабским фатализмом:

Я бы бросила чиновничка,

да никак мне без любовничка.

Потому и пьём на пару с ним,

и ко дну идёт наш парусни-и-к!..

От такой горестной песни Раскольников впервые за эти дни усмехнулся — и узрел свет вторым глазом, щель приоткрылась поперк волдыря на правой стороне лица. В ту же ночь ему приснился сон без обычных ужасов. Привиделось длинное, с прогибом между приставкой и корнем, слово «пресловутый». Оно было в потёках бело-зелёного цвета, с бортиками по бокам. Потом пошёл снег, наступила морозная румяная зима середины века, ещё до гимназии, маленький Родя в башлыке скользил по льду и метал копьё в большую снежную бабу. Раскольников понял, что выздоравливает.

Хозяйка тоже это почуяла, и песенки ему стала петь задорнее, и кормить поплотней. Тут выяснилось, что у него шатается клык в нижней челюсти, он огорчился, но ведьма наговорила на соль глубокомысленную дичь про то, что у мёртвых зубы не болят, и велела высосать щепотку. Что как бы и помогло. Не совсем было понятно, откуда бралась провизия. Вероятно, сёстры ходили в лавку и на рынок, когда он пребывал в забытьи, усугубленном дурманом. Однажды было ему видение: возле дивана прохаживался, стуча коготками по половицам, пестренький петушок, что-то выклёвывал из щелей и пробовал голос, издавая хриплый писк.

— Знакомься, миленький, — проворковала Алена Ивановна. — Петя к тебе гости пришёл.

Петю в самом деле принесли для него. Суп из петуха — дело верное, параликов поднимает. Небось царю Николаю вовремя петуха не сварили, — а то б посейчас жил.

Раскольников по-детски обрадовался, подманил петушка крошками и, охая от боли, сумел даже дотянуться и потрогать гребешок. К вечеру курёнок совсем освоился, шмыгал между ног, потом вспорхнул на стол и там застучал клювиком.

На ночь его сунули в вакантный чулан, а на другой день чувырла свернула ему голову и сварила наваристый супец.

— Ешь, миленький, Петя долго жить тебе приказал.

Раскольников похлебал петино жертвоприношение не без угрызений. Будем считать, что птица умерла ради него, чтобы Раскольников, выздоровев… Что? Отомстил за неё? Дурная логика, но на иную дурных мозгов не доставало. Прячась от недоразумения, он тут же впал в сон, целительный уже своей глубиной, а всплыл из неё под тихий ведьмин напев.

- Чем тебя я огорчила, ты скажи, любезный мой?

Или тем, что полюбила, потеряла свой покой?..

Удивительно, какая чистота и проникновенность, даже со слезой, в голосе у этой потаскухи. Или на Божьем нотном стане это всё — одна мелодия?

- …Сколько мил ты мне, любезный, сколько горестей терплю.

Влюблена в дружка смертельно, по несчастью своему…

Тут сударушка углядела, что дружочек не спит, застеснялась, вскочила, стала предлагать питьё, лохань, штору отодвинуть… убежала на кухню и чем-то там долго шуровала. Вернулась раскрасневшаяся, встала подбочась — и вдруг грянула низким голосом:

— А скажи-ка мне, жена,

ты игде, жена, была?

Новая песенка была на два голоса, жена долго пискляво оправдывалась перед мужем, а затем — Алёна Ивановна даже туфли сбросила и затанцевала, закружилась, локоточки выставив:

— А я старому хрычу

сама вдвое отплачу!

сама вдвое отплачу

и найду себе молодчика

молоденького —

что молоденького —

да хорошенького, да хорошенького, да холосенького!

На последних словах вдруг прыгнула к Раскольникову, но как-то вопреки Ньютону умудрилась зависнуть над ним и поцеловала: осторожно — будто бабочка на губы села; тем и ограничилась и под покрывало не полезла. Балованную бабу подмывало, конечно. Вот он, милёночек, расписной да голенький, — а услады нет, матка зря скачет, — постись, Алёнушка, на старости лет, как дрессированная собака с котлетой на носу.

До чего теперь он мил, Раскольников уяснил, когда как-то раз очухался в одиночестве, заставил себя подняться и, кренясь и охая, дохромал до зеркала. «Ты не поверишь, как я мила». Так, должно быть, выглядел Лазарь после трёх дней во гробе: вместо рожи — радужный пузырь, волосы клоками, спелёнут, как мумия… Вот он один в логове, ступай на все четыре, — а сил на два метра враскоряку. В голове ухает, стены колышутся, как тряпичные, половицы гуляют под ногой, как весенний лёд на реке. Из платья только обмотка на груди, даже шлёпанцы исчезли. «Принц с хохлом, бельмом и горбом», люби-и-ительский спектакль…

Невесть как, верхним нюхом, хозяйка что-то учуяла и перестала оставлять его одного. Наедине с дурындой тоже опасалась. Поэтому сама теперь домоседствовала взаперти, изредка снаряжая сестру в лавку. Принимать тоже было никого не велено, и кретинка, заслыша трезвон у входа, бежала к двери и с восторгом накопившейся злобы гавкала: — Нет дома! Правда, для каких-то особ — то ли для постоянных клиентов, то ли для соратников по кровопийству — делались исключения. Алёна Ивановна выходила в переднюю, шепотом перепиралась, что-то проносила, что-то выдавала. После садилась за учётные тетрадки и пыхтела над кляксами. Однажды вписывала-вписывала в свои рапортички, потом стянула очки и с прыгающим подбородком сказала:

— Плакать хочется.

— А что такое?

— Так. Слёзы вот тут стоят.

Вынула из буфета уцелевший графинчик, приняла рюмочку, вернулась за стол. Раскольников задремал, заждавшись, когда же она запоёт с градуса, — разбужен был радостным возгласом:

— А я-то думала — чего это мне десятка пиковая всё лезла! А это к твоей болезни!

Ведьма, оказалось, раскинула карты, — ну как же без них. До вечера усердно гадала, перед трапезой в сумерках подошла к лежащему Раскольникову и долго в молчании смотрела на него.

— Что там — казенный дом, дальняя дорога? — усмехнулся он.

Ничего не ответила, молча покормила и ушла к себе.

Он начал вставать с постели, пока только для оправки. Ходить не позволяла нога, сидеть — кинжальная боль в рёбрах. Хозяйка вздумала развлекать страдальца игрой в шашки; то есть сперва настаивала на картах, но у него было какое-то предубеждение к ним. Первые две партии он неожиданно проиграл, потом две выиграл, потом опять проиграл… Соображалось туго: сотрясение мозга даром не прошло; утешал себя тем, что в шахматы он бы её обставил. Ведьма радовалась, как ребёнок, не одним своим победам, но тем, что подраненный голубок пошёл на поправку; и самые грустные песни распевала теперь на мажорный лад.

- Я в пустыню удаляюсь

от прекрасных здешних мест!

Сколько горестей смертельных

мне должно в разлуке снесть!

Раскольников спросил себе какого-нибудь платья вместо разодранного. Предложена была вновь бабья сорочка, он обиделся, тогда Алёна Ивановна укоротила ее до рубашечной длины, а из старой простыни скроила ему подобие подштанников. «Год носить, починка даром!» Поддерживаемый ведьмой, он вновь доковылял, кряхтя сильней, чем нужно, до зеркала и нашёл, что стал вполне узнаваем. Опухоль с лица спала, белки уже не кровавили, как у бешеного пса, и подглазья из синюшных сделались цвета варёного желтка. Вид нелепый, госпитальный, — а в каком еще подлечившихся выписывают. Кому куру битую! Больше всего донимало колотье в боку; сосок же прирос розовым гусеничным рубцом; и зуб вроде не шатался. Кошмарный зверь на стене тоже разъяснился: ходики это были, вцепившиеся в безвременье, с понурыми гирьками.

Kraft und Stoff, сила и материя, прибывали день ото дня, но он остерегался того выказывать, предпочитая караулить судьбу в щадящем положении страждущего с многочисленными диванными льготами. Целыми днями лежал под клонящейся веткой фикуса с жухнущими листьями (ветка так и не приросла), дремал, следил за ежедневным маршрутом солнца, спозаранку воспламенявшего цветы на подоконниках и заканчивавшего свой путь изумрудным отсверком в сборках портьеры у хозяйской опочивальни, просматривал от скуки бессвязные странички из ведьминой коллекции. Среди которых встречались прелюбопытные обрывки, иногда просто перлы, и не только в отношении стиля. Всё, к сожалению, без начала и конца, большей частью безымянное, а изредка попадавшиеся титульные листы тоже вызывали недоумение. «Удивительное мщение одной женщины, нравоучительная повесть Дидерота» — разве есть у Дидро такое сочинение. Или: «Человек с латынью, или судьба учёных людей, небывалая история» — переведено с французского сто лет назад, — но ох как бы не по его шерсть писано.

Других перекличек с личными перипетиями не обнаружилось, но от одного обрывка даже дурнота поднялась. Речь шла о супружеской паре, в которой мужа изумляло, что его очаровательная жена никогда ничего не ест; в остальном же это не мешало ей радовать его разнообразными утехами. Подстрекаемый любопытством, муж притворился спящим, а «Замира, удостоверяясь в своей безопасности, вышла вон и побежала вниз по лестнице, лежащей в сад. …Я следовал за ней… крался тёмным проходом, ведущим в пещеру, освещаемую серебряною лампадою… О Боги, что я увидел? Я не могу по сих пор вспомнить того без омерзения… Я увидел посреди пещеры сей стоящий гроб и в нем мертвое тело человеческое. Вонь, от оного происходящая, едва меня не задушила, но Замира… Ах, я не могу продолжать слов моих… но Замира сосала гной из начавшей гнить груди его. … — Ах, гадкая женщина, сие-то составляет твою пищу, и затем-то ты не находишь вкуса есть со мною! … — Неблагодарный, разве не оказывала я тебе всей горячности, надлежащей от нежной и верной супруги? Какая нужда была знать тебе, чем я питаюсь?.. Сказав сие, пришла она в беспамятство и, покрытая смертной бледностью, упала на землю. Сие состояние ее привело меня в жалость; я бросился к ней на помощь. Но… как можно лобзать те уста, на коих остались части согнивающего трупа. Я вострепетал от омерзения, отскочил прочь, остановился: великая мне сделалась тошнота; я бежал, страдая от рвоты, досады и омерзения». Раскольникова тоже затошнило, но вовсе не от омерзительной физиологичности, а по той причине, что нечто близкое являлось ему в кошмарах лихорадки. Причём он был не зритель, а участник: сам лежал трупом, и неясная женщина грызла ему грудь. Это не мне снилось, твёрдо сказал себе Раскольников, это был сон откушенного соска. И ухмыльнулся, вообразив одурелую рожу случайного мещанина, получившего с кулёчком орехов этакое послание из осьмнадцатого века.

Три странички он прочел с особенным вниманием и отложил отдельно. В обрывках рассказывалась история сумасшедшего метафизика, на горе себе влюбившегося в полную дуру. «Ты единая для мя стала днесь метафизика: воочию твою зрю онтологию; на челе пневматологию; а на затылке, увы! днесь психологию. Не буди свирепа, яко же свиния дубравная…». После каких-то неясных треволнений он разочаровался в обеих метафизиках — и в учёной, и в женственности воплощённой — до того, что «повергал книгу на пол, топтал ногами и скрипел зубами, произнося с бешенством: — Неблагодарная метафизика!»; в конце концов сжег труды свои вместе с библиотекой. «Вот рассуждение о душах животных, где доказано, что они иногда умнее и человеческих, да только смертны; вот другое — о занятии верховного существа до создания мира; а это, в трех томах, о будущих занятиях его по разрушении оного. Говоря таким образом, он одну тетрадь за другою клал в печь и холоднокровно мешал кочергою. В полчаса обратились в пепел труды сорока лет». Жаль. С последним трактатом Раскольников не прочь был бы ознакомиться.

Поверх страничек он наблюдал за хозяйкой, которая, бессомненно, следила за ним. С ней явно что-то творилось, она будто перенесла болезнь вместе с ним. Но недуг был немножко другой природы, о чём свидетельствовали не только осунувшееся лицо и беспричинные слёзы, — во всём её составе что-то двигалось, колебалось, отчаивалось и пыталось совладать с собой. Прежде всего взгляд приобрёл другое выражение, сделавшись из нагло-юмористического ожидающим, будто размытым озадаченностью вкупе с покорностью. Погоды стояли на диво ровные, солнечные без капли дождя, а по душевному небу Алёны Ивановны неслись тучи и вихрился ветер. С утра благодушничает за кофием вприглядку с невольником, распевает ликующим голосом скорбные слова:

— Здесь собранье, здесь веселье,

здесь все радости живут!

А меня на зло мученье

в места страшные влекут!

Походит, повертится, то пава, то проказница, поиграет с ним в шашки или загадки, сядет за шитьё, за карты, за бухгалтерию свою лукавую… только насупится, голову склонит — будто песней на себя накликала — швырнет всё и уйдёт в келью, и там бормочет, причитает, ворожит ли, молится… Потом выйдет — в новой косыночке, а то и с браслетом своим излюбленным — станет против дивана с Раскольниковым, плечиком дёрнет, каблучком щёлкнет — и грянет:

- Мой милёночек лежит

сломанною прялкой!

Жалко выбросить товар,

а себя не жалко!

Явно не сходя с места сочинила. Таким вот образом таинственная народная душа творчески изливается. Сперва помучу, потом отчебучу.

Раскольников прекрасно понимал, откуда взялся и кому обязан неожиданный сентимент в жестоковыйной натуре насильственной его подруги, это могло бы даже льстить его умеренному мужскому честолюбию, кабы не влекло непонятных последствий: не факт, что в благотворном направлении. Покамест он таился и лукавил в своих видах, зная, что эти виды отлично ведомы пройдошливой хозяйке, о чём они исподтишка давали знать друг другу, — что превращало их отношения тоже в род поединка, в испытание выжидательностью и сомнениями. Внешне же перемирие отмечено было чертами почтения и церемонности с нарастанием предупредительности.

На диване Раскольникову обреталось несравненно удобней, чем в чулане, за исключением одного обстоятельства: в чулане по нему гуляли тараканы, диван же оказался гнездовьем клопов. В бреду он мало что ощущал, к тому же их могло поначалу отвращать гвоздичное масло, которое ведьма обильно использовала при врачевании. Но со временем твари, вероятно, с запахом свыклись, — или Раскольников сделался менее чувствителен к снотворному пойлу, так или иначе, ночи он стал проводить дурно, а днём расчёсывал укусы. По приказанию хозяйки идиотка намазала мылом обои, постель перетряхнула во дворе, диван выбила и засыпала во все щели какой-то сухой пахучей травы. Клопам трава понравилась, им и Раскольников, судя по всему, нравился больше Лизаветы, они ходили к нему на поклон табунами.

Но «у колдуний не забалуешь» — Алёна Ивановна имела в арсенале новейшее и вернейшее средство: «карасин». «Угорят, как миленькие». Перед его применением она полдня слонялась от окна к окну, что-то высматривая в небесах. Раскольников полюбопытствовал, уж не ангела ли она в закладчики поджидает. Да знает ли он, какой нынче день, спросила хозяйка с досадой. Темнота ниверситетская не знала. Илья Пророк! И хоть бы тучка! Урожая не будет, пожаров не оберёшься, поэтому сейчас они пойдут с тебя, батюшка, грехи смывать. Завела в кухню, закрылась от Лизки, распеленала и сама вымыла под обеззараживающий заговор: — В океане-море стоит Божий остров, на том острове камень лежит, на камне святой пророк Илья с небесными ангелами сидит. Стрелами святые стреляют, от раба Божия Родиона болезни отгоняют. Да будет так! Ключ, замок, язык.

Организм Раскольникова отозвался с готовностью: уродился, уродился вновь конопель! — и ничего с этим обстоятельством поделать было нельзя. Услышал Бог мои молитвы, запела ведьма; но не злоупотребила: усадила у стеночки и выбрила милёночка, соколика бархатного, котика сладкого… И далее удостоила: отвела в свою спаленку, уложила на постели пуховые — и опять не злоупотребила — ушла вместе с сестрой готовить средство спасительное супротив нечисти ползучей, чтоб не грызли тело белое, не сосали руду молодую. Война циклопов и клопов.

Раскольников возлежал на мягком ложе, на тугих простынях — не чета продавленному дивану, наконец-то без обмоток, чистота пощипывает кожу, с него будто короста сошла, будто заново родился, только неясно ещё, на что. Небо в окошке насыщено такой синей радостью, что всё вокруг золотится. Иконки со стены глядят одобрительно, даже суровый Никола, и юный Пантелеймон, и ряженая в царицу Алёна Ивановна. Вот и сам Илья — сидит в ночнушке на кристаллической скале, а над ним пролетает ворона с кусочком сыру. Сейчас огорошит её каким-нибудь пророчеством, она сыр и выронит… У, какой крутой запашок пополз в келью, явно — скипидар, уксус, а приторный сернистый привкус — это «карасин», капут вам, клопики. Снизу донеслось тюканье молотка, никак до сих пор в третьем этаже ремонт, долго они возятся, ведь Ильин день уже, сколько же, получается, он сам здесь прохлаждается… Проснулся — прямо как принц в шатре: стоит верная сударушка с подносиком. Съешь моего пирожка, испей моего киселька. Cur non (почему нет), почему не съесть. Села в ногах, глядит украдкой, пожилой девочкой. Спасибо, пирожок вкусный. Нет, голова не кружится, а бок, да, болит. Пахнет, как не чуять, главное, чтоб клопы угорели. Молчит, не знает, с чем подступиться. Отвернула лицо, в глазах слезинки блестят. Ну что с тобой поделаешь, Афродита Подъяческая. Что, истомилась в хотенчиках, Алёна Ивановна? Потупилась, ответила с присущей скромностью. Если её простодушие соединить с прямотой Горация: под лежачий penis vulva не течёт. Раскольников откинул покрывало: ложись.

Небо за штору, дверь наглухо, — мил-ленькой! Желанный-ненаглядный и прочие месяцы ясные. Исхудал –то ка-ак, кожа да кости… А здесь — тоже тоньше стало? Нет, нет, хочу-у… Ой, прости дуру, больно, да? Повернуться на бок он не мог. Я сама, сама… Распростерлась сверху, будто обезвесившись, не тяжелее одеяла. Гос-споди ты мой!.. И потом жалобы, и страдания, и жаркий шепот со слезами, — у него всё плечо намокло. А ты сам, тебе тоже надо, вон что творится… А с меня нынче будет, нельзя нам в раж входить, попорчу голубчика. Лежи, я всё тебе сделаю, сладкий мой, вкусный мой, терзавец мой, никому не отдам, ни капельки… «И делала многие любовные декларации».

Ночь он так и провёл в её перинах, и следующую тоже. Диван смердел изрядно, даже Лизка его сторонилась, не присела и спала по-прежнему поперёк конторы на попоне. Ходила сутулясь сильней обычного, рыло воротила — злилась на них обоих. В Раскольникове кретинка вызывала омерзение, не говоря об ужасе: стоило вспомнить себя погребённым под её тушей, как тут же начинал задыхаться; но ненависти он не испытывал. Стихийная сила природы, что толку ей пенять. Медведицу надо опасаться, но ненавидеть не за что, тем паче в её берлоге: jus habet (имеет право).

— Слава Тебе, Господи, обошлось, ведь запросто на кусочки могла размондячить, — крестилась ведьма. — Она уже раз человека убила. Да уж, дурында бескрайняя. На Сенной мазурика как-то споймали, держат впятером, послали за полицией. Лизка подошла, послушала — да как хряснет по темечку кулачищем, — уноси готовенького. На четвертной меня квартальному выставила.

— Удивительно, как вы такие разные — и сёстры.

— И, миленький, мы ж разношёрстные.

Для Раскольникова ещё немного приоткрылась биография сударушки. Как он понял, он была дочерью однодворца где-то в низовых губерниях. Тот, овдовев, женился на вдовице с дочерью. Это и была Лизавета. «Такая маленькая, беленькая, хорошенькая была. А потом Бог на нашу Лизку мерку потерял».

— В одном-то вы как родные похожи.

— А в чём?

Раскольников показал.

— Что ты! Мне до Лизки как мышонку до киски! Её из дому одну выпускать нельзя. Во двор даже нельзя. Что двор! на лестницу. Как откупорили — она удержу не знает. А не выпустишь — мебли портит.

— Как это?

— А так. Хвать стул и об стену в щепы. Окно отворит — и горшки пошвыряет. Силы немереные, Миликтриса Кирбитьевна скаженная. У неё в норе будто зверь живёт, барсук какой бешеный. А вот я тебе расскажу.

История была идиотична до неприличия. Или наоборот, хотя куда уж и без того. Алёна Ивановна купила ливерной колбасы. Не успела принести домой, как та тут же пропала. Искала-искала, всё перерыла, решила, что забежала крыса и колбасу утащила. На том и забыла. Спустя несколько дней утром слышит лизкин вой. Бежит к ней и видит: сидит дурында на постели, орёт, руки в дерьме, лицо в дерьме, и из-под подушки дерьмо лезет. Что за напасть? Принюхалась: дерьмо слишком вкусно пахнет. Ливер, ёжкина мать с горбинкой! Балда спёрла колбасу и по ночам гоняла её в своей дырище. А нынче колбаса лопнула под подушкой и растеклась требухой.

— Она и тебя раскудрявила бы чисто в ливер. Припозднись я минутой — и сгинул бы, как эти трое.

— Какие трое? — не уразумел Раскольников.

— А те, кого греки мечами порубили.

Это было ещё смешней. Оказывается, ведьма, упиваясь рассказами о Троянской войне, Трою понимала как трое, имея в виду под этими тремя Париса, Гектора и Приама, чьи имена она коверкала до неузнаваемости. Раскольников объяснил ей ошибку, но хозяйка существенной её не сочла.

— Какая разница. Ну, Троя, ну, пятеро. Всё одно всех убили. А тебя нет, сладкий мой, медовый…

И сдоба её сама засладила и вспухла.

Потом Раскольников полночи то смеялся в подушку, то хватался за голову от этого наваждения — ливерная колбаса, Троя на троих… Боги, куда я влип душой ребёнка? И боги ответили: спи спокойно, чему подстать, с тем и вровень, similia similibus (подобное подобным)… Что именно, curantur (излечивает)? destruuntur (разрушает)? домогался уже во сне Раскольников, присасываясь к богам, как клоп. Неужелиgaudent (радует)?..

Глава IX. ЧАСЫ

Две ночи проведя в «будуаре», Раскольников, несмотря на уговоры Алёны Ивановны, вернулся на диван. Керосином ещё попахивало, паразиты и вправду присмирели. Но будь их вдвое больше, он все равно не остался бы под бочком у хозяюшки. Мягко стелет, нежно гладит, чуть ли не «баюшки-баю» поёт, — но на вторую ночь он проснулся от призывного шепота. И не к нему он был обращён.

Мутный отжим белой ночи цедился из-под оконной шторы, тени от крошечного светлячка перед божницей качали потолок; а в углу за изголовьем страстно взывала к силам небесным невидимая сударушка, бормотала, обещала, молилась… небесным ли силам? …Коли его ретиво сердце вострым копьём, клади в его кровь кипучую всю тоску кручину, всю сухоту, всю чахоту, всю вяноту великую во всю силу его могучую, в хоть и плоть его, в семьдесят семь жил, в семьдесят семь суставов, во всю буйну голову, в лицо его белое, в брови чёрные, в уста сахарные, во всю красу молодецкую… Раб Божий Родион чах бы чахотой, сух бы сухотой, вял вянотой в день по солнцу, в ночь по месяцу на полну и на ветху, в утрени и в вечерни зори, на всякий час и минуту… Пот пробил Раскольникова и тут же стал индеветь, будто ворс, на спине. …Как на море-на-океане на острове Буяне бел-горюч камень алатырь, на том камне доска, на доске тридцать три тоски. Мечитесь, тоски, киньтесь, тоски, в буйную его голову, в тыл, в лик, в ясные очи, в его ум и разум, в волю и хотение, во все суставы, полусуставы и подсуставы… Как май месяц мается, так бы раб Божий Родион за рабой Божьей Еленой ходил да маялся, не мог бы без неё ни пить, ни есть, ни жить, ни быть ни при частых звёздах, ни при буйных ветрах… Чур меня, чур! — он начал читать «Отче наш», но всё время сбивался. …Кидался бы, бросался бы из окошка в окошко, из дверей в двери, из ворот в ворота, на все пути и дороги и перепутья с трепетом, туженьем, с плачем и рыданием. Впивайся, тоска, въедайся, тоска, в грудь, в сердце, во весь живот рабу Божию Родиону, разрастись и разродись по всем жилам, по всем костям ноетой и сухотой по рабе Божьей Елене… Раскольников хотел было пошевелиться, кашлянуть — и не посмел: померещилось, что вдруг его сейчас разразит малым громом, пронзит домашним перуном из склубившегося вокруг морока. …Эти мои наговорные слова вострее острого ножа, вострей копья, вострей сабли, ярей ключевой воды, ими утверждается и укрепляется и замыкается. Ключ, замок, язык, ключ щуке, замок в зубы, щука в море. И никто от человек, кроме меня, дела сего не отмыкает ни огнём, ни воздухом, ни бурею, ни водою. Ныне и присно и во веки веков, аминь.

Отчародействовав, ведьма ещё повздыхала, видимо, крестилась и поклоны клала, потом замерла. Раскольников понял, что она склонилась над ним. Он вжался в глазные яблоки, затаился за ломаными ребрами грудной клетки… себя не выдал. Она легла рядом, от прикосновения её прохладного бедра у него опять как курок взвёлся. Трёпанное его тело не способно ещё было к бурным действиям, иначе набросился бы сейчас на колдовскую тварь, разодрал бы на тридцать три тоски, по суставам, полусуставам и подсуставчикам… Ему ни с того, ни с сего почудилось, что рядом лежит не старая потаскуха, а красавица с огнистыми очами. Может быть, ведьма себя такой и ощущает, а ворожбой хочет ввести его в соответствующее помрачение. А что делать ошалелой бабе, как не присушивать того, к кому сама прикипела. Но сколько поэзии в этом чернокнижии, бог знает к каким безднам восходящего, поглубже Элевсинских мистерий… Какие ещё к дьяволу сказки, вот всамделишная Баба-Яга, аппетитная нога, а он при ней помелом в ненасытной ступе. О, эта ведьма и на Брокене бы не затерялась… Такими культурными ассоциациями Раскольникову удалось заклясть в свой черёд зловещие предчувствия и убаюкать душу в пугливых мурашках.

Наутро он был уже спокоен. Всё это деревенская чушь, бабья придурь, маета одиноких самок. Хотя не признать за Алёной Ивановной непостижимых дарований тоже было нельзя: на ноги поставила, зуб укрепила, сломанное срослось, откушенное прилепилось… Неизвестно, конечно, что за чертовщину она творила над телом молодецким бездыханным, могла и приворотиком наградить, привить елку к яблоне, хобот к ёжику. Вчера волосы ему подрезала — куда прядки дела, а ну как приберегла для порчи…

Он прохаживался по конторе, держась за бок и приволакивая ногу, на самом деле — её упражняя. Мнимый больной? — нет, не вполне, голова иногда кружилась цыганской юбкой. В зеркале в несуразном исподнем мелькал кто-то вроде гоголевского сумасшедшего. Поприщин рвался в Испанию, это плохо кончилось для него, но Раскольникову надо поближе, он теперь учёный-кручёный, в трёх щёлоках травлён, и у него намечено два плана спасения. Во-первых, он питал надежду — и она непрерывно возрастала, — что втюрившаяся потаскуха сама вернёт ему свободу, пусть и обставив её какими-то хитрыми обязательствами, вроде договора nexum, — о, он всё пообещает, что-то из обещанного даже будет выполнять, — раз в неделю, не чаще, загодя уведомляя надёжных людей о местонахождении… План был нелогичен: ведь если женщина влюблена, зачем ей отпускать от себя предмет воздыханий; но расчёт в том и состоял, что влюбленная женщина не может быть в ладах с логикой. В том случае, если этот план дал бы осечку, можно было бы со спокойной душой в пикантный момент оглушить сомлевшую стерву чем-нибудь тяжёлым, связать простыни в род верёвки и тайком от Лизки спуститься из окна спальни на улицу. Однако добытая таким способом свобода грозила обернуться крупными неприятностями. Бессомненно, его препроводят в полицию и со вниманием выслушают объяснения. Так вы говорите: заманили, держали под замком, глумились? А не сами ли вы забрались к почтенным женщинам, запугали их и насиловали с особым цинизмом? Вот и соседи подтверждают, что Алёна Ивановна давно уже не показывалась на людях. Но господин квартальный, вы же видите, что я практически голый, а вот тут у меня ребра сломаны. Э, сударь, у нас каждый день народ догола пропивается, а уж сломать себе что-нибудь по пьяни сам Бог велит. А вот за нанесение телесных повреждений пожилой обывательнице мы вас-то и привлечём… Тут же пропишут в газетах, ославят на всю жизнь… Посему действуем по первому варианту, неотразимо пленительно, ему тоже есть чем тетеньку приворожить.

Баловал он теперь Алёну Ивановну скупо и с достоинством, как израненный герой на побывке. С её стороны бурление телес и словес тоже исполнено было деликатности и одновременно сердечной порывистости. Никогда ещё не говорила она столько ласковых слов, не внимала с таким самозабвением; отдавалась нежно и предупредительно, как мать сыну; а за тающей бирюзой взора то и дело мелькало опасливое предчувствие. Взаимное напряжение придавало эротике остроту двусмысленной завлекательности. Оба друг друга поддразнивали и раздражали, Раскольников — дивясь её нескончаемому декамерону, ведьма — ревнуя последнего своего королевича.

— Что глядишь — стара я для тебя, да? Хочешь черноусу, мокроусу да нетыкану? А ты не гляди, что квашня, а клади плашмя. А я не квашня! Я баба-ягодка! Зимой не индевею, летом не плесневею! Все твои крали задрипанные секеля моего не стоят!

— Да я после тебя и смотреть ни на кого не смогу, — унимал Раскольников трясущую кулачками бабу-ягодку. — Буду к тебе приходить, рассказывать — вместе смеяться будем.

Повздыхав, ведьма заводила свою любимую — «Снежки белые пушистые покрывали все поля» — ради главного душераздирающего куплета: «Никто девушку не любит, никто замуж не берёт. Пойду с горя в чисто поле, сяду я на бугорок», — и тут же, с непросохшими слезинками, карабкалась на облюбованный бугорок.

Что касается античного наследия, он теперь кормил сударушку мифом о Медее, отредактированном в воспитательных целях. Медея сделалась отзывчивой волшебницей, профессионально близкой процентщице: она тоже давала в долг окрестным царям. А Ясону помогла добыть золотое руно по доброте сердечной и проводила на корабле с несметными подарками. Дабы хозяйка не расспрашивала его постоянно, где в это время был Одиссей, он и его погрузил на «Арго», а заодно и Геракла с Эдипом, и героев Троянской войны. Так будут они любиться или нет, пытала ведьма насчёт Медеи с Ясоном; нет, отвечал Раскольников твёрдо, они слишком уважают друг друга.

Дня через три после возвращения к гнусному обаянию разврата, благоуханным утром — благоухал он малиной: полную корзину её доставила разносчица с рынка, и Лизка принялась варить ягоду в огромном медном тазу, — хозяйка уведомила его, что поджидает нынче нужного человека — «погань важную», в связи с чем у насельника есть выбор: предаться размышлениям под засовом в уединённом месте либо понежиться в спаленке под присмотром одной неповадной особы, — «но она стрезва пальцем не тронет». Конечно, в спаленке, Алёна Ивановна, какой ему резон, он ранжир понимает…

Только испили кофию, излишествам предаться не успели, как звякнул колокольчик. Раскольников отправился в келью и там расположился на подушках, Лизавета следом вдавилась в креслице, — вокруг этой исполинши вся мебель казалась детской. Хозяйка ввела гостя: говорок, тенорок, хохоток, но, судя по скрипу половиц, посетитель был весомой личностью. Тут же она, тщательно запахивая портьеру, вошла в спальню, отперла комод и достала из ящика коробочки-футлярчики и мешочек синего бархата в котором что-то звякало фунта на четыре. Раскольников знаком спросил у неё, может ли он подсматривать в щёлку. Ведьма как-то невнятно пожала плечом и с полными руками товара выплыла к гостю. Раскольников прильнул к узкому просвету, идиотка угрожающе запыхтела, он отбрыкнулся ногой.

Прямо напротив восседал на диване усатый чернявый толстяк с плохо выбритым выменем под подбородком и невероятно пучеглазый, — помрёт, такие буркалы пятаками не накроешь. Он всё ещё отдувался после подъёма в четвёртый этаж, обмахивая огромным клетчатым платком потную физиономию и низкий череп с редкими кудряшками, и сокрушался по поводу невозможной жары, — даром что был весь в чёрном, как жук, и лоснился как-то жукасто. Говор почти не чувствовался, картавил он самую малость, но слегка повизгивал и прихихикивал на каждом слове, тем самым, должно быть, изъявляя удовольствие от приятного общения. Притоптывая ножками и всплескивая ручками — они выглядели коротенькими в комплекте с чрезвычайно обширным брюхом, закидывая голову назад и наискосок вправо, к чему вынуждал жирный зоб, — он поведал, что какой-то новый Иисус Навин остановил солнце над Петербургом, — а как ещё объяснить такое мученье вместо погоды? — и что семейство его спасается на даче в Парголово, и Сара, и Шмулик, и дочки, все-все, только он здесь скоро расплавится, как самовар, покажите ему ещё такого человека, потому что на кого оставишь? Никто не хочет иметь своё, все хотят получить чужое, у всех в голове гешефт, в сердце зависть, в одном глазу обман, в другом глазу страх попасться, никому верить нельзя, драгоценная Алёна Ивановна…

Тут он, подскочив, будто надутый баллон, перебрался с дивана к столу, где хозяйка разложила блескучую ювелирку, глотнул глазом монокль и пустился пухлыми пальцами трогать, смешивать, раскладывать вещицы по кучкам, перекладывать, вновь сортировать — не то по видам, не то по ценам, не то желая быстрыми пассами закружить голову процентщице, для чего, вероятно, и болботал без устали, гоня визгливую волну с юмористической пеной.

— А это в сколько? А эта почём? Помилуй бог! Помилуй бог того, кто вам так считает. А эти неинтересные подвески? Сколько?! Я слышал такие цифры, но только в астрономии. А если это и вот это и тот перстенёк? Азохен вей! Я знаю Ротшильда, но к его несчастью он меня не знает… Делаем так: голда направо, зильбер налево, — ваш аппетит? Помилуйте, мадам, я не граф Потёмкин, хотя мне и предлагали… А, допустим, одни только камешки, вся эта тусклость? Ай-яй-яй, я-то думал — на большой дороге грабят…

Хозяйка называла цены без запинки, в обсуждение не входила. Толстяк плавился, утирался со щёк на загривок, прихохатывал и всё прижимал, прижимал торговым напором, и пальцы его с чёрными кустиками на каждой фаланге клавиатурили над столом всё быстрей, похожие на прыгучих лохматых гусениц.

— Хоть режьте, но вот эти — по шесть. За гарнитур не более сорока, только ради марки. Вот этот браслетик я в таких местах встречал, что возьму только из сострадания. Здесь — скол, значит, четверть от вашей суммы. На кулоне пробы нет… Ах, есть? Всё равно двадцать. А часики-то томпаковые… Ну, вижу клеймо, да, восемьдесят четвёртая, но я бы проверил. Жемчуг больной, рубин с трещинкой… Если упадёте, колечки оптом возьмём, хе-хе-хе…

Раскольников заметил, что у перекупщика иногда начинала мелко дёргаться ляжка, надо полагать, в скользкие моменты торга.

— Помилуйте, сударыня, вы говорите свой интерес, и я вас глубоко ценю, кто бы видел. Вы коммерсант, я коммерсант, вещи тоже ищут свою цену. Вы хотите половину цены — азохен вей! — почему не дать достойной мадам половину? Семьдесят процентов? Почему не дать девяносто, если я её уважаю, как Соломон царицу Савскую? Но возьмём эти коцаные часики, да, фирма «Буре», голда четырнадцать каратов, не на ходу, прошу заметить: время стоит! Один из нас — я не скрываю, кто, — должен заплатить часовщику, чтобы время пошло… А, таки идут. Всё равно надо проверять ход и бой. Затем придётся дать денежек гравировщику, чтобы тот свёл эту хохму изнутри крышки: «Павлик Ухрянчиков, пришло время твоих побед!» — я немею перед таким масштабом! — а потом выложить эти часики на прилавок и ждать — год, два, шесть, — когда настанет время побед для следующего Павлика. О, эти года пройдут недаром, они запомнятся мне моими убытками. Если человеку не дают кушать, он худеет. Если капитал не растёт, то он уменьшается. Треть — цена не просто божеская, но благотворительная, из почтения к вашему вдовству или девичеству, не осмеливаюсь вникать, хе-хе…

Выскочить, весь в белом, крикнуть: — Помогите! Меня похитили и насилуют! Держите ведьму! — Выпучит свою черноглазую яичницу: — Азохен вей! — сгребёт золотишко и даст дёру.

…А вы спросите меня за расходы! Нет, вы спросите! Спросите за налоги! Что они с нами делают! Фараоны в Египте были добрее. Того гляди опять за море бежать придётся. А что дети, родные дети с нами делают! Дочку замуж выдаю, приданое — от и до, а где взять? Ай-яй-яй, какие трудные времена, людям не до золота, людям хлебушка…

— Который год дочку выдаешь, — и ещё десять будешь, с таким именем… всё путаю… На «стерву» похоже.

— Эстер, мадам. Эту радость я уже пристроил, весной двойню родила. А теперь Ривку просватал, за нашего виленского, сын раввина. Хотите, верьте, хотите, не мне, торгую золотом, а едим, хе-хе, с олова. Жую хлеб несчастий, запиваю водой горестей…

Алёна Ивановна сидела к Раскольникову спиной, но он хорошо представлял себе невозмутимое выражение её лица.

Неожиданно толстяк взвизгнул, монокль вылетел из глаза, а сам коммерсант, взметнувшись с места, затряс руками в направлении спальни.

— Там, там! Кто-то есть! Гевалт! Нас подслушивают! Как смеете… Я ухожу и более ни ногой…

Зачем-то вновь лихорадочно смешав вещицы на столе, он схватил свой саквояж и с ним пополз по полу, отыскивая упавший монокль.

— Я ни при чём, у меня ничего нет, — пыхтел он, — первый и последний раз, честное благородное, Христом-богом клянусь…

— Лизка! — крикнула хозяйка, не оборачиваясь, и ногой подкатила к заполошному гостю монокль. — Сядь, Давид Мордыч, не кочевряжься.

Лизавета с кряхтеньем поднялась и, сутулясь, с ручищами до колен, вывалилась из спальни в контору. Раскольников, подождав навытяжку за косяком, осторожно отогнул портьеру. Пугливый перекупщик, ростом и дородностью мало уступавший орясине, приложив пальцы ко лбу, беззвучно молился своему богу. Упрел он так, что потом понесло по всей квартире.

— Хватит дрыхнуть, иди варенье вари, — приказала ведьма сестре. — А ты испугался, Давид Мордыч, душа-то в пяточках. Лизки моей испугался. Али думал, там кто другой? Как выйдет с вострым ножичком да сало тебе с кишок срежет.

Надо ей про Шейлока рассказать, подумал Раскольников: фунт мяса за долги — ей понравится.

— Ох, Алёна Ивановна, это всё нервы, — отвечала плаксиво погань важная из-под клетчатого платка. — У нас, у ювелиров, работа такая, что своей смертью не помрёшь. Вы могли себе представить такие трудные времена? Вам их надо? Мне их надо? Я вижу, вы согласны, что треть от вашей цены — это очень хороший гешефт для вас.

— Как не согласиться, времена трудные. Раньше с рублём по рынку королевой ходила, а нынче с трёх сдачи не дают. Ты вот в этом году два магазина открыл, а мог бы шесть. Кабы не трудные времена. А что до часовщика да гравировщика, так не ты им платишь, а они у тебя в кабале с Бердичева ещё.

— Ша! — коммерсант поднял ладонь. — Я из Вильно, а не из Бердичева. Две большие разницы.

— Ой большие. Но не такие, как между тем, что я спросила, и что ты посулил. Я цену споловинила, а ты ещё столько же норовишь отгрызть. Я жидов уважаю: за чадолюбие, за сребролюбие, за то, что уговорят на столько, сколько русскому не украсть. Но вам мало с человека шкуру содрать, вы её и выделать заставляете. Накося выкуси. — Процентщица подгребла к себе вещицы. — Пусть у меня полежат, не заржавеют. Я за каждую из них с закладчиками насмерть торговалась, у меня весь пол в их слезах и соплях, вот этими руками замучалась их с колен подымать…

Раскольников в засаде только головой потряхивал, слушая арию такого героического нахальства.

…Они потом ко мне прибегают — а то их детки — за любую цену готовы выкупить, лишь верни нам фамильное. А уж ежели какая жена тайком от мужа серьги для любовника заложила — тут и озолотиться можно. Гуляй, Давид Мордыч, мал твой рот на мой бутерброд. Живи богато, катись покато. Новый магазин откроешь — за товаром рысцой прибежишь.

Ювелир задёргал обеими ляжками, захлопал ручками, как курица крыльями, его удивительное жабо в сизой щетине вспухло и заклекотало.

— Брильянтовая вы моя! Никто не знает, как я вас уважаю! Я имею сказать даже больше, да Тора не велит, — не сотворю себе кумира, хе-хекс. Не удивился бы ничуть, если б там, за занавеской, не сестрица ваша была, а какой-нибудь молодой и пылкий ваш воздыхатель…

Хозяйка замахала обеими руками.

— Фу, срамота какая! Я уж давно забыла, с чем вашего брата едят.

— Напрасно, драгоценная! Себя недооцениваете, а вот товар, если хотите знать, переоценили. Я честный маклак, вас тоже все знают, зачем нам деньги огорчать. Только ради вас в шаббат пришёл и не шахер-махер предлагаю. — Давид Мордыч торжественно помолчал и воздел толстый палец. — К половине того, что вы уступите, я прибавлю треть от разницы между самой дорогой бирюлькой и самой дешёвой цацкой! Каково? Будете иметь десять процентов навара с каждого номера ваших ожиданий! Эйн, цвейн, дрей!

Алёна Ивановна встала от стола и похлопала маклака по круглой спине.

— Эх, жид из Вильно, глядишь умильно. А будет по-моему.

Тот схватил её руку в обе своих.

— Драгоценная! Зачем вы делаете так, что я ради вас напрасно пришёл? Я имею сказать к вам: жизнь устроена так, что с ней приходится мириться. Вот, скажем, свинья. Животное нечистое. А у меня саквояж из свиной кожи. Некошерно, а что поделаешь. Зато вместительный, я его так и зову: «кабанчик». И так во всём: носишь, что не положено, ешь, что дадут, денег имеешь не столько, сколько мог бы потратить… Просил верблюд рога у бога, а получил горб на спину…

Хозяйка дёргала руку, но перекупщик держал крепко.

— Бесценная Алёна Ивановна, позвольте вопросик, насчёт таможни — ещё что будет? Я бы всё взял с половинным задатком. И больше взял бы, так хорошо пошло, у меня люди в Киеве, в Одессе — все готовы…

Давид Мордыч интересовался, приглушив голос, но хозяйка отвечала так тихо, что Раскольников ничего не разобрал. Гость, услышав ответ, вскинул ладошки, сдаваясь.

— Сударыня! Где вы купили такую бездну премудрости в свою голову? — После чего полез в «кабанчик» за деньгами. — Вот вы говорите — Давид Мордкович такой, Давид Мордкович сякой… А Давид Мордкович скажет вам то, чего никто другой не скажет: если бы вы, мадам, сидели на финансах нашей империи, — вы, а не нынешние шлемазлы, — то не мы должны были бы Англии, — вы знаете за Англию? — а сама Англия пошла бы по миру с протянутой рукой. Эйн, цвейн, дрей!

Ювелир подвинул к процентщице ворох ассигнаций, сам принялся раскладывать цацки по коробочкам, попутно с жизнерадостной сварливостью указывая то на нечистый цвет аметистов, то на сломанный замочек у браслета, то сокрушаясь, зачем он берёт этот крест, ведь к нему архиереи не ходят… Погорячился Давид Мордкович, поспешил, пойдя на такой невыгодный уговор, разве только ради такой достойной дамы, от широкой еврейской души… По всему видать было, что маклак сделкой доволен.

— Я встречал евреев без денег, но денег без евреев — никогда! — подхихикивал он, набивая саквояж.

Алёна Ивановна подтвердила и потребовала заменить надорванный четвертной. От чая, предложенного провожающим тоном, Давид Мордыч отказался и торопливо, как повелось у его племени со времён бегства из Египта, удалился с добычей, на прощанье одарив хозяйку роскошным пожеланием: чтоб к ней притекало всё Невой, а утекало Мойкой. И вашему обладательству всего хорошего, торговать недёшево, отозвалась процентщица с жестяной любезностью и, заперев за гостем, крикнула Лизке пошире окна распахнуть, — чтоб духу его тут не было!

Сполоснула руки, выпила квасу и обратилась к Раскольникову:

— Видал жучару?

— Лихо ты с ним.

— Клещ иудин. По миру пустит — благодарить заставит. Жаба с клювом. Еврюга шипучая. Гнида перелойная.

— Ты сама продувная бестия. Это ж за какое время такое богатство к тебе набежало?

— Набежало, ага. С мясом вырвано.

— Много закладов не выкупают? — спросил Раскольников с партнёрской заинтересованностью.

— Летом больше, бабы реже, — отвечала ведьма, одной фразой осуществляя трансцендентальный синтез форм чувственности. — Я загодя вижу: выкупит ли, придёт продлять или просто копейку урвать.

Забавная мысль клюнула Раскольникова.

— Я вот что подумал, Алёна Ивановна. — Он по-сообщнически ей подмигнул. — Почему бы тебе этого жука на моё место не взять? Я сам помогу в чулан его законопатить. Мужчина он видный…

— Тьфу, окстись! Чего удумал. Жемчугами осыпь — я ему лизнуть себя не позволю. Говядина пархатая. Брезгую я жидовнёй. Да будь хоть полено до колена… Тьфу, всю душу обгадил. Теперь до утра исправлять будешь.

Пока хозяйка перестилала на столе скатерть после нехристя, следовало срочно отвлечь её от этого ошибочного плана.

— Да-а, — протянул он, не зная, что выдумать. — Пришёл жидовин, бирюльки уволок, оставил сироту без любимых игрушек…

Алёна Ивановна фыркнула.

— У меня таких хохоряшек — не переиграть. Пойдём.

Отперев нижний ящик комода, она вынула резную укладку, отстегнула с неё крохотный замочек и вывалила содержимое на кровать.

У ведьмы был сорочий вкус. Сверкающая куча мигала самоцветами и шибала золотом. Цепочки, серьги, табакерка, булавка для галстука, часы, бусы, кулоны, перстни, набалдашник для трости, ордена, пуговицы, опять же любимый «императорский» браслет, даже такие неожиданные предметы, как готовальня и складная подзорная труба, лорнет, непонятное серебряное кольцо — для пальца велико, для запястья мало, золотая рюмка — или это потир… Всю эту переливчатую, засахаренную алмазами, забрызганную рубиновой кровью россыпь хотелось размешать большой ложкой с вензелем — она тоже была в этой груде — и влить в кипящем виде в пасти алчным мира сего, всяким Давид Мордычам, царям с их одалисками и самой Алёне Ивановне.

— Мульён, — изрёк Раскольников. — Сердце заходится.

— То-то же, — сказала подобревшая ведьма. — По нонешним временам у графьёв такого нет. Обзавидуются.

— Что графья! Видел бы Крез — и тот бы облез. Что это такое? — Из вороха драгоценностей он извлёк маленькую рамку в бриллиантах.

— Пряжка. С туфли одного князя, забыла какого. Он у царицы главным любовником был.

— Ещё бы. За такие пряжки как не любить.

Потянув за цепочку, вытащил золотой изящный шарик. Оказалось — часы: с двумя циферблатами, каждый под крышечкой с вензелем и короной.

— Кстати, Алёна Ивановна, ты мои часы своему маклаку не загнала? Нет? Ну так отдай, а не то я как голый: без часов, без пряжек на туфлях, без единого ордена… Честное слово, за тебя неудобно.

Ведьма, посмеиваясь, перебрала бумажные свёрточки в ящике комода и один из них вручила Раскольникову. Забирай свои — на двенадцати камнях, об трёх кирпичах! Он развернул — часы его, то есть отцовские. На бумажке церковноприходскими каракулями: «Разколников студент мая 16 12р 2 мес 2р». Он покрутил головку и приложил к уху, — нет, молчат по-прежнему.

— Время стоит, — сказал он говорком Давида Мордыча, и тут его захолонуло. Потолок дёрнулся, окно поехало, в мозгу сверкнуло ярче всех алмазов.

— Ко мне мать приезжает с сестрой!

Трагический тон Раскольникова вызвал у хозяйки деланную усмешку.

— Может, передумали и не приедут вовсе.

— Нет! Они писали, у меня письмо было… Где письмо?! Они уже приехали!

— Как приехали, так и уехали. Жил без родни — обходился, а теперь и подавно. Вот я тебе колечко подарю. Для милого дружка — последнюю серёжку из ушка! — Она опустилась перед ним на корточки и стала натягивать перстенёк на палец. Он сидел на кровати, не двигаясь и обвисшей руки не отнимая. Потом другой сжал ей щеки так, что губы выпятились в пятачок, и негромко проговорил:

— Ты что, стерва, совсем ополоумела? Одним дуплом чавкаешь? Они в полицию пойдут, полиция искать станет и сюда придёт. Я всем сказал, что на именины к тебе зван.

— Врёшь! — Она отбросила его руку и отошла к окну.

Соврал, конечно. Сперва Настасье, что идёт на кладбище, теперь ведьме. Полиция, может, и возьмётся искать, но кто его здесь видел. Да, стоял какой-то чин у подъезда, пытал дворника о надворном советнике, как его… Крюкове, что ли. Пропал бесследно. Тут Раскольникова ударило в оба виска изнутри и снаружи. Он застонал и сунул руку в ювелирную кашу, оцарапав пальцы какими-то застёжками. Крюков! Инициалы в чулане — ЯК! Это он! Сгинул здесь, у ведьмы. Я — вероятно, Яков, нет других имён на эту букву. Это он выл по-собачьи из кухни!

Не имея сил подняться на ноги, он сидел понуро на кровати, на самом же деле летел кругами всё выше, выбираясь из бездны помрачения к ещё более страшной истине. Как он мог, как он мог… Ладонь ведьмы легла ему на плечо, послышался ласковый голос:

— Пойдём, Родя, вечерять. Чаю напьёмся с твоими любимыми пенками.

«Родя» — так она его никогда не называла. Что больше всего на свете любит пенки с малинового варенья, он сказал ей с утра. С утра. Это было давно.

Не поднимая на неё глаз, очень раздельно он спросил:

— А скажи-ка, Алёна Ивановна, надворный советник Крюков, который до меня у тебя собакой жил, — с ним ты чего сделала?

Хозяйка долго стояла над Раскольниковым. Рука её на плече потяжелела, потом от неё пошёл холод. Наконец убрала и вышла из кельи.

Он остался один, с отцовскими сломанными часами в кулаке. Он отдавал себе отчёт, что в его положении надо думать, даже что-то придумывать, но не понимал, о чём можно думать этой внутричерепной тошнотой. Или эта тошнота и есть уже мысль, единственно точная, соответствующая обстоятельствам, выражающая ту суть, которую не ухватить словами. Досидев до звона в ушах, он вышел из спальни. Ведьма сидела за столом, перед ней на белой скатерти стояла миска с малиновыми пенками. Дурында была тут же, растопырилась на диване, выкладывала на ладонь козявки из носа. Раскольников встал посреди комнаты, как Лизка для ловли мух, не зная, что ему делать. Не просить же в сотый раз отпустить.

— Слышь, студент, — позвала хозяйка, выговаривая «студент» почти как «стюдень», — небось, пенок хочешь?

Она облизала ложку и покрутила её перед собой. Кроме пенок перед ней стоял недопитый водочный графинчик.

— А не получишь! — продолжала ведьма. — Слопали племянники самовар да пряники! Шиш тебе, а не малина. Ишь, квартирант нашёлся — пенки снимать. Позачванился, дармоед! А ну пошёл отсюда! С глаз моих!

— С радостью, — ответил Раскольников и двинул в прихожую.

— Куды! В стойло пошёл! Лизка! А ну в чулан его, мордой в тряпки!

Идолище Поганое торжествующе вздыбилось над ним. Он отшатнулся и сам забрался в свою старую конуру. Битый пёс возвратился на свою блевотину. Засов с довольным скрежетом влез в скобу.

Из конторы понеслось пение. — Я жила-была у матушки дрочёное дитя!.. — пела ведьма дурным разгульным голосом. …Скажу: гуси прилетели, скажу: сер-ренькия! Скажу: воду возмутили, скажу: свеж-женькую! Я стояла на Фонтанке на круто-ом бер-режку-у!.. Так она куражилась несколько часов, а к ночи ему молчком сунули поганую лохань и кружку воды. Спать он не мог. Он ничего не мог. Раскрыв тайну ведьмы, он подписал себе приговор. Sine provocatione. Non erit misericordia (без права обжалования, пощады не будет). Что же делать, как вырваться… Мать и Дуня, две глупые провинциалки, будут топтаться у подворотни дома на Столярном, Настасья, воротя косоглазую картофельную рожу, будет им нести про кладбище и требовать денег за комнату. Потом они поплетутся в университет, где летом кроме Савельича со слезящимися водкой зенками никого не сыщешь, он слупит с них двугривенный и пошлёт незнамо куда. Полицейский чин поднимет плечи: что вы от нас хотите, сударыни, дело молодое, лето жаркое, страна огромная, куда угодно мог отправиться… Знать не знаю, слыхом не слыхала, подожмёт губы процентщица, много их тут шастает, темнота ниверситетская… Мама, я здесь, и папашины часы при мне, а ты думала, что я умер…

Под утро его ненадолго сморило. Проснулся от боли в рёбрах раньше идиотки и долго сидел на тюфячке, слушая чириканье пташек за окном. Когда Лизка загромыхала вёдрами, тоже застучал по доскам, она приняла лохань, но выйти не дала, так ткнув пальцем в лоб, что он сполз по стеночке. Хозяйка вниманием не удостоила; накормив его запахом кофе, сестрички отправились на заслуженную прогулку. — Моё почтение, Алёна Ивановна, что-то вас давненько не видать было, хворали никак? — Всяко было, наше дело сиротское. — А выглядите чудесно. — Да ну вас, ещё сглазите. — А коли вы в лавку, то насчёт мясца советую, сутрева теленочка рубили. — Не надо мне мясца, есть у меня свой теленочек, разделает его Лизка поперёк доски на тридцать три тоски, на семьдесят семь суставчиков…

Раскольников принялся давить на дверь, сотрясать чуланную коробку, будто за то время, что он прохлаждался на диване, петли расшатались, доски подгнили, а сам он налился лизаветиной силушкой. Покачал гвоздь, торчащий к нему остриём: повеситься на нём, не иначе; пока повесил на него часы. Пить хотелось ужасно, есть тоже, надо было вчера сперва все пенки сожрать, а потом разоблачать. В скользкий пузырь духоты из закоулка памяти вплыл и закружился, дребезжа, сатирический куплетец: — У старухи нанимал я себе каморку, и частенько в ней глодал я сухую корку…; из «Свистка» или «Искры», должно быть. По Сеньке и шапка: не на античный миф тебе равняться, а блеять под юмористические стишки. Интересно, как они его убивать будут, — арканом задушат или Лизка кулаком в лоб, как на бойне?

— Халат, халат, шурум-бурум берём! — заверещал татарин за окном. — Есть, есть! Забирай! — заорал Раскольников что есть мочи и замолотил кулаками по будке. Отбив руки и сорвав голос, он повалился на подстилку. Может, они голодом хотят его уморить, тут точно начнёшь выть по-собачьи, как надворный советник Крюков. Господи, что же делать. На ум не приходил ни один античный герой, спасшийся из подобной передряги. Даже ни одна латинская цитата не всплывала, de profundus clamat (из бездны взываю) разве. Боэций утешался-утешался философией, — пока ему кручёной верёвкой башку не расплющили. Опять впал в дремоту, очнулся от шума-звона во дворе. Там шла нешуточная драка между мастеровыми, которыми битком были набиты квартирные лабиринты полуподземных этажей. Зазвенело разлетевшееся стекло, отчаянная ругань рикошетила от стен колодца, удары доносились такие, будто кого-то рубили топором. Вдруг раздался звериный вой, и истошный женский голос завопил: — Убили, убили-и-или! — и долго надрывался с этим оповещением. Явилась бы полиция, — кто тут безобразничает? — пройдёт для порядку по квартирам, обнаружит его в этом карцере. — Кто такой? — Раскольников, бывший студент, бывший человек, учёный раб, loquens cucumis (говорящий огурец) старой потаскухи…

Вместо полиции пришли нагулявшиеся гниды. Он тут же стал ломиться и кричать, — что ему нужно? — послышался злой ведьмин голос, дверь отворилась. Воды, сказал он, дурында зачерпнула кружку и прицельно окатила его с головы до ног и долго стояла перед ним, утробно трясясь. Затем всё же дала напиться, ухнула на него для пущего веселья и затворила каземат.

Этого не может быть, есть какой-то способ одолеть эту жуть, эту нежить, спастись из этой невозможности. Сказать волшебные слова, принять правильную позу, представить, сильно-сильно зажмурясь, то, что он хочет, — и вся дрянь-колывань распадётся в труху, осыплется прахом, и он отряхнёт его от ног своих и уйдёт без оглядки, весь в солнечном контуре… Или сам он рассыплется на атомы и соберётся вновь где-нибудь на берегу, над речной водой… Должен быть какой-то выход… Кому он должен? Ему лично? С какой стати, когда успел задолжать?.. Душно было ужасно, спасало только мокрое исподнее. Такая неизъяснимо-плотоядная полнота точечного присутствия одолевала всё его кляклое существо, что невозможно представить было, в какую ужасную бескрайнюю тотальность отсутствия ей предстоит вывернуться. Ночью явилась многолапая фраза, шевеля усиками, крытая хитином. Представилась: Panditur et nullas janua nigra praeces. Чёрная дверь не отворится ни на чью просьбу. Он не помнил, откуда она. И слава Богу! Почему он должен помнить эту чушь, бесполезную и чуждую, зачем ему эти accusativusы, ablativusы и прочие praesens indicative, почему он знает, когда жил Катон Старший и чем он отличается от Плиния Младшего. Guare, warum, pourquoi, perche (почему)… Набил жвачкой защёчные мешки и теперь в щель под дверью не пролезает.

С утра ведьма подняла хай из-за вони на кухне. Во сне он вывернул на себя лохань с испражнениями и вылез из чулана весь в дерьме, смердя мерзей Лазаря. Сбросив с себя перепачканное бельё, он налил в корыто воды и тщательно вымылся, подливая воду то из ведра, то из чугунка. На баб не обращал внимания, двигаясь между ними, как среди мебели. Хмурая ведьма спохмела пила квас кружка за кружкой и следила за ним исподлобья припухшим волчьим глазом.

Лизка замочила его бельё, больше одеться было не во что. Нагишом он подошёл к ушату с квасом и черпнул кружкой. Странный взгляд был у ведьмы, будто она что-то припоминала или твердила про себя трудное слово. Подойдя к нему, стала боком и выставила круп.

— Шлёпни.

Раскольников отвернулся.

— Шлёпни, кому говорю. Видишь, юбку шиворот-навыворот напялила. Шлёпни Манду Ивановну!

Раскольников размахнулся и что было силы припечатал. Хозяйка дёрнулась, скривилась от боли, но сдержалась и, пристукнув каблучком, завела:

— Сарафан не так

и в руке пятак!

Ох, кажись, во сне

кто-то был на мне…

На последних словах слёзы всё же брызнули, и она выбежала из кухни. Орясина, орудовавшая с самоваром, заворчала сторожевой собакой. Раскольников взял из угла старый её передник и подвязался им, как вольный каменщик, запахнувшись не хуже, чем юбкой. Египтяне похоже выглядели, судя по фрескам, ему бы ещё голову крокодилью приставить — не помешала бы… Ведьма вернулась, переодевшись в капот, и севшим до хрипотцы голосом повелела ему идти к столу. Они позавтракали в молчании. Говорить было не о чем, спешить некуда. Умяв всё съестное на столе и опростав кофейник, он откинулся на архиерейском сиденье, ведьмы как бы не замечая. Судя по зеркалу, выглядел он живописно: голый, нога на ногу, ещё бы папироску в зубы. Возможно, это последнее его отражение. Ведьма вынула из буфета початую бутылку казёнки и рюмки.

— Выпей со мной.

Раскольников, не глядя, отрицательно качнул головой. Хозяйка выпила, закашлялась и спросила перехваченным голосом:

— А на посошок?

Раскольников повернул голову к ехидне. Вид у неё был неважный: голова нечёсана, подглазья обвисли; прежде сидела тугим грибочком, сейчас горбилась по-старушечьи. Но глаза горели холодным жестоким огнём.

— Последнее предложение, — сказал он. Голос тоже был осиплый после вчерашних выкликаний.– Я даю тебе вексель на любую сумму, хоть сто тысяч. И буду ходить к тебе раз в неделю, обещаю. Если слово не сдержу, всегда сможешь упечь меня в тюрьму.

— Сто тысяч! — возрадовалась стерва. — И в полицию не пойдёшь?

— Вот те крест. Христом-богом клянусь. Матерью с сестрой. Святой Троицей.

— Тьфу на твою божбу. Ты нехристь, в Бога не веруешь.

— До встречи с тобой веровал. Был бы бог — давно бы тебя прихлопнул.

— Ага, по твоей просьбе. — Ведьма ещё выпила. — А то Бог не знает, что ему делать. Не нравилась бы я ему — давно бы прибрал. — Она стукнула по столу. — Ан, терпит! Может, и радуется. Значит, угодна я ему, сам в меня верит, а я уж в ответ.

— Кто нехристь, так это ты. Почище всякого Давид Мордыча. Жидоморка.

Ведьма потянулась с хрустом.

— Охо-хонюшки-и. Ещё что против Бога вякнешь — вот этой сахарницей враз по хлебалу. Теперь слушай моё предложение. Давай тебе бубенчики отрежем. Мне на память, тебе во облегчение. Чик — и мона-а-ашек! — И она залилась богу на радость.

Вот и эта тварь нализалась.

— Кто же к тебе тогда раз в неделю ходить будет? — попытался он пошутить, еле справляясь с голосом.

— Найдутся на твоё жалованье. Двое придут — три елды принесут. Значит, как я разочла, так и делаем: чик — и мона-а-шек! Но вперёд, — она протянула к нему губки, — мы с тобой люби-и-ться будем. Череверебеньчики — в гнёздышко все птенчики!..

Раскольников отпрянул от полоумной гадины.

— Ни за что!

Хозяйка вновь залилась пьяным смехом.

— Ты ни за что — и я за просто так! Да ты на птенчика своего глянь!

Проклятье: дуралей под передником приподнял голову, прислушиваясь.

— Лизка, давай! — крикнула ведьма. — Поедем, родимый, кататься!..

Дурында дежурила уже наготове с арканом. Почти волоком его затащили в келью.

— Сначала прыг-прыг, а потом чик-чик!

Сука пощелкала перед ним ножницами и стала расстёгивать капот. Раскольников стянул с горла петлю и прохрипел:

— Не выйдет у тебя ничего, старая манда! Надоела ты мне хуже горькой редьки!

Ведьма ударила его по щеке и прошипела:

— Ноги выдерну, руки оборву, один стрючок оставлю и до Успенья не слезу!

У входной двери торопливо и требовательно забренчал колокольчик.

— Кого там черти несут…

Ведьма запахнулась и пошла в переднюю, погрозив кулаком взбунтовавшемуся наложнику. Пришедший и хозяйка завели тихий разговор, но у мужчины был такой зычный и обрывистый голос, что некоторые слова долетали до спальни: «слам», «рыжьё», «верняк», «подломили», «финаг до чёрта» и прочая малопонятная уголовная лексика.

Между тем голый студент прельстительно действовал на идиотку. Она потянулась к нему пальчиком, Раскольников схватил хозяйкины ножницы и оскалился, как волк. Или как крыса. Идиотка засопела и пошла на крайние меры: задрала юбку к груди и явила ему неотразимые свои сокровища в виде бугристых толстоствольных ног и оплывшего сизо-бурого брюха. «Такая лафа! — громким бубнежом внушал гость. — Через три дня, кровь из носу!». Хлопнула дверь, Лизка опустила юбку и втиснулась в кресло, но хозяйка проследовала не в опочивальню, а в кладовку и долго там стучала, шуршала и звякала.

Вернулась с озабоченной физиономией, презрительно оглядела забившегося в угол невольника с ножницами наперевес и неожиданно крикнула: — А ну брысь отсюда, глиста мухортая! Таким любезным напутствием купно с лизкиным попутным пинком он враз был перенесён в свою скромную обитель, жалея лишь о том, что она запирается снаружи, а не изнутри. Ведьма с телохранительницей вскоре удалились, надо думать, на заседание Императорского человеколюбивого общества, и Раскольников несколько часов просидел на голом полу — тюфяк изъяли на просушку, — чувствуя сам себя месивом гниющих отбросов и пытаясь на живую нитку собрать клочья предсмертной обескураженности.

С этой изуверки может статься: отчекрыжит за милую душу. Оно бы и чёрт с ним — что он ещё интересного может встретить в этих заболоченных бабьих урочищах, какими гастролями можно его удивить после старой менады. Но ведь не выпустит, даже за эту цену, запытает с песнями, понакручивает кишки на дверные ручки… Он вспомнил знаменитых скопцов — Оригена и Абеляра, фланкирующих Средневековье, — сколько они понаписали после того, как бабьё отхлынуло, bonum est mulieram non tangere (хорошо человеку не касаться женщины)… А ему уже вовек ничего не написать, разве что успеет нацарапать РР рядом с ЯК…

Дверь чулана отворилась, ведьма, подбочась, оглядела убогий зрак своего узника.

— Сидишь? И сиди! Ожидай Парамонович! — И пошла себе, пригрозив напоследок: — Я тебя от ума-то отучу…

Дурища швырнула ему подстилку и нательные обноски, сунула, наполовину расплескав, кружку воды, пнула лохань и, снабдив, как мёртвого фараона, всем необходимым, захлопнула крышку склепа.

Подошла смерть мягкими шагами, утерла ему пот лёгкой рукой. — А надо ли? Стоит ли так убиваться? Я таких не люблю. Умирать надо в хорошем настроении. — Раскольников почувствовал, что дрожит крупной дрожью; не следовало натягивать сырое исподнее. Вдобавок застучали зубы, прямо заклацали, он о таком только в романах читал и вот — не может унять челюсть. Совсем не по расписанию мифа кончается плен у Калипсо, либо он вовсе не Одиссей… Тут его ужалило этимологическое родство, прежде не отмеченное: Калипсо и Апокалипсис. В лоскуты разодралась завеса, потому он и голенький, как мать родила и в чём блудня полюбила…

Со двора по вечернему спёртому воздуху взобрался гитарный перезвон.

Между небом и землёй

жаворонок вьётся…

Давно не слыхать было сопливого армейского баритона.

Между телом и душой

жаворонок вьётся…

Сидит в прожженном архалуке, усы жёваные, нос в прожилках, рядом рюмка, как отхлебнёт, так новая вариация.

Между мужем и женой

жаворонок вьётся…

Раскольников заплакал. Господи, помоги! Господи, спаси! Как ещё — Господи, сохрани, укрепи! Прости меня, Господи, помилуй меня, грешного. «Хынча, хынча!» ревело за окном. Он встал на колени и принялся молиться. Потом развернулся в другую сторону: лучше бить поклоны перед глухой кирпичной стеной, чем в направлении ведьмы. «Отче наш» отскакивал от зубов, от «Символа веры» остались какие-то лоскутья — «распятого же за ны при Понтийскем Пилате», «чаю воскресения мертвых». Был какой-то средневековый богослов, его тоже разбойники поймали в лесу и привязали к дереву, а он со страху забыл все молитвы; вот-вот, вместо сути — басни о ней. Попытался вспомнить молитву ангелу-хранителю, но почему-то вертелось «Богородице Дево, радуйся», хотя чему тут радоваться. Да и ангелы не помогут, летают себе с музыкой, присели на спинку стула: что это за кусок слизи вместо души? почему так смердит по окрестностям? И дальше полетели, воротя носы. Это же чистое манихейство — считать, что есть какие-то демоны, которые его сюда ввергли, а против них ангелы, которые должны за тебя с демонами биться. Вон демоны, в соседней комнате, с ними и борись, а сверху посмотрят, какой из тебя ангел.

«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного». Он назначил себе читать иисусову молитву двенадцать раз, потом переменил на сто, давно уже сбился и, весь в поту, еле слышно шептал и припадал лбом к зловонной подстилке. Тихонько, почти без звяка, отъехал засов, на пороге забелела фигура ведьмы в ночной сорочке.

— Не спишь? — Она шагнула к нему, положила ладони на грудь. — Ты не думай, мне ничего не надо…

Что это — услышал Бог его молитвы? Из конторы нёсся мощный храп идиотки, будто воду из миски всасывала. Ведьма жалась к нему, обнюхивая упревшее тело.

— Отпусти, не доводи до греха, — шепнул он.

Она закивала, бодая его в грудь.

— Сейчас отпустишь?

— Вскорости.

— Когда?

— На Моисея Угрина.

— Это когда?

— Вскорости, — повторила она просохшим голосом, положила ладонь ему на рот и впилась в изгиб между шеей и плечом, — рванув плоть зубами. Раскольникова выгнуло адской болью, почти такой же, как при выкусывании Лизаветой соска, — а ведьма толкнула его вместе с криком вглубь и, отпрыгнув, задвинула засов.

Он вскочил на ноги и завыл, ухватившись обеими руками за гвоздь и мотаясь из стороны в сторону. Это она прощаться приходила, живой крови пригубить напоследок! Почему он её не придушил, пока кретинка дрыхнет!.. Боль от укуса сделалась ожоговой, будто свечкой палили, даже в полутьме заметно было, как темнеет рубашка от крови. Ах, зверюга!.. Один шанс у него остаётся: завтра схватить эту дрянь-колывань, приставить к горлу что-нибудь острое и требовать, чтоб Лизка выпустила. Если ведьма велит, дурында подчинится. На столе тесак, под чурками топор, в шкафу нож для колки сахара. Одной рукой давить на глаза, другой на шею…

Тут он заметил, что гвоздь в его ладонях тоже закачался. Нажал — так и есть, ходит. Он снял с гвоздя часы и принялся раскачивать его, расширяя отверстие. Руки быстро устали, но гвоздь вроде бы поддавался. Нужно было, чтоб он вылез с другой стороны двери. Опять и опять Раскольников качал, вращал, давил… наконец почувствовал, как сдвинулась шляпка с наружной стороны. Он обливался потом, руки исцарапал, замирал то и дело, боясь скрипом досок разбудить идиотку. Времени оставалось всё меньше, утро с любопытством подсматривало в щели, руки отнимались, но гвоздь стронулся и вылез почти наполовину. За укоротившийся конец было невозможно ухватиться одеревенелыми пальцами, он поднял с пола отцовские часы и стал давить корпусом на острие. Крышка часов довольно быстро смялась, он, отдуваясь и постанывая, стал нажимать корпусом со стороны механизма. Гвоздь шёл, шёл из паза… когда он почти сравнялся с доской, Раскольников задумался, как же втянуть внутрь выпавший гвоздь. Расстелив сорочку, стал её равномерно пропихивать в щель и в конце концов добился, чтобы она легла половичком у двери. Вдруг ему показалось, что Лизка встала, — но нет, пока ещё зевала с раскатистым надсадом. Он принялся давить в дырку, в которое ушло острие, ушком для цепочки на корпусе часов. Папенька, папенька, помоги… — шептали губы. Лизка заскрипела диваном, громыхнула, как обычно, задницей и затопала, обуваясь. Он сделал несколько невероятных усилий, шатнул дверь, — гвоздь выпал с громким стуком, несмотря на подложку, и Раскольников втянул его через щель в чулан на рубашке чуть ли не в тот момент, когда в кухне заходили доски пола под грузными шагами образины.

Она замерла, наверняка её насторожил странный звук, но подумала, скорей всего, на мышь, затопала туда-сюда, напилась с хрюканьем, пошебуршила — и ушла, — не только из кухни, вообще из дома, Раскольников слышал, как она запирала входную дверь. Наконец он смог выдохнуть, ему казалось, что он не дышал несколько минут. Подняв гвоздь, сунул его в щель против засова и попробовал, уперев железо в железо, сдвинуть засов вбок. Ничего не получалось. Он догадался притянуть дверь к себе, удерживая её за поперечину непослушными пальцами, и вновь упёр гвоздь. Гвоздь соскакивал, засов не двигался. Но вдруг острие уткнулось в какую-то зазубрину на металлической полосе, и она стронулась. Отдуваясь, как под мешком на сходнях, он по миллиметру оттаскивал щеколду от скобы, и когда засов выпал из неё, упал сам на пол.

Несколько минут он приходил в себя, глядя в распахнувшийся проём, на солнечных зайчиков, дрожащих на стенах и утвари… Затем вышел из чулана, напился, как лошадь, из ведра, сполоснул лицо и в одних подшанниках, с запёкшимся укусом на плече, сжимая гвоздь в руке, бесшумными босыми шагами направился навестить хозяйку.

Глава X. ТОПОР

Волнения в нём не было никакого, в том же упорном ночном раскачивающимся ритме он приблизился к опочивальне и слегка оттянул край портьеры. Хозяйка не спала, она сидела на постели, кривовато свесив голые ноги, и заплетала косицу на плече, круглившимся в косом вырезе сорочки. В келье было тускло, и ведьма была такая же, с понурым серьёзным лицом и припухшими глазами. Но когда она вскинула их на клацанье гардинных колец, ни ужаса, ни изумления не мелькнуло в её взгляде, только цепкое, сосредоточенное понимание.

— С добрым утром, любимая, — сказал Раскольников, отшвырнул гвоздь и ударил её по лицу. Она опрокинулась на кровать, он прыгнул сверху и обеими руками стиснул шею. Она забилась, как щука, пытаясь выскользнуть из-под него. Сила в ней открылась почти лизаветина, она с яростью рвала его руки от своего горла, выгибалась дугой, так что Раскольникова мотало, как мешок на телеге, — всё это молча, глаза в глаза, оба лишь кряхтели в смертельных объятьях. Ему никак не удавалось толком ухватить дьяволицу за горло, так плотно она вжимала подбородок в шею, так крепко вцепилась в его запястья, телеса её налились до остервенелой плотности, — о, Раскольников слишком хорошо знал эти крутые горки! — и твёрдо знал, что они его не укатают. Простыни трещали и рвались под елозившими телами, сорочка на ней лопнула, брыкалась она так, что свалила Раскольникова на сторону, но ему удалось ударить её несколько раз головой в лицо, и она на мгновение потеряла сознание. Тут же он оседлал ее, прижал руки коленями и, выхватив подушку, надавил ею на лицо. Ведьма вновь вздыбилась, захрипела, её живучесть равна была её осатанелости, он бил её в живот, а головой сам вжимался в подушку, слыша через неё сип и клёкот. Ещё несколько раз она рванулась, подбросив Раскольникова, под подушкой забулькало, и ведьма стала обмякать. Он продолжал изо всех сил давить неподвижное дряблеющее тело ешё какое-то время, пока из самого Раскольникова не стал выходить дух остервенения, и, обессиленный, он застыл на ведьме, обхватив её руками и ногами, уронив голову в подушку, пух которой принял её последнее дыхание. Не раз он лежал подобным образом на этих телесах, тоже в поту и тяжело дыша; но сейчас новое, окончательное спокойствие заполняло его, как вода притопленную лодку. Казалось, сама комната, распалённая и взъерошенная их борьбой, теперь погружается в какое-то сонливое смирение, в покорное забытьё…

Тут он испугался, что сам заснёт — уплывёт — растает на такой покойной лежанке, и резко скатился с неё на прикроватный коврик. Лицо было густо солоно потом, руки после терзаний с гвоздём набрякли неимоверной усталостью, пальцы просто корёжило. Но в душе царила полная ясность, настолько совершенная, что в ней рассеивалась любая предметность и даже формы восприятия. Без мыслей и желаний, — хотелось навек остаться в сияющей этой пустоте. Однако и в ней предстояло разместить схему правильного поведения. Он поднялся на ноги, подошёл к окну и отдёрнул штору. Теперь засияла вся келья, всем разнообразием декоративных мелочей, от вазочки до оклада на иконе; пуще всего — бронзовые накладки на комоде. Комод… подумал он начало важной мысли… и как ни старался отводить глаза от кровати, всё же взор его остановился на ведьме. Голое её тело лежало перед ним в каком-то новом анатомическом бесстыдстве, голова была прикрыта подушкой, с которой не только слетела наволочка, — на ней лопнул алый наперник, и пушинки плавно реяли в воздухе, словно попав в ток испаряющейся души. Это был труп, это была смерть, это было убийство, и это были мёртвые понятия, много и изначально мертвей тех же дрожащих пушинок. Ничего в нём не содрогалось, было ощущение хорошо и вовремя исполненного дела вместе с неизбывным инстинктом фиксации. Дрессированная тварь у него в паху, натасканная на эти сосцы, на эти бёдра, — ломилась из подштанников. Он попробовал усмехнуться искажённым лицом, не получилось, хотел изречь что-нибудь вроде «ну, как тебе это, Алёна Ивановна», но и голос свело, как пальцы, как лицо, — хорошо, что не с ума, хотя кто знает, кто знает…

Медный плеск соборного колокола дохлынул до ушей, перекрыв наконец-то черепной гул. «Что — он — тут — наделал — мо-ло-дец — бом — бом!..». Комод, вспомнил он, зачем-то ему нужен комод. Комод от commodo — удобно, у Марка Аврелия сын Коммод — неужели от комода? А, commodo — это ещё и «кстати», — вовремя рождённый, да очень удобная вещь, вон сколько ящиков. В верхнем была бабья дребедень — шитьё, ленты, заколки, пудреница, нижние были заперты. Он знал, где хозяйка держала ключ, — вот под этой кружевной салфеткой, придавленной фарфоровой собачкой. А Коммода-то убила любовница, это даже смешно… Во втором ящике хранились деньги, врассыпную и пачками; кроме того, кредитные билеты — довольно толстой стопкой в большом конверте, в нём же ещё и бумаги вроде закладных писем и векселей. Следующий ящик набит был закладами — каждый в подписанной бумажке, перетянутой нитками, на ощупь всё металлическое. Ларец с личными сокровищами ведьмы, которыми она недавно похвалялась, оказался под шалями в нижнем ящике. Он не стал искать ключик от него, просто сунул ножницы под накладку и сорвал замок.

Сзади вдруг раздался неожиданный звук. Он так испугался, что струйка пота побежала по хребту ещё раньше, чем обернулся. У деревенеющего трупа съехала нога и ударилась пяткой в пол. Ведьма и мёртвая предпочитала привычную раздвинутую позу. Напрягшись, он заставил себя снять подушку с лица и внимательно в него всмотрелся. Перекошенное мукой, с безумной злобой в оскале, оно всё равно выражало неистовую страсть возобладания. Почувствовав, что ему хочется разгладить зловещие черты этой маски, он быстро прикрыл её подушкой, из прорехи снова полетел и закружился белый пух.

С другой подушки, валявшейся на полу, содрал наволочку и ссыпал в неё всю ведьмину дребедень, сверху набросав бумаги и деньги. Вышел солидный узел с очень подозрительным содержимым. Надо было отыскать какой-нибудь чемодан или соорудить что-то вроде тючка. Тут до него дошло, что ни с тючком, ни с чемоданом он сунуться из дому не сможет, поскольку ничего, кроме исподнего, на себе не имеет. Он поспешил в кладовую, может быть, там отыщется носильное платье, кладовка была заперта на амбарный почти замок, побежал в кухню, опять похлебал из ведра, вытащил из-под чурок топор, вернулся, выворотил запор, бросился шарить по шкафам-сундукам. В одном нашёл удушливые меха, в другом полотно и сукна в трубках. Кавалергардская кираса подмигнула ему со шкафа: а вот кому красоту несказанную! все девки твои будут! Да, девки и полицейские. Самый большой ларь был обит железными полосами, как в Московской Руси, и привинчен к полу на манер корабельного. С ним пришлось повозиться, поскольку грохотать, сбивая замок, остерёгся и, в очередной раз обливаясь потом, долго совал лезвие то под крышку, то в проушину. В сундуке были две укладки, большой кожаный баул и несколько свёртков с чем-то мягким. Распотрошил их: всё шитые золотом бабские наряды, но в одном оказалась чёрная фрачная пара. Он выдохнул и обратил внимание на баул, — вещь приличная, в него поместится вся добыча из наволочки. Расстегнул ремни, щёлкнул — и замер, не то чтобы оторопев или задумавшись, но словно оступившись и возвращая себе равновесие. Баул был вполовину набит: частью — сафьяновыми коробочками разной формы и благородных, от фиолетового до бордового, цветов, а в основном ссыпанными кучей новенькими золотыми ювелирными изделиями какого-то чрезвычайного — витринного — качества. Зрелище было сказочное, что-то из «Тысячи и одной ночи», и в то же время скабрёзное, отдававшее бесстыжей женской вывороткой. Раскольников потёр лицо, пытаясь убрать кривую гримасу, и сунул руки в холодную, желтую, как совиные глаза, россыпь. С пальцев потекли сверкающие струи — пряди — кишки… которые многие за это золотишко с удовольствием вытянули бы из ближнего. Некстати, что и говорить; но и оставлять такой клад было бы грешно.

Не то шелест, не то всхлип послышался из конторы. Вскочив с колен, он выбежал из кладовки и увидел Лизавету на пороге спальни: упёршись лбом в притолоку, с разинутой пастью, орясина застыла перед открывшейся картиной. Поворотя рогатую голову, она посмотрела на него, — и взгляд её поразил Раскольникова: помимо ужаса и обречённости в нём была блуждающая дистанция, — словно она глядела то ли издалека, то ли далеко за него. Очень медленно, по стеночке, выставив перед собой кошёлку, она попятилась от него прочь, — и так же мерно и молча надвигался на неё Раскольников, со сведённым корчей лицом и стиснутым в руке — хорошо, успел прихватить, — топором. Так, не сводя глаз, ни слова не говоря, двигались они, пока Лизавета не упёрлась в буфет, попыталась вжаться в угол — и выронила кошёлку. Что-то хрустнуло и покатилось по полу. Идиотка замычала совсем по-телячьи и вдруг, подхватив подол, вздёрнула юбку кверху вместе с исподницей и укрылась в этом куле с головой. Опять мерзкие слоновьи мятые ноги и драное мочало под брюхом явились на свет, в Раскольникове тоже что-то зарычало, и это рычащее взметнуло топор к потолку и обрушило его с окаянной силой на этот куль, прямо по рукам, прижимавшим юбку к темени. Под тканью охнуло, туша поехала вниз и уселась, привалясь к буфету. — Вот так вот! Вот так вот! — выкрикнул он, добивая чудище. Юбка сползла с головы, макушка была размозжена почти до бровей. Густая, как варенье, струя сочилась по боковине буфета, смешиваясь на полу с какой-то жёлтой, гадкой жижей. Неужели у неё такие мозги, удивился Раскольников и тут же сообразил, что это жижа от разбитых яиц из упавшей кошёлки.

С топора тоже капало. Он провёл несколько раз им по лизкиной одежде, потом присел и с отвращением стал подолом вытирать лезвие. Один глаз идиотки был залит кровью, другой смотрел так же пусто, как при жизни. Рядом валялся отрубленный палец, из него торчал удивительно белый фарфоровый обломок кости, такой сахарной косточки в говядине не увидишь. Вдруг брёвна ног её дёрнулись, с корявой ступни сполз лохматый башмак. Раскольников в панике отскочил, — и тут же неясное движение, напольный шорох почудились ему за спиной. Он обернулся, — в гортани ёкнуло: вышло что-то вроде звука, с каким зевают псы. Очень быстро, совершенно голая, на четвереньках бежала к прихожей убиенная Алёна Ивановна. Его подбросило выше потолка и, настигнув её одним прыжком, он, не коснувшись пола, продольным махом топора от груди с лёту снёс ей тыльную часть черепа. Ведьма, разъехавшись, как на льду, ткнулась носом в половик. Срубленный затылок откинулся, как блюдечко, и повис на волосах. Из булькающей дыры полезло месиво, похожее на петушиные гребни, — и лопнуло и растеклось. Судорога колыхнула хозяйкины караваи, раз, другой… после чего они обратились в тесто и съехали к бокам.

Выпуклая блестящая кровь текла навстречу и уходила в канавку между половиц. Кто-то рычал хрипло и часто, этот кто-то стоял на четвереньках и очень хорошо понимал, что это сама смерть так баюкает свой ужас. Прилетела пушинка, покружилась над лужей, натёкшей с хозяйки, и плавно опустилась на вишнёвый глянец. Тут же над кровавым изобилием заметался ополоумевший комар, не веря своему счастью, готовый в нём потонуть… Кто-то подсказал, что любой ценой надо заставить себя улыбнуться. Какая бы улыбка ни вышла, но она помогла сократить мышцы живота, и Раскольников рывком встал на ноги.

Солнце било во все окна и приятно грело спину, а откуда-то взявшийся сквознячок сушил на ней пот. Под божницей широко раскачивалось на цепочке пасхальное яйцо в цветочках. Запуганная посуда в буфете жалобно дребезжала; или это звон у него в ушах. Он отступил от струйки, подтекавшей с одной из туш к его босым ногам. Топор пульсировал в руке, порываясь к дальнейшим взмахам. Да, конечно, согласился он с топором и несколько раз всадил его в багровый расщепленный пень на плечах Лизаветы. Но удали в руках уже не было, к тому же это было не то действие, которое надлежало исполнить. Непонятно, правда, было, чем ещё можно дополнить имеющуюся картину: она была совершенна в композиционном, сюжетном и колористическом отношениях. В голове у него почему-то нарисовалась триумфальная арка, вздыбилась колоннада, статуя в мраморных складках простёрла указующую длань… Коммод, император Коммод, вспомнил он и побежал в спальню. Удивился, что постель пуста, схватил наволочку с трофеями, с ней устремился, ловко перепрыгнув труп хозяйки, в кладовку за баулом, увидел фрак, оставил баул, выпустил наконец топор, влез в брюки и обнаружил, что они пошиты на троих таких, как он. Опять схватил топор и, поддерживая брюки, побежал на кухню, на что-то наступил и завыл от гадливости, — под босую ногу попал отрубленный лизаветин палец, отлетевший в сторону при разделке. На кухне он застыл на минуту, не понимая, что его сюда привело. Но затем срезал бельевую верёвку и, подтянув штаны чуть ли не до подмышек, туго перепоясался ею. Напился из ведра, сосредоточился и снова бросился в кладовую, помахивая молотом ведьм и испытывая удовольствие от лёгкости, с которой переносился через тела и лужи, что было и гигиенически необходимо: свежесрубленные твари раздулись на полкомнаты, кровь, пропитав полотняную дорожку, с громким журчанием ползла дальше, от кляксы к кляксе, объединяя их в сложный картографический узор.

Впихнув ведьмино достояние в баул, он с немалым усилием затянул ремни на нём. Затем влез во фрак с атласными лацканами, тоже, понятное дело, не по размеру: тот, на кого его шили, был пузат, очень плечист и длиннорук, как горилла. В зеркале отразилось натуральное пугало с фалдами, висящими у колен. Рукава он подмотал, со сползающими плечами ничего поделать было нельзя, голую грудь в вырезе необходимо было прикрыть. Достал из чулана свою рубашонку, — весь перед её был залит кровью из прокушенного плеча. Он догадался наволочку надрезать на лезвии, чтоб получилась узкая полоса, и обмотался ею как шарфом. Вид в целом был удовлетворительный — не то проигравшегося вдрызг гуляки, не то разжившегося у старьёвщика босяка. На лице своём он никак не мог сфокусироваться, тем более оценить его выражение, — какое-то мутное пятно на чёрно-белом туловище моталось в зеркале; но он чувствовал, как страшно лицо перекошено, челюсть вообще отъехала к уху. Он пригладил волосы, почему-то рукой с топором, и в этот миг до него дошло, что он действительно босяк, — никакой обуви у него не было. Петербург не обделён был свободными личностями, которые позволяли себе расхаживать босиком в любое время года, — но только не во фраке с чужого плеча и с битком набитым баулом роскошной кожи. Ещё и с непокрытой головой; так он и до городового не дойдёт, сидельцы у первой лавки повяжут. Шлёпанцы ведьмы ему даже на ногу не полезли, у неё была очень маленькая ступня, чтобы легче обращаться в копыто. Неужто придётся снимать с Лизки босовики, они ему велики, но можно соорудить какие-нибудь портянки… Однако козловый башмак идиотки насквозь уже пропитался кровью, надеть его — и сразу в полицию идти. Эта несуразица разъярила его, он зарычал, тряся головой: из-за какой-то дряни, глупейшей мелочи всё рушится. На глаза попался куст шиповника на окне: красуется, как ни в чём не бывало, блестящая зелень густо забрызгана нежно-розовыми цветочками… Ах ты тварь! Раскольников схватил горшок и с высоты роста брякнул об пол. Горшок с грохотом разлетелся на черепки, чёрная земля смешалась с кровью, и ветки, разметавшись по этой каше, придали ландшафту художественно-поминальный вид цветущей рощи в предгорьях двух трупов.

Неожиданная безнадежная мысль стукнула в голову: что, если он недоглядел и в кладовой помимо гвардейских доспехов завалялись и кавалерийские сапоги. Шпоры он обломает…

Явственный шум послышался с лестницы, причём так отчётливо, словно входная дверь не заперта. Он похолодел: бухали тяжёлые сапожища, всё ближе… и низкий голос что-то выкрикивал. Раскольников скользнул в переднюю, — дверь была приоткрыта на ладонь, оттуда и веяло сквознячком: это Лизка не успела запереть за собой, учуяв неладное в квартире. Сапожища били ступени всё громче, — Эй, бабы, что у вас деется? — рявкнул бас.

Раскольников знал, кто поднимается в квартиру. Запираться было поздно и бессмысленно. Он нырнул за полог, прикрывавший вход в кладовку и притаился, подглядывая в щёлку. Сердце перестало биться, вцепившись венозными лапками в перекладины своей клетки. Перед отпертой дверью маляр потоптался, дёрнул звонок, постучал и, просунув голову, гаркнул: — Хозяева дома? Есть кто живой? — и с этими словами переступил порог. Раскольников впервые увидел его, различив в тени только то, что мужик дюжий и с бородой.

— Эй, хозяйка! — позвал маляр. — Лизка, ты тута ли?

Сделав ещё два шага, он оказался на пороге конторы спиной к Раскольникову. От увиденного он оцепенел. Голая хозяйка лежала прямо к нему головой, вернее, тем, что от неё осталось. Так застыв, он простоял с минуту, затем икнул и медленно, прерывающимся жестом поднёс руку ко лбу, должно быть, перекреститься. В этот миг Раскольников отдёрнул занавеску и косым ударом наотмашь врезал ему по затылку. Маляр, не охнув, рухнул во весь рост перед собой, но шуму наделал мало, так как упал на труп хозяйки, — известно, сколь тот мягок и упруг.

Раскольников удивился, что свалил такого бугая одним ударом, но не верил, что убил: всё же вывернул топор обухом, и кровь у маляра по шее лилась как-то скудно. Так или иначе, пора было уносить ноги, даже босые, пока кто-нибудь не явился вслед за маляром. Он шагнул к выходу, тут же развернулся, взял баул, дошел опять до двери, вернулся, опустил топор в корзину под вешалкой, и, в третий раз подойдя к двери и уже взявшись за ручку, осознал, что именно не даёт ему уйти: шляпки гвоздиков, двойной цепочкой шедшие по подмёткам сапог у лежащего ничком маляра. Раскольников присел на корточки: сапоги яловые, подбиты совсем недавно, подковки не стёсаны, по каблуку пущен спиральный узор. Он потянул сапог с ноги — тот не шелохнулся. Он встал, упёрся ногой в зад маляра и стал дёргать сапог. Намучившись, ему удалось сдёрнуть оба чобота — большущих, забрызганных известью, из раструбов голенищ повалил крепкий портяночный дух. Он сунул в них ноги, заправил штанины и, подхватив баул, вышел из квартиры. Сейчас главное было не шуметь, не грохотать тяжелыми сапожищами, в которых ноги гуляли сами по себе.

Приноравливая шаг, он спускался по ступенькам и уже был у нужника на площадке, как вдруг в третьем этаже заскрипела дверь, и звонкий молодой голос крикнул: — Дядь, ну чего тама? Али мне тоже взойти?..

Раскольников застыл на месте, более голый без топора, чем без одежды. Бежать ли прятаться в квартире или наоборот скатиться кубарем вниз — всё одинаково гибельно. Поняв, что напарник наверх пока не идёт, он бесшумно, баулом вперёд, втиснулся в тёмный закут нужника, и когда под ним снова хлопнуло в нижней квартире и послышалась поступь молодого маляра, он уже удерживал дверь за верёвочную петлю, замерев над отхожей дырой в столбе жаркого зловония. Каждая секунда вонзалась по рукоять и ещё прокручивалась в кишках. В щель было видно, как парень, легко ступая, прошёл мимо нужника, ладонями разглаживая светлые волосы. Тоже дёрнул звонок, подождал, как дядя его, вошёл и через мгновение вылетел и понёсся опрометью по лестнице, вереща почти по-бабьи.

У Раскольникова на всё про всё была минута, не более. Он тоже ринулся вниз, едва не выронив баул, этажом ниже опомнился, хотел спрятаться в очередном нужнике, но у того на двери висел замок. В это время в подъезде раздались гулкие голоса, загорланили-затопали сразу целым табуном, под этот топот, уже не осторожничая, Раскольников взбежал на марш вверх и заскочил в полуоткрытую дверь квартиры, покинутой малярами. Мимо прогрохотали, возбуждённо шумя, дворники вместе с маляром, тот визгливо выкрикивал: — Вот так валяются, и дядька сверху!.. Едва поднялись в квартиру процентщицы, как тут же загомонили дружным хором, как целый толкучий рынок, потом кто-то поскакал вниз по лестнице, сверху крикнули: — Если у церквы нет, чеши в часть на Садовой, знаешь, где? — Я мигом! — звонко отозвался голос со дна подъезда.

Раскольников, переваливаясь в неудобных сапогах, выдвинулся из квартиры, но лишь взялся за перила, как тут же раздались новые шаги снизу. Он отступил обратно и, условно спрятавшись за малярными козлами, бесконечно долго слушал, как отдуваясь и шаркая, поднималась увесистая какая-то баба, должно быть, дворничиха, как она, поминая угодников и вскрикивая на разные лады: — Убили! — будто репетируя, — проковыляла мимо и, войдя к Алёне Ивановне, грянула во всю мощь заполошного голоса: — Ой, убили! Ой, лишенько, всех поубивали-и-и!..

Тут обязательно должен быть топор, подумалось Раскольникову, без топора ему теперь никак. Он оглядел помещение, с трудом отличая пространство от вещей, а вещи от бликов. Козлы, вёдра, двери, доски, нары… Он вдруг испугался, что может не вспомнить, как из себя выглядит топор. Что-то страшное бухнулось у его ног. Это тяжелый баул выпал из усталой руки. Он ухватил его и, оглушительно скрипя по свежему паркету, двинулся вглубь анфилады. Все двери по сторонам выходили в окна. Наконец он упёрся в последнюю дверь, толкнул её, она открылась. Он оказался на лестнице другого подъезда, спустился по ней и, выйдя из парадного прямо на канал, быстро направился прочь нерассуждающими шагами.

Глава XI. САПОГИ

Солнце ударило в зрачок с такой яростью, что, показалось, ресницы вспыхнули или само небо обуглилось по краям. За время его заточения местность в этой части города сильно накренилась, и его, вместе с сапогами и баулом, несло по склону. Шёл он с опущенной и втянутой головой, — небосвод оказался непомерно высок, и сложная архитектура воздуха обрушивалась сверху разноцветными слоями и крутящимися потоками. Ни в коем случае нельзя было останавливаться и оглядываться, и бежать, имея затравленный вид, — тоже… Тут он, продолжая подобие целенаправленного движения, в кого-то врезался, схлопотав в свой адрес визгливые «пьянь» и «оглоед». Едва Раскольников сообразил, что он уже на Харламовом мосту, как плотная глухота сплющила его с обоих боков, разом высосав из ушей людскую разноголосицу, конский цокот, колёсный хруст, всё кишечное урчание улицы: он видел, что навстречу ему от Никольской площади бегут двое — полицейский, одной рукой придерживающий шашку, другой — фуражку, и с ним рядом парень с льняными волосами, в синей рубахе, — видеть видел, но топота ног, буханья сапог — не слышал. Он ухватился за перила моста, — что ж ему, в воду теперь прыгать? — но тут кучка проходивших мимо баб каким-то образом подхватила его, так что он очутился в середине стрекочущей стайки.

— Что, сударик, спохмела жизнь не мила? — выкрикнула одна из баб.

— Да он болезный, во: глаза больше ушей.

— Али с нами пойдёшь репу дёргать?

Бабы взвыли от смеха, вероятно, «репу дёргать» было у подёнщиц многозначительным выражением. Хоронясь средь баб, Раскольников выбрался на площадь и сразу же свернул в аллейку, ведущую к собору. Немедленно подкатил какой-то попрошайка, привлечённый солидным баулом, Раскольников взглядом отбросил его за три версты и, сделав несколько шагов по завизжавшему под сапожищами песку, упал на ближайшую скамейку, — в точности как «пьянь и оглоед». Ноги дальше не шли; мутило, как в детстве на качелях; взмок он так, что пот капал со лба на лацканы фрака, дрожал же, как пёс в крещенский мороз, — хотя свирепое солнце лупило отвесно сквозь дырявую тень молодой липки. Грузный храм обмяк на солнцепёке и лежал, выставив из встопорщенного бело-синего белья позолоченные сосцы и задрав ногу колокольней. Колокольня была обута тоже в золотой башмачок, вокруг неё вились мучительные ангелочки с головками, нашпигованными мечами. Конусы, дуги, полушария, рычаги, цилиндры плыли мимо, вся размазанная геометрия юбок, зонтов и сочленений пылила таким же сыпучим, скрипучим, бессмысленным фонетическим песком, как и тот, что хрустел под ногами. Это люди идут, догадался Раскольников, в храме служба закончилась: он среди людей и в опасности. Он испугался, что сидит в слишком принуждённой позе, с сомнительным баулом в обнимку, и, сняв с колен, подпихнул его под скамью. Отсюда дома процентщицы было не видать, но голова его поневоле выкручивалась в изобличительную сторону. Ему никак не удавалось сосредоточить себя hic et nunc, здесь и теперь, он раздваивался, расчетверялся, обламывался продольно и поперечно, послойно и осколочно на бог знает сколько существ: один Раскольников всё ещё дрожал, вцепившись в дверь нужника, другой продолжал гвоздить топором по головам, третьего уже самого били ногами дворники с мужиками… Это свобода, это та самая воля, уверил он себя, дыши полной грудью, и всё пройдёт. На скамейке напротив нянька в красном сарафане, агукая, распеленывала обделавшегося младенца. Тот счастливо повизгивал и сучил голенькими лапками, радуясь своему зелено-коричневому творчеству. Вдруг резко, как в лицо швырнули, перед Раскольниковым мелькнуло кровавое месиво, вроде раскромсанной макушки с пульсирующей требухой. Он затряс головой и с силой растёр лицо, но тошнота усиливалась, подступая уже к ноздрям. Нет сомнений, что его вырвет такой же кроваво-жёлтой жижей, какая натекла с Лизаветы, — и тут уж его ничто не спасёт. Он со стоном уронил лицо в ладони, — они пахли железом и кровью. Забиться бы сейчас в какую-нибудь щель, отсидеться в чулане, нужнике, в шкафу, — его ведь сейчас повяжут…

— Возьмите…

Он открыл глаза на прозвучавший рядом голос, увидел руку в серой перчатке, с монеткой в пальцах.

— Вот… Христа ради…

Голос у женщины был участливый и робкий, словно и эта робость была формой участливости. Он поднял взор — и испугался. Перед ним была молодая барышня, с мягкими чертами, с мягким голосом, пугающим же было то, что над головкой её, окантованной полями соломенной шляпки, реял прямо над макушкой непонятный диск, не то блин, не то нимб.

— Вам плохо? — спросила девушка, тоже чему-то испугавшись в Раскольникове.

Он зажмурился, сморгнул и после того увидел, что тулья шляпки у барышни была перехвачена голубой лентой, совершенно в тон небу, — она и отсекала верхушку.

— Мне не плохо, — произнёс он чужим, старческим звуком. — Мне хуже некуда. А деньги у меня есть.

Барышня, смутившись непрошенным подаянием, отступила, но удалиться он ей не дал, схватив за юбку и заговорив вернувшимся тембром:

— Мадмуазель, умоляю… Я не пьяный, не больной… Я студент, живу в Казанской части. Помогите мне, доведите меня до дому, тут недалеко…

— Что-то случилось? — спросила барышня утвердительным тоном, при этом пытаясь вытянуть юбку из его пальцев. — На вас напали?

— Да, напали, — подтвердил Раскольников и чуть не заплакал. — Я… еле спасся. Вот тут всё моё богатство, — он пнул баул, — книги, очень ценные книги. Помогите, просто проводите меня, я буду безмерно благодарен, заплачу, сколько хотите.

— Пустите меня, я сейчас вернусь, — попросила барышня. — Вот я вам даже омбрельку оставлю.

Она отошла к скамейке, где нянька всё ещё пеленала дитёныша, и о чём-то с ней заговорила. Девушка была роста невысокого, худенькая пирамидка, в платье синем или сером, — солнце слепило, было не разобрать. Зонтик у неё был голубого шёлка. Раскольников отложил его, расстегнул ремни у баула под скамьёй, запустил внутрь руку и, скомкав какую-то банкноту в кулаке, не глядя, сунул её в карман. Но кармана не оказалось, фраку карманы не полагались. Барышня между тем протянула платок, и нянька — скорее, кормилица, уж больно грудастая, — окропила его из бутылочки. Карман отыскался за пазухой, Раскольников едва успел поправить своё кашне из наволочки, как барышня вернулась и предложила платок ему.

— У вас вот здесь и вот здесь… кровь набрызгана. Нет, над другой бровью…

Вытерев лицо, он выжал платок на песок, — накапало, слава Богу, даже не розовым.

— Напали… — протянул он хрипло, вновь угодив в чужой регистр. В глотку словно клякспапир натолкали. Чёрт с ним, с голосом, хорошо уже то, что общение с девушкой выводило его из тошнотворного состояния.

Встав со скамьи, он обнаружил, что она ему по плечо.

— Вы меня не бойтесь, мадмуазель, — сказал он. — Я знаю, что так знакомства не сводят, но поверьте: я действительно студент, дворянин, из хорошей семьи…

— А чего мне вас бояться. — Она улыбнулась какой-то неправильной, но милой улыбкой. — Кругом люди, вон даже полицейский.

Раскольников, нахмурясь, обернулся. Действительно, плечистый страж порядка в клювастом кепи прохаживался невдалеке вдоль шеренги побирушек и оборванцев и категорическим движением руки куда-то их погонял. Раскольников стал боком, загораживая баул.

— Так если вас не затруднит… Вы сами где живёте?

— На канаве, угол Малой Мещанской.

— А я рядом, на Средней, угол Столярного.

— Тогда можно за там. — Барышня махнула точно в направлении ведьминого дома.

— Нет! — возразил Раскольников и кивнул в сторону Садовой. — Лучше пойдёмте там.

— Через оттуда? Так далеко? — удивилась девушка. И тут же заулыбалась. — Да, да! По Садовой можно на конке! Я не знаю, сколько стоит, но если вы…

Раскольников и сам не знал. Конку пустили уже с год, но он такой роскошью не пользовался.

— Именно на конке, — заверил он. Во весь опор. С лентами и бубенцами.

Он взял баул и двинулся со спутницей через площадь в Садовую, — или скорее площадь двинулась навстречу, а улица наоборот, попятилась от него, настороженно всматриваясь квадратными очами. На первом же шаге стало понятно, что до конки добраться будет нелегко. Тяжеленные сапоги маляра за сто саженей напрочь стёрли босые ноги и глодали ступни, как волки зайца. Травы бы нарвать и насовать в проклятые чоботы, да не до того… Переставляя ноги, он едва не вскрикивал и, вероятно, всё же не удержал стон, потому что попутчица с тревогой взглянула на него.

— Вам плохо?

— Да это так… переживания, — криво усмехнулся он.

— Напа-а-ли… — уважительно произнесла она.

Особа была явная простушка, швейка или горничная. Он переменил руки, поместив баул между собой и девушкой под прикрытие её юбок. Придётся ей историю сочинить, как на него напа-а-ли… разбойники с кладбища.

Весь внутренне скрежеща, он добрёл до угла Садовой и остановился в изнеможении. Солнце остервенелой флегмоной вздувало череп и небеса. Город в раскалённом воздухе трепетал, как фальшивомонетчик в кипящем масле.

— Вам плохо? — последовал трогательный вопрос.

Раскольников скрипнул зубами.

— Уже лучше. Вот если бы вы свой зонтик раскрыли… Жарко очень, а я свою каску где-то обронил.

Девушка с готовностью закивала.

— Очень жарко! А на запрошлой неделе было ужас!

Под навесом зонтика Раскольников почувствовал себя спокойнее, а то уже прохожие стали с любопытством поглядывать на взъерошенного субъекта в обвисшем фраке с тряпьём на шее и в заляпанных рабочих сапогах.

— Что вы говорите! — отозвался он на вдохновенно-сбивчивый рассказ барышни о том, как на её глазах по жаре пала извозчичья лошадь: вот так набок хлоп! и копытами брык, брык! Ужасти!

Каждый шаг был пыткой. Мощные кимрские тяжелоступы были сшиты из кровельного железа и подбиты не гвоздями, а утюгами. Раскольников никак не мог к ним приноровиться: загребал ли он ногами, шаркал или пытался идти на пятках, — они терзали его во всех положениях, как инквизиторский испанский сапожок. Ещё и баул, тяжелея с каждой минутой, оттягивал руки и бил по ногам.

— Какой сапожок, вы сказали? — вопросила отзывчивая спутница.

Раскольников, отдуваясь, присел на подоконник какой-то витрины и утёр лоб размотавшимся рукавом фрака. Людская пестрядь катилась мимо, галдя и пованивая, у всех были безглазые угрожающие рожи. Девушка глядела на него, трагически морщась от сочувствия. Молоденькая совсем, птичка такая. Sancta simplicitas (святая простота).

— Вон, вон она! — радостно воскликнула барышня. — Пойдёмте!

Раскольников тоже увидел невдалеке синий вагончик конки, поджидавшей почтенную публику. Кони мерно обмахивали хвостами щекастые крупы, в такт им одинокий пассажир обмахивался газетой.

— Да-да, — кивнул Раскольников, не двигаясь с места: до него дошло, что на конке он никоим образом поехать не может. В кармане у него лежала смятая купюра неизвестного достоинства, — червонец, двадцать пять рублей, а то и сотенная; ясно, что кондуктор её не разменяет, зато намертво запомнит нелепого ряженого с набитым баулом, сорящего деньгами.

— Ну что же вы? Она сейчас тронется.

— Понимаете, мадмуазель, — сказал Раскольников, совершенно не представляя, что именно она должна понять, — вот эта конка, вообще люди, лошади…

— Я поняла, — обрадовалась девушка. — Вы как я, да? Лошадей боитесь?

— Вы догадливы до… неправдоподобия. — Раскольников подвернул фрачные рукава. — Страшней лошадей для меня зверя нет. В детстве…

— Чего расселся, товар застишь! — прервал его хамский окрик вышедшего из магазина приказчика.

Раскольников поднялся с подоконника. Магазин, как на грех, был обувной, продуманно расставленные ботики и штиблеты с презрением глядели через стекло на нелепую фигуру с охвостьем до колен и в чудовищных ступах на ногах. Он будто не с маляра их снял, а утащил у какого-то монумента. Всячески стараясь поместиться под зонтик барышни, Раскольников проволок себя ещё с квартал и остановился под подмостками лесов какого-то дома в ремонте. Упреждая всякие «вам плохо?» и «напа-а-ли», он кратко и образно поведал, как в детстве, по дороге в имение, лошади внезапно понесли под гору… коляска опрокинулась, и вся их семья погибла… Он один уцелел — маленький был, улетел в реку. Девушка слушала с полуоткрытым ротиком, широко распахнув глаза. Не под небо она подбирала ленточку на шляпе, а под свои наивные голубые…

— И матушка взяла с меня слово…

— Она не погибла?

— Нет, только переломалась сильно. …Заставила поклясться, что я всячески буду избегать лошадей. Так что я не столько их боюсь, сколько исполняю волю матушки…

Трое в полицейских мундирах вышли один за другим из дверей дома с каланчой напротив. Раскольников отступил поглубже в тень: угораздило стать на привал в самом неподходящем месте — против здания Спасской полицейской части.

— Два шага осталось. Я дойду, не беспокойтесь, — заверил он свою жалостливую спутницу. — Общение с вами действует на меня волшебным образом. Посмотрите, как я бодр. — Он сделал несколько шагов, вскидывая ноги почти парадным строевым. — Вы только зонтик вот так наклоните.

Они и трети ещё не одолели. На оставшийся путь ушёл, должно быть, час. Убийственное солнце обращало всякую влагу в пот, всякое дыхание в одышку. Горло уже драло наждаком. Баул сделался двухпудовым, не меньше, гномы из-под земли со всех сил тянули сапоги за подковки к себе. Раскольников останавливался через каждые два шага, будто ноги из костра вынимал, и, пряча мученическую мимику, нёс какую-то ахинею доверчивой своей провожатой. Ничего, ничего, ты дойдёшь, уговаривал он себя, ты битый, пытанный, ты вытерпишь. Это твой переход через Альпы, твой Марафон, твой анабасис… На Кокушкином мосту силы кончились. Дошкандыбав до угла канавы с переулком, он остановился на теневой стороне и объявил, что далее справится сам. Нет, не надо его провожать, он безмерно благодарен милой барышне, и вот — как договаривались…

Он вынул из кармана сиреневый комок — и впрямь четвертной. Девушка пугливо убрала руку и забормотала, что она не из денег… просто помочь… без всяких… Раскольников вложил купюру ей за отворот рукава. Он тоже «без всяких», и пусть она не отвергает руки дающего, не обижает благодарного, без неё он бы пропал. Но ей не трудно, она могла бы… Уверяю вас, это лишнее, ему отсюда рукой подать. Открывать место своего проживания Раскольников был не намерен. Мадмуазель и без того истратила на него немало времени, дома её заждались. И не надо так краснеть, будто он ей что-то непотребное предлагает, это честные деньги…

Низко опустив голову, девушка повернулась и быстро пошла по улице. Дождавшись, когда голубой зонтик скрылся за углом, Раскольников присел на баул и, подвывая, извлёк ноги из пыточных аппаратов. Стёрты они были в мясо и горели немилосердно. Отсюда до его обиталища было метров триста, и пройти их он намеревался босиком, на манер золоторотцев с Сенной, частенько сюда забредавших в сходном виде, понятно, без такого презентабельного баула. Улица, вдобавок, была пуста, да и кому есть дело до голодранца с изъязвлёнными ногами. Сидеть босым — это был почти праздник. Он пошевелил пальцами на ногах, и вдруг сплошной кровоподтёк, в который они обратились, разъехался кровавым булькающим месивом, — оно ползло за ним всю дорогу, караулило за углом и теперь жадно лизало ступни огненным языком. Он со стоном обхватил голову. Что ж такое, с ума он сходит или спит наяву или бредёт по неописанному кругу ада…

— Боже мой!.. — прозвучал знакомый испуганный голосок.

— Зачем вы… — сказал он с досадой, вставая с баула.

— У вас… такое… Как же так… вы шли… — пролепетала девушка. Глаза её полны были слёз.

— Бывает. Ошибся, знаете, с размером, а лакей сбежал с последними бархатными портянками, — ответил он грубовато.

— Вам надо ноги перевязать!

— Дойду — перевяжу.

— Вам нельзя… на таких! Я могу вас… вам… у меня есть… Я вот тут, через дом, с другой стороны…

Не отстанет, понял Раскольников, до дома увяжется. Экая чувствительная натура. Четвертной отработать решила, и то: многовато за поводырство и укрывательство зонтиком.

— Мне, право, неудобно, мадмуазель. Но если это вас не обременит… если вы настаиваете…

Босиком, со сверкающим баулом в одной руке и пыльными сапожищами в другой был он проведён неизвестным ему проходным двором к дому юной благожелательницы. Жила она в каком-то чрезвычайно высоком этаже, впрочем, Раскольникову всё сейчас было высоко и тяжело: ноги не держали, из рук валилось.

— А семейство ваше — не потревожу? — спохватился он на лестнице.

— Я одна тут живу, — отвечала девушка, воробышком прыгая впереди тяжело плетущегося Раскольникова.

Комната у неё была с отдельным входом, в полутёмном коридоре, куда выходило ещё множество дверей.

— Почти все съехали летом, комнаты пустые стоят, — щебетала она, возясь с замком. — В одной этой вдова живёт, с дочкой… Она откуда-то приехала… хлопотать и остановилась… о пенсии…

Раскольников не сразу сумел перешагнуть порог. Давно он не вступал в человечье жилище. Девушка так поняла, что он опасается наследить, и уверяла его, что у неё и без того не прибрано. Точно, он опасался наследить… и несколько раз оглянулся — не приползла ли за ним кровавая пенистая каша… и только ли своя кровь запекается у него на ногах…

— Ну что же вы?

Он вошёл, сел на стул. Охвостье фрака аристократически свесилось к полу. И сразу же, с гулким шорохом, как зерно из мешка ссыпается в сусек, с него поехали куда-то вниз все страсти и треволнения нынешнего утра. Он всё-таки выбрался, ему удалось, он дошёл… Здесь его никто не знает, никто не найдёт, таких комнат тысячи по городу…

Звякнул засов чулана, он в ужасе вскочил. Барышня ставила таз к его ногам. Была она уже без шляпки — светло-русые волосы узлом на затылке. Вынесла из-за ширм в углу кувшин.

— Ставьте в таз, я вам полью.

Раскольников взял у неё кувшин и жадно выхлебал почти половину. За воду при такой жажде ещё раз убить можно. Остатком стал споласкивать ноги, вода немедленно побурела.

— Подождите, вы мимо льёте.

Девушка поливала ему струйкой ноги, а он смотрел на её аккуратный пробор и вспоминал, кто Христу ноги мыл: Марфа? Мария? самаритянка? Может, она блаженная? Сейчас распустит свои русые и вытрет ими… Он зевнул, раз… и другой…

С волосами не сбылось, он вытер ноги чем-то вроде полотенца, после чего ему предложено было намазать их снадобьем из неясной баночки.

— Что за мазь, от чего?

— От всего! Очень хорошая.

На всякий случай — знаем мы эти зелья — он понюхал баночку. Ничем дурным не пахло, и он смазал, морщась, свои язвы. Поджидая, пока чудесное средство впитается, оглядел комнату. Чистенько, простенько. Кровать под серым вязаным покрывалом, комод, гардероб, стол у окна, — оно выходит во двор, полосатые шторы отдёрнуты, видна крыша напротив, небо кажется синей, чем с улицы. Что не белошвейка, ясно из того, что никакого рукоделия не наблюдалось. Может, что-нибудь при магазине… или в помощницах у повитухи…

— Простите за любопытство, вы не при больнице ли состоите? Или сиделкой?

Нет, она не сиделкой, отвечала смутившаяся барышня, но ей приходилось… Хорошая девушка. Скромная и наивная. И отзывчивая. И не жеманная: привела к себе — просто помочь. Сам Бог её послал. Живёт почему-то одна… такая юна-а-а-я…

Он понял, что сию минуту упадёт со стула и заснёт прямо на полу. Он с силой растёр ладонями лицо.

— Сударыня, так получилось, что нас некому представить. Посему позвольте это сделать самому. Родион Романович Раскольников, студент.

Юная особа совсем застеснялась, что-то прошелестела и сотворила нечто вроде книксена.

— Как, вы сказали, вас зовут?

— Соня…

— А по отчеству?

— Семёновна…

— Софья Семёновна, поймите, я не пьяный… — забормотал он, еле удерживаясь на стуле.

— Что вы, я сразу увидела, что вы не пьяный! Я пьяных знаю. А вы так трясли головой… я сразу подумала: какое горе у человека!

— Это так, неприятности. А горе в том… там… — Язык уже не слушался Раскольникова, — в том, что если я сейчас… то есть если вы мне… не лягу, то вот тут засну… но я не…

Каким образом он попал на кровать, он уже не помнил. И, проснувшись от собственного вопля, тоже не мог взять в толк, где он очутился. Только что давил подушкой ведьму, та, изловчась, стала душить этой же подушкой его, потом он опять навалился на неё… а вот теперь лежит, стиснув подушку, а под ней никого нет.

— Что с вами?

У девушки был уже привычный перепуганный вид.

— Так, приснилось что-то. Бывает, знаете…

— Напа-али, — певуче произнесла сострадательная барышня Софья… Софья… как её…

Раскольников встал с постели. Как упал ничком, так и спал, как убитый, только кашне размоталось.

— Громко кричал?

— Нет… стонали. И подушку вот так… и так…

— Долго спал?

— С полчасика.

Надо было как можно скорей убираться отсюда. Возможно, ведьма опять ожила и теперь ищет его с помощью своих чародейств. А где баул?

— Где баул?! — крикнул он.

Устрашённая криком барышня пальчиком указала в сторону вешалки, — баул и сапоги стояли под ней, и голубые ленты со шляпки, висящей на крючке, касались голенищ.

— Видите ли, Софья Ивановна…

— Семёновна…

— Да, разумеется, Семёновна. Мне необходимо идти по важному делу.

Взяв сапоги, он сел на стул и со вздохом примерился ободранной ногой к мрачному раструбу голенища.

— Что вы, вам так нельзя! Вот… перевязать…

Она подала белую ткань. За эти полчасика она приготовила ему два длинных лоскута на ноги. Как умел, Раскольников принялся крутить портянки. В эту минуту за спиной заскрипела дверь. Грудь стиснуло, но он заставил себя повернуть голову. Дверь скрипела долго и открывалась медленно… вот во всю ширь… на пороге потоптались… Но никто не вошёл.

Глаза его опустились, — и он увидел маленькую девочку, не выше сапога, она держалась за дверь и таращилась на человечество счастливым взором.

— Соня! Мы плишли! — пропищала кроха. — А ты плишла?

— Пришла, Тася, — улыбнулась девушка.

Малютка, взмахнув косичками, побежала к Соне и с визгом уткнулась ей в юбку.

— Где была, что видела? — затормошила её Соня.

— Абизяну! Голая! Танцевала!

Девчушка закружилась на месте и, остановившись перед Раскольниковым, сделала книксен и спросила строго:

— Ты кто?

— Никто. Я уже ушёл.

Ему было не до умильных картинок. Он натянул злосчастные ботфорты, ноги заныли при встрече с парой своих мучителей, но с портянками это было совершенно иное дело. Уминаясь в недрах сапог, он подошёл к зеркалу, неожиданно большому, висящему против кровати. Чёрт знает что, пугало пугалом, глаза такие, будто из могилы раскопался.

— Софья Семёновна, вы даже не представляете, что вы для меня сделали, — сообщил он хозяйке. — Вы меня спасли. Благодарен буду до гроба, отныне я ваш вечный должник. Ну, а засим…

Он протянул руку, она свою попыталась сперва спрятать за спину, потом всё же подала с робостью. Неужто думала, что он собирается ей руку целовать? Руки женщинам Раскольников не целовал принципиально. Ручка маленькая, пальчики холодные…

— До встречи, Софья Семёновна. С вашего позволения я вас непременно навещу.

Он поправил манишку, подхватил баул, ещё раз кивнул и покинул сердобольную барышню. Во дворе первым делом отыскал нужник, найдя тот неподалёку от подъезда, и долго в нём возился с бельевой верёвкой, поддерживающей штаны. Выйти удалось не сразу — не хотел попадаться на глаза мужику и бабе, перекликавшимися во дворе громкими и вздорными, скорей всего, татарскими голосами. Нужник был размером с привычный чулан, словно он прямо в нём и сбежал. Раскольников вновь ощутил такое изнеможение, что хоть возвращайся к милосердной самаритянке и падай на кровать. Тело одеревенело, как топорище, ноги превратились в два топора — железных, чугунных, каменных… шиш переставишь. Голова заныла так жутко, словно кости черепа, по примеру сапожищ, стесали ему лобные доли. Ко всему прочему присоединялось нечто вроде паники: он теперь один, предстоит выйти к людям как ни в чём не бывало. Сглотнув сухую и кислую слюну, он шагнул из подворотни на улицу. На ней не было ни души, и обе коляски, прокатившие мимо, пока он тащился до своего дома, тоже были пусты. Жара, дай Бог ей здоровья, разогнала население по конурам да распивочным. Ворота были отворены, во дворе никто не попался. На лестнице он стянул сапоги и прокрался к себе под крышу. Простая мысль, но такая неприятная, что от неё замутило, пришла в голову: что, если в его комнатушке кто-нибудь уже поселился? Вполне могло быть; а вещи прибрали в счёт долга. Идти искать себе новое жильё у него решительно не было сил. Дверь была заперта, за ней — тишина. Он пошарил под дровяным ларем, — ключ оказался на месте. Распрямившись, чуть не упал от закружившейся головы. Отпер, вошел, уже мало что соображая, ничего не замечая, кроме букв, ринувшихся к нему врассыпную с настенных афиш. Сапоги под стол, баул под диван, — и, в чём был, рухнул замертво на постель.

Глава XII. ОБНОВЫ

Под вечер он с кем-то в паре грузил в лодку бочонки, ящики, тюки. «Деликатесы», молвил некто в сумерках. Оттолкнув лодку от берега, он стал подниматься в гору. Гора вся была усыпана военными в блестящих пуговицах, у них шли какие-то учения. Наверху кургана Алёна Ивановна с Лизаветой прижали его к низенькой стенке ограды. Ведьма ударила по лицу, но удар не получился, только руку к щеке приложила. «Не вышло! Ещё раз!», прошипела она и размахнулась во всю мочь. В ожидании удара Раскольников сжался и закричал, вокруг что-то застучало, заметалось, пролетело над ним. «Брысь отсюда!», — завопил он, отбрыкиваясь, и замахал руками — и увидел, что вместо рук у него два чёрных крыла. Голуби с речным плеском вылетели в окно, но два из них всё метались под потолком, наконец, одному удалось выпорхнуть, а другой так ударился о стену, что упал на пол. Раскольников вскочил, схватил его и выкинул в окно. Сизый комок покатился по облезлому скату, но у самого обреза крыши успел вздеть крыло и дальше полетел, кувыркаясь в воздухе, как бумажный.

Так вот кто тут поселился вместо него. Подворачивая размотавшиеся рукава фрака, Раскольников с омерзением оглядел свою обитель: весь пол был в перьях и помёте, — что пол! вокруг живого места не было. Даже его пальто, накинутое на створку незакрытого, к несчастью, окна, украшали бело-зелёные струпья. Верный его гримуар — хрестоматия римской поэзии — и тот был весь в кляксах птичьих рецензий. Скрежеща зубами, он оторвал и бросил в окно верхние испакощенные страницы. Оставаться здесь было немыслимо, после таких ауспиций любой авгур бежал бы сломя голову отсюда; но вперёд перемещения в пространстве требовалось сориентироваться во времени. Раскольников никак не мог определить, продолжается ли ещё роковой день или уже наполз следующий; а может, он вообще проспал столько, что эти твари отложили яйца по углам.

Он высунул голову из окна: солнца было не видать, но судя по прозрачному румянцу неба и тишине окрест, стоял ранний час, около четырёх утра. Всё предыдущее было, конечно, не сном, но и не явью, а чёрт знает чем: истерика судьбы, агония недопустимости. Он её одолел, разжаловал, размазал по половицам… «Из душной неволи я вырвался прочь». Вот он в той точке, куда стремился, он спасся, он добился, он не раб на аркане, — а вы не верили, упрекнул он urbem et orbi (город и мир), таращившихся на него густой ратью дымоходов с соседних крыш, — на их холмистом ландшафте тоже лежал безмятежно-розовый оттенок.

«Но жив Господь, он знает срок и вышлет утро на восток».

Тут же ему пришлось крепко выругаться: в своём торжестве опёрся на подоконник и влип в свежую птичью гадость. Он вытер руки грязной тряпкой со стула — и опознал в ней свою последнюю рубашку, которую, покидая каморку, развесил на спинке чрезвычайно удобным для пернатых образом. Другого платья у него не было, только этот огромный фрак, словно стянутый с раздувшегося покойника, и тоже с изгважданным помётом боком, и жуткие сапожища, при виде которых крючило пальцы на ногах. Зато был мешок с сокровищами, позволяющими справить себе любые обновы. За которыми надо было отправляться немедленно.

Отогнув постель, похожую на курятник, он примостился на краешке дивана и размотал портянки на ногах, точнее, отодрал, скаля зубы от боли. Бальзам у барышни был неплохой, но не волшебный. Такие ссадины неделю заживать будут, и то если в валенках ходить. Он покрутил ступнями, склонился к ним и зашептал:

— Силы небесные, угодники да заступники, Матерь Божия, бескровно родившая, стяните раны кровавые на ногах раба Божия Родиона, чтобы стали ноги чистые и розовые, как утреннее небо, как девичьи щёчки… как попка младенца. Слово моё крепкое, дело моё верное. Ключ, замок, язык.

После чего перекрестил ноги, подул на них и, успокоясь, решил идти босиком до Сенной, там если не с рук, так прямо с ног купит какие-нибудь мягкие чуни. Вытянув снизу баул, достал деньги и отсчитал двести рублей на мелкие расходы. А ты как думала, дрянь подколодная, подмигнул он загоревавшей процентщице. Тут на глаза попался башмак, вылезший из-под дивана вместе с баулом. Про эту свою обувку он совсем позабыл. К огорчению его, у другого ботинка была наполовину оторвана подошва. Подумав, он порылся под диваном, извлёк на свет ящик с сапожными инструментами, из него — моток дратвы и прикрутил подошву к ботинку. Укоротил портянки, оборвав окровавленные края, обернул ступни и сунул их в башмаки. Потоптавшись в них, он сказал себе, что теперь дойдёт не только до Сенной, но и до Апраксина двора, — что было весьма разумно, потому что на Сенной примерить толком невозможно, а что обворуют — так запросто.

Затворив окно, — пернатые твари уже цокали рядом по кровле и громким курлыканьем обсуждали возмутительные события в их гнездовье, — он постоял некоторое время над вещей книгой, потом всё же решился, распахнул, ткнул — выпал Ювенал.

«Quid­quid agunt ho­mi­nes, vo­tum ti­mor ira vo­lup­tas gau­dia discursus nostri far­ra­go li­bel­li est.» ( Все, что ни дела­ют люди, — жела­ния, страх, наслаж­де­нья, радо­сти, гнев и раздор, — все это начин­ка для книж­ки.)

Утешил, нечего сказать. Шельма древнеримская, как сказала бы одна знакомая покойница. Его бы в эту книжку, в кровавый переплёт с куплетами… Раскольникова замутило, но воды не было ни капли. Уже за дверью каморки он сообразил, что фрак напялен на голое тело без признаков белья, вернулся, отыскал в постели сползшее ночью кашне, которое он соорудил ещё вчера… там… С содроганием накрутил тряпку на шею, посмотрел в зеркало на лик сквозь потёки помёта, постарался придать себе общественно приемлемое выражение и бесшумно пошёл по ступенькам. Вот на этом окне стоял тот самый цветок… Non cogire (не думать)! приказал он себе, — или думать о приятном. Где, кстати, Мурка? Кошки не было ни в её обычном углу, ни во дворе. Подойдя к воротам и потянув засов на калитке, он замер. Надо же, он может двигать его туда, сюда, из скобы и обратно… Судорога вроде половой вильнула в нём по тёмному руслу между копчиком и кадыком. И одновременно его слегка, как воздушным шаром, как бабьим выменем, толкнуло в лопатки: это бездна, из которой он выбрался, посылала его в другую — солнечную, просторную, безвозвратную. Осторожно, без лязга выйдя за ворота, он вновь остановился. Обыватели ещё спали, улицы наслаждались безлюдьем, потягиваясь булыжными мускулами и жмурясь тротуарными трещинами. Солнце уже показалось краешком над домами, отбросив тень от его одинокой фигуры до перекрёстка. Атлас на фрачных лацканах блеснул красивой сине-багровой искрой, как на догорающей свече. Раскольников тоже был доволен отсутствием публики. Сапоги не кромсали ноги, баул не оттягивал руки, зрению возвращалась прежняя зоркая тяга к подробностям. Он шёл, чуть прихрамывая, стряхивая с себя налипший пух, и размышлял, почему радость обретённой свободы не достигает той буйной степени, каковая должна охватывать сбежавшего каторжника или спасшегося при кораблекрушении или раненого бойца, дожившего до разгрома врага, — ведь конец страданий, как уверял какой-то историк, есть живейшее из человеческих наслаждений…

Приостановясь на мосту, он окинул освободительным взором перспективу, панораму и ойкумену. Свобода подозрительно напоминала посмертье, но торопливо избавлялась от такого сходства, наливаясь правдоподобно соком, цветом и вонью действительности. Сходя с переправы, он чуть не упал, наступив на край размотавшейся портянки. Приведя себя в порядок — хотя какой уж тут порядок! –приспустил панталоны, дабы не так позорно сверкали портянки над башмаками, и заодно, прислонившись к ограде набережной, окропил тумбу, обводя струёй произросший прямо в гранитной щели одуванчик. Растительной душе для жизни хватало и щепотки пыли, впрочем, пыль питательная, наполовину из толчёного навоза.

Попадались ранние пташки; тряпичник протарахтел тачкой по булыжнику, костлявый субъект в затрапезном халате, подпоясанном полотенцем, тащил мешок со скарбом — то ли своим, то ли награбленным; две бабы, переругиваясь резкими утренними голосами, обогнали Раскольникова. «Сама не можешь кухарить, а я с год у чиновника жила!» — «Вот он и сдох от твоей стряпни!»

Первый, кого увидел на Садовой, был полицейский огромного роста. Расставив сапоги чуть ли не от тротуара к тротуару, пуская вулканический дым из трубки в усах, он надзирал за проштрафившимся гулякой, который мёл мостовую. Тот, страдая от сильнейшего похмелья, стонал на каждом взмахе, поддёвка на нём была разодрана во всю спину, зато в фуражке всё ещё махрился жёлтый цветок. Оглядев Раскольникова, custos legume (страж закона) отнёс его к обычным подвальным выползням и снова взялся за подопечного. «Мети, дубина, не всё деньгами сорить. И рельсу, рельсу, а то мордой по ней пущу!» — «Я щас умру», простонал страдалец. — «Давно пора, не маленький», ответствовал блюститель.

Лавки ещё не открывались; три пролётки цугом стояли вдоль улицы, извозчики спали, по-барски развалившись на месте седоков. Чем ближе к площади, тем народу становилось гуще, — в основном пролетарии, выпертые с ночлежек, все как один с битыми рылами. Сенная вполне уже пробудилась и оживлённо готовилась к новому дню, сулящему наживу, гульбу, мордобой и прочие подвиги. Стучали крышки ларей, раскладывались лотки, с телег сгружались кадушки. Куры возмущались в клетях, петух в отдельном ящике хриплым пафосом приветствовал последнее утро жизни. Капусту ещё не рубили — не квасили, а кислый дух её уже простёрт был над площадью. Красная ломовая телега с боен за Обводным каналом, гружёная ободранными тушами, въезжала таранно на площадь, битюг, влёкший её, храпел так свирепо, словно его накормили сырым мясом. Лабиринтом подвод Раскольников пробрался к водопою и напился из кожаного ведра у какого-то татарина. Кто-то с добродушным гоготом хлопнул по плечу: — Сменяй фрак! Давай за так! Раскольников не оглянулся, только плотней притиснул карман с деньгами. На паперть Успенского собора уже вползала околоцерковная живность: убогие и побирушки с орудиями промысла — костылями и кулями с младенцами. Знаменитый нищий Силантий, выпроставшись из ночной овчины, величественно вытряхал вшей из бородищи и пророческой шевелюры, — спустя час как грянет на млеющих купчих полоумной своей божбой: — Господи, помилуй Себя от нас, грешных!..

— Ну, ты, фон-барон, не лови ворон!

Оборванец в опорках толкнул Раскольникова в грудь, — он ещё издаля злобно на него поглядывал, волочась навстречу с кочаном в руке, а другой обрывая листья и суя в рот. Сволочь явно нарывалась на стычку, — Раскольников изобразил похмельное страдание и ускорил прихрамывающий шаг, выбираясь в более приличную часть Садовой. Она была зачумленно пуста, без всей этой мерзкой farrago libelli (начинка для книги),так что даже Невский можно было различить. Эти длинные питерские перспективы всегда благотворно действовали на душу да и на тело тоже…

Вдруг Раскольникова шатнуло, стиснуло, выжало воздух из лёгких и разум из мозгов, — прямо посреди улицы его поджидал демон. Чудовище было черным-черно, со множеством ног, а вместо головы имело какой-то треугольный мрак. Вот оно, то самое, вот кого за ним отрядили! О том, чтобы бежать, не было и речи, — ноги не держали, и улица прогнулась жёлобом.

Чудовище зашевелилось, растопырилось, перебрало конечностями, над чёрным его горбом высунулась человечья голова, и до Раскольникова донеслось:

— Отойди! Не засти!

Голова тут же сгинула, демон стал распадаться на части, из них сложилась более реалистичная композиция: тренога, фотограф, чёрная накидка.

Вновь явилась бородатая физиономия, с негодованьем обозвала его идиотом. Ноги ещё не подчинялись Раскольникову, и потому он стоял столбом на длинном выдохе. Фотограф вылез из-под накидки и подошел к нему вплотную, оглядев, как мерку снял.

— Ты вот что, братец: если желаешь гривенник заработать, приходи в полдень на Сенную, я на том углу типы снимать буду. А сейчас уйди, не порти мне утренний свет.

Раскольников достал из кармана ассигнацию, не разбирая, сунул её в нагрудный карман на куртке фотографа и пошёл прочь. Действительно, чем не тип: клоунский фрак в пуху, портянки, разинутый рот и такой же ботинок.

Апраксин двор только начинал почёсываться за свежекрашенным в охру фасадом. Ещё дремали забулдыги, притулившиеся на ночь под аркадой вместе с собаками, и одинокий дворник, смачно зевая, нехотя размётывал пыль на тротуаре. Раскольников знал, за чем и где скоротать часок. Свернув в Мучной переулок, он направился в извозчичий трактир, который открыт был круглые сутки. Но сейчас пролёток у входа не было, да и внутри дремал единственный посетитель. Буфетчик приподнялся над стойкой, посмотрел, по-кошачьи приоткрыв один глаз, на Раскольникова и перекосил ряшку:

— По четвергам не подаю.

Значит, сегодня четверг. Осталось узнать число. Раскольников положил на стойку красненькую.

— Чаю, сайку, сыру. Что ещё, телятина? Тащи.

Буфетчик обслужил аккуратно, но с той же презрительной миной: видал он на своём веку скороспелок с оттопыренными карманами. Раскольникову и самому любой его жест казался напускным, да и весь факт его бытия отдавал притворством. Вообще всё было условным, вроде этих красных петухов на пузатом чайнике. Приходилось быть наглей самой реальности. Остаточная подлинность сохранялась лишь в жевательном движении челюстей. Прискорбное обстоятельство замедлило сей процесс: одинокий посетитель из своего угла двинулся к его столу с очевидным намерением задушевной беседы. Так и есть: сидит, понимаете ли, всю ночь один, все газеты перемусолил, поговорить не с кем, пойти некуда… То есть имеет место, куда пойти, да незачем… Ясно было, что сейчас попросит на водку. Одет, впрочем, прилично, не чета Раскольникову, но весь какой-то общипанный, с серым застиранным лицом.

Зашёл с философии: одиночество-де вещь необходимая, но когда принудительно — это пытка прямая; перешёл к литературе: читана была им некогда книжка, как один англичанин на необитаемом острове жил — и тужил не особо, ну, это англичане пусть чудят, а русскому человеку так не способно. Коснулся погоды, обругал, естественно, жару, перескочил к политике, пытаясь вызвать Раскольникова на разговор: кто поувесистее будет — Бисмарк или Пальмерстон? — но тот только жевал и доливал в чашку из расписного чайника. Затем подсевший углубился в собственную биографию и нудно изложил, как служил на почтамте сортировщиком писем, как держал на Васильевском лавочку для продажи писчей и рисовальной бумаги…

— Хотите чаю? — прервал его Раскольников.

— Нет, спасибо, не хочу, — обрадовался говорун. — А вот если б вы водочки взяли…

Что и следовало ожидать.

— Я не пью, — сухо ответил Раскольников.

— Так и я не пью! — сморщился радостной паутиной собеседник. — А когда вы выпьете, то и мне хорошо станет.

Выяснилось, что пить он не может совсем, да и еда идёт поперёк. Хворь во мне поселилась… не хочу к столу называть, сообщил он, посмеиваясь, и руками показал что-то загребущее. Это который задом ходит, догадался Раскольников. Он самый, подкрался да в такое место впился… окружил теплом и лаской… Теперь может только смотреть, как другие едят и пьют, а «с их аппетиту и мне будто в нутро что перепадает».

То-то ты бочком на стуле сидишь. Такой рассказ не особо способствовал пищеварению, но Раскольников, оголодав за последние дни — и в эти же дни настроившись на преодоление преград, — положил себе слопать и сайку, и сыр, и телятину. Научились же мы не видеть в куске мяса кусок коровы, так и людей надо сводить на роль мебели.

— … Доктор мне аксиому поставил: жить осталось с неделю, — а я так руководствуюсь, что мне надо до Преображенья дотянуть. В такой праздник сподобиться полегче будет, Господь снизойдёт… Как на ваш взгляд — продержусь десять дней? Я не смерти боюсь, а что после смерти сам в рака превращусь. Добро бы в речного — буду сидеть под корягой, а ну как в эту хворь? Вообще я бы в дерево хотел, лет пятьдесят простоишь, а дубом и подавно. Или в ворона — они по двести лет живут. Главное, чтоб не человеком…

Девятьсот лет христианству на Руси, внедряют, вдалбливают огнём и мечом, — а индусское учение легко и без боя захватывает умы. Хворый повествовал, как заведённый, возможно, он эту арию уже с месяц исполняет, кроя отчаяние усмешечкой. Костлявые пальцы его все время теребили что-нибудь и вот от скатерти добрались до чайной крышечки на цепочке.

— … Человеком нельзя: не дай Бог с ней на том свете встретимся. Она венчанная жена, значит, мы с ней прилепились в одно целое, — так же по-церковному выходит? И что ж мне и во всю вечность покоя не будет? Я только тем и утешаюсь, что её пережил и мамашу её. Тёща была — росомаха лютая, и жена в неё, придурошная, царство ей небесное. Грызли меня в семьдесят зубов, чуть до греха не довели. Я как её схоронил, думал найти хорошую женщину, — уж теперь я хорошую от плохой отличу, — да вот не суждено…

— Не нашли бы. Все они ведьмы, — сказал Раскольников, обирая пушинки с рукава упорно оперяющегося фрака. — Робинзон на острове с козой жил, потому и не болел ничем. Вам с женой и тёщей себя сдерживать не надо было, — а то у вас злость внутрь пошла и вас подъела. Отвели бы душу — были бы здоровы.

— Да уж, подмывало, подмывало временами… Я сам в том рассуждении, что они ведьмы были. А теперь моя с того света мутит, наслала хворь на меня, чтобы, значит, не отлеплялся… — Беспокойные пальцы болезного щупали уже оловянную оправу чайного носика. — Кому такой я нужен — чайник без крышки, без дна и без носика, одна ручка осталась: взять и выбросить… И такая тоска язвит, что — не поверите — скучать стал по злыдням. При жизни готов был топором зарубить, как этих старушек в Подъяческой, а теперь через день на кладбище хожу — хоть выкапывай…

Раскольников вцепился в подстолье.

— Как-ких таких старушек?

— Не слыхали? Весь Питер шумит. Давеча в Подъяческой на куски порубили. Жили себе тихие, богомольные старушки и против всякого чаяния такую смерть страшную…

— Тихие?!

Пузатый чайник вдруг вздулся ещё больше, петухи на боках захлопали крыльями и разинули клювы, чтобы заорать: — Вяжите его, православные! Раскольников схватил чайник и неизвестно, куда зашвырнул бы, если б не струя из носика, ошпарившая руку. Выскочив из трактира, он торопливо зашагал, растирая кисть. Не кипяток, но обожгло. Обожгло, но образумило. Тихие старушки. Такая, значит, в ходу версия. Надо, надо было на кусочки…

Тут он оступился и еле удержался на ногах. Оказалось, споткнулся на подвернувшейся подошве, которую при выходе из дому примотал дратвой. Обмотка лопнула, подошву удерживал только каблук. Он увидел, что зачем-то пробежал уже к Гостиному двору, и торчит пугалом поперёк пристойной публики. Румяный приказчик, картинно стоя в арке, любезничал с мордатой мещанкой с кошёлкой: — Как живёте, матушка? — Живём — хлеб жуём, иногда глотаем, отвечала степенно мещанка. Раскольников двинулся в обратную сторону, попеременно высоко вздымая ногу с раззявленным ботинком. Болезный упомянул только старушек, значит, маляр остался жив. Очухался, он так и думал…

По пути попалось несколько магазинов с конфекцией, но его в таком карнавальном виде туда с радостью бы не допустили. В Апраксине скрипели запоры, выбивали болты в ставнях, сторожевых псов уводили с цепей. Раскольников не был здесь с допожарных времён, — покупал сапоги, сгинувшие у ведьмы. Двор до сих пор отстраивался, заложены были новые флигели, пахло краской, сквозь неё мерещился запах гари. Лавок было пока вдвое меньше против прежнего, и ни в одну из них не зазывали к себе такого завидного покупателя, как Раскольников. Натоптав закоулочками ноги, он увидел в одном окне стопку картузов и решил начать с головы. — Что, цилиндра хочешь, спросил со смешком хам-армянин, гревший пузо на пороге. Раскольников молча протиснулся в лавку, сел на единственный стул, поманил хозяина и показал деньги. У армянина от предвкушения усища подскочили стрелками. Раскольников перечислил требуемые предметы гардероба — лучше всё неновое, кроме белья, но незаношенное, — и посулил четвертной сверху за быстроту.

— Слушай, друг, у Арама всё есть! — завопил восточный человек, разя бараниной с луком. — Так одэнем, что на тебэ на улица этот, как его зовут, палец показывать будут!

На гортанный его призыв выкатились два маленьких, но уже плохо выбритых мальчика и порскнули из лавки в разные стороны. Армянин принялся метать перед Раскольниковым вороха мануфактурной чепухи. Совершенно водевильный персонаж: усы щётками, нос баклажаном, глаза бараньи, все речи — смесь бахвальства с вымогательством.

— Друг, ты только скажи, что тебэ нада — Арам всё сделает! Сюртук хочешь — вот тебэ сюртук, для генерала оставлял. Панталоны хочешь — с себэ сниму! У Арама всё есть!

Всё было, да не то. На кошку широко, на собаку узко, как выражалась одна тихая, богомольная, забористая сука. Проведя два часа за примеркой вещей, натасканных из обувных и бельевых лавок (дольше всего подбирал сапоги помягче на сбитые ноги), Раскольников вышел от Арама почти щёголем. Армянин, лоснясь потом удачи, вручил ему свёрток с бельём и погрозил пальцем.

— Ай, к этой, как его зовут, барышень идешь! Маладца! Почему Арам не твой барышень!

Теперь его заманивали во все лавки, от щепетильных до москательных:

— А у нас окупацию сделать! — Пожалуйте, здесь покупали! — Летние скидки на всё до нитки!

На глаза Раскольникову попался книжный подвальчик, на ступени его стопками выкладывал свой бумажный товар небольшой горбунок с седыми локонами, достигавшими согбённой спины. Пройдя было мимо, он вернулся к книжнику, и тот приветливо на него заморгал.

— Интересуетесь чем? Журналы, беллетристика, научная литература?

Теперь его принимали не за босяка, а за обеспеченного культурного господина.

— Поэзия? Для детишек? Гравюры? У меня всё есть, — произнёс горбун слышанную уже нынче фразу и понизил голос: — Может, вам что-то передовое, с покушениями? Или наоборот — что-нибудь сомнительное, эдакое, французистое?

Раскольникова передёрнуло от гнусного хихиканья старичка. Нет, у него скорее богословский интерес. Был такой святой — Моисей Угрин, когда его поминают?

Горбунок всплеснул лапками.

— Точно по адресу привёл вас Господь! Есть полные Четьи-Минеи, там все до мелочей узнаете. Большая редкость, комплект в двенадцать томов, а что с епархиальной печатью, так оно солидней даже. Вижу в вас человека вдумчивого, потому больше сорока рубликов не возьму-с.

— Непременно куплю, как только усадьбу закончу отделывать, — заверил Раскольников. — А пока найдите мне в календаре день его памяти.

Просьба подкреплена была целковым, и просиявший горбунок скатился в подвал.

— Одну минуточку! В лучшем виде! Как есть представлю! — доносился его голос.

Из подвала попахивало любезной Раскольникову книжной затхлостью. Он взял с приступочка верхнюю книжку из затерзанной стопки народного чтива: «Пещера в горах, или Любовь мертвеца». «Кровь похолодела в жилах несчастной девушки, всё помутилось в её очах, и, бездыханная, пала она к злодейским ногам… Волосы встали дыбом на голове графа, он не мог шевельнуть ни одним членом… Змеиная улыбка искривила уста негодяя… Пусть моя невинная кровь падёт на твою преступную голову… Заплаканные глаза готовы были выскочить из орбит… С мрачным упоением следил он, как капает благородная кровь со злодейского клинка…». Да знает он, что в романах правду пишут, имел случай убедиться.

Он спустился ниже к подвальной двери.

— Сейчас, вот-вот! Почти нашёл! — заблеял скрытый за книжными грудами горбунок. Он возился где-то возле крошечного оконца у дальней стены.

Раскольников возвысил голос:

— А не попадалась вам такая учёная книга — трактат в трёх томах — о том, чем Бог предполагает заняться после конца света?

После кряхтенья показались взлохмаченные седины, и весь старичок явился из душного хаоса с книженцией в руках.

— Виноват, не расслышал.

Раскольников повторил.

— Да-да-да-да-да, помню, немецкое сочинение.

— Нет, отечественный автор.

— Не спорьте, русское имя для форсу выставили, а на деле всё переводное. Редкая вещь, придётся побегать, чтоб найти, — коли вы не поскупитесь, нынче многие её ищут, за край времён заглянуть. Ежели вы масонской премудростью любопытствуете, то у меня богатый выбор: новиковские издания, Лабзина… А насчёт вашего святого — извольте видеть: преподобный Моисей Угрин, память свершается двадцать шестого июля.

— А сегодня какой день?

— Двадцать седьмое. Припозднились вы малость.

— Тоже июля?

— Батюшки, заучились-то как. Июля, июля. С житиём знакомиться будете?

Книжник всё же надеялся всучить ему «Четьи-Минеи». Раскольников взял протянутый том и пробежал глазами текст. Моисей и вправду был венгр, попал в плен, там его, красавца в оковах, увидала богатая вдова; возгорелась к нему плотской похотью и начала обольщать… Читать книгу на весу было неудобно.

— Вы просите за комплект сорок рублей? — уточнил он у книжника.

— Пятёрочку скину. Купите для почину! Не пожалеете: душеполезное чтение…

— Не надо скидывать. Я покупать не буду, но сорок рублей вам дам, если вы мне свою спину пюпитром подставите. У меня руки слабые, устают быстро.

Старичок заметался. Помилуйте, зачем же спину, он может табуреточку вынести или на ступеньках постелить…

— За это я сорока копеек не дам. Подумайте: недельная выручка за несколько минут смирного стояния. Никто не увидит, вот тут станем, я вас заслоню. Деньги вперёд.

Конёк-горбунок мелко дрожал, прядал ушами… что лошади ещё делают, — рыл копытом, бил хвостом… Наглядность суммы всё победила.

— Но вы, сударь… не в насмешку?

— Как можно! Мы же с вами начитанные люди. Исключительно в целях здоровья. — Раскольников возложил том на суконный холмик, — да, удобней во всех отношениях. …Она одела его в дорогое платье, кормила изысканными кушаньями и, похотливо обнимая его, понуждала к соитию. …Посрамленная женщина пришла в такую ярость, что замыслила уморить блаженного голодом, ввергнув его в темницу… Ни за что не выпущу тебя живым, но после многих мучений предам тебя смерти… приказала, распростерши, бить его палками, так что земля пропиталась кровью… приказала насильно положить Моисея на свою постель, где лобызала и обнимала его… приказала давать ему ежедневно по сто ран; напоследок приказала оскопить его. Преподобный Моисей лежал, как мёртвый, от потери крови едва сохраняя признаки жизни…

Конёк-горбунок робко покашлял, желая узнать, долго ли ещё быть ему взнуздану.

— Потерпите, думайте о чём-нибудь душеспасительном, — резко сказал Раскольников. Житие уже подходило к концу. …За премногие победы над нечистыми блудными страстями, восстававшими на сего преподобного, Господь даровал ему силу побеждать те же страсти, восстающие и на других. Так, он избавил от похоти монаха, повелев ему во всю его жизнь не говорить ни одного слова женщине; если же приложить кость от его мощей к телу одержимого страстью…

Раскольников захлопнул книгу. Старичок встряхнулся, шмыгнул носом и посмотрел на Раскольникова влажными глазами. Не сопи, ничего не добавлю. Горбунок разложил седую гривку по плечам и заискивающим тоном задал вопрос:

— Осмелюсь предположить, сами вы в честь означенного святого Моисеем наречены?

Раскольников рукой стянул с лица остервенелую гримасу и оскалился.

— Навухудоносором. — И пустился прочь.

Вот что ему уготовано было на вчерашний день. Бестия вознамерилась пустить раба Божия Родиона по расписанию жития святого. Две голых бабищи растянули бы его, как шкурку кроличью, дурища уселась бы на лицо, ведьма на ноги — и бритвой княжеской… Чики-пыки! — заревела Лизавета, заглотнув бубенчики и требуя водки… Раскольников выдохнул-простонал и с усилием разжал кулаки. Его накрывал уже прибой торжища, в жирном его шипении барахталась жалобная мелодия, чуть ли не «Во поле берёзка стояла». Так и есть, у бакалейной лавки играла на дудочке пожилая женщина в пенсне, со старой детской коляской, набитой скарбом неприкаянности. За грамотно выстроенный сюжет Раскольников подал ей целковый и пошёл навстречу голосистому и мясистому чудовищу, косясь в фасадные окна: там мелькал, его сопровождая, малознакомый стройный господин в картузе с мужественным козырьком, в платье серых благородных оттенков: брюки в мелкую клеточку, пиджак в полосочку, жилетка с багровой диагональю… Люли-люли, погуляти. Всё на нём было почти новое, бельё вообще с иголочки, а что обувь слегка разношена, так это только на пользу. Жарко с отвычки, месяц почти нагишом провёл, и ведь не распахнёшься, моментально карманы выгребут. Смачная, злачная, саможвачная туша развалила перед ним свои потроха, густо присыпанные специями сквернословия. В голове заухало, гам, люд, вонь — всё было чрезмерным для него. Он прижимал к себе свёрток и только и делал, что уворачивался от кухарок с огромными корзинами. Торжище верещало, как татарское войско, идущее на приступ. Ещё и лошади ржали для пущего симфонизма, — в центре площади застряла конка среди столпотворения пролёток. Нога поехала на чём-то скользком, он попал в мясной ряд: по одну сторону шеренга вздёрнутых свиных туш с развесистыми ушами и разрубом от пятачка до хвостика, по другую — гуси, похожие на волынки, свешивали с прилавка белочулочные шеи. Толпа радостно взвыла, тыча в небо: связка оторвавшихся жёлто-красных шаров плавно воспаряла над рынком. «Держи! Держи поганца!». Какой-то мальчишка, метнувшись по проходу от прилавка с битыми зайцами, отскочил прямо в Раскольникова. За ним, грохоча сапогами, пробежали два бородача. «Держи! Шары наши подрезал!». Раскольников, морщась, тер бок, — досталось ломаным рёбрам. «Купите вашей невесте!» На него насела размалёванная торговка одеждой — в двух шляпках на голове, на плечах внакидку офицерский китель, полные руки кисеи и ситца: где ты, фотограф, типажи тебя обождались.

Он протиснулся сквозь толчею и пошел по краю рынка вдоль возов с сеном. Возле уха вдруг гаркнуло: — Грузи возы, считай разы! Оглянулся, — нет, это не возле уха, это прямо в самом черепе заорал воскресший маляр. Чего орёшь, озлился Раскольников, жив и помалкивай. Некому берёзу заломати. Тут он остановился в почтении перед персонажем, смирно стоящим в сторонке. Персонаж ничего не покупал и не продавал, не хватал никого за рукав, никуда не звал — просто стоял и трясся мелкой дрожью, сизый, как с мороза. Его и оборванцем трудно было назвать, заместо одежды его прикрывали два драных фартука — спереди и сзади. Из обрезанных опорок на распухших ногах торчали подгнившие стручки пальцев. Преподобному Моисею по сердцу был бы сей зрак умаления. Невдалеке похохатывал купчик, стоя перед артелью плотников, ожидавших найма. Купчик, а может, рядчик, был в высоких сапогах с малиновыми отворотами под цвет собственных щёк, плотники почти все — в онучах. Со смехом погрозив плотникам, купчик развернулся и, проходя мимо Раскольникова, подмигнул ему:

— Во народец! Им работу даёшь, а они ещё и денег просят!

Раскольников сунул образцовому кинику в карман фартука три рубля (меньше не нашлось), и не успел сделать несколько шагов, как за спиною послышался хрип. Босяк ждал, когда Раскольников обернётся, и на глазах благодетеля медленно поднёс ассигнацию к губам.

Стало не то что неприятно: ощущение непроглядной бездны, в которую валятся, разрубленные монотонным винтом, куски человечности. Щедроты, им расточаемые, не остались без внимания. Перед Раскольниковым затоптался мужик из плотницкой артели, в дурацкой деревенской шапке, делавшей его похожим на уродливый палец в напёрстке.

— Барин! Не будет какой работы? Мы оченно недорогие. — Мужик снял шапку и оказался молодым парнем со светлой бородкой. — Мы и канавы рыть, и тачки катать…

— Я не по этой части, — открестился Раскольников. Недурно он, стало быть, выглядит, коли барином кличут.

Парень кивнул, напялил шапку и пошел к своим. За спиной его Раскольников увидел заткнутый за пояс топор.

— Постой-ка. Твой топор? Покажи.

Плотник удивился, но вытянул топор и подал Раскольникову.

Топор был первостатейный. Именно такую весомость хотелось стиснуть в руке. Топорище по-женски нежно стлалось в ладонь. Блеск, тяжесть, гладкость, красота обводов — всё в нём соотносилось идеально, как спокойствие и угроза. Мурашки забегали до плеча, душа исполнилась готовностью к размаху и волей к правежу.

— Гожий топор. — Раскольников всё же махнул им накоротке, стряхивая мурашек.

— Что ты! — обрадовался парень. — Под себя ладил. Что хошь с ним могу. Наличники без долота делал. Может, найдётся работка? Мы и копать можем, и тяжёлое таскать…

Раскольников щелкнул по тусклой лопасти, — «что надо?», сухо отозвался металл.

— Никого им не зарубил? Не довелось ещё? Жену там, соседа, на большой дороге кого-нибудь?

— Ты чего? Как можно?

Плотник с тревогой поглядел на шального барина и потянул топор к себе за обух. До чего ж он ладно лежал в руке.

— Погоди. Ты вот что: продай мне его. Да: продай топор.

— Не-е, не можно. Струмент такой… кормилец. Под себя ладил. Не, отдайте, судырь.

Топорище поползло из пальцев.

— Продай. Денег дам. Нам в городе без топора трудно. А ты у себя коров пасти будешь.

— Дай сюды! — Плотник рывком забрал топор, с гадливостью глянул на Раскольникова и вдруг, гикнув, швырнул топор кверху и поймал за рукоять на третьем обороте.

Раскольников не то засмеялся, не то каркнул, полез в карман и достал бумажку: ещё три рубля.

— Иди ты со своей деньгой, — мрачно буркнул плотник, суя топор за спину.

— Бери. Просто так. Выпьешь вечером, как за день не наймут.

— Это можно. Много благодарны. — Парень потянулся к кредитке, другой рукой, по крестьянской привычке, к шапке, но не снял и спросил: — За кого пить, судырь? Имя скажите.

— Зачем тебе имя. Nomina sunt odiosa (имена нежелательны).

— Прощения просим, не разобрал.

Раскольников махнул рукой.

— Пей за блаженного Моисея.

Обилие тупых лиц, непривычных дел, крикливых разговоров, вся эта помесь бакалеи с последним днём Помпеи утомили его до одури. Вывалившись из сутолоки Сенной, он побрёл вдоль канавы. На ходу ощупал свой свёрток — не подрезал ли его какой-нибудь умелец, — и обнаружил, что свёртков стало два: к одному, с бельём, привязан был услужливым армянином другой, с шутовским фраком побега. От такой улики требовалось избавиться незамедлительно. Проще всего было швырнуть его в канаву, но только не на глазах прохожих, к тому же без груза фрак не потонет. Выходило, что надо возвращаться на рынок и там в хаосе подкинуть его под прилавок; или отдать босяку.

Обмахиваясь картузом, он двинулся вспять, но через два шага остановился, присматриваясь к длинному малому, стоящему у ограды набережной. Тот ел какую-то требуху с бумажки, сплёвывая в канаву. Раскольников положил рядом с ним тючок на перила и, глядя в сторону, спросил негромко:

— Не возьмёшь?

Длинный зыркнул на него из-под битого козырька.

— Всё берём. Что у тебя?

— Одёжа. Почти новая.

Длинный заглотнул остаток остаток снеди и бросил бумажку в канаву. Это был тот самый развязный тип, который прицепился к Раскольникову, когда он шествовал с кустом в гости. Бинт на шее жулика заносился почти до черноты.

— Покажь.

Тип облизал пальцы и, ткнув свёрток, разодрал бумагу.

— Спурка? — спросил он, щупая сукно. — Тыреное?

— Нет. Просто ни к чему.

— Ага, заливай. В другом что?

— Не про тебя.

— Чего хочешь?

— Чтобы взял.

— Трёха. — На край замурзанного бинта под небритым рылом мазурика выбралась гнида и зажмурилась, нежась на солнышке.

— Я даром отдаю.

— Трёха с тебя.

— Чего?

— Того. Мокруху на меня навесить хочешь? Приткнул кого, а мне за чужое пиво похмелье принимать.

— Не хочешь — не надо. — Раскольников поднял тючок над водой.

— Но-но! — Пройдоха мигом вырвал свёрток из его рук. — Эх, себе на погибель беру! Ну, хоть жёлтенькую отслюнявь!

Раскольников пошёл прочь. Длинный тут же захромал вслед.

— Хоть полтинник кинь! За труды герою Севастополя!

Раскольников остановился.

— Ну ты… чимборасо! Я тебе покажу сейчас Севастополь! Ты у меня отсюда прямо в Чёрное море поплывёшь.

Прохиндей тут же подстроился под свирепого клиента, сморщив образину и перейдя на жалостливый тон.

— Сударь, ей-богу… Вот вам крест! Инвалид с головы до пят, — канючил он, указывая то на ногу, то на горло, — изранен басурманами, помираю с голоду…

— Давно пора, не маленький, — бросил Раскольников, уходя.

Проходимец догнал его уже на мосту и, дыхнув требухой, сказал задушевно в ухо:

— Ежели ещё что захотите отдать… или достать… завсегда к вашим услугам. От Апраксина до Пряжки мы летаем, будто пташки! — Приложил два пальца к картузу: — Желаем здравствовать!

С Раскольникова на сегодня было довольно, даже через край. Затворите мне слух, заслоните мне зрение, укройте лесным пологом — и благовоний, благовоний, жасмина и розы накапайте в ноздри… Ковёр с подушками под спину, пусть родник журчит и кузнечик стрекочет, только муравьёв выметите. Удивительно, откуда из него это «чимборасо» выскочило, он помнил единственно, что это где-то в Южной Америке, но гора ли, город, река — не представлял. …Сейчас будут тебе ароматы, помёт лопатами, и голубь осенит пыльным крылом. Уже в Столярном добросовестный дворник, выполняя предписание начальства об увлажнении пыльных улиц, выплеснул из подворотни под ноги прохожим ушат грязной мыльной воды. Кабы не прыгучесть Раскольникова, тут бы и окрестили его новые панталоны. Не пойдёт он в свою голубятню, гори она синим пламенем, то есть пойдёт, чтобы собрать пожитки, и переберётся на новую квартиру. Вчерашняя отзывчивая барышня Софья, как его звать, Семёновна, говорила, что у них комнаты пустуют, — cur non, почему бы и нет, вещи нести недалеко.

Войдя в свою конуру, он скривился. Впрочем, потолок тоже был кривой. И вообще в мечтах о возвращении жилище его представлялось просторней и уютней. А тут — копчёные углы, стены в облезших жухлых афишах. Не говоря про пух-перо — будто здесь тоже… подушки драли. И гуано, кругом гуано, нежно-зелёные иероглифы помёта… Стараясь ни во что не вляпаться, он собрал вещи. Их было всего ничего, перенёс бы зараз, но теперь добавились сапожища, — такими уликами не разбрасываются; и, разумеется, баул. Сапоги можно увязать в простыню, а баул… Раскольников для проверки глянул одним глазком на содержимое. Действительно, дух захватывает: непристойное зрелище, — что-то от подросткового эротизма, вроде подсматривания в бане за женщинами. Он чихнул несколько раз, проклятый пух в ноздри влез…

На лестнице раздались шаги. Волосы встали дыбом на голове графа, он не мог шевельнуть ни одним членом… Он узнал этот грузный шаг. Шли наверх, шли к нему, шёл бессмертный маляр с Подъяческой. Сейчас подойдёт к двери, оглушительно постучит и рявкнет: — Есть кто живой? Игде мои сапоги?

Шаги замерли, звякнула дужка ведра. В груди Раскольникова всхлипнул стиснутый воздух. Это не маляр, это воду этажом ниже принесли. Он заметался, надо скорей уходить отсюда, иначе они его здесь непременно отыщут. Вытянул из-под дивана яшик с сапожными инструментами, впихнул в чемодан с бумагами римскую поэзию, сдёрнул простыню…

В этот миг со скрипом отворилась дверь, и на пороге возникла Настасья. Принесла нелёгкая! Отступив, он заслонил сапоги, успев набросить на баул простыню. Служанка подбоченилась и произнесла нараспев:

— А я-то думаю, кто это такой нарядный по двору прошмыгнул. А это студент наш объявился. Мы-то его уж похоронили. Назавтра квартального позвали дверь ломать и вещички описывать… — Тут она схватилась за щёки. — Ой-ой-ой, как всё засрано! Убирать нипочём не буду, не проси!

— Мне всё равно, я съезжаю сейчас.

— Ишь ты, в дом с балястрами?

— С бельведером. Узнай у хозяйки, сколько за мной долгу.

— Чего узнавать, всякий день тебя поминает: плакали, говорит, мои сорок рубликов.

Раскольников отсчитал денег, сверху добавил пятёрку.

— Это тебе лично, на семки. Живи богато, катись покато.

Настасья, однако, не уходила и пялилась на него с тревожным косоглазым любопытством.

— Чего стоишь? Мало? Ешё хочешь?

Служанка крутанула башкой.

— Я не про то. Ты, студент, подженился никак?

— С какой стати?

— Променился сильно. Ушёл с чахоткой в кармане, а воротился вон в платье каком… увлекательном. И глазки сытые. Не, подженился, я вижу, меня не проведёшь.

— Сказано: нет! У тебя одно в башке. Задом к кучеру, передом к дворнику…

— А вот и нет! У меня теперь всурьёз, со слесарем. Такая собака страшная — всё могёт починять: что часы, что замки, что самовары. Глуховат малость, зато с утра в рот не берёт…

— Слесарь — это то, что нужно, — в сердцах прервал её трескотню Раскольников. — Пусть он тебе замок промеж ног навесит.

Красные щёки служанки запылали ещё ярче, она глазами поискала тряпку, чтобы его хлестнуть, не нашла, передник для этой цели отвязывать передумала, пнула дверь и удалилась.

Раскольников снова заспешил, расстелил простыню под сапоги, потом попробовал засунуть один сапог в сапожный ящик, в другой запихнул свёрток с бельём… За одну ходку никак не получалось перебраться. Вдобавок прежде чем перетаскивать скарб, не худо бы договориться с хозяином…

Опять шаги на лестнице, и опять у него дверь не заперта. Явно возвращалась Настасья, придумала что-нибудь обидное в ответ и спешит поделиться. Он подскочил к двери, чтобы накинуть крюк перед её носом, но не успел. В дверь постучали, с медленным скрипом она распахнулась, — перед ним была совсем не Настасья.

Глава XIII. ЖЕНИХ

Молодой человек праздничного вида, светловолосый, с простоватым лицом и как бы приуготовленной улыбкой на нём стоял на пороге. Смутившись угрюмым неудовольствием, исходившим от хозяина, он с запинкой спросил, можно ли видеть Родиона Романовича Раскольникова.

— Перед вами. Чем обязан?

— Пётр Петрович Лужин, — представился посетитель и замер выжидательно. Раскольникову это имя ничего не говорило. — Я Лужин Пётр Петрович, — повторил незваный гость. — Из Ельца.

— И что?

Посетитель окончательно смешался.

— Я полагал, что Авдотья Романовна… — забормотал он. — Неужели вы не получали письма от Авдотьи Романовны…

— Ах, из Ельца… — протянул Раскольников. В памяти его медленно прорастали какие-то полузабытые перипетии. — Нет, от Авдотьи Романовны я ничего не получал, впрочем, я был… в отлучке. А мамаша мне что-то, да, писала. Вы состоите в каком-то отношении к моей сестре?

— Жених. — Петр Петрович склонил голову и, как показалось, даже шаркнул ножкой.

— Что, и помолвка была?

Пётр Петрович застенчиво улыбнулся.

— А как же.

Далее держать его на лестнице было немыслимо.

— Прошу. — Раскольников отступил в сторону. — За беспорядок не извиняюсь, потому что сию буквально минуту переезжаю на другую квартиру. Нет-нет, шляпу сюда класть не стоит, держите при себе.

— Вы здесь… живёте? — спросил оторопелый гость, воззрившись на голубиный уют.

— Нет, не живу. Я здесь голубей развожу.

— Для чего? На продажу?

— Я их ем. Обычное блюдо петербургских студентов.

Пётр Петрович понимающе покивал, явив отменную наивность провинциала.

— Я к вам, Родион Романович, второй день хожу, так сказать, представиться, уведомить о приезде семейства. Но прислуга сказала, что вас…

— Погодите. Когда они приезжают?

— Завтра-с. Из Ельца мы совместно выехали, но Пульхерия Александровна с Авдотьей Романовной решили в Москве задержаться у родни вашей и чтобы гардероб перед столицей обновить. А я здесь уже третий день, гостиницу подыскал и вот с вами наконец имею удовольствие познакомиться.

— Послушайте, Пётр Петрович, меня тоже чрезвычайно радует знакомство с вами, но сейчас я должен срочно выехать отсюда. Мы с вами так сделаем: вы скажете мне адрес гостиницы…

— Я вам помогу переехать, — обрадовался Лужин.

— Ни в коем случае. Я легко справлюсь сам. Тут совсем недалеко.

— Тем более. Вдвоём мы всё зараз перенесём.

Послал бог родственничка.

— Пётр Петрович, ценю вашу готовность, но это сугубо моё дело.

Лужин приложил к сердцу новенький котелок цвета сизого голубя.

— Родион Романович, не обижайте! Я же помочь хочу, по семейному… Окажите такую честь!

Спровадить его не было никакой возможности.

— Я понесу баул и чемодан… или этот ящик, — прикидывал Лужин. — Сапоги, полагаю, вы здесь оставляете?

— Нет-нет. Это очень важные для меня сапоги. В некотором роде символ единства с народом. Я в них и грузил, и малярил, и с плотницкой артелью ходил.

Пётр Петрович уважительно посмотрел на заляпанные чоботы.

— Да, современное студенчество — оно движет… — отозвался он с пафосом. — Это, так сказать, сила, передовой отряд… вообще просвещение… гуманность…

Раскольников, скрывая усмешку, стал увязывать сапоги в простыню.

— Позвольте мне. — Лужин напялил шляпу, присел на корточки и увязал сапоги с сапожным ящиком в общую кладь. — Вот, я беру баул и узел, а вам — чемодан.

Раскольников воспротивился.

— Нет, баул тяжёлый, я сам понесу.

— Книги, конечно? — спросил Лужин и после кивка Раскольникова потянулся к его уху и прошептал: — Из Лондона?

Как ни озабочен был Раскольников, но доверчивый визитёр начинал его забавлять. Неужели с ним предстоит породниться.

— Это не тяжесть, — сообщил Лужин, не отдав баул и вскидывая узел. — Я один могу ваш багаж унести. Мне, знаете, в лавке и мешки, бывает, приходится ворочать.

Он на полголовы был ниже Раскольникова, но в плечах пошире — крепенький бычок. В песочного цвета сюртуке, в сизом котелке, с кладью в обеих руках — женишок очень напоминал спелый половой орган.

— Вы в лавке служите? — спросил Раскольников, спускаясь следом за Лужиным по ступенькам.

— У меня своя лавка в Ельце, на набережной.

— В Ельце есть набережная? — удивился Раскольников.

— Как же-с. Возле пристани.

Снизу поднималась Настасья с корытом.

— Съезжаете, значит?

— Не проси, не возьму, — ответствовал Раскольников, отдавая ей ключ. — Кстати, куда Мурка делась?

— Котят ушла искать.

— А котята где?

— Где-где. В ведре.

Весь недолгий путь до нового жилища Лужин расписывался в почтении ему и в его лице — всему столичному студенчеству.

— А уж как вас сестра ваша уважает, Родион Романович, — достойно восхищения. Нет, конечно, Пульхерия Александровна нас благословила, так сказать, материнской слезой, но Авдотья Романовна сказала: вот у меня есть брат в Петербурге, умнейший человек и единственный мужчина в роду, как он решит — так и поступлю, а пока он, то есть вы, так сказать, баланс не подвели, не могу шаги к счастью предпринимать. Видите, как чудесно сложилось, что я вас застал, на пороге, так сказать, новой жизни, а то где бы я ваш новый адрес раздобыл…

Раскольникову совсем не хотелось открывать кому-либо своё местопребывание, однако у подворотни распрощаться не получилось, и неуступчивый в своём доброхотстве Пётр Петрович внёс его вещи на четвёртый этаж — не столь высокий, как вчера померещилось, — где жила любезная барышня. Тут Раскольников попросил его обождать, а сам постучался в крайнюю, если он и тут не ошибался, дверь в коридоре.

Барышня, на счастье, была дома. При виде Раскольникова она то ли перепугалась, то ли изумилась, — у неё была общая физиогномика для этих двух впечатлений. Раскольников церемонно поздоровался, изысканно извинился, в отборных выражениях возблагодарил за оказанную давеча неоценимую услугу и нижайше попросил о новой — свести с хозяином на предмет найма комнаты из числа пустующих, — о чём вы, Софья Семёновна, вчера изволили обмолвиться.

— Да, да, она тут, во втором этаже… — пролепетала девушка. — А как ваши ноги?

— Вашими заботами, — проникновенно произнёс Раскольников и добавил, слегка заигрываясь: — В ногах горит огонь желанья!

Софья Семёновна покраснела и смутилась до того, что стала хватать с вешалки то зонтик, то шляпку, хотя была в домашнем платье и кацавейке поверх него. На лестнице пришлось представить её с Лужиным друг другу.

— Пётр Петрович, с недавних пор э-э… весьма близкий мне человек (Лужин зарделся не хуже барышни), а Софья Семёновна — девушка редких качеств, она меня сейчас к хозяйке отведёт.

Расчёт на то, что Лужин на сём откланяется, не оправдался: Пётр Петрович выразил желание способствовать обустройству будущего шурина, с тем, чтобы после продолжить много дающее ему общение. С разрешения Софьи Семёновны вещи и Пётр Петрович остались дожидаться в девичьей светёлке, а Раскольников препровождён был к хозяйке в апартаменты. Баул он прихватил с собой, чтобы у елецкого гостя не возникло соблазна заглянуть в крамольные книжки.

Хозяйка занимала квартиру во втором этаже, а помещения в четвёртом были её «коммерцией». Она так и выразилась: «я веду коммерцию, я серьёзен человек, и мне нужен пунктуален квартирант». Изъяснялась она с сильным немецким акцентом, в связи с чем носила имя Матильды Ивановны. Возраст её определить было довольно сложно, в отличие от веса, который составлял не менее восьми пудов и сказывался в её лице завидной тугощёкостью. Это же обстоятельство не позволяло вставать с кресел, и она возлежала в них в розовом пеньюаре и лазурном чепце с тюлевыми оборками, имея вид китообразного младенца.

Раскольников заверил Матильду Ивановну, что он именно тот серьёзный и пунктуальный господин, в котором нуждается её пансион. Слово «пансион» ей чрезвычайно понравилось, никто ещё так не титуловал её номера.

— Да, у меня пансион! — облизнулась она. — Софи говорит, что вы беден студент.

— Я студент, но деньги у меня есть, — утешил он хозяйку, пытаясь понять, чем так противно пахнет в комнате: приоткрытые окна выходили на канаву, но пахло не с воды.

— Майн либен фатер был студент. Сперва студент, потом гусар, потом в плен в Россия. — Пухлая ручка указала на стену возле камина, заляпанную картинками, вышивками, силуэтами. — Вы имеете достаточно деньги платить?

Раскольников пообещал заплатить сразу за месяц. Пахло, скорей всего, от напольного ковра, огромного, во всю комнату. Немка, должно быть, мимо горшка мочится.

— Sprechen Sie Deutsch (вы говорите по-немецки)? — вдруг поинтересовалась Матильда Ивановна девочкиным голоском.

— Nicht so gut, wie ich es gerne hätte (не так хорошо, как хотелось бы).

— Das ist nein Problem, netter junger Mann (это не проблема, симпатичный молодой человек).. Я могла бы давать вам уроки. — И пухлая рожа в чепчике расплылась, как показалось Раскольникову, в поганой улыбочке.

Белены они, что ли, все объелись. С трудом не послав жирную тварь по матери, Раскольников выдавил:

— Возможно.

В ответ Матильда Ивановна глухо заворчала. Вначале Раскольникову показалось, что это рулады несварения в её огромной туше, но звук делался громче и перешёл в раздражённое рычание. Из-за кресла хозяйки выполз, припадая на все лапы, безобразно раскормленный мопс. С пыхтеньем дотащился он до ног посетителя, обнюхал их и, утомлённый дальней дорогой, распластался на ковре.

— Посмотрите, какое прелестное создание, nicht war (не правда ли)? — Немка кукольно выпятила губки. — Вы любите собак? А, verstehe! Sie lieben blondinen (понимаю, вы любите блондинок)! — Она подмигнула на стоявшую в несколько замороженном состоянии Софью Семёновну. — Софи, дитя моё, подайте мне веер.

Куда это я попал, подумал Раскольников, но сумел промямлить, что отдаёт должное и полным зрелым женщинам, при этом так вышло, что, забыв, как «полная» по-немецки, он обозвал хозяйку попросту «толстой» — dicke Frau.

— Шарлотта! Кюммель! — возгласила Матильда Ивановна.

Вошла прислуга — такая же Шарлотта, как мопс — прелестное создание, — скуластая, с запавшим ртом, в цветастом платке, накрученном на голове, в руках поднос с графинчиком и рюмочкой. Раскольникову предложено было причаститься, но врожденная трезвенность, блюдущаяся в его роду столетиями, вынудила отказаться от этой чести. Хозяйка отправила с ним служанку показать свободные комнаты и на прощанье послала пухлой ручкой воздушный поцелуй.

Чур меня. Но помещения Раскольникову понравились. Судя по тому, что квартиры в подъезде располагались с одной стороны, он был пристроен к дому позже, — да и квартир было раз-два и обчёлся. Немка занимала второй этаж, третий тоже принадлежал ей, но сдавался целым апартаментом («для генералов», важно уточнила служанка) и пока пустовал, в верхнем, кроме комнат, занимаемых Софьей Семёновной и приезжей с девочкой, свободны были четыре. Точнее, три, так как две, по фасаду на канаву, объединены были внутренним ходом в общий номер, обставленный довольно приличной мебелью, Раскольникову даже примерещилось, что здесь могли бы разместиться мать с сестрой — с ним в одном коридоре. При этом, однако, сложно было бы объяснить, на какие средства он может позволить себе такой размашистый образ жизни; а если средства у него есть, зачем они, всячески себя урезая, высылали ему большую часть получаемой пенсии.

Самому ему двухкомнатное жильё не требовалось, к тому же окнами на набережную — сомнительное удовольствие: с утра до ночи цокот и непрерывно обновляемая вонь. В анфиладке выходящих во двор номеров он выбрал дальний — по сути, спаленку женского типа, с забавным уступом от вдвинутой в комнату печи (она растапливалась с коридора). Правда, тут же, в торце коридора располагалось отхожее место, но сейчас оно на безлюдье использовалось как кладовка для снятых на лето вторых рам. А к осени он закончит отделывать усадьбу и съедет.

Он полюбопытствовал у служанки, действительно ли её зовут Шарлоттой. Та засмеялась во всю беззубую пасть: она не Шарлотта, она Шарафат. Он сказал, что будет звать её Шурой, что комнату берёт при условии постельного белья от хозяйки, велел натаскать воды в рукомойник и отправился к соседке. Её номер находился через один от его, за дверью раздавался громкий визг. Пётр Петрович, иго-го-кая, бегал по комнате со вчерашней малюткой на плечах, погонявшей его ленточкой. Играйте, играйте, разрешил Раскольников, но Лужин сконфузился, ссадил девочку, она уцепилась ему за штанину:

— Лошадка, лошадка, ты когда плидёшь?

Лужин пообещал, что скоро и непременно, Раскольников отрекомендовался Софье Семёновне её новым соседом, та, разумеется, тоже сконфузилась, обои и шторы в их комнатах оказались одинаковыми, я вам всё перенесу, забормотал Лужин… — вся эта мелкая сцепка бесконечных подробностей, тупое вращение дешёвой принудительности утомили Раскольникова не меньше рыночной возни. Татарка уже стелила постель, вещи поставили в платяной шкаф, который, что приятно, запирался на ключ. Лужин вдохновился: может быть, они сразу книги из баула на полке расставят? Ни в коем случае, это дело требует большой вдумчивости. Лопоухий дворник в тюбетейке принёс воды, по совместительству — муж служанки. Генрих? Фридрих? Оказалось, Мустафа.

Дорогонько, заметил Лужин, узнав цену, он за те же пятнадцать рублей номер в гостинице снял, в сутки, впрочем. Зато место тихое, во дворе ни склада, ни конюшни, и соседи хорошие, Софья Семёновна чудесная девушка.

— А, вам нравятся женщины помимо моей сестры?

— Нет-нет, что вы, это я так… — Сбить Петра Петровича ничего не стоило. — Тут совсем другое, я про душу… И дети к ней льнут.

— Мне показалось, что и вы детишек любите.

— Да-с, признаюсь… Хотел бы иметь много детей, обширную семью.

Выдав такие нескромные замыслы, Лужин вдруг напыжился, покраснел и, вытянув руки по швам, оповестил, что имеет поручение… от вашей матушки… и сам со своей стороны… так сказать, всеми фибрами желал бы вручить… небольшую сумму, в знак единства и, так сказать, родства… Раскольников постарался скрыть усмешку; что-то он всех сегодня в краску вгоняет. Он тронут предложением Петра Петровича. Оно само по себе дорогого стоит, здесь раскрывается не кошелёк, а душа. Но оно излишне: с недавних пор после, он не скроет, изнурительных трудов ему удалось добиться устойчивой обеспеченности. Что деньги? Жалкий тлен, достойный слёз и смеха! Жрецы минутного, поклонники успеха! Как часто мимо них проходит человек, в котором отразился век… Лужин кивал и млел. Будь Пётр Петрович женщиной, он бы отдался ему сейчас в любой позе.

Татаро-немка домыла пол, Раскольников вручил ей деньги и паспорт для полиции, настрого запретил самой входить к нему в номер и, выкрутившись из лестничных маршей и дворовой кубатуры, очутился на улице. Встав ни свет, ни заря, он уже порядком проголодался, но не мог придумать, как избавиться от грядущего зятя. Лужин стал зазывать в гостиницу, посмотреть, как он всё устроил к приезду наречённой. «Варваринская» находилась рядом, на Вознесенском, Раскольникову и без того завтра предстояло там быть. Он предпочёл повести Лужина к центру, показать столичные диковины. Обратите внимание, Пётр Петрович, у нас тоже есть лавки на набережных. Вдруг Лужин схватил его за локоть.

— Скажите, ведь это генерал, да?

Перед ними садился в коляску, выйдя из парадного, чин в богатом мундире. Жаба с клювом, как говорила одна сведущая женщина, — но ещё и в искрящемся золотом шитье, с лентой и в треуголке; лакей в поклоне держал дверцу.

— Генерал, генерал. С докладом к императору.

— Ах, Родион Романович, я понимаю, что это смешно. Но ведь у нас в Ельце выше статского советника только солнце в небесах. А тут… дворцы, вся аристократия! Вся образованность тут!

Впереди перекладывали тротуар, рабочие сидели на груде плитняка и хлебали из общей миски какое-то крошево вроде кваса с луком и снетками, держа по ломтю серого хлеба. Ложки стучали мерно, от загорелых мужиков веяло правильной сосредоточенностью, это было слишком аппетитно.

— А не заморить ли и нам, Пётр Петрович, чер-вяч-ка?

— Да, я сам хотел предложить… — заволновался Лужин, — но как бы вы отнеслись… то есть это я вас приглашаю…

— Бросьте, Пётр Петрович. Вы города не знаете, поведёте туда, где одни генералы обедают. Нет уж, вы мой гость и не возражайте.

Однако Раскольников, со своим студенческим рационом, и сам плохо представлял себе что-либо, кроме кухмистерских. Сунулись было в один солидный с фасада трактир, но там было много народу, пахло несвежими мышами, вдобавок балалаечник в кумаче наяривал:

— Обогрей, приголубь,

накорми меня на рупь!..

Раскольников поворотил к Садовой, там точно имелись приличные заведения. В одном из таких и расположились на втором этаже: чистенько, на скатертях даже букетики стоят, малолюдно, — лишь вицмундирная компания чинно застольничает в углу, у окна — кавалер с дамой, причём оба курят. Сели от всех подальше, но Лужин никак глаз не мог отвести от курящей особы.

— Нигилистка? — шепнул он. — Вот так прямо, в ресторане, при людях?

— Вавилон. Гнездо разврата и порока, — подтвердил Раскольников. — Вы её не бойтесь. Ну, покурит, ну, выпьет, станцует на столе… потом проспится и пойдёт прокламации разбрасывать. Лучше скажите, что заказывать будем. Шампанское, так думаю, по приезде дам?

Лужин был на всё согласен. Взяли пива, по ботвинье и осетрину. Заказывая, Раскольников следил, чтобы не переборщить с ролью прожженного завсегдатая: он впервые гулял выше червонца. Лужин сидел, слегка насупясь. Потом поднял на Раскольникова ясные серые глаза.

— Я, Родион Романович, прекрасно понимаю вашу иронию. Кто я есть? Дремучий провинциал, какой-то лавочник и вообще не вашего поля ягода. Да, я не дворянин. Но и Кольцов был прасол! — неожиданно возвысил голос Лужин. — А его вся Россия знает! И не такой уж я лавочник, я во второй гильдии. Я землю грызть буду, а в первостатейные выйду! А там и почётного гражданина заслужу. Вы не смейтесь, есть такие случаи. До Анны купчишки добирались, а я чем хуже?

Он бы раздражал, если б не потешал, этот раскрасневшийся простодушный купчик. По всему видать было, что Пётр Петрович по жениховству расстарался вовсю: волосы чуть ли не плоёные, воротничок жестоко накрахмален, жилетка весеннего цвета, галстук морковного, сюртук новенький, да фасона старого, гоголевских времён, — рукава раструбами, лацканы до подмышек. Раскольников мог отстрелить его одним щелчком, теперь денег достаточно на хорошее приданое сестре; прежде следует понять, что их связывает.

— Побойтесь бога, Пётр Петрович, когда это я смеялся. Да, мы дворяне, но я веду разночинный образ жизни и никаких человеки не гнушаюсь, лишь бы по сердцу пришёлся или духовные движения совпадали.

— Да! Вот ваша сестра, — взволновался Лужин, — она тоже меня особо не замечала, пока я, так сказать, духовно не предстал. Когда я ей с трепетом преподнёс… а Авдотья Романовна ознакомились… Не ожидала такого от вас, Пётр Петрович, — и у нас завязалось…

— Что же вы такого ей преподнесли, — осведомился Раскольников, сдувая пену с пива, — что у вас так крепко завязалось?

Лужин потупил взор.

— Стихи-с. Собственного сочинения.

— А, вот к чему вы Кольцова приплели. Тоже в народном духе сочиняете? Пал косарь усталый головой в жнивьё?

— Я всеми стилями применяю.

Неожиданно расшумелась чиновничья компания в углу. Трудно было определить по вицмундирам, какого они ведомства, ясно только было, что служат по тому департаменту, куда берут исключительно плешивых.

— Гас-спада! — кричал один из них, качаясь над столом. — Если мы… мы!… за это не выпьем, то предки нас не поймут, а потомков вообще не будет! Виват!

— Вот настоящие нигилисты, — указал Раскольников. — Им всё трын-трава и ничего не жалко.

— Отмечают что-то, — заметил Лужин. — Все с усатым чокаются.

— Спрыскивают новое назначение. Вице-губернатором в нашу губернию.

Лужин вытаращил глаза на Раскольникова.

— Родион Романович, ну у вас и слух! Поразительный! Я ни словечка не слышал.

— Неважно. Сработаетесь с таким фруктом? Взяточник, развратник и идиот.

— Я с кем угодно сработаюсь. — Лужин уставил на Раскольникова ясный свой взор. — Я, Родион Романович, очень упорный человек. Решаюсь, я, правда, долго, но раз что-то решил… то потом… неукоснительно…

— И теперь под вашу неукоснительную решимость подпала моя сестра. Звуками вашей лиры очарована. Как же это вы сподобились — от коммерции к поэзии?

— С коммерции и началось. Сделал вывеску и под ней написал — ей-богу, сам, как под диктовку: «Заходите в лавку, ибо вечно свежая в ней рыба». С тех пор и пошло.

— А Авдотья Романовна зашла за рыбой и была сражена вашим даром.

— Нет-с, я для Авдотьи Романовны целенаправленно сочиняю.

— Ну так прочтите что-нибудь из целенаправленного.

Взволнованный поэт потянул себя за воротничок и принялся объяснять что-то, — Раскольников ни слова не услышал. Слова непонятным образом стали превращаться в разводы сметаны в ботвинье — в пурпурные потёки, фиолетовые завихрения… Не ботвинья это была: месиво сегодняшнего дня в ошмётках дел, в нарезке впечатлений с хлюпаньем перемешивалось умопомрачающей ложкой в фаянсовом черепе.

— Вот-с, если желаете… мой образчик…

Пока он плавал в ботвинье, Лужин извлёк записную книжку и теперь протягивал её через стол. Не надо было пиво разом заглатывать, подумал Раскольников и прочёл указанный образчик из четырёх строк школьным почерком:

— Долина прелести и неги,

угодье снов и опахал.

Никто от альфы до омеги

явленья краше не видал.

Это что такое?

— Вы по первым буквам в строчках зачитайте, выйдет «Дуня», называется акростих. Я ночью в вагоне не спал, вот и сочинялось.

Раскольников обернул листок и ознакомился со следующим образчиком.

Девицу эту атакую

умом поэзии своей.

Не видел более такую

я в биографии моей.

Раскольников вздохнул. И вот этим Пётр Петрович пленил его сестру? Нет-с, это так, баловство… Ну так пусть прочтёт что-нибудь серьёзное. А то представление не составилось. Лужин порывисто отодвинул от себя тарелку, так что даже на скатерть плеснулось. Он осмелится… не имея, так сказать, навыка… вот так, на публике… но Авдотье Романовне весьма… Пригубив пива, он откашлялся и возгласил:

— Сей свет!.. То есть не в том смысле, что сей, мол, как сеятель, чтоб потом жать, а так сказать, наш свет, Божий, во всю Вселенную.

Сей свет! Планета! Город! Площадь! (умаление масштаба изображено было ступенчатым движением руки)

Я вижу подлую толпу,

что имя вслух твоё полощет, —

а ты к позорному столбу

привязана. И ты нагая.

Буквально вся обнажена,

как будто изгнана из рая,

где даже змей тебя желал.

Давно уж ангел прилетевший

прикрыл бы перьями крыла

твой дивный срам, когда б, конечно,

ты вправду ведьмой не была.

Бог мог и сам твою фигуру

сокрыть от грязи и молвы

вмиг произросшей шевелюрой

от ног до гордой головы.

Увы, ты ведьма! Можешь взглядом

зажечь костёр ты под собой.

И сжечь тебя скорее надо,

чтоб не смущала красотой!

А ты молчишь, молчишь и только

в своём античном неглиже.

Толпа беснуется, поскольку

ей пахнет жареным уже.

А я корыстию утешен:

тебе не быть ничьей женой!

И хворост я кладу поспешно

в костёр отъявленной рукой.

Отъявленной — значит, не наяву, это как бы во сне происходит, такое сочинение-сон… Но если вы полагаете… могу променить на «дрожащею рукой»…

Раскольников так не полагал. Он находил, что «отъявленный» — очень точный эпитет. Также он находил, что Лужин продекламировал превосходно, с усиленной выразительностью: при упоминании подлой толпы потрясал кулаком, водопадно показал отросшие волосы и хворост подкладывал воистину дрожащей рукой.

— Да, Пётр Петрович, крепко вы в сестру мою врезались.

Лужин склонил лицо и пробормотал, что да, он человек сильных страстей… И добавил, зарумянившись:

— Авдотья Романовна считает это лучшим моим творением.

— Угадали вы её, с костром-то. Есть в ней эта ересь огненная. Ну да неспроста мы Раскольниковы.

— Сознаю, что ваши знания, Родион Романович, многократно превосходят мой скудный запас. Я что — только уездное училище закончил, хоть и с наградой… Потому и желал бы от вас, как от представителя, так сказать, развития, от передового участника… узнать… Скажите по правде: мои стихи — это дребедень, или есть во мне искра Божия?

Раскольников отпил из кружки. Лужин так переживал, что ложку согнул.

— Честно? Знаете, Пётр Петрович, я думаю, что вы поэт, и поэт истинный.

Лужин замахал ладошками.

— Я не на похвалу набиваюсь. Вы, конечно, как будущий родственник, желаете сделать мне приятное…

— Серьёзно, Пётр Петрович. Мне нравится. Про рыбу вообще гениально. Поверьте, я сам литератор, знаю, что говорю.

— Позвольте, а матушка ваша говорила — на юриста учитесь.

— На юриста учусь, — подтвердил Раскольников. — А литературой существую. Откуда, думаете, деньги у меня? Издатель аванс выдал.

— Вы что же, переводите?

— Уже нет. Романы пишу.

Лужин вскочил, не находя ни места, ни слов.

— Родион Романович, это же… Духовная близость, совпадение интересов… — болботал он. — Я знал, непременно знал, что мы будем близки, но так скоро… на общем поприще… так глубоко…

Наконец уселся и залпом допил своё пиво.

— Лелею надежду ознакомиться с вашим творчеством, — напыщенно выразился он, сам несколько вспенясь.

Раскольников отрицательно покачал головой.

— Секрет. Пишу под псевдонимом. Строжайшее инкогнито. Но: будете хорошо себя вести — раскрою тайну, только вам.

— Позволительно ли хотя бы узнать, в каком роде изволите творить?

— Авантюрном. На потребу публике. Эжен Сю и прочие Рокамболи.

— А сюжеты где черпаете? У французов?

— Зачем. Своих хватает. Под ногами валяются. Вот сейчас как раз обдумываю роман. — Раскольников махнул половому, чтобы принёс ещё пива. — Молодой человек, учёный, шёл по улице, размышлял о движении планет и вдруг бац! — попал под лошадь.

— Понимаю!

— Но карета не ускакала, из неё вышла дама под густой вуалью, погрузила раненого в экипаж и увезла к себе на виллу. Там она его подлечила и…

— Влюбилась!

— Стала насиловать.

Лужин оторопел.

— Как так?

— С особой жестокостью. На вилле будуар, в будуаре альков, в алькове балдахин, так вот к ножкам балдахина она его андреевским крестом привязывала и насилывала. А потом кнутом стегала. А потом опять скакать. Вы «Вия» Гоголя читали?

— Но… как же он мог?

— Выхода не было. Она его шпанскими мушками облепила. И вообще чернокнижница была, заклятья знала такие, что мёртвый захочет. Скажет: «ключ, замок, язык» — и у него как автомат работает.

— Но он убежал?

— Как же, убежишь. Их там целое общество было, таких вакханок, они себе рабов для постельных утех заводили, а потом по кругу пускали. Великосветские шалости, нити тянутся на самый верх.

Лужин поёжился.

— Как-то… гнусно очень. Но добро победит?

— А оно должно победить? — задумался Раскольников. — Не знаю, не знаю… Но справедливость восторжествует. Правда, ещё не знаю, каким образом. Финал в романе — главная закавыка. Все узелки стянуть надо. Да ещё издателю угодить, чтобы свет увидеть. Это вам не ежа доить.

— Откуда вы взяли такое выражение? — выпучился Лужин.

— Наш местный питерский оборотец. Умеет народ припечатать. Так что говорю, как литератор литератору…

— Родион Романович, бога ради… — перебил Лужин, — а если б так устроить, чтобы ваш издатель со мной… то есть с моей поэзией… ознакомился? Может, он бы издал мой сборничек? У меня много написано, четыре тетради…

Нет, издатель Раскольникова далёк от поэзии, ему подавай кровь, деньги, разврат. Стихи Петра Петровича надо показать Некрасову…

— Некрасову! — взвизгнул Лужин. Он, кажется, готов был вертикально побежать по стене между зеркалами. — Вы вхожи к Некрасову?!

— Вы как маленький. Чай, не Гёте. Проиграете ему в карты рублей пятьсот — он вас и издаст. Вас издаст — was ist das.

Некрасова Раскольникова видел единожды — на похоронах Помяловского.

— Но вы бы не обольщались литературой, Пётр Петрович: хлеб сомнительный, — постарался привести он в чувство ошеломлённого елецкого гостя. — Конечно, поэты — это сметана в щах человеческих, и зарывать талант не стоит…

Лужин встрепенулся: какая прекрасная формула! Не будет ли Родион Романович столь любезен, что запишет своё изречение ему в записную книжку, — у него есть особый раздел для мудрых мыслей — именно своей собственной рукой… Он вновь протянул записную книжку, более похожую из-за розового переплёта на девичий альбомчик, и Раскольников карандашиком, к ней прилагавшимся, написал: «Поэты — это…». Тут грифель сломался. Однако внутри переплёта нашёлся ещё и ножичек в особом кармашке, и Лужин ловко навострил карандаш, приговаривая, что автограф Родиона Романовича, очень возможно, когда-нибудь станет цениться как достояние культуры… «Поэты — это забелка в щах человеческих», закончил Раскольников и, не вполне будучи уверенным в собственном авторстве, поставил под фразой монограмму из трёх Р.

Ни с того, ни с сего от чиновной компании, шатко и валко покидавшей заведение, отделился один из плешивцев, а именно с усами, и задержался у стола с молодыми дарованиями. Постоял, раскачиваясь и с трудом удерживая их в поле зрения, и вдруг обрушился начальственным баском:

— Шумим?! А где польза отечеству?

Лужин смешался и привстал.

— Сидите, Пётр Петрович, — сказал Раскольников. — Казнокрад перебрал и лыка не вяжет. Бордель за углом! — показал он радетелю отечества.

— Молодёжь! Не сметь! — завопил пьяный чин.

— Бонифатий, держи себя в руках! — увещевали его сотрапезники.

— Молчать! Смирно! — Грозный Бонифатий всех отогнал — либо был выше чином, либо оплатил застолье. После чего вынул гребень, бурьян над ушами расчесал хвостиками на виски и продул зубья в сторону Раскольникова. Тут уж последний взорвался.

— Ты, гнида перелойная! А ну брысь отсюда, пока цел!

— Бонифатий, оставь! Бонифатий, будь выше! Они не стоят, Бонифатий! — Компаньоны подхватили скандалиста и потащили к лестнице.

— Я им покажу! — бушевал Бонифатий. — Пач-чему не на службе! В прис-сутственные часы! Р-распустились!

У Лужина были круглые глаза. Вот такая идиллия у нас в столицах, Пётр Петрович, дашь слабину — голову откусят. Но чтобы так… чиновные люди — и как в придорожном кабаке… Всеобщее ожесточение как результат благодетельных и умиротворяющих реформ, — а в Питере оно приняло сокрушительный вид. Пётр Петрович даже представить не может, что тут люди друг с другом творят, в романе про насильницу нравы ещё смягчены. Лужин вздохнул: вот потому он и боится в Петербург перебираться. Хотя Авдотья Романовна лелеет, так сказать. Её понять можно, у неё запросы, она должна блистать. А что Елец — там не поблещешь, люди огородами живут, сковородку купят — три года хвалятся. Там и по купечеству не развернёшься, вот он ломбард надумал открыть: за год ложки серебряные сдали и оклад с иконы, да и тот как бы не ворованный.

— Вам надо было рекламу в стихах подпустить, — посоветовал Раскольников. — «Всё принимает наш ломбард, кроме усов и бакенбард». Вам сколько лет, Пётр Петрович?

Оказалось, двадцать семь. Выглядел он моложе. Да, я знаю, потому хочу усы отрастить, как вы думаете, пойдут мне усы? Пора, объявил Раскольников, пора отращивать усы, жениться, издаваться, переезжать…

Он расплатился за обед, отклонив поползновения Лужина обещанием завтра отгулять за его счёт всем семейством, кроме того, согласившись проводить его до гостиницы. Раскольникову было скучно, он уже давил зевоту, жених был ясен до копчика, к тому же ноги и в мягкой обуви стали гореть. …Капитал у него теперь есть, дядя скончался зимой, оставил ему наследство, лесопилка, мельница, две лавки, лабаз на пристани, земли пятьсот десятин, клееварня, салотопка, бубнил Лужин, всё требует присмотра, разъездов, ему и Воронеж как Париж, а в Петербурге он как на Луне… Тут он полез за кошельком, желая подать лепту одноногому старику с медалью в затрёпанном николаевском мундире, который плакался, сидя на окошке булочной, что соседи у него, у старого солдата, деревянную ногу украли. Православные, что ж это деется! Пожалте на деревяшку инвалиду сражений!.. Пойдёмте, Пётр Петрович, я вам про этого старичка расскажу. Он уже много лет здесь сидит, а соседи всё ногу воруют и печи ей топят. На самом деле нога его стоит днями в этой же булочной, которую его племянник держит. Вот я и говорю, забубнил Лужин, пока он тут разберётся, все деньги проживёт. Хотя где ж ещё их делать, как не здесь, можно примениться, можно… Неужели Пётр Петрович и в столице хочет ломбард открыть? Можно и ломбард, можно дровами заняться, он в дровах понимает. Вообще-то у него здесь мать живёт, она тоже что-нибудь присоветует… Ну этой-то можно подать?

Они остановились перед богомолкой, собиравшей на погорелое. Ласково глядя на них лучистыми глазами, она нараспев поведала, что сгорела церковь в селе Ильинском, на жён-мироносиц молонья в колокольню ударила, прямо с ясного неба, пономаря сразу убила, а как церква занялась, тут и батюшка угорел. Вот и бумага у неё есть, а копилка на замочке, ключ у мира, двадцать семь изб сгорело, мир-то её и послал, иди, Пелагеюшка, ты себе копеечки не возьмёшь, а свет не без добрых людей… Один из таких добрых людей спросил, возясь в кошельке, в какой губернии случилось такое несчастье. А в Орловской, милостивец, издалека иду, пять пар лаптей сносила. Да что ты, взволновался Лужин, это не в Болховском ли уезде сгорела, там есть село Ильинское. В нём самом, милостивец, как свечечка изошла… Ай-яй-яй, сокрушался Лужин, выбирая в кошельке лепту пощедрее, хорошая церковь была, на холме, как через Гусёлку мост проедешь, так она сразу… Или он что-то путает, и это другое Ильинское? То самое, милостивец, помоги погорельцам… Неужто и поп угорел, отец, кажется, Герасим? Ой, угорел отец Герасим, сиротами детишек оставил… Лужин побагровел. Что ты врёшь, мерзавка, нет Ильинского в Болховском уезде, я Орловскую губернию как свои пять пальцев знаю, и речка Гусёлка не там!.. Как же, молонья… всё занялось… весь притч угорел… путаешь, милостивец… у меня бумага… на построение храма… Я тебя в полицию сейчас сдам, крикнул Лужин, грозя кулаком. Убивают, пискнула богомолка и, съёжившись, тенью скользнула по стене.

— Дрянь такая! — расстроился Лужин. — В Петербурге хоть кому-нибудь можно верить?

— Увы. Здесь правду говорят тогда лишь, когда хотят обмануть. Вам предстоит дефиле шпалерами разочарований. Однако вы уже на втором попрошайке обрели здравомыслие. Кстати, о здравомыслии: как ваша матушка отнеслась к тому, что вы женитесь на бесприданнице?

— Она не знает ещё, — смутился Лужин. — Я у ней ещё не был. То есть хотел заехать прямо с вокзала, но вдруг как-то заробел. А потом подумал: приду к ней сразу с Авдотьей Романовной, ведь сестра ваша — она и мужчин и женщин обворожает с первого взгляда… и матушка не сможет устоять перед таким, так сказать… беспрекословным впечатлением.

— Может, и не устоит, — согласился Раскольников. — Но вы бы ей хоть написали предварительно.

— Да мы редко писали. В основном дядя… А как умер, я и не решился.

— Вы когда в Петербурге последний раз были?

— Я впервые посещаю-с.

— А с матерью когда виделись?

— Десять лет назад, она в Елец заезжала.

Раскольников остановился.

— Десять лет?! Да ей к вам заново привыкать придётся, а потом уж к мысли, что сын женится. А то приезжает детинушка: здрасьте, матушка, я ваш сын, жениться хочу до смерти! — это же, простите, как обухом по голове.

— Вы правы, Родион Романович! — вдохновился Лужин. — Как вы правы! Я недаром хотел первым делом с вами встретиться. Именно так: сперва предуведомить, а затем — товар лицом. — Он вынул из жилетного кармана серебряную луковицу и щёлкнул крышечкой часов. — Сегодня же к ней…

— Идите сейчас. Я бы опрометью побежал. — Раскольников протянул ему руку. — Вы для меня непостижимый человек, Пётр Петрович. Я четыре года своих не видел и не знаю, как до завтра дотерпеть, а вы третий день здесь…

— Неоценимо, неоценимо… — твердил Лужин. — Такая встреча… Пронзён до глубины!.. Не смел даже надеяться… все ожидания… Я вас именно таким и представлял: само благородство, сама образованность… Но вы превзошли! Великодушие и понимание… Пленён вашим расположением!.. И на Авдотью Романовну удивительно похожи!..

Раскольникову никак не удавалось его отцепить. Лужин всё тряс ему руку и при этом даже и весь подскакивал. Конечно, он сознаёт, что сам пока не достигает вершин сознания и обхождения… Кто он есть — купчишка, ничем не знаменит, далеко не красавец, но вот здесь у него… сердце! И оно целиком отдано… Раскольников рассмеялся: надо было не рыбу заказывать, а зайчатину, в Риме существовало поверье, что съевший зайца становится красавцем. Вообразите эффект: завтра приезжает Дуня, а её вместо вас встречает такой… Гелиогабал. Лужин покрылся обидчивым румянцем, — он собственным тщанием желал усовершенствоваться в неведомого Гелиогабала. Условились, что завтра он зайдет за Раскольниковым и они вместе отправятся на вокзал. А прямо сейчас он к родительнице… Да уж, обрадуйте, удивите, затем просите благословения. А сестру мою избавьте от неловких сцен. Что вы, я лучше сам умру, чем её обеспокою. Софье Семёновне кланяйтесь, вы правы — редкая девушка…

Распрощавшись с новоявленным женихом на углу Вознесенского проспекта, Раскольников повернул к своему немецкому пансиону. Гулять сил не было, ноги просили отдыха, и зевал он уже не от скуки. Он начинал чувствовать себя вроде воды, прорвавшей запруду: она оглядывается ручьями во все стороны, пока один из потоков не сделается новым руслом. Хотелось выстроить вокруг себя обширную систему безнаказанной необязательности и в ней залечить спазмы души и тела, содрогавшие по временам его состав. Денежки, кстати, могли играть такую врачующую роль. Хочу трачу, хочу прячу, хочу гузно подотру, как их исчерпывающе определяла одна мещанка из Подъяческой. В аптечном окне поверх нарядных красных и зелёных пузырей отразился его облагороженный облик: хорош! «Как думаете, доживу до Преображения?» — а вот он-то дожил; и не без удовольствия ощупал добротное сукно одежд своих. Лужин тоже его развлёк, в нём можно было даже найти общественно-психологическую поучительность, — такой неожиданный пузырь, поднявшийся из толщи народной после того, как с неё немного сдвинули сословную плиту. Для Дуни, конечно, странный выбор, скорее всего, ей выбирать не приходилось. Если дело в экономических причинах, то баул легко с ними справится. Ну а как она сделалась уездной дурой, которой только и надо: лесопилка, мельница, лавки… Может, при её бурном характере и требуется такой простодушный и покладистый муженёк. К тому же детей любит.

Раскольников завернул к мелочной лавке возле прежнего своего обиталища, где он остался должен непомерную сумму в двенадцать рублей. Хорошо, когда желания совпадают с возможностями, плохо, если у тебя только такие желания. В лавке присутствовал один хозяин без своей отвратительной вздорной хавроньи. Сам лавочник был степенный и вежливый хохол, уважавший студента за учёность и любивший перекинуться на злободневные темы: будет ли война, не пора ли усих полякив в Сибирь сослать и правду ли брешут, что в Индии змей проглотил человека, а тот стал из утробы пророчествовать. Торговлишка у него была хилая, непонятно, зачем его занесло в эту часть города, плотно обсиженную немецким и еврейским капиталами.

— Дела, панычу, значит, ваши поправились, — понурым голосом сказал он, принимая деньги.

— А ваши как, Мирон Богданыч?

— А у мене хлопчик помер.

Зачем спросил, теперь рассусоливать придётся.

— А чего так?

Лавочник пожал плечами и подёргал себя за волосы, — он был лыс, но надо лбом оставался трефовый клок.

— Проносом страждав.

— Лечили?

— А то как же. Приходит один — пыти, каже, не давати. А йому тильки всё гирше, вже горит. Кличемо иншого — каже, рясно пиття, якомога бильше, а йому зовсим погано… — Ведя неспешный рассказ, Мирон Богданыч распарывал огромным ножом листы обёрточной бумаги, складывая ее пополам. — Ни, пронос я разумию, як не буте, у мене дви дитины проносом изошли. Але тут такий хлопчик… десять рокив… парубок вже…

Он всё половинил и резал бумагу, дойдя до осьмушек.

— Ещё есть?

— Ни, останний. Жинка теперь злягла. Ну да богу всё одно — що на гурт, що в роздриб…

Темные брызги обозначились на бумаге. Утешить горюна Раскольникову было нечем, кроме как купить немножко «в роздриб»: туалетные принадлежности, щётку зубную и щётку платяную, стакан, тарелку… Помнил он этого хлопчика, отцу в лавке помогал, тоже степенный; дизентерия, скорей всего; город Питер сраку вытер, по безжалостной народной максиме.

Проходя мимо колбасной немецкой лавки, увидел в окне ещё и сласти, зашел, купил бонбоньерку с цветочной картинкой. В номере первым делом проверил баул в шкафу, даже сунул руку в прохладную золотую россыпь. Приятное ощущение; последний раз касался золота, когда в трудный год в столице продавал свою золотую гимназическую медаль, кажется, двадцать рублей дали. На медали была надпись «Преуспевающему»; а на деле он начнёт преуспевать только сейчас.

Софья Семёновна была у себя и занималась соседской малюткой — вплетала ленту ей в косичку. При появлении Раскольникова привычно застеснялась, а от поднесённых конфет не знала, куда деваться.

— Лошадка, мы будем плыгать! — запищала крошка, Муся, что ли.

Барышня сказала, что дядя устал, угостила девочку конфетой и велела идти к маме.

— Ещё, длугую конфету! — требовала крошка и делала книксен за книксеном.

— Завтра, Тася, — уговаривала барышня, — приходи завтра.

— А когда будет завтра?

— Когда Тася поспит.

Девочка Тася удалилась, Софья Семёновна едва слышным голосом сказала, что можно попить чаю… с конфетами… Раскольников охотно согласился: чаю с конфетами и воскресения мертвых, она вышла распорядиться, оставив его одного. Он прошёлся по девичьей светёлке, — до чего же блёклый и унылый колорит; единственное яркое пятно — киноварный мазок цветущей герани. И ещё жёлтое в сочетании с чёрным: на столе в миске с постным маслом тонули кусочки хлеба; не понятно, какой пост она держит. Ширмы были в поцарапанных рамах и выцвели почти до неразличимости мышастых цветочков. Умывальник за ширмами был задёрнут такой же полосатой занавеской, что и на окнах. Приоткрыл дверцу гардероба, — там висело всё дамское-растопыренное. На полке стояли всякие хохоряшки: два старых пряника в облупившейся глазури — один в форме барыни руки-в-боки, другой — гусар; ещё забавный ёжик — просто деревянное яичко, густо утыканное сапожными гвоздиками, жестянка из-под монпасье со свечными огарками… Следующий предмет заставил его напрячься. Всего-то бумажная иконка, изображена волосатая женщина — длинные змеистые пряди вьются с головы до ног. Чушь какая-то: не успел пиита Лужин прочитать свой опус, а иллюстрацию к нему уже подбросили. Подпись на иконке разобрать не получилось, она пряталась под рамкой.

Вернулась соседка, вместе с ней татарка с чайником. Зер гут, Шарлотта, принесёшь и мне в номер горячей воды.

— Пётр Петрович просил вам кланяться, — сказал Раскольников, получилось, что под руку, — струйка из чайника в руках девушки плеснула мимо чашки. Это уже комично, конфузится, что бы он ни сказал. — Вы его очень к себе расположили. Ей-богу, не будь он женихом сестры, я бы вас сосватал. — Девушка так низко склонилась над чашкой, словно желала в ней утопиться. — Что ж вы, право, от любого слова смущаетесь. Я ведь так, чтобы познакомиться покороче, а то ничего про вас не знаю. Вот ко мне завтра приезжают матушка с сестрой. А у вас родные есть?

Тут Раскольников внезапно зевнул. Ему сделался чрезвычайно скучен этот разговор.

— Тятенька есть и сестра. Маменька умерла, — прошелестела барышня. Какой же тихий у неё голосок, травы не подомнёт. Тихий и хрупкий, того гляди расколется. Подбородок скошен, зубки неправильные, но есть своя скромная милота, такая… ромашковая, васильковая… Раскольников опять неудержимо зевнул, в этой комнате его только и клонит в сон. Он понюхал чай, — нет, анисом не отдавал, чувствовался вкус мяты. Что сам чай почувствовал в Раскольникове, осталось неизвестным, хотя оба вникли друг в друга достаточно глубоко. Чашка походила на ту, из которой его поили… зельем… тоже букетики с ленточками по окаёмке, эта, правда, с трещинкой.

— А почему вы не с родными живёте? — задал он невежливый вопрос, похлопывая тяжелеющими веками.

Барышня ответить не успела, вбежала с топотом девочка Тася и завизжала:

— Соня, я поспала! Уже завтла, да? Давай конфетку!

Вслед за крошкой в дверях показалась женская фигура в чёрном.

— Извините, мы вам помешали, за ней не уследишь…

А, тут же ещё живёт какая-то вдова из провинции.

— Нет-нет, проходите, мне уже пора. — Раскольников поднялся от стола. — Вы, Софья Семёновна, отдайте девочке всю коробку, я вам завтра другую принесу.

С новой соседкой пришлось тем не менее познакомиться. Вдова коллежского советника Капустина из Костромской губернии, с каким-то сложным именем, которое он тут же забыл. Именно вдовьи скорбные дела привели в столицу. Не имеет ли Родион Романович отношения к департаменту уделов? Или приятелей из числа чиновников этого ведомства? Поскольку муж её служил верой и правдой в Костромской удельной конторе пятнадцать лет без четырёх месяцев и, скончавшись скоропостижно, оставил её в удручительном положении, с двумя почти детьми на руках, а в департаменте все на вакациях, она подавала четыре прошения, но в канцелярии было сказано…

Тут она шлёпнула дочку за то, что та, выронив конфеты из коробки на пол, стала складывать их прямо в рот. Девочка завыла, и вдовице пришлось утащить её к себе. К облегчению Раскольникова, у которого уже голова закружилась от напора бойкой дамочки. Кажется, она беременная или как ещё понимать «с двумя почти детьми»… Мне это надо, спросил себя Раскольников. Провалитесь вы все со своими липучими делами, он спать хочет, он уже по макушку погряз в этом нескончаемом дне…

— Я тоже пойду, — сказал он. — Не устаю вас благодарить, Софья Семёновна, на сей раз за чай.

— А что у вас с… ногами? — Она, кажется, и слова «ноги» стесняется.

— Ноги — тоже просили вам кланяться. Заживают.

— Вам ещё надо помазать. — Она достала из комода баночку. — Только верните мне, пожалуйста.

Взял — пообещал — простился — вышел… возле двери своего номера споткнулся о чайник, принесённый татаркой… Не всё разлилось, хватило на приблизительное омовение в тазу. Вытираясь перед зеркалом, заметил кровоподтёк на перекате от шеи к плечу — стигмат от ведьминых зубов. Смазал и его заодно с ногами бальзамом соседки. Ключ, замок, язык! Славная девушка, надо ей что-нибудь подарить. Бриллиантовую пряжку с башмака маркиза, пусть присобачит себе на шляпку…

Узкие шторы толком не прикрывали окно, но свет не мешал хотеть спать. Надо купить часы, чтобы не блукать в условных питерских ночах. Вон даже у Лужина есть часы, хотя он нищий по сравнению с баулом. Что бы стоило Дуньке выйти замуж на месяц раньше, прислали бы денег — и ничего бы этого не было… А ничего и не было! Всё — сон, а что не сон, сейчас заспим. Он проснулся в загаженной голубятне, а сейчас растянется на чистых простынях, на широком ложе израненным, трудовым, походным телом…

Часы!.. Он подпрыгнул на постели. Вот же чёрт, он забыл отцовы часы в ведьмином логове. Валяются, брошенные, несчастные, изуродованные в чулане, — а ведь без них он гвоздь бы не выдавил. Что ещё полиция подумает. А ничего не подумает, у полиции нет воображения. Решит, что идиотка ими орехи колола. А он себе купит такие же. И цепочку. И два брелока в виде черепов.

Сон ускользнул, как совесть от морали, и теперь из потолочного угла наблюдал, как он не может найти себе места на просторном ложе. Покрутившись, Раскольников нашёл правильную позу: поперёк кровати, разместившись в нише, которую печной выступ и шкаф образовывали возле изголовья. Если заколотить досками, получится как раз объём ведьминой клетушки. Поджав ноги и упёршись выставленной рукой в деревянную спинку, он обрёл искомый уют. Судорога пробежала по телу, это стерёгший его смертный страх разочарованно покидал ускользнувшую жертву. Раскольников глубоко выдохнул — с каким-то подмявом, даже как бы и глазами, и они, до сей поры мучительно стиснутые тревожной оглядкой, повисли спелыми яблочками во внутричерепном саду с шорохами и звёздами. Тогда клонить стал сильный и приятный Анету сон…

…Идут! Уже тут! За ним!.. Сильный удар колыхнул его от макушки до пят. Ловя воздух, он сел на постели. Только что они ломились в чулан, он же слышал, — неужели приснилось… Тут он вскочил, не имея сомнений, — вот оно, за дверью, хрустит и клацает! Это они, пытаются сломать дверь! Потная волна захлестнула его, бежать некуда, надо подпереть дверь… Где топор?! Опять раздался этот отвратительный звук, какой-то харкающий хруст, — но не рядом с дверью, а подальше в коридоре. Если не они — то за кем? Хруст повторился на том же отдалении, так и не сделавшись понятней. Бесшумно обернув ключ в замке, он приоткрыл дверь и увидел в коридорном сумраке смутную женскую фигуру, слегка похожую на привидение. Она что-то делала напротив Сониной комнаты, вот опять затрещало…

— Что это вы делаете?

— Ой, простите! — Кажется, теперь он испугал вдову Капустину. — Я вас потревожила?

— Я уже спал, ничего не пойму спросонья.

— Это я орехи дверью колю, — громким шепотом объяснила костромская вдова, запахивая свой пеньюар. — Мне доктор сказал, что в моём положении полезны орехи.

— Колите, колите.

Раскольников прихлопнул дверью её извинения — «ах, я совсем забыла, что у нас новый жилец», — и вновь улёгся в поперечном положении. Орехи она колет, вдова-полуночница. А у человека утром седые виски будут. Сон тоже спугнула, и он, как отвязавшаяся козочка, взбрыкивал неподалёку, но к себе не подпускал. Полночи возможно, ещё и не было, сколько-то он поспал, но хотелось забыться глубоко и надолго, выпотрошенным от воспоминаний фараоном.

Знать себя не хочу, сказал он и накрылся с головой. Но вдруг стал зябнуть, озноб превратился в дрожь, и та пустилась бить его, как бельё прачка, и всё пуще и глубже, до таких содроганий, какими, вероятно, сопровождалось его зачатие. «Кыш-ш!» — зашипел он на замелькавшие перед глазами кровавые сколы и раззявленные промежности и спешно стал читать «Отче наш», а затем неканоническими словами принялся благодарить Господа за спасение, избавление и укрытие. Слава тебе, Боже, благодарю тя, Боже, Господи, помилуй мя, Господи, прости мя, Господи… Или сначала надлежит просить прощения, а потом — о милости? То есть Бог милует раскаянье, а не по бесконечной благодати? Непростой теологический вопрос. …Прости, мя, Боже, помилуй мя, Боже, помоги мне, Боже. Господи Иисусе Христе, помилуй мя, раба грешного. Теперь Богородице: Матерь Божья, пресвятая Дева Мария, не остави мя своим заступничеством. Далее следовало обратиться к своему святому, но Раскольников плохо представлял себе святого Родиона, помнил из святцев только, что тот был родственником апостола Павла. Кого он хорошо представлял и кому воистину был обязан, так это Моисей Угрин. Преподобный и блаженный Моисее, помоги мне и дальше в трудах и в скорбях! Вообще-то разве кастратов в святые берут? — ведь они утратили полноту образа и подобия… Кто ещё не охвачен — хоры стройные светил? Ангелы небесные! Ангелы телесные! Ангелы духовные! Ангелы душевные! Вдохновите, очистите, укрепите и возродите мя! Вот-вот. И заключительный гимн: пресвятая Троица! Душу и плоть, волю и разум, пол и личность — всю сущность и весь состав мой — спаси и сохрани! исцели своею благодатью! Во имя Отца и Сына и Святого Духа — аминь!

Накрестившись и набормотавшись, Раскольников откинулся на подушку. Недурно, долг и порыв исполнены не по требнику, но явно богодухновенным образом. «Сам, как под диктовку», по нечаянно точному выражению Лужина. С Петром Петровичем предстоит ещё разбираться, — глуп ли он от воспитания или незамысловат по природе… и зачем он Дуне сдался… Ну, где ты, долина снов и опахал…

Глава XIV. ЗИГЗАГ

Силы небесные хранили сон праведника. Приснилось, что он поймал попугая — небольшого, в голубых пёрышках — и держит его в кулаке. Тот поначалу сидит спокойно, но потом клюёт его в палец, а вместо клюва у попугая два стальных длинных острых щупа, причём раздвоены они не как клюв — один над другим, а поперёк, на левый и правый. И попугай вонзает их в ноготь большого пальца и легко прокалывает его и уходит куда-то вглубь, но без боли и крови.

Ещё какая-то околесица снилась, но запомнилось про попугайчика, ибо именно его согнал стук в дверь. Пока попка упархивал, Раскольников пытался сообразить, кого принесло, — соседку? татарку? или уже елецкий гость пожаловал спозаранку? Кто там, крикнул он, натягивая подштанники, чему активно мешала утренняя вздыбленность. Надо какой-нибудь шлафрок приобрести, подумалось мельком. Полиция, ответили из коридора.

Ёкнуло от кадыка до ануса. Кто-кто, переспросил он усиленно сонливым голосом. К господину Раскольникову, из полиции. Это не арест, пришли бы с дворником, били бы кулачищем, без всякого «господина». Провозившись дольше нужного с замком, — спокойно, Родя, — он приоткрыл дверь и в полумраке коридора увидел перед собой очень странное немногочисленное существо. Оно было низенькое, старообразное, голова под каской росла у него прямо из груди, без всякой шеи, отчего глаза таращились с уровня плеч.

— К господин-студент Раскольников! — торжественно повизгивая, возгласило тщедушное существо.

— Вы кто?

— Посыльный из Спасской части. Господин-студент Раскольникова требует к себе господин следователь!

— Прям-таки требует. На какой предмет?

— Не могу знать! Велено передать, что господин следователь…

— Понял, ступай.

— Велено срочно, в сопровождении.

— Ты что, конвойный? — возвысил голос Раскольников. — Я знаю, где Спасская часть, сам дойду. — Он отступил в комнату, достал из пиджака монету. — Вот тебе, братец, за труды, иди, доложи, что скоро буду.

Хожалый осклабился, цапнул мзду в кулачок и удалился на вихлястых ножках, причем выяснилось, что шея у него всё же есть, но в виде анатомического курьёза: она выходила из мундирного ошейника с таким заломом, что плечи вздёргивались к оттопыренным каской ушам.

Разумеется, это какое-то недоразумение, к подозреваемым такую кунсткамеру не посылают. Неясно другое: почему вызывают в Спасскую часть. Он числился по Казанской, 3-й квартал, паспорт только вчера отдал дойче швайн, на старой квартире к нему претензий нет… Как они вообще узнали, где он живёт?

Так и не справившись с этой озадаченностью, он вышел из дома и направился в сторону Садовой. От этого реформирования голова кругом: Казанская до нынешнего года называлась 2-ой Адмиралтейской частью, Спасская — 3-ей, может, от того и путаница. Но: Подъяческие-то улицы входят именно в Спасскую часть… Настроение продолжало портиться. Вызов в полицию вещь сама по себе радости не сулящая; знать про него там ничего не могут; если и видели, как он тащился с баулом, то увязать это с делом никак не возможно. Могли бы увязать — бренчал бы уже кандалами. А ну как обыск произведут, — а к баулу и сапоги малярные прилагаются… Тошнота плавно поползла по пищеводу. Бонифатий, держи себя в руках! Впопыхах забывши обратиться к римским классикам, он придумал загадать, что если пять встречных окажутся мужчинами, то ему в полиции ничего не грозит. Вот двуногий в вицмундире, вот другой в сапогах, ещё один протопал и — чёрт, две бабы… А, нет, это не юбки, а рясы на монахах, — считать их за мужчин или нет? Кудлатый пёс пробежал — считаем за кобеля… Из-за угла Садовой вышло двое с гробом, — отличная примета, хоть разворачивайся… Э, да не гроб они тащат, а громадные напольные часы в деревянном корпусе, в таких точно можно похоронить, за стеклянной крышкой, как камергер, покоится оцепеневший маятник. Часы — гроб времени, время — гроб вечности, вечность — гроб Бога… Человек — урождённый гроб, так, что ли…

Он дошёл до того же здания в лесах, где позавчера отдувался под опёкой чувствительной барышни. Над головой Раскольникова покрикивали и топали ремонтники. С каланчи напротив стлался дымок, курил дозорный на смотровой площадке. Где тут съезжая, где управление? Он сунулся с углового входа, его отослали в дом по соседству. Там ещё пришлось уточнять, пока по лабиринту, крашенному хмурой зеленью, не достиг небольшого зальчика, служившего приёмной перед кабинетом следователя. Он присел на продавленную банкетку рядом с сивоусым стариком и постарался одолеть неприятное волнение тщательным разглядыванием обстановки. Кроме сивоусого, было еще два посетителя: высокая сухопарая дама, надломив фигуру, писала у конторки, громко, как дятел, тукая в чернильницу, и молодец в голубой атласной рубашке под поддёвкой, — этакой «купецкий сын» — любовался своими лаковыми сапожками. Солнечный свет делил зальчик по диагонали, кладя поверх паркета клетчатый узор оконной решётки.

— Вы по какому делу? — потянулся к нему сивоусый.

— Я свидетель, скорей всего, но чего — не знаю, — честно признался Раскольников.

— Ага, зайдёшь свидетелем — выведут обвиняемым, — ухмыльнулся купчик, крутя фуражку на пальце.

— Может, вас по завещанию вызвали? — предположил старик. Когда же Раскольников сообщил, что наследства не ожидает, подсел вплотную и, доверительно дыша, как из подвала с весенней картошкой, повёл тягучий рассказ о том, как ему от деда покойной жены должны отойти старые конюшни, где теперь дровяные сараи, а племянник с сожительницей подменили духовную, и вот уже седьмой год…

Раскольников обрадовался, когда у дамы упала перчатка, быстро встал, подал ей и более к маразматику не подсаживался. На его место плюхнулся запыхавшийся господин с бородкой в форме сапожной набойки, очень подвижный, чтобы не сказать нервный.

— Господа, позвольте осведомиться: вы тоже закладчики?

Никто не ответил, кроме парня в лаковых сапожках, который признался, что он ещё какой закладчик, но только по праздникам.

Нервный господин потискал шляпу, почесался, полез за часами, вскочил, подтянул панталоны на коленях, снова уселся, почистил башмак о штанину другой ноги…

— А кто же вы тогда — свидетели?

— Не-а, я потерпевший, — объявил купчик. — Пока шляпу надевал, в карман навалили.

— Я закладчица, — вдруг сказала тощая дама, продолжая писать и скрести пером в чернильнице.

— Да что вы! — обрадовался суетливый посетитель. — А у вас что пропало?

— Да уж пропало, — плаксиво протянула дама. Раскольникову померещилось, что он слышал этот голос раньше. Хотя дамы точно не видел, слишком характерная внешность: чрезвычайно узкое лицо, будто створками сплюснутое, практически один профиль.

Нервный господин возбуждённо забегал по приёмной.

— А у меня — представляете — всё серебро — 12 ложек, 12 ножей, 12 вилок — женино приданое. На первое августа срок выкупа — а тут такое! Прибрали нашу Алёну Ивановну со всем моим закладом. Что делают, у людей ничего святого! Жена заболеет, серебро фамильное, немецкое…

Уймись, попрыгунчик, хотелось сказать неврастенику, не брал я твоих ложек. Дворники или полиция хапнули себе в вознаграждение, там этого серебра целый ящик в буфете был. Но я тут ни при чём. На душе сделалось поспокойней, наверняка его тоже вызвали как закладчика.

Отворилась дверь кабинета, в приёмную вышел лысый господин в чёрном сюртуке с несварением желудка на брыластой физиономии, достал табакерку, набил ноздрю и кислым тоном обратился к даме:

— Ну-с, написали? — Да, почти… — Пробу указали? — Да, вот тут. — Сколько карат? — Не помню, крупные такие рубины… — С футляром? — Нет…

Раскольников подошёл, назвал себя, сказал, что вызван через посыльного. Чин, повернув череп в воротничках, как пробку в графине, через плечо велел обождать и удалился за дверь. Раскольникову теперь не приходилось гадать, откуда ему знаком взрыдывающий голосок узкой дамы, — слышал, милая, из чулана, как ты лебезила перед процентщицей… Тут же вновь распахнулась дверь кабинета, мимо Раскольникова прошли две женщины в трауре, одна, помоложе, страстно шептала другой, с платочком у глаз: — Надо верить! Господь не попустит, вина не доказана!.. Его позвали к следователю.

Не успел он переступить порог, как к нему откуда-то сбоку бросился Лужин.

— Родион Романович, наконец-то! Объясните им, ради бога, что я тут ни при чём!

Непросто было признать вчерашнего нарядного жениха во взъерошенном перекрученном субъекте с отчаянным лицом.

— Сядьте на место, Лужин! — прозвучал резкий голос. — А вы, господин Раскольников, пройдите сюда.

Он сел на стул возле большого, в стопках бумаг, стола, очутившись спиной к деревянному дивану станционного вида, куда отослали Лужина. Следователь, не поднимая головы, так что видны были только залысины в коротких светлых волосах, что-то быстро писал не относящееся к Раскольникову, что не мешало ему задавать вопросы по существу. Не глядя, он ловко макал перо в чернильницу и скороговоркой уточнял: — А почему бывший студент? Ах, по здоровью… Какого факультета?.. Из дворян Пензенской губернии? А почему проживали в Ельце?

— Помедленней, не успеваю, — послышался скрипучий голос из угла. Оказывается, лысый чин вёл запись, сидя за небольшим столом у окна.

— Это допрос? — спросил Раскольников.

Лужин заерзал на диване и пробормотал что-то вроде «боже мой».

— Ни в коем случае. — Следователь отложил перо и наконец взглянул на Раскольникова. Взгляд был неожиданно доброжелательный, вообще лицо улыбчивое и простецкое — нос картошкой, губы валиками, быстрые маленькие глаза; ни бороды, ни усов; облик моложавый, но по-мужски зрелый.

— Меня зовут Порфирий Петрович, — соизволил он представиться несколько насмешливым тоном. — Я, господин бывший студент, задам вам несколько вопросов для пролития света… относительно этого господина. Он вам знаком?

— Да, это Пётр Петрович Лужин, жених моей сестры, — охотно ответил Раскольников, чувствуя себя в таком облегчении, что с удовольствием желал способствовать этому симпатичному полицейскому и, разумеется, бедолаге Лужину, — во что он сумел вляпаться за неполные сутки?

— Вы давно знакомы?

— Со вчерашнего дня.

— Где именно познакомились?

— Пётр Петрович пришёл ко мне на квартиру. Адрес он знал от моей матери. Она сегодня приезжает с сестрой.

Лужин вскочил с места и ухватил себя за лацканы.

— Господин следователь, я должен их встретить, дозвольте мне…

— Сядьте, Лужин. Дозволю, когда разберусь. Итак: к вам пришёл никогда не виданный прежде человек, представился женихом сестры и далее?

— Мы провели с ним несколько часов. Посидели в заведении — ресторан «Арабеск» — тут на Садовой. Потом я пошёл к себе, а Пётр Петрович отправился навестить свою матушку.

— А вы были знакомы с его матушкой?

Странный вопрос. Откуда ему знать мать Лужина.

— Разумеется, нет. Впервые о ней услышал.

— А почему, собственно, вы не пошли вместе с Лужиным? Познакомились бы с новой роднёй.

— Об этом не было и речи. Пётр Петрович сам давно с ней не виделся и собирался поставить в известность о будущей женитьбе.

— Прекрасно, вот и мотивчик проклюнулся. — Следователь замурлыкал какой-то куплет и, достав кожаный портсигар, протянул его Раскольникову.

— Можете курить.

— А не курить можно?

— Имеете полное право, — ответил любезной улыбкой следователь на раздражение Раскольникова. — Согласно новейших постановлений мы личность всецело уважаем. — Чиркнув об спичечницу, он поинтересовался: — А этот «Арабеск» — недурное место?

Раскольников пожал плечами.

— Что брали?

— Пиво, ботвинью, рыбу.

— Съедобно?

— Один раз всё съедобно.

— Это писать? — подал голос письмоводитель.

— Нет. Платил Лужин или пополам?

— Платил я. Он в некотором роде гость.

— То есть вы, господин бывший студент, имеете возможность угощать приятелей в ресторанах.

— На пиво я наскребу.

Порфирий Петрович понимающе заулыбался, но чем больше он выражал расположение, тем меньше нравился Раскольникову. И портрет государя императора над головой следователя тоже его раздражал, — точно такой же висел у них в классе в гимназии. Непонятно было, вокруг чего ходит полицейский, но Раскольников весь был в напряжении.

— Вы ведь из одного маленького города. — Следователь выпустил дымное кольцо. — Я сам из провинциальной дыры, там все друг друга знают. Неужели вы не были знакомы ещё в Ельце? Нет? Может быть, вы знали его дядю?

Раскольникову послышалось, что Лужин за спиной всхлипнул.

— Про дядю, как и про мать, я впервые узнал вчера.

— И что же вы узнали?

— Дядя недавно скончался и оставил наследство Петру Петровичу.

— А как именно скончался дядя — Пётр Петрович не поведал?

Лужин вскочил с дивана.

— Давайте, господин следователь, всё в одну кучу! Дядю — тоже я!

— Ещё раз поднимитесь с места — позову унтера, и вас будут держать за шкирку. — Следователь раздавил папиросу в пепельнице. — Дядя у Петра Петровича скончался самым естественным образом — от множественных ударов рубящим предметом, полученных им на зимнем тракте, где он ехал в своей упряжке. После чего, как вы верно заметили, Пётр Петрович унаследовал неплохой капиталец, — после чего?..

Что-то гадкое подкрадывалось со всех сторон. Раскольников в упор взглянул в маленькие лукавые глазки ушлого полицейского.

— …После чего смог посвататься к вашей сестре. Мелкий лавочник — к дворянской дочери. Vous comprenez (вы понимаете)?

Что за бред. С другой стороны — что он знает о пиитствующем купчике.

— Позвольте, господин следователь. Вы выдвигаете против Петра Петровича обвинение столь же страшное, сколь и бездоказательное. По крайней мере, от себя лично могу свидетельствовать…

— Да он меня в другом обвиняет! — крикнул Лужин. — Господину следователю угодно обвинить меня в убийстве собственной матери!

Выкрикнув эти дикие слова, Лужин зарыдал, закрыв лицо. Кабинет следователя от неожиданности дёрнулся всеми углами вокруг Раскольникова.

— Что вы такое говорите, Пётр Петрович! — выговорил он севшим вдруг голосом. — Этого не может быть! Господин следователь, потрудитесь объяснить.

— Ох, потружусь. — Порфирий Петрович налил в стакан воды из графина и подошёл к содрогающемуся Лужину. — Выпейте, Лужин. Я кому сказал: выпейте! Иначе воду на голову вылью.

Лужин схватил стакан и громко застучал зубами о стекло. В точности как в романах пишут.

— Два дня тому назад… — начал Порфирий Порфирьевич и тут же прервал себя, обратившись к письмоводителю: — Филимонов, если пришли ещё закладчики, пусть заполняют опросный лист. Так вот, два дня тому назад, — продолжил он с хроникальными интонациями, прохаживаясь по кабинету, — на Средней Подъяческой были зверски убиты две немолодые женщины. Зарублены топором, не так ли, Пётр Петрович? Возможно, вам уже известно об этом происшествии, господин Раскольников. Можете не отвечать, вижу, что известно. А вчера вечером на квартиру убиенных заявился нарядный молодой человек с букетом и конфетами. — Следователь сценическим жестом выбросил руку в сторону Лужина. — Узнав о смерти несчастных женщин, он впал в истерику и неистовство, можно даже сказать — в буйство, в силу чего был препровождён к нам в часть. Здесь ему был предоставлен законный ночлег, а с утра мы с ним ведём задушевные разговоры, причём господин Лужин с самого начала, как попугай, стал требовать вашего присутствия, что и вынудило меня послать за вами. — Следователь вернулся к столу и вынул папиросу из портсигара. — Понимаю ваше оцепенение, господин бывший студент, обстоятельства ошеломительные.

Раскольников не знал, как унять дрожь, гулявшую от башмаков до ушей. Ему казалось, что у стула под ним гнутся ножки, он держался за сиденье из последних сил. Голову к Лужину он повернуть не мог, так сильно Лизавета стянула аркан на горле. Наконец, просунув пальцы под петлю, он просипел:

— Вы хотите сказать… — И закашлялся, испугавшись своего писклявого голоса. — …Что Пётр Петрович… — Голос снова съехал, рот тоже пополз, так что пришлось придержать губы ладонью.

— Ничего голословного, только факты… фактики… фактецы… — помахал спичкой Порфирий Петрович. — Факт, что Пётр Петрович Лужин является сыном одной из убитых. Другая покойница соответственно приходится ему тёткой. Купеческая вдова Алёна Ивановна Лужина известна полиции как весьма достойная особа, промышлявшая ростовщичеством и маклачеством, — это тоже факт. Далее, бурная реакция господина Лужина — это вполне естественное поведение для безутешного сына. Но это же поведение будет совершенно логичным, я бы даже сказал, оправданным, и для преступника, который хочет отвести от себя подозрения. Придти с цветами на следующий день, зарыдать, а ещё лучше упасть в обморок…

— Я не убивал, говорю вам! — С этим криком Лужин запустил в следователя стаканом. Порфирий Петрович ловко уклонился, а стакан хлопнулся об стену, отскочил на пол и почему-то не разбился. Однако стаканы у них теперь в полиции, удивился Раскольников. Следователь быстро направился к ощетинившемуся Лужину с явным намерением вправить тому мозги. Раскольников вскочил со стула.

— Не смейте! Он не виноват, что она его мать!

Следователь в некоторой оторопи повернулся к нему.

— Не порите чушь, Раскольников! Уж в этом его никто не обвиняет. Сядьте оба! — прикрикнул он и обратился к Раскольникову: — Послушайте, господин студент, я понимаю, что вы уже приготовились считать господина Лужина близким родственником, будущим зятем, — ваше смятение закономерно. Но я вам объясняю как почти коллеге, как правовед правоведу: для целей создания подходящего алиби нет ничего правильней душераздирающего горя осиротевшего сына. У меня нет оснований обвинять господина Лужина в матереубийстве. Но и подозревать мне пока более некого.

— А маляры? — крикнул Лужин. — Вы упоминали маляров!

— Упоминал. Вам предстоит сегодня очная ставка.

— Только не сегодня! — затрясся Лужин. — Я должен встретить невесту с поезда!

— Исключено. Ещё мы с вами посетим место преступления. Вам это будет небезынтересно хотя бы как наследнику. Ах, опять вы единственный наследник, quelle coïncidence (какое совпадение)…

Лужин вцепился в волосы и завыл. Раскольников, возможно, сделал бы то же самое, но боялся отпустить стул и упасть на пол. Дурнота плескалась внутри него и снаружи, он словно плыл по Екатерининской канаве среди плевков, отбросов, тушек оскаленных крыс и пил, лакал и всасывал эту смердящую муть.

Вдруг Лужин бухнулся на колени и, бия себя в грудь, заковылял к черным глянцевым сапогам следователя с модными срезанными носами.

— Порфирий Петрович, умоляю! Я должен встретить! Я им гостиницу снял! Богом прошу! Я потом сам вернусь! Ведь вы же всё равно меня оправдаете, а жизнь порушена будет! У меня без того мать убили, заклинаю, не лишайте любви! Родион Романович, миленький, тогда вы встретьте их, половина второго, московским поездом! Чтоб они не пугались, не потерялись, чтобы верили!

Это был уже не Пётр Петрович, это было мерзкое слюнявое ведьмино отродье, сын гадины, который собирался обвить склизкими кольцами его ненаглядную, горячо любимую сестру. Ползай, ублюдок, и благодари бога, что нет при мне топора, — прихлопнул бы одним точным, мощным, горячо любимым ненаглядным ударом…

— Будьте совершенно покойны, Пётр Петрович, я встречу мать с сестрою. А вы доверьтесь правосудию. Добро победит, справедливость восторжествует.

— Именно! — подхватил следователь. — Правосудие вовсе не ставит крест на Петре Петровиче. Вот господин Раскольников удостоверил вашу личность, далее мы обязаны по минутам установить, где вы были в день убийства…

Внезапно распахнулась дверь кабинета, послышались возбуждённые голоса из приёмной… Раскольников повернул голову. В проёме возникла фигура в светлой одежде, вроде бы с бородой — против солнца было не разобрать — и звучным радостным голосом воскликнула:

— Порфирий Петрович, не могу ждать, зашёл проститься. Вы уж дела моего не забудьте, постарайтесь выяснить…

— Что вы, как я могу забыть, — с напускной любезностью отвечал следователь. — Отличнейше помню: надворный советник Крюков, прикладываю все силы…

В этот миг ножки у стула под Раскольниковым подломились, и жёсткий конторский пол хлопнул его по щеке. Более он ничего не чувствовал.

…до той минуты, до той минуты, — до этой минуты, мягкой, светлой, гулкой, уютной минуты, когда он, и не открыв глаз, знал, что лежит на диване, а вокруг хлопочут и обмахивают его, — да, вот следователь нависает, вот вытянутая рожа письмоводителя со ртом треуголкой, а газетой машет и глядит участливо плечистый светловолосый бородач, в пиджаке тоже светлом, — тот, что вошёл и представился… Раскольников вновь закрыл глаза. Вот, значит, каков надворный советник Крюков.

— Выпейте воды, господин студент, — сказал следователь.

«С пола подобрал», подумал Раскольников и взял стакан.

Кто-то гладил ему руку… этот кто-то был Лужин, смотревший умильно-тревожным взором. Раскольников с омерзением убрал руку, — должно быть, ведьмино отродье мнит, что он лишился чувств от сострадания ему.

— Родион Романович, вам лучше? — залопотал Лужин. — Как вы нас всех напугали!

— Такие припадки часто с вами случаются? — осведомился следователь.

— Впервые. — Раскольников сел на диване.

— Будь вы иного пола, я решил бы, что вы в интересном положении.

— Родион Романович, это такой человек… — зачастил Лужин, — выдающийся ум, полон замыслов, научные интересы… Очень много занимается, переутомление…

— Бывает, — сказал бородач, протягивая Раскольникову свой платок. — Знаем мы эти научные интересы.

— Это он, Лужин, из-за вас переволновался, — бросил следователь, уводя в сторону своего посетителя. — Близко к сердцу принял ваши похождения.

Лужин опять пустился в страстные просьбы встретить Авдотью Романовну и бога ради ничего ей не рассказывать: к вечеру всё разъяснится, — а про кровь не надо, это такой ужас, я чуть с ума не сошёл, вы не представляете, что там было… Раскольников сидел, стиснув руками колени, чтобы ноги не ходили ходуном, а взглядом ползал по меандру, который пущен был по трафарету под потолком.

— Сынок, да? — протянул он.

Лужин шмыгнул жалобно и вновь закрутился вокруг поезда, вокзала, гостиницы, только пусть она дождётся меня, я всё для неё, я чист, это недоразумение, ради всего святого, Родион Романович…

Следователь беседовал с господином в светлом, жестами рук словно дирижируя какой-то темой. Тот ли это Крюков, который был в чулане у ведьмы? Если тот, как он от неё ушёл? Сильная испарина лизнула ему виски. Крюков, может, и другой, а вот следователь, Порфирий Порфирьевич, — как бы не тот самый. Въедливый полицейский, что карточку ему совал у подъезда, — он, несомненно: лобастый, с подковырками. Узнал ли тот Раскольникова? У него тогда был козырёк на глаза и вообще заслонялся кулём…

— Раскольников, вы пришли в себя? Можете идти? — спросил следователь. — Если так, то я вас не держу. Понадобитесь — вызову.

Раскольников поднялся с дивана, отыскал картуз, кивком попрощался с присутствующими и вышел. Лужину руки подать не смог, — тот проводил его тоскливым взглядом.

В коридоре опять шатнуло, в ушах зазвякали чайные ложечки. Зрение рассыпалось на фрагменты, вообще всё виделось и слышалось как через воду. Он доволок себя до оконной ниши и присел на подоконник. Всё слишком чудовищно, — но он опять спасся, себя не выдал, надо верить, господь не попустит… Алёна Ивановна выбежала на четвереньках из спальни, проскакала по лестницам, обежала его дальним крюком и за углом обернулась добрым молодцем, напялила шляпу сиреневую, жилетку пасхальную, — не признал, темнота ниверситетская? я теперь Пётр Петрович и съем твою сестру.

— Иди, скотина, больше не побегаешь! — Мимо взашей прогнали мужичонку с мешком, пахнуло гнилью и перегаром. Надо идти, здесь блевать не положено. Он встал, но через два шага вжался в стену, пропуская громадного городового с бляхой на груди, — Лизавета! точь в точь она, кабы в мундир обрядить, рыло под фуражкой такое же тупое и белёсое, даже ножищи внахлёст, как у кретинки.

Он дошёл до выхода, навалился на дверь, но сил достало только на щель в ладонь. Тут белый рукав поверх его плеча упёрся в дверь, и та распахнулась на шумный до визга и яркий до рези перекат Садовой.

— Благодарю, — сказал Раскольников господину Крюкову. — И за платок тоже.

— Бог с вами, оставьте, — отмахнулся тот от протянутого платка, — помашите мне вслед, ибо я оставляю стольный град. — После чего каким-то испанским жестом напялил шляпу, будто голову оседлал, черкнул взглядом по окрестностям: — Будьте здоровы, господин студент. Все болезни — от усердия не по разуму. — И двинулся вальяжной походочкой в сторону центра — весь в белой коломянке, у соломенной шляпы поля заломлены, только тросточки не хватает. Ишь ты, платок подарил, как принцесса воздыхателю…

Нимало не думая, Раскольников догнал франта и с ходу ляпнул:

— Простите, господин Крюков, вас не Яковом зовут?

Тот запнулся, остановился и, поправив шляпу, обернулся.

— Почему вы так решили?

Какие внимательные глаза, острые, даже зелёные. Нет, такой не мог у ведьмы на цепи сидеть.

— Я не решил, я… предположил. Вы ведь надворный советник Крюков?

— А откуда это предположение?

— Вы вошли, назвали себя. Или это следователь так к вам обратился… Неужто мне послышалось?

— Вам не послышалось, видимо, подступившее недомогание спутало ваше внимание. Надворного советника Крюкова упомянул следователь Порфирий Петрович, он ведёт дело о его исчезновении. Яков Крюков мой старый товарищ. По приезде в Питер я хотел с ним повидаться и выяснил, что он бесследно пропал ещё весной. Обратился в полицию, и вот уже второй месяц они ищут, ищут… К Порфирию Петровичу как на дежурство хожу.

— Извините, я перепутал, — быстро сказал Раскольников. — Я имел в виду другого Крюкова. Фамилия весьма распространённая.

Он развернулся и зашагал прочь. Уноси ноги, Родя, при этом высоко их поднимай: кругом силки, капканы, засады… «Поберегись!» заорали со строительных лесов на противоположной стороне улицы, — одновременно раздался хлопок, и упавший с верхотуры мешок взорвался, обдав клубами извести несчастного безвинного прохожего. Раскольников свернул за угол и двинул вдоль пожарных выездов в направлении Фонтанки. Больше таких промашек допускать нельзя. Ступишь на кочку — брызнет кровью… Ноги его вдруг странно завихляли, будто в голенях возникло по дополнительному суставу, и они гнулись непредсказуемым образом. Его повело винтом к земле, он успел ухватиться за горячий ствол фонаря. Нет, он выкрутится, перетерпит, разгонит всех гарпий…

Сбоку повеял ветерок, — его вновь обмахивал газетой лже-Крюков.

— Вы в самом деле нездоровы, господин студент. Если не ошибаюсь, зовут вас Родион… Романович…

— Раскольников.

— Звучно. Позвольте и мне представиться: Аркадий Иванович Свидригайлов, человек в отставке, а также в отлучке и в отсрочке. Давайте-ка мы с вами с солнцепёка уберёмся.

Поддерживая Раскольникова за локоть, услужливый субъект подвёл его в тень дома и прислонил к выступу.

— Мне уже лучше, — выдохнул Раскольников. — Мне совсем хорошо. Так что не затрудняйтесь.

— Действительно, зачем мне затрудняться. Всю жизнь этого избегаю. Я просто с вами прогуляюсь до вашего жилища, и будет это мне не в затруднение, а в пользу.

— Благодарю вас, господин Сва… Сви…

— Свидригайлов. Не такая распространённая фамилия, как Крюков.

— Я превосходно доберусь сам до дома.

— И где же ваш дом?

— Недалеко, по канаве.

— Коли недалеко, то что мы обсуждаем?

Что за притча, этот диалог он ведёт уже третий день подряд. Как же вырваться из этого круга… В пожарной конюшне по соседству горестно заржала лошадь.

— Вы идёте в другую сторону, — упёрся Раскольников, — поэтому для вас это неблизкий конец.

Свидригайлов расхохотался, закинув голову так, что шляпу пришлось придержать.

— Ей-богу, мы с вами как Хлестаков с дочкой городничего: «зачем же далеко, когда можно близко! — ах, зачем же близко, когда можно далеко!». Ну, пойдёте вы таким зигзагом, упадёте где-нибудь, первым делом вас оберут, разденут, а потом свезут туда, откуда мы только что вышли. В вашем состоянии всё далеко, поэтому мы даже не пойдём, а извозчика возьмём.

— Нет здесь никаких извозчиков.

— Это мы сейчас проверим. Держите опахало. — Свидригайлов сунул Раскольникову газету, а сам заложил мизинцы в рот (он был без перчаток) и пронзительно, по-ушкуйнически свистнул.

— Я пойду. — Раскольников оторвался от выступа. — Мне на вокзал надо.

— Да, я слышал, как ваш приятель… А вот и наш дилижанс.

В самом деле, в конце перспективы от реки показался экипаж. По силуэту он напоминал смятую шляпу. Колыхаясь и звонко цокая по булыжнику, шляпа выпустила копыта-колёса и остановилась рядом.

— Говорите, куда вам. Или сразу на вокзал, за роднёй вашего приятеля?

— Это моя родня, а не его. Мать и сестра. Который сейчас час?

По часам бывшего Крюкова получалось, что до поезда два с лишним часа. Было время немного отлежаться дома. Щёголь-извозчик с павлиньим пером на шляпе за полверсты запросил рубль.

— Тебе, братец, именно рубля до миллиона не хватает? — спросил Свидригайлов, подсаживая Раскольникова в пролётку, как даму на сносях.

— И-и, не жмись, боярин, — цыкнул ванька. — Вон сударь спохмела карету мне уделает — полдня мыть. Домчу с ветерком и анекдотцем.

Никакого ветерка, конечно, не получилось. Сперва еле плелись по Садовой, потом застряли у моста на запруженном Вознесенском проспекте. Свидригайлов пытался развлекать его разговорами, но Раскольников отмалчивался, не сводя взгляда с фиолетового уха лошади, — его мутило от покачивания пролётки, как пехоту на фрегате, он утирал холодный пот платком попутчика и усилием воли отпихивал сгусток тошноты и обстоятельств. Мягко рокочущий баритон Свидригайлова тоже действовал укачивающим образом. Кавалерственно прихватив Раскольникова за талию, отзывчивый бородач вёл профессиональный диалог с возницей.

— Тебе, братец, левую заднюю перековать надо.

— Знамо дело, на трёх не поскачешь.

— Лошадь в полку с выбраковки купил?

— Ага, в кирасирском.

— Знамо дело, что в кирасирском, коли караковая.

— Как узнали, господин хороший?

— Голову по отвесу держит. Жаль, седловина глубокая.

— Ну, сударь, с вами на край света за полцены! Понимающий вы человек.

Свидригайлов напомнил ваньке об обещанном анекдотце. Тот охотно поделился.

— Садится мужик с топором на извозчика. Плотник? спрашивают. — Нет, дохтур. — А топор зачем? — А старушку лечить позвали.

— Да ты, братец, шутник.

— Что ты!

Раскольников крикнул остановиться, соскочил, и его тут же вырвало всей гнусью сегодняшнего утра. Поскольку не завтракал, рвало сплошной желчью, от горечи сводило даже уши. «Великая мне сделалась тошнота; я бежал, страдая от рвоты, досады и омерзения»…

— Сейчас легче станет, — пообещал за плечом сочувственный баритон.

— Подождите, я извозчику заплачу. — Раскольников утёрся дарёным платочком. — Мне отсюда рукой подать.

Но расторопный Свидригайлов уже отпустил ваньку и, поддерживая за локоток, уверенно повёл Раскольникова к перекрёстку: он-де эту местность хорошо знает, поскольку жил некогда неподалёку. Что, если у города тоже есть мозги и они размягчаются… думал Раскольников, ступая полупьяной походкой по рыхлой, прогибающейся поверхности. Завидя свой дом, он остановился: далее его услужливому спутнику соваться не следовало.

— Премного благодарен, господин Свидригайлов, за проявленное внимание. А сейчас разрешите откланяться.

— Здесь не Альпы, вы не Суворов, — крайне точно заметил Свидригайлов. — К чему этот излишний героизм, мы своих не бросаем.

Под такое церемонное препирательство из подворотни дома, где квартировал с недавних пор Раскольников, показалась хрупкая женская фигура. Девушка шла в их сторону и на ходу безуспешно пыталась раскрыть зонтик. Раскольников резко отступил за внушительную особу Свидригайлова, но пошатнулся и упал бы, если б не был удержан твёрдой дланью. Девушка, проходя мимо, вскинула глаза и воскликнула с испугом:

— Родион Романович, что с вами?

Недурственный у него, должно быть, вид.

— Пустяки, Софья Семёновна, бывает, — ответил он, растянув улыбочку.

— Опять напали!

— Никто не напал, кроме небольшой усталости, — вмешался Свидригайлов. — Барышня тоже здесь живёт?

Пришлось знакомить соседку и попутчика. В таком сопровождении и подошёл к дому. Из гулкой подворотни разносился гвалт: дворник Мустафа стрекотал по-своему с соплеменником — князем в тюбетейке при двуколке с добычей, они то ли радовались, то ли ругались, — визгу было много.

— Вот Мустафа мне поможет, — показал он Свидригайлову. — Извините, спасибо, прощайте.

Тот удаляться не спешил. Раскольников устало опустился на бивень отбойника. У барышни наконец распустился зонт, и тень его укрыла Раскольникова.

— Вот что, Родион Романович, — произнёс своим уверенным баритоном Свидригайлов, — вам в таком виде, бледнее мёртвого чухонца, на вокзал ехать — только родню пугать. Вас мотает, как оторвавшуюся пушку на корабле. Предлагаю следующее: вы отдыхаете, наливаетесь силушкой, а я сам встречу вашу матушку с сестрой. Отвезу их в гостиницу, а вы к вечеру к ним явитесь во всей свежести.

Раскольников немедленно возразил, но, и отнекиваясь, сознавал, что в доводах Свидригайлова есть резон. Портить встречу первым впечатлением не следовало, свидеться в гостинице было бы правильней. Испугать их он ещё успеет.

— Я человек надёжный, полицией удостоверенный, — похлопал себя по груди Свидригайлов, — можете навести справки обо мне у Порфирия Петровича.

В конце концов Раскольников согласился, несколько раз повторил про поезд, «Варваринскую» и описал приметы прибывающих.

— Вы филантроп? — спросил он у Свидригайлова, желая оставить последний выпад за собой.

— Я лошадник, — отвечал тот. Поручил его заботам соседки, рекомендовал крепкий чай, выразил уверенность в скорой встрече и отправился не спеша, как бы даже помахивая отсутствующей тростью.

— Какие у вас друзья хорошие, — умилилась Софья Семёновна. — И Пётр Петрович, и Аркадий Иванович…

Везёт ему на идиоток.

Опираясь на плечо дворника, Раскольников взобрался к себе на этаж.

— Всё в порядке, — помахал соседке. — Не беспокойтесь, мне надо побыть одному.

Та мялась в дверях.

— Да… одному… Просто… вы у меня крем вчера брали… Я заходила с утра, вас не было. Если он вам не нужен…

Вернув соседке столь необходимый ей крем, Раскольников рухнул на постель. «Боже мой, Боже мой», шептал он, тиская лицо. Вот как чувствует себя голубь, шмякнутый о стенку. Руки пахли рвотой. Он встал, умылся, выпил воды… внутри запеклась несмываемая мерзость. Мир вообще был глазурирован паскудной слизью, каждая вещь булькала гнойным пузырём, в воздухе раскачивались длинные сопливые нити обезумевшей причинности. Сука ты, Алёна Ивановна, почему никогда не говорила, что ты свинья супоросая. Её возможное материнство никогда ему в голову не приходило, он считал, что она целиком всосалась в своё лютое любострастие. Про Елец тоже никогда помину не было, скрытная тварь, только в одном нараспашку. Если бы знала, что он тоже из Ельца, — возможно, и не посягнула бы… Нет, тут другая сцепка, не случай, а судьба. Сюжет от обстоятельств не зависит…

Новый приступ тошноты затискал внутренности: представилось, как он елозит в ведьмином туннеле, а навстречу с причмоком ползёт Пётр Петрович и рыжими волосёнками щекочет ему набалдашник члена. Это было бы чудесно, это было бы волшебно, если б сыночка покарали за убийство мамашки. Кто тут у нас елецкий гражданин, лопух второй гильдии? Ах, он ещё и жениться надумал! На колени, ублюдок, и ползком — лакать мамкину кровь, слизывать тёткины мозги… Nimus bonum esse verum, слишком хорошо, чтобы быть правдой. Кстати, что у нас в Риме за матереубийство причиталось? Кажется, топили, — да, зашивали в один мешок с собакой, змеёй, обезьяной, — что мимо пробегало. Против Лужина никаких улик, разве что…

Он крутанулся на кровати, в боку захрустело, — это в кармане смялась газета - опахало от Свидригайлова. Вот ещё накликал на свою голову, одним неосторожным словом. Такой неотступно-услужливый, вальяжно-нахальный… Газета была «Санкт-Петербургские ведомости» от сегодняшнего числа. Искомое оказалось на третьей странице. Статья называлась «Кто этот зверь?».

«Ничто этим летом так не сотрясало Петербург, как кровавая драма на Средней Подьяческой. Зарубить топором двух немолодых беспомощных, богобоязненных сестёр, — что может быть кошмарней и бесчеловечней? Все, знавшие покойных мучениц — от соседей до клириков Никольского собора, — в один голос отзываются о них как об исключительно порядочных женщинах, примерных христианках, существах в высшей степени безобидных и добродушных.

И в потрясённом сознании рождается вопрос: кто этот зверь? У кого достало свирепости поднять руку на старость, надругаться над слабостью, отнять последнее у сирых? Что должно быть за душой у человека, для которого топор сделался органом разумения и самоутверждения? Да полно, человек ли он, есть ли у него душа? Что, если прямо на наших глазах выработался новый вид двуногих — хладнокровный зверь, которого мы и не сможем понять нашим просвещенным разумом?

Тщательно обдумал он свой дерзкий план, спокойно привёл в исполнение злодейский замысел, не оставил никаких следов после себя. Никто не видел, как он вошёл, никто не заметил, как он покинул место бойни, никто не знает, какую добычу унёс с собой. И с содроганьем приходится признать, что теперь этот мясник ходит среди нас, мирных обывателей, неплохо себя чувствует, пожимает руки, делает покупки, возможно, читает нашу газету.

(Просим извинения у достойных мясников, незаменимых работников мясного дела, если они почувствовали себя задетыми упоминанием их профессии применительно убийцы. Наверняка сами они лишают жизни четвероногих тварей самым щадящим способом и только в общественных интересах.)

Кто же этот зверь? — повторим свой вопрос. Возможно, на него удастся ответить, если поместить его в более широкие рамки социального анализа. Нет, мы не откроем примет преступника, не назовём его имени, — здесь мы полностью доверяем нашим обновлённым органам правопорядка. Но уже сейчас мы можем изобличить зверя зверей — то чудовище, которое исподволь выело человеческий ум и выгрызло сердечное чувство в разбойнике, превратив его в отравленный коготь на своей лапе. Это алчность, господа! И не спешите кривить губы замечанием, что ради такой банальности не стоило и огород городить. Нет, речь идёт не о простой алчности, которые вечно гнездится в любой человеческой натуре. Если мы будем иметь в виду под алчностью страсть к обладанию или род болезни накопительства, то никогда не поймём, что объединяет мастерового, укравшего колечко для подружки, и банковского дельца, сбежавшего с деньгами вкладчиков, подделавшего вексель картежника и интенданта, нажившегося на поставках гнилого мяса.

Все они одержимый алчностью отнюдь не материального свойства. Это страсть не к благам, а к признанию — со стороны подружки ли, сослуживцев, общественного мнения или танцовщицы кафешантана. Тем самым осуществляется самая главная жажда, обуревающая преступника, — алчба до самого себя, страсть к себе — или по тому представлению о своём достоинстве, соответствовать которому он почитает себя обязанным. Не старушек он убивает, — он бросает вызов судьбе, она, по его мнению, недодала, обделила, промедлила, — и вот он приходит с топором — не за чужим, а за своим, не отнять чьё-то кровное, а вернуть причитающееся. Вовсе не тягой к преступлению он влеком, — он вершит справедливость, а справедливость его основана на силе желания.

Вот она, абсолютная степень злодейства, вот тот зверь из бездны, что царапается в наши двери. Когда сознаешь, что это целый особый строй мысли, проникающий в общественную жизнь в виде сознательной и бессознательной привычки, — становится страшно за будущее. Несомненно, гуманность цивилизации благотворно влияет на нравы, — но только на те, которые склонны к умягчению. С другой стороны остервенелым эгоистам она предоставляет безбрежное поле деятельности, где их уже не удерживают более старые добрые обычаи и внушённые с малолетства идеи. На наших глазах зверь догрызает две последних цепи, удерживающих его: сословный порядок и богобоязненность. И когда наша полиция поймает и изобличит злодея, — а мы в этом не сомневаемся, — и в зале суда правосудие безжалостным скальпелем вскроет гнойник его подлинных поползновений, — пусть в этот момент преступник находится в крепчайшей клетке, ибо иначе из него на волю вырвется чудище озорно, обло, огромно и лайя!!

От редакции. Непосредственно перед отправкой номера в типографию нам стало известно из достоверного источника, что полицией арестован ближайший родственник убитых сестёр. Читайте подробности в завтрашнем номере».

Статья была подписана последней буквой латинского алфавита — Z. Да, сказал Раскольников, всё именно так и было. Тщательно обдумал, спокойно привёл. Он сложил газету и точным ударом прибил муху над кроватью. А сам этот писака — у кого он ищет признания: у читателей? у начальства? у любовницы? Жаль, нельзя его откомандировать в место, где оценивают по достоинству, — в гости к сестрёнкам безобидным и богобоязненным. Лизавета с рыканьем выволокла из чулана публициста Z и, поддёргивая уздечку, запихнула его в ведьмину опочивальню. Алёна Ивановна сидела голая, растопырясь поперёк кровати, одной рукой чесала колено, другой перебирала свои сокровища. Зет стоял перед ней тоже голый, пухлый, белёсый, с прыгающей бородёнкой. Ножки тоненькие, кривенькие, с растоптанными ступнями, руки он в ужасе сцепил под пузиком.

— Руки убрал, — велела ведьма. — Ты кого ко мне привела? Эту глисту помойную? Забирай себе, Лизка.

Журналист заверещал, Лизка зарычала, её вонючая пасть и ручища потянулись к Зету…

В дверь номера постучали, послышался голос татарки:

— Господин Разбойников, вы дома?

Ах ты сволочь! Одним прыжком он оказался у двери и распахнул так резко, что служанка отпрянула.

— Ты как меня назвала, дрянь косорылая?!

— Га-гаспадин… Раскольников… А как нада?

Чёрт, почудилось. Перепугал дуру. Она заслонялась от него сразу двумя чайниками — с кипятком и заварным.

— Нет, правильно. Прости, Шура. Шарафат, Шарлотта Карловна!

— Я ему чай несу. Соня сказала ему чай носить, — заворчала служанка, смелея. — А он кричит на меня! Да: гаспадин; а «ваше благородие» звать не буду!

Раскольников дал ей полтинник и попросил принести из лавки какой-нибудь крендель, сдачу — себе, якши? Татарка была предовольна, за рубль точно бы величала «вашим превосходительством». Поджидая крендель, вновь взялся за газету и стал читать всё подряд, чтобы отбить послевкусие от паршивой статейки. Месяц он отсутствовал, вернулся другим человеком, в мире же ничего не изменилось. Всё так же итальянцы бодались с австрийцами, австрийцы с немцами, немцы с датчанами, по-прежнему всюду гадила англичанка в длинном пальмерстоне с поднятым воротом, ацтеков-лилипутов показывали в Малой Морской, на Пантелеймоновской перекладывали мостовую. Девица, знающая своё дело, искала место горничной, студент приготовляет детей в учебные заведения и даёт уроки по всем предметам по весьма умеренной цене, — может статься, знакомый студент. На Невском у Сен-Галли в продаже лучшие железные кровати по шесть, десять и двенадцать рублей серебром, маленький зелёный попугай с остриженными крыльями ушёл из дачи Китнера, поймавшему вознаграждение десять рублей… Ба, да об этом попугае-ходоке он месяц назад читал. Справьтесь у соседских кошек. Сапожный подмастерье Фридрих Тенсон двадцати четырёх лет усмотрен повесившимся в отхожем месте. Причина самоубийства не известна, но узнано, что он последние три дня был скучен. Это какая же у него скука была — сапожничья или немецкая… Деньги всякими суммами с выдачей квитанций отдаются под золото, серебро, бриллианты, шубы, ценные вещи — против Юсуповского сада. Недалеко, вот куда бы с топориком наведаться. Вы с закладом? — Мы с закланием! — и ушки обрубить для начала. Ты пошто за четверть цены берёшь, а с рубля десять процентов в месяц назначаешь, тварь? И — хрясь, хрясь крест накрест!

Татарка вернулась из лавки, он напился чаю со сдобой, отложив расправу с эксплуататорами до лучших времён. Из баула вытащил пук кредиток, удивился, что добыча всё ещё не посчитана, и выругался при виде узла с сапогами, — эти проклятые чоботы его погубят! Их не отдашь ни дворнику, ни тряпичнику, ни тому жоху с канавы, слишком приметные, их надо уничтожить, например, утопить. Средь бела дня в воду не швырнёшь, топить надо подальше, где-нибудь в Обводном.

Твёрдо пообещав сапогам нынче же с ними покончить, Раскольников запер шкаф, погляделся в зеркало перед встречей с родными и попробовал посмотреть на себя их глазами. Предположительно выглядел сносно; одет в чистое, пусть с чужого плеча, зато по фигуре; если б не этот вымученный оскал вместо сияющей улыбки сына и брата… Родион Романович Оскальников. Недельную щетину не мешало бы сбрить, но времени на это не оставалось, Свидригайлов наверняка уже встретил их и доставил в гостиницу. Что за фамилия содрогательная, без полицейского ручательства нипочём бы ему не доверился. А платочек у него батистовый, недешёвый, с монограммой AS… Спохватившись, он обратился за напутствием к римским классикам. Рим отделался строчкой из «Энеиды»: «Facilis descensus Averni» (лёгок спуск Авернский). Куда вы клоните, квириты? — он только что выбрался оттуда, куда вы его посылаете.

Предвкушение встречи взволновало организм до такой степени, что пришлось сунуть в карман кстати пришедшуюся газету. Проходя мимо комнаты соседки, на всякий случай постучался: следовало поблагодарить за чай, но вряд ли она была дома. Однако за дверью что-то громыхнуло вроде упавшего стула, щёлкнул замок, и на пороге предстала Софья Семёновна. При виде Раскольникова она засияла.

— Родион Р-роман-нович!

На ней было голубое её платье, но как-то свободно сидящее, волосы были небрежно схвачены, на щеках гулял румянец.

— Простите, я вам, кажется, помешал…

— Вы? Никогда!

И куда делась всегдашняя робость. Глаза сделались совсем синие.

— У вас, должно быть, гости?

— Гости? У меня? — Держась за ручку двери, она откинулась в комнату и бдительно её оглядела. — Где гости? Никаких гостей! Заходите в гости, Р-родион Ром… ныч!

Осторожно отдирая её пальчики от своего рукава, Раскольников тактично объяснил радушной барышне, что непременно зайдёт, попозже, завтра, — а завтра наступит когда?

— Когда? — возжелала знать пытливая барышня.

— Когда Соня поспит, — объяснил он, неожиданно назвав её по имени.

Ну да тут всё было неожиданностью. Пьяною Софья Семёновна понравилась ему много, много больше.

Глава XV. РОДНЯ

Пребывание в нужнике навеяло очевидную мысль: уж к кому — к кому, а к семейству надлежит явиться с цветами. На сей раз не с чужим горшком, а с букетом с лентами, хотя и пыль в глаза пускать надо остеречься. На Вознесенском отыскал цветочный магазин и под вальсовый перезвон дверного колокольчика вошёл в пахучий пёстро махрящийся грот. Местная Семирамида, немочка в кудряшках, занята была с посетителем угрюмого вида, похожего на гробовщика, — может, он и был им и теперь диктовал набор цветов для венков и могильного холмика. Впрочем, хозяйка, зубасто улыбнувшись Раскольникову, тут же кликнула приказчика.

— Аверьян, друг мой, выйди в залу!

«Аверьян»? Раскольников поёжился и решил держать ухо востро. От болотного запаха растительности щипало глаза. Сводный хор цветов колоратурил вдохновенную песнь бренности. Во всём этом было много тоски и бесстыдства; ну да недаром они половые органы растений. И все — кастраты, отрезаны от корней, нарядные евнухи: страдальчески распахнуты, празднично задыхаются, раструбы вопиют надгробными ароматами… Плотоядность и бесплодие, столь знакомое Раскольникову сочетание — воздушными теперь объятьями утягивало в себя. Вышел Аверьян, прыщавый и напомаженный, по-телячьи двигая губой. Все цветы запахли колбасой.

— Предмету? Я имею в виду — особе, предмету побуждений? Можем составить душистое письмо обворожительных намерений. Какой суммой располагаете? Родне? Тогда, в наклоне вашего предпочтения, советывал бы … — Приказчик потыкал хризантему в своей петлице. — Если матушка любит розы, то уникально предлагаю «Сердце на снегу»: красные розы пускаем в серёдку, а окантовочку белыми, — нашей фирмы изобретение. Нет-с, без намёков никак не выйдет: всякий цветок означает нечто трепетное. Эмма, душа моя, где у нас «Язык цветов»? Если пожелаете, можем космически уточнить, с привлечением Зодиака. Вы кто, извиняюсь, по гороскопу будете? Сатурн, Сатурн… — Аверьян полистал потрёпанную книжонку. — Нет-с, не подойдёт, Сатурн цветов не дарит. Ради Бога, пусть будут только алые, сейчас поглядим… Да-с: юность, свежесть, нежность. Вы юны, матушка к вам нежна, сестра, допустим, свежа… Нет-с, чётное никак нельзя, так только на кладбище, — возьмите двадцать пять.

Сошлись на двадцати трёх — по числу лет дарителя. У дарителя вновь начала кружиться голова, на сей раз от одуряющей атаки ароматов. Если бы мёртвые люди пахли так же хорошо, как мёртвые цветы, их подолгу бы не хоронили. Мой покойный муж третий год у меня в спальне лежит, — вы знаете, ландыш, чистый ландыш! — а при жизни козлом пах. А мы нашу бабушку в гардеробе держим, — все думают, что мы пармской фиалкой душимся.

— Скажите, Аверьян, — спросил Раскольников шуршащего приказчика, — ведь шиповник — тоже роза, дикая, — что он означает?

Аверьян сверился с вещей книгой.

— Простота-с!

— …А родственникам раздайте букетики бутонов — розы, тюльпаны, фиалки, так полагается, когда провожают нераскрывшееся дарование, — курлыкала немка, уговаривая мрачного покупателя. — Он блондин? Это будет очень красиво — светлые бутоны разложить возле головы…

— Пьяный с лодки утоп, вот и всё дарование, Эмма Карловна, — сипло отвечал похоронщик.

Букет вышел излишне роскошный, можно сказать, что у него сторож знакомый в оранжереях, рассуждал Раскольников на ходу, сунув нос в пряное дыхание роз. Сатурн цветов не дарит! Мало ли чего он делает. Например, детей ест, ему тоже придерживаться? Можно было ещё коробочку пастилы прихватить, но у него и кроме цветов есть подарочек. Снег на голову, гром с ясного неба — это всё ерунда в сравнении с его сюрпризом.

Вдруг розы чуть не посыпались из рук на задрожавший тротуар. Рядом со входом в гостиницу стояли две женщины. Обе нагишом, одна придерживала пухлой рукой затылок, другая, огромная, выше на голову даже мужчин в цилиндрах, прижимала двумя руками к темени какую-то багровую растительность. И вовсе не были они полупрозрачными, со смазанными контурами, — очень даже плотные и мясистые, во всех телесных подробностях. Прохожие аккуратно их огибали, из вежливости глядя в сторону. Раскольникову удалось попятиться на чугунных ногах, но тут же оступился об ящик чистильщика обуви. На счастье швейцар распахнул дверь «Варваринской», кого-то выпуская, и Раскольникова внесло в гостиницу. Долго стоял он в вестибюле, смаргивая и выдыхая морок, после чего спотыкающимися словами объяснился со служителем, указавшему на доску для постояльцев: «Раскольниковы — 16-ый номер», во втором этаже. Это конь Александра Македонского боялся тени, а я не конь, убеждал он себя, всходя по ступеням. Высокое зеркало на лестничной площадке отразило субъекта с похоронной физиономией, словно в букете у него было четное количество цветов. Обрадуйся, сокол ясный, котик пушистый, четыре года не виделись. Войдя в коридор, тут же расчихался, — до того здесь пахло гретой пылью и мускусом. Коридор был длиннющим, на целый квартал, узким и полутёмным, с тусклым окном в дальнем торце, и Раскольников, идя по нему, ощущал себя как ведро, спускаемое в сруб колодца. За дверью 16-ого слышался заливистый смех, — Дунин, чей ещё, — поэтому вошёл без стука.

Свидригайлов в белом, мать в тёмном — сидели за столом силуэтами против окна, Дуня была на ногах и первая с визгом бросилась к нему. Сестра сильно выросла, — надо думать, на каблуках, но всё равно выше плеча ему. Куда худоба девалась: фигура зрелая, щёки румяные, — кровь с молоком; и волосы потемнели.

— Братик, ты меньше стал! И колю-ю-чи-ий!

Мать от волнения никак не могла вылезти из-за стола, сминая ножками стула ковёр в складки.

— Вот и сподобились, матушка!

Мать повисла у него на шее, клюя поцелуями поверх Дуниных. Руки его, обнимавшие мать, были удивлены: они еле сходились за её плечами, до того она располнела. В слёзных мешочках у него защекотало, — но дождь не пролился.

— Мальчик мой! Какой большой стал мальчик!

Он охнул, так сдавили сломанные рёбра; пришлось успокаивать.

— Это я с книжкой заснул, она бок намяла.

— Ты здоров? При кашле крови нет?

— Да, вот такого цвета. — Он подал матери цветы. — Что вы, право, чуть что — чахотка.

В вазе на рыжей плюшевой скатерти уже красовался огромный букет, — Свидригайлов расщедрился на полсотни белых роз, не меньше. Раскольников приложил свои алые:

— Можно вставить в середину и получится «сердце на снегу». — Он оглянулся, потеряв из виду услужливого бородача. Тот уже пересел на диван, деликатно отстранясь от семейной композиции. — Чрезвычайно вам признателен, господин Свидригайлов…

Мать и сестра в азарте путешественниц перебили его дружным щебетом: как они на вокзале… а поезд опоздал… задержали в Бологом… и они вышли, ждут… с нами в купе полковница Пурыгина ехала… дай я про собачку расскажу!.. глядят во все глаза — где ты, где Петя… и вдруг подходит господин Запрягайлов… мама, какой ещё Запрягайлов!.. а как? ох, простите: господин Избегайлов…

Раскольников покосился в сторону дивана: Свидригайлов сидел с каменным лицом и обмирал со смеху.

— Я очень рад, господин Свидригайлов, что услуга, вами оказанная…

Мать его прервала:

— Родя, посмотри, какая красота! Аркадий Иванович был так любезен…

Она имела в виду не только цветы в вазе, помимо них на столе стояла большая корзина с фруктами и несколько бутылок лимонада.

— Примите мою благодарность, Аркадий Иванович, за всё, что вы…

Мать опять перебила:

— Родя, а как же твой воспитанник? Всё прошло удачно, надеюсь?

Раскольников со вниманием посмотрел на кудрявого-бородатого.

— Видите ли, Родион Романович, — мягким невозмутимым баритоном молвил тот, — ваше неприбытие на вокзал я объяснил уважительной причиной, а именно, что сын графа Шувалова, которого вы готовили к поступлению в артиллерийское училище, как раз сегодня держал испытания, и вы при сём присутствовали.

— Да, матушка, всё прошло удачно, — кивнул Раскольников. — Правда, это был не сын графа Шувалова, а его дочь, и поступала она не в артиллерийское училище, а на акушерские курсы, но в целом всё верно.

Мать и сестра расхохотались, с обожанием глядя на Раскольникова. Дуня снова набросилась с поцелуями.

— Братик, как я тебя люблю! Ты такой стал! Ты бороду отращиваешь, да? Как у Гарибальди?

Сострадательный Свидригайлов встал и взялся за шляпу.

— Вы уже уходите, Аркадий Иванович? — воскликнули дамы.

— Господин Свидригайлов очень занятой человек, одно то, что он согласился… Впрочем, мой приход помешал вашему оживлённому разговору. Если вы желаете продолжить…

— Да, братик, Аркадий Иванович рассказывал, что он знал ту кобылу, с которой лепили коней на мосту… мы мимо ехали — Аничковом, да? Она потом в Царском Селе доживала.

— Аркадий Иванович поскромничал. Барон Клодт с него самого лепил атлетов при этих конях, а возле Манежа…

Мать не дала договорить:

— Родя, когда же Пётр Петрович придёт?

— Попозже, матушка. Я полагаю, что наша общая признательность господину Свидригайлову за его хлопоты…

— Помилуйте, какие же это хлопоты, одно удовольствие. Испытал симфонический восторг. Надеюсь, вы не будете столь жестокосердны, чтобы не простить мне тот печальный факт, что до сегодняшнего дня мы были незнакомы. — Свидригайлов склонил свои кудри к руке госпожи Раскольниковой. — У вас замечательные дети, Пульхерия Александровна. — Затем проделал то же с рукой Дуни. — У вас замечательный брат, Авдотья Романовна. Вы так похожи, что не составило труда вас узнать.

— Я так рада, что у моего сына такой прекрасный друг, — расчувствовалась мать, рукой прикрывая от Свидригайлова беззубую сторону рта. — Родичка, нам столько интересного про тебя рассказали! Аркадий Иванович, сделайте одолжение, приходите ещё к нам!

— Нет, не сделаю я вам одолжение, лишь себе доставлю удовольствие. Только ради этого и буду бывать у вас, пока не надоем, — пообещал Свидригайлов в самом жуирском стиле.

— Разумеется, господин Свидригайлов, если ему ничего не помешает, исполнит все свои обещания, — заверил Раскольников, увлекая любезника к двери. — А сейчас позвольте нам по-дружески перемолвиться.

Они вышли в коридор и, отойдя несколько шагов от номера, заговорили.

— Чудесные у вас близкие, Родион Романович.

— Хотелось бы знать, что вы им про меня наплели.

— Только самое лестное. Мне показалось не вполне правильным сразу выкладывать, что мы знакомы первый день, а жених вашей сестры арестован.

— Он не жених. Я этого брака не допущу.

— Совершенно с вами согласен. Я бы свою сестру тоже уберёг от подобного недоразумения.

Раскольников полез за деньгами.

— Сколько с меня за триумфальную встречу: колесница, гирлянды, заморские фрукты…

— Что вы, Родион Романович, это я вам ещё должен приплатить за свежесть впечатлений. Вы раскрасили мой день в цвета радуги.

Раскольникову недосуг было мериться учтивостью. Он пожал ехидному доброхоту руку: сочтёмся при следующей встрече. Рука, действительно, была атлетически крепкая. А вы, гляжу, лучше себя чувствуете, отлежались? Да, вполне. Вы меня крепко выручили. Свидригайлов мигнул зелёным глазом: сочтёмся.

Номер по возвращении показался более тусклым: чему способствовало отсутствие светлого образа господина Свидригайлова, точнее, белых одежд его облачения. Мать и сестра снова облепили Раскольникова с двух сторон. Опять щебет и причитания — да как же он возмужал, до чего в вагоне душно было, как приятно, что у него такие солидные друзья, Аркадий Иванович очень авантажный мужчина…

Мать не просто потолстела, — у неё словно съехало лицо и образовало с шеей какое-то общее свинское впечатление. Зато Дунька расцвела: четыре года назад был тоненький саженец, а сейчас деваха и вправду на выданье, полна пазуха, платье скручивается на налитых женских формах.

— Совсем невеста. А это что, тюрнюра? — Он по-братски шлёпнул её.

— Всё своё! — Дуня с удовлетворением оглядела себя и вновь прижалась к нему. Льнула, как девочка, но бессознательный эротизм пыхал недетской спелостью. Он поцеловал её в завитки на шее под тяжёлым узлом волос. Вот как должна пахнуть родность. И вот это сокровище отдать ведьмину отродью…

— Что же это наш Петруша так манкирует? — озаботилась мать. — Он когда обещался?

Раскольников потянул край фиолетовой шали, висевшей на стуле.

— А я её помню. Вы её к гостям надевали.

Сестра с упоением начала перечислять, что из гардероба куплено было в Москве: обеим по пальто — они не знали, что тут так жарко, ей — два платья, шляпку, ботики, мантилью… И правда, где же Петя? Какой же он жених, если не джентльмен. Вот Аркадий Иванович, сразу видно, настоящий джентльмен, galant homme…

— А, так у вас у каждой по спальне. — Раскольников прошёлся по номеру. В самом деле, из общей комнаты две двери за драпри симметрично распахивались в отдельные спаленки.

— Правда, роскошь, да? — расцвела мать и лишний раз чмокнула сына. Какой-то не очень приятный приторный запах шёл от неё, но не духи, что-то она сосала, кажется. — Мы мечтали с видом на воду, но господин Запря… Сберегайлов уверяет, что во двор даже лучше, потому что на набережной очень шумно.

— Он прав. — Раскольников коснулся портьеры на двери, и его передёрнуло: и зелёный цвет один в один, и сукно такое же, — в точности как у ведьмы.

— Родя, ты наконец можешь сказать, где Пётр Петрович? — спросила мать с настойчивостью.

— А, да, кстати, о Петре Петровиче. Петра Петровича больше нет.

Мать и сестра схватились за щёки одинаковыми движениями.

— Что ты говоришь! Этого не может быть! Петя умер?

— Нет, господин Лужин жив. Но для нас — для меня, для вас, матушка, для тебя, Дуня, — он умер. Его больше нет ни в каком качестве. Кончено!

— Я так и знала, — выдохнула мать. — Они не понравились друг другу.

— Братик, но Петя — хороший человек. Да, он не дворянин, но у него благородное сердце, он честен, он добр… Он хочет развиваться, он книжки читает. Если вы поругались…

— Он их даже писать собирается, — хмыкнул Раскольников. — Нет, мы не поругались. Просто сей благородный и честный человек… — он не удержался и облизнулся, предвкушая эффект, — …арестован по подозрению в убийстве собственной матери.

Мать плюхнулась на диван.

— О Господи! Мне плохо! Дуня, воды!

Но Дуня не могла сдвинуться с места.

— Петя арестован? Его мать убили? — По щекам у неё покатились слёзы.

— Вместе с сестрой. Топором, насколько я помню.

— Но Петя не мог!

Раскольников налил лимонаду в стакан и подал матери.

— Я не утверждаю, что мог. Вот сегодняшняя газета, здесь сказано: «арестован ближайший родственник убитых». Это и есть ваш Петруша. С утра я был в полиции на очной ставке с ним. Ему ещё и елецкого дядю припомнили.

— Но дядю Евграфа убила шайка! — вскричала Дуня. — Ограбила и убила. Их весной ещё поймали и вещи нашли.

— Дуня, возможно, он никого не убивал. Мне тоже не верится. Он пришёл к матери просить благословения, а она уже была мертва. Сейчас полиция выясняет, где он был в день убийства. Дело не в его вине. Брак с подобным субъектом невозможен. С этим генеалогическим деревом мы переплетаться не будем. Не нужно нам семейство с убиенными дядями, тётями, матерями и что там ещё выплывет.

— Боже мой, боже мой, притащились за тыщу вёрст киселя хлебать, — раскачивалась мать на диване. — А я-то сватье кружавчики елецкие в подарок везу, дура…

— Родя, брат, но мы сюда приехали за его счёт. — У Дуни высохли глаза, но щёки побледнели. — Если я ему отказываю…

— Обещаю: я найду средства с ним рассчитаться. Но если ты не разорвёшь помолвку, я прекращу всякое общение с тобой.

— Подождите, дети. — Мать подняла руки, под мышками на платье сделались видны выеденные потом круги. — Зачем такой скандал. Я уверена, Петра Петровича оправдают, согласие от матери ему теперь не требуется, он, между прочим, единственный наследник, и значит…

В дверь постучали. Прежде чем Раскольников отворил, усиленный стук повторился. За дверью стоял тяжело дышащий, с каким-то посеревшим лицом Лужин и рукой второпях приглаживал волосы.

— Родион Романович, как хорошо, что вы здесь, — забормотал Лужин, протискиваясь мимо него в номер, — я знал, я верил… Авдотья Романовна! Счастье моё, вы приехали! — Он заклевал поцелуями её руки и говорил без умолку, как в бреду. — Любовь моя, вы одни у меня, больше никого, только вы…

— Вас оправдали, Пётр Петрович? — спросила мать.

— Полностью! Ах, Пульхерия Александровна, что я вынес, как с ума не сошёл! Можно я попью? — Он схватил со стола бутылку лимонада и осушил её прямо из горлышка. — Вы, значит, всё знаете уже? И про мать, да?

— Бедный мальчик! Сиротинушка! — вскричала Пульхерия Александровна. Лужин упал на колени и, уткнувшись ей в юбки, зарыдал.

Раскольников отщипнул виноградинку от кисти в корзине, чтобы зажевать гадливость. Ты всё поняла, шепнул он Дуне, та кивнула.

— Пётр Петрович, — позвал он. — Моя сестра хочет сказать вам несколько слов.

Лужин, стоя на коленях, повернул к ним встревоженную, осунувшуюся физиономию.

— Я хочу, Пётр Петрович, от всего нашего семейства, — начала Дуня твёрдым, неожиданно грудным голосом, — выразить глубочайшее сочувствие в связи с вашей утратой.

Мать подтверждающе затрясла головой. Лужин поднялся на ноги и не сводил с Дуни испуганных глаз. Давай, сестрёнка, тюкни ублюдка по темечку.

— Может быть, лучше не сейчас, а после… Но после будет ещё хуже… всем… — несколько смешалась Дуня. — Пётр Петрович! Я забираю своё слово, то есть возвращаю вам… В общем, вот. — Она стянула с пальца кольцо и протянула Лужину. — Я не могу быть вашей женой.

Лужин отшатнулся от её руки.

— Нет, нет! Авдотья Романовна, вы не поняли: я чист, вне подозрений, моё чувство к вам безмерно…

— Я не могу быть вашей женой, — повторила Дуня.

— Пётр Петрович, вы ведь всё равно должны носить траур, не меньше года, — заволновалась мать. — Мы пока всё отложим, а через год вернёмся…

— Маменька, ни через год, ни через сто. Пётр Петрович, я виновата перед вами, но так будет лучше для всех.

— Для кого лучше?! — возопил Лужин. — Авдотья Романовна, не отвергайте! Мне жизни без вас нет! У меня кроме вас никого не осталось!

Театральность была пошлейшая, Лужин был смешон, как простак, которому по случаю запоя трагика перешёл его репертуар. Хотя простак и лез из кожи. Раскольникову вдруг померещилось, что они находятся не в гостиной, а в банке, к стеклу которой примыкает другая, узкая и высокая банка двора. Мать, Дуня, Лужин плавно, как в прозрачном студне, перемещались в этой ёмкости, отталкиваясь то от стенок, то от дна, тела их изгибались и скручивались, как тлеющие спички, словно студень был ещё и тягучим, разъедающим временем, в котором расползалась в лохмотья одежда и догнивала снедь на столе.

— Пётр Петрович, кажется, моя сестра выразилась предельно ясно, — произнёс он с прищуром самого голоса.

Лужин скорбно посмотрел на него.

— Зачем вы так со мной, Родион Романович. Я знаю, моя Дуня не могла так сказать, это она с вашего голосу поёт. А я хотел вашей сестре только счастья дать и себе тем самым… кусочек. Я бы горы свернул, кому хочешь горло перегрыз бы, а она у меня королевой бы ходила… — Он вдруг хлопнул себя по лбу. — Ради Бога, подождите минуту, я сейчас вернусь!

С этим возгласом он выбежал из номера.

— Как тяжело… — Дуня спрятала лицо в ладони.

— Родя, но ведь Петруша ни в чём не виноват, — заискивающим тоном сказала мать.

Раскольникова стала разбирать злость — на мать, на ублюдка и на себя тоже, — за то, что не мог вывалить на родных все свои убийственные доводы.

— Если вы, матушка, выбираете между сыном и зятем, то я лучше самоустранюсь. А ты, сестра, ежели что, знай, что у твоих детей дяди не будет.

— Сыночек, но для Дуни лучше партии в Ельце нет, все ищут с приданым…

Он с трудом удержался, чтобы не грохнуть вазу с красно-белыми розами об пол.

— Ради бога, пусть выходит, коли так подмывает! Становись Лужина, Хужина, Дюжина, Скважина… Дебелой купчихой с выводком!

Влетел Лужин, протянул Дуне сафьяновую синюю коробочку.

— Вот, Авдотья Романовна, это вам покупал, чтобы вы, так сказать, блистали…

Дуня открыла футляр, и глаза её в самом деле блеснули.

— Это мне? — Она вынула серёжку и машинально приложила к уху. — Зачем вы так потратились, Пётр Петрович…

— Красота какая! — изрекла мать.

— Дуня! — прикрикнул Раскольников.

Сестра со вздохом положила серёжку в футляр.

— Извините, Пётр Петрович, не могу принять эти серьги по уже известной вам причине.

Лужин почти отпрыгнул от Дуни.

— Это подарок, Авдотья Романовна! От чистого сердца! С восторгом вас в этих серьгах представлял!

А как ты ещё её представлял? Голой у столба, а столб из кальсон торчит? Раскольникову ударила в мозг картина, как мамаша этого слизня обряжала его самого в кирасу с каской: «красота неописуемая! ноги подгибаются!» Всё в Раскольникове налилось холодным металлом.

— Вам, господин Лужин, было отказано русским языком. Поэтому забирайте своё подношение и оставьте нас.

— Что же я вам дурного сделал, Родион Романович? — Голос у сукина сына был кроткий, вид трагический. Это и смешило, помимо всего прочего. К его счастью.

— Ничего не сделали. Просто моя сестра не продаётся.

— Не продаётся. — Лужин усмехнулся и вдруг окрысился: — Да если б у меня капиталу не было, Авдотья Романовна в мою сторону и ресницей не повела бы.

— Что вы такое говорите, Пётр Петрович! По-вашему, я с вами из-за денег ваших?

— Нет, из-за стихов моих гениальных! Ради титула моего баронского! За чёрную прядь над высоким лбом!

Что поразило Раскольникова, так это открывшееся внезапно в ублюдке артистическое дарование. Под каждую версию своей квази-привлекательности он мгновенно создал пластическую иллюстрацию: упомянув стихи, нахмурил чело, как некий Байрон, и исполнился мысли в очах; затем браво выпятил грудь заодно с челюстью, изобразив аристократа; и наконец изящным жестом смахнул вдохновенную прядь со лба. «Унаследовал, гадёныш», с возрастающей злобой подумал Раскольников.

На мать-примирительницу лужинское кривляние произвело отвратительное впечатление.

— Как вам не стыдно, Пётр Петрович!

Но Пётр Петрович разошёлся.

— Как же-с, со стыда сгораю! За то, что деньги давал по первому вашему запросу, за то, что в столицу привёз к сыну и брату, чтоб вы всем дружным семейством об меня ноги вытерли.

— Ну, если вы нас деньгами попрекаете… — Дуня с силой швырнула футляр с серьгами на пол.

— Это вы меня попрекаете! — завопил Лужин. — И чем! Убитой матерью! За что? Авдотья Романовна, драгоценная, я отлично знаю, что любви вашей недостоин. Но я-то вас не за деньги полюбил! Я надеялся, вы отношение оцените, саму любовь мою полюбите… — Он зашатался и схватился за спинку стула. — Не слушайте меня, родная, это не я говорю! Я всё буду для вас делать, всё к вашим ногам, ничего не пожалею и обратно в Елец вас в первом классе повезу! — Он стучал стулом в пол, явно не соображая, что делает.

— Нет уж, — обиделась мать. — Нам потачек не надо. Мы хорошего роду, цену себе знаем. У нас связи, покровители… Полковница Пурыгина, граф Шувалов, Аркадий Иванович Сверли…

Лужин затрясся и вцепился себе в волосы, как давеча у следователя.

— Простите меня, я не ведаю, что творю! Авдотья Романовна, сжальтесь! Пульхерия Александровна, примите меня в свою семью! — И он опять упал на колени перед матерью.

— Господин Лужин, — произнёс Раскольников, — сделайте одолжение, подите к себе и перемените бельё.

Почему-то голос Раскольникова тут же приводил в чувство убитого горем страдальца. Он шмыгнул носом возле матерниного подола, поднялся и сказал спокойно:

— Да, вы правы. Бельё надо сменить. Я провёл ночь в ужасных условиях, глаз не сомкнул. Столько клопов на последнем постоялом дворе не видал. Кровушки моей алкали. Так что грязен я и вонюч. — Он взялся за ручку двери. — Не место мне среди чистой публики. Смердящ-щ-щ. — И с этим шипением вышел вон.

— Скажите, пожалуйста, какие мы гордые, — фыркнула мать, беря грушу из корзины. — То «примите в семью», то шипит, как змей.

Дуня, держась за пылающие щёки, ходила взад-вперёд по комнате и приговаривала:

— Боже мой, как тяжело… Боже, Боже мой… — Она остановилась перед Раскольниковым. — Брат, скажи, ты всё знаешь. Человек обязан быть жестоким?

— Эк куда тебя потянуло, — подивился он. — Нет у человека такой обязанности, права, кстати, тоже, а желание посещает, весьма часто. Вон твой Лужин всю ночь клопов давил. Жестокий мерзавец, с их позиций.

— Ты шутишь, а мне так больно.

— Будет вам, дети мои. — Мать поцеловала обоих липкими губами. — А тебе, Родя, я так скажу: от Петруши мы кроме добра ничего не видели. Забор у нас повалился — поставил новый, крыльцо повело — тоже Петя починил. Крыша у нас течёт…

— Как раз над твоей комнатой, такая плесень до стола разрослась…

— Хватит! — Раскольников хлопнул по столу. — Петя-Петя-Петушок! Лужин и есть такая плесень в нашем доме. Давайте плесень жалеть: она не виновата, она просто хочет жить и быть счастливой.

— Брат, это грубо!

— Да вы не знаете, что это за тварёныш! Это… это… — Раскольников опомнился и завершил фразу повторением генеалогического аргумента: — Это гнилой плод дурного дерева!

— О-хо-хо… — Мать, кряхтя, наклонилась к полу. — Дуня, но какая же это прелесть. — Она вынула серёжки из коробочки. — Настоящие рубины! Больше ста рублей наверное.

Спокойно, Родя, спокойно. Бонифатий, держи себя в руках. В руках, я сказал!

— Что в руках, братик?

— Ничего.

— Но ты воскликнул: «в руках, я сказал!».

— Дайте мне, я их ему сейчас верну. В каком он номере?

Дуня встала перед дверью.

— Родичка, не ходи! Вы подерётесь, я же вижу! Я сама отдам, он завтра непременно придёт, и я отдам, потому что… я не продаюсь.

— Завтра вам надо отсюда съехать, — сказал Раскольников устало.

— Но зачем, Родя? — всполошилась мать. — Тут номер оплачен на неделю вперёд. А у нас всего двести рублей на всё про всё, и те… не наши.

— Как двести, маменька? Петя пятьсот давал.

— Ну, давал. Но мы же не знали, каким боком всё выйдет. Теперь двести — и на жизнь, и на дорогу. Если ещё серьги эти продать…

— Пятьсот рублей я достану. Что-нибудь придумаю. Отдадим всё до копеечки.

— Братик, ты уже зарабатываешь? Много? Где?

— С недавних пор. Я ведь юрист, и у меня уже… клиенты. Сейчас веду дело о подделке завещания. Там большой куш на кону, дома, конюшни…

Мать порывисто обняла его.

— Боже, как бы твой отец сейчас тобой гордился!

Чем же всё-таки от неё пахло.

У Раскольникова внезапно снова, по-утреннему, закружилась голова. Вообще во всём составе сделалось погано, как в ухе у папаши Гамлета. Надо уходить. Он сел на диван. Дуня притулилась к нему, и родная, и малознакомая.

— Братик, а тебя за границу посылают? В Германию?

— Посылают. Дай мне попить. — Лимонад был тёплый и пах цветочной лавкой. — Только не в Германию, а в Рим. Древний. Защищать права тамошних гладиаторов.

— А я так мечтаю поехать в Париж!

— Ох, дочка, нам бы до Ельца теперь добраться.

— Маменька, я в Елец не вернусь! — сказала Дуня со слезой. — Чтобы там на меня пальцем все показывали, да? Чтоб собак спускали?

Раскольников потёр виски, потом уши.

— Так, мне надо идти.

— Уже?!

— Да, тотчас. Внизу есть буфет. Видите, карточка? Закажете себе по ней что хотите.

— Что случилось, Родя?

— Ничего, так. Мысль одну вспомнил. Надо записать. Я пойду. У-у-у… какая важная мысль!

И он быстро, чтоб не дать возможности тискать и целовать себя на прощанье, вышел из номера.

Глава XVI. ЧУЧЕЛО

Стоило оно того, оно того стоило… Ждать четыре года и вместо праздника получить дёшевую слезливую мелодраму. Как с дурного спектакля сбежал: — Воды, мне плохо! Не могу жить без вас! Как бы твой отец тобой гордился! Примите меня в свою семью!.. Обидно увидать свою мать приглуповатой тёткой, да и сестра — поверхностное создание, хотя какой с неё сейчас спрос: лопающийся бутон, курочка, впервые вспорхнувшая на плетень. Безотчётная радость родства оказалась присыпана фельетонной трухой, прежняя кровная умилительная сопричастность ушла безвозвратно. Раскольников и без рассуждения знал, почему так произошло: урождённую сыновью, братскую, семейную телесность вытеснил другой плотский опыт, через который его только что проволокло, — муже-женское единство, грязно-сладкое переплетение, кожно-выделительное слияние, содрогательный пахучий навык погружения во встречную явь собственного желания. Нет родства без общей телесности, и блуд — это двуспальная воля к родности вне метрики, вне обрядности, с оборота узаконенного происхождения… «Дадут приют тебе родны-ые, и всё равно ты им чужо-ой»…

Тут подле него заканючили в два писклявых голоска босоногие попрошайки — девочка, стриженная как мальчик, и мальчик, похожий на совёнка. Он дал по монетке и огляделся. Та сторона канавы, которую он тщательно обходил в последние дни, избегая встречи с призраком голодного и обтрёпанного студента в обнимку с шуршащим кулём, — теперь была перед ним. Солнце грело затылок, вытягивало путеводные тени, и уже примерялось растечься желтком по обкусанной линии крыш. Прохожих было мало, все они двигались под опасными углами к положенной прямоходящим вертикали и описывали сложные загогулины от дверей распивочных к ступенькам подвальчиков. Два сидельца перед винной лавкой играли в шашки, сдвинув колени под клетчатой доской. Воробьи вились, возмущённо чирикая, возле лошади с подвязанной у морды торбой и умудрялись выклёвывать по зёрнышку чуть ли не из зубов.

Как только Раскольников вспомнил, что за весь день пил один чай, немедленно взыграл аппетит. Он пошёл, выглядывая, точнее, вынюхивая заведение щадящей неряшливости и умеренного галдежа. На глаза попалась шикарная вывеска — красным по жёлтому — «Каналето», именно так, с одной «т»: знай наших. Не замечал он её прежде, выгадывая по кухмистерским на два обола в день, но платёжеспособность расширяет горизонт. Назвали бы просто: «Канальство», но, может быть, таков был сезонный вариант, так сказать, «Лето на канале». Два господина, опираясь друг на друга, поднялись по ступенькам из означенного полуподвала и стали с пьяных глаз меняться фуражками. Одеты они были весьма прилично, и по этой рекомендации Раскольников решил на пробу перекусить в заведении со столь удачным названием.

Спустившись вниз, он очутился в длинном помещении заглублённого цоколя, довольно узком, так что столы располагались по одной стене под небольшими окошками-люнетами. Половой менял скатерть на одном из них, за этот стол, последний в ряду, Раскольников и уселся, подальше от немногих посетителей. Скатерть была в пёструю клетку, стены выкрашены в цвета вывески — красным до середины, выше по жёлтому пущена была эстетика — многочисленные гравюрки на два сюжета: башня над обрывом и кораблик в волнах. Пахло затхлой подливой и жареными семечками, — или это был аромат местного кофе. Надо думать, в венецианском прототипе подтопленные таверны на Canale Grande пахнут не лучше: сыростью, винной отрыжкой, и мокрицы ползают по макаронам. Он заказал пива, от «пуншика на коньячке» отказался, как и от расстегайчиков, кулебяки и прочей бяки, — он не то чтобы подозревал, а попросту был уверен, что в начинку пошли мелкошинкованные объедки за три дня, и не желал так дёшево расставаться с недавно спасённой жизнью; остановился на простом и надёжном — большой яичнице.

Пиво было кисловатое, он грыз ржаные сухарики со смальцем и гнал от себя назойливые кровососущие мысли о матери с сестрой, о сукином сыне, ускользнувшем от наказания, вообще о коварной интриге, которая вокруг заплетается, как плющ на античных развалинах… Через стол от него прохаживались по водочке двое из отставных — один в очках, другой в брюках с лампасами; у выхода дремал пожилой тип с седыми лохмами вкруг лысины; за стойкой буфетчик в атласной жилетке с цепью и даже в галстуке под бородой, щёлкал на счётах, пресуществляя субстанцию бесконечную и сомнительную в субстанцию конечную, но существенную, то бишь время в деньги. Было уже: сидела ведьма, тоже гоняла костяшки, в очочках, головка набок, старалась, блудня, аж язычок высовывала…

Принесли яичницу –«style rustique» (в деревенском стиле) — на шкворчащей сковороде, обильно присыпанную зелёным луком. Не успел он хрустнуть малосольным огурчиком, как общение двух отставников по соседству переросло в перебранку. Довольно давно они дудели и турурукали, доказывая один другому, как правильно трубить вечернюю зорю: не «ту-ту-турум», а «татам-татам»! — музыкальный диспут вёлся с надсадом, со стуком по столу и завершился мордобоем. «Я те стёклышки в гляделки-то вобью!» Ругань, удары, бой посуды, один из спорщиков свалился на пол, пнул лёжа своего соперника, тот прыгнул сверху, они покатились по полу кошачьими оборотнями, очкастый вывернулся, вскочил на ноги и, схватив за ручку чугунную сковороду со стола Раскольникова, огрел ею недруга. Яичница брызнула по сторонам, чудом миновав Раскольникова. Схлопотавший по башке закричал, как заяц, кровь хлынула у него между пальцев. Закричали и буфетчик, и половой с выскочившим поваром, проснулся плешивый и, окрылившись, принялся с уханьем пинать лежащего. Раскольникову необычный спазм стиснул чресла, — он тоже хотел этой же чугуниной гвоздить по головам… Вдруг повелительный рык перекрыл гвалт, мизансцена рассыпалась, все разбрелись, лишь один умывающийся кровью буян сидел на полу и костерил обидчика и его род вплоть до прабабушки и грозил полицией, — а она уже была здесь в лице мощного городового — с такими усищами, что его хотелось отнести к классу усоногих. Ему достало труда выяснить личности потасовщиков, — оба упирали на то, что оппонент ни уха, ни рыла не разбирается в сигналах вечерней поверки.

— А ты тоже с ними? — повёл на Раскольникова усом страж порядка.

Приятного аппетита, подумал Раскольников. Полиция ему позавтракать не дала, а теперь ужинать мешает.

— Вы мне не тычьте. Я Раскольников, студент, живу у Кокушкина моста.

Городовой проворчал что-то вроде «знаем мы таких студентов» и посредством сапога помог спорщикам найти дорогу к выходу. Обидчик сам тащил искровяненного товарища и уверял его в пользе кровопускания, — это всё дурная кровь, с ней вся дурь выходит, вот когда его в Польше саблей рубанули… Идя мимо стойки, полицейский не глядя принял в руку стопку от буфетчика, махнул, крякнул и посвежевшим басом погнал наверх спотыкающихся забияк.

— Платить не буду, — кинул Раскольников буфетчику, направляясь тем же путём.

— Как можно, сударь! — Буфетчик выскочил из-за прилавка, бухнув откидной доской. — Приношу глубочайшее… Всё за счёт заведения, в секунд повторим — яишенка! да с колбаскою! от меня рюмка очищенной! Не обессудьте, сударь, я блюду, но эти канальи сюда уже засосавши пришли.

Отказываться резону не было. Водку он попросил заменить пивом и, рассматривая пенное кружево, задумался над неожиданным позывом трахнуть человека сковородой по голове, — что-то мускульное, но с какой сладострастной предрасположенностью… Да и не люди то были, скорее, полипы. И хорошо, что потасовщиков увели, — табачный дым, ими напущенный, постепенно уплывал в отворённые окошки.

Плешивец, ранее сидевший за ближним к выходу столом, уже с минуту торчал перед Раскольниковым с видом выжидания. Тоже, похоже, из отставников, в ветхом офицерском мундире. Думать это Раскольникову не мешало, и он не обращал на субъекта внимания. Наконец тот покашлял и решился на задушевный вопрос.

— Виноват, что вторгаюсь, но слух отверстый имею. Любопытствую знать: ежели вы из наших, то каким манером — студент? Ведь из раскольников никак в студенты невозможно.

Раскольников не вдруг сумел увязать вопрос со смыслом, а увязав, развеселился.

— Нет, я студент, но не из раскольников. Это моя фамилия — Раскольников.

— Но род-то, восходит?

— По всему вероятию. У нас все роды к старой вере восходят. А вы из старообрядцев?

От вопроса следовало удержаться, потому что далее последовало неизбежное: субъект скоренько уселся насупротив и закивал доверительно:

— Возрос в истиноверии, но отдавно коловращением смещён на стезю похождений.

Теперь, пока не поведает свои похождения, не отцепится и уйдёт, только выжав порцию водки. Между тем проходимец несколько приподнялся, горделиво голову вскинул, так что ботва вокруг плеши распушилась, и затем смиренно склонил.

— Господин студент, в знакомцы не набиваюсь, но представиться долженствую: Семён сын Захаров. Фамилия моя вам широко известна, но не в качестве, не в качестве! Мармеладов моя фамилия, почему сам мармелад в рот не беру и вообще к усладе не склонен, зато в видах горечи разбираюсь, как никто и ни в чём!

Новая яичница явилась на столе, и Раскольников принялся за еду, решив не потакать липкому типчику, пусть хоть весь слюной изойдёт. Но тип был ушлый и повёл себя непредусмотренным образом.

— Любите ли вы пожары? — возгласил он.

— В каком смысле?

— Любите ли вы пожары так, как люблю их я? — пояснил Мармеладов с достаточной загадочностью.

Тут порцией водки не отделаешься. Доесть яичницу и по обычаям заведения шарахнуть сковородой по лысине.

— Я обожаю пожары! — простонал Мармеладов и от избытка чувств вцепился в свой непробритый лишайный подбородок. — Чуть где занялось — я уже там, в гуще, в дыму и пламени!

— Тушить помогаете?

— Не приведи господь! Тут стихия-с, огнь попаляющий, — как можно прекословить? Огнь вспыхнул, чтобы своё взять, — и нечего тут, стало быть… Нет-с, я стою любуюсь красой божественной игривости. Ведь по прямой, вы понимаете, сударь, по прямой! От огня, коим созиждена Вселенная, до того костра, в коем пылает трухлявая балка какой-нибудь жалкой лачуги, — всё один и тот же огонь! Пламя творения, она же сила испепеляющая! Дух захватывает от мысли такого изготовления. И знаете, что ещё чувствую, господин студент Раскольников? Вы вкушайте, вкушайте, сударь, мне не препятствует. Родство чувствую! Единство огненной природы, и душа моя — есть язык сего всесветного костра. На лице вашем усмешка сомнения — и напрасно! Не мелькай во мне эта искра — как бы я загодя знал, где нынче вспыхнет? А? Искра — она-с! С утра как обожжёт: давно что-то на Песках не горело! Направляю стопы — и что вы думаете? не успеваю дойти, как сзади колоколят, скачет карета, брандмейстеры с баграми наперевес, каски сияют, — красота о-без-движи-вающая! А домишко-то горит, вой, крик, треск, плач и ужас, а какое воодушевление! Уж поверьте мне, никогда народ православный так не воодушевляется, как на пожаре. Хлебом не корми! Да он платить готов, чтоб поучаствовать. Кому ломать любо, кому воровать, кому воду качать машиной, а кому удаль показать: ведром обольётся и в огонь за какой-нибудь кошкой.

— Когда Апраксин двор горел — натешились, поди?

— Гос-спо-ди! Не знал, как благодарить. Поначалу осенило: ну всё, началось, точно в Духов день! Но Господь потянул, решил ещё подсобрать дровишек грехов наших для праздника светопреставления. Вот картина-то была! Змей огнедышащий! Серафим попаляющий! Пока обежишь — ног не чуешь. Что ноги — себя не чуял, не ел — не спал неделю, почитай. Весь в саже, брови обгорели, но неопалим, яко отроци в пещи огненной. Чудо истинное. Подойдёшь к пепелищу, всё, кажется, прогорело, а пошуруешь палкой в золе, — и вот он, высунулся красный лик, кинешь ему щепы в подкормку — и пошёл, и пошёл, и перекинулся, и вновь занялось! Одно худо стало после Апраксина: порядки новые завели, караулят, как при осаде, каланчей натыкали, в подзорную трубу озирают. Кони такие бешеные, не обгонишь. Теперь редко на хороший пожар попадёшь, особенно в центральной части, всё мелочь горит по окраинам. Последний раз на Охту бегал — и опоздал: прибежал только гари понюхать.

— А вы сами поджигайте, — предложил Раскольников, вытирая хлебом сковороду.

Глазки пиромана полыхнули ошалелым огнём, он сделал движение схватить руку Раскольникова и прижать её к сердцу.

— Сударь, воистину! Такое понимание редко встретишь, доложу я вам. А подобало бы, подобало! В Питере много чего есть пожечь. Такие халупы попадаются… сараюшки, дровяники… Спалить без огорчений!

— Вместе с обывателями?

Мармеладов захихикал и погрозил ему корявым пальцем.

— Может, вы не из раскольников, а из полиции, а? Под каторгу меня хотите подвести? Это ведь я так только говорю, из соображений красоты и народного увеселения.

— Будет вам про огонь, — сказал Раскольников, допивая пиво. — Скоро огня вообще не будет, одно электричество повсеместно.

— Посягнули, господин студент! и на что! — сами подумайте: огонь есть сама краса и состав Божий. Бог-то горящим кустом Моисею предстал! Мы его на всякую чушь переводим — папироску зажечь, фитилёк запалить, состряпать харч в утробу рвений, — скучно ему плясать перед нами, в нём сила неподсудная, и вырывается огнь на свободу, идёт смерчем и всё в себя обращает и сам себе радуется. Одно слово: градус! Я всегда, когда в душе погано сверх обычного, глаза закрываю и вспоминаю, как на Васильевском в Седьмой линии бордель горел. Вот уж горел — не чадил! Умирать буду — не забуду, как лахудры… о-хо-хо!… как прынцессы из окон сигали!.. О-хо-хо-хо-хо… ой, не могу!.. хи-хи-хи-хи!..

Он закатился, как от щекотки, во всю малиновую пасть с руинами зубов, похожую на пепелище с уцелевшими печками. Будь Раскольников драматургом, стоило бы послушать смачные монологи старого огнепоклонника с беспримерной фамилией и повадками классического паразита из римской комедии. Возможно, тот и был спившимся актёром под кондитерским псевдонимом. Но Раскольников собирался не в драматурги, а домой отдыхать после вымотавшего его дня. Почему-то теперь каждый новый день был длинней предыдущего.

Угадав его намерения, Мармеладов резко оборвал своё колыхание и придал физиономии державную озабоченность. Только руки его, ходуном ходившие с похмелья, неустанно сборили скатерть.

— Одно лишь слово, господин студент! Нет, никаких жалких просьб, — угодничеством не опятнан! Я вижу, вы меня поняли. А я понял вас. А поч-чему? — Вновь нацелился нечистый палец с фанерным ногтем. — Потому что в нас одинаковый нагрев! Да-с! Всяк человек жив мерой огня в нём. Но! Один хладен, другой горяч, третий только тёпл. А в нас с вами горят сходные искры. В вас пламя высокое, гудит и мечется. А мой костерок уже издаля светит, хотя, не в обиду говорю, не чета был вашему: огненный столп! и ангелы его облетали. И ежели теперь не плеснуть в мой костерок горячительного, то захиреет пламенность моя лучезарная до синюшного миганья, как очаг вдовицы, да это Бог с ним, — понимание между нами пропадёт. С кем тогда говорить будем? Ведь кругом не людишки, а мокрые спички. Без обиняков: угодно ли вам со мной, таким-сяким Мармеладовым, распить колбочку спиритуса?

— Я не пью. — Раскольников поднялся.

— И напрасно! — Мармеладов прихватил его за рукав. — Подвергаете себя! Не в убежденье, а в предупрежденье: Питер град гнилой, в особенности летом хвори ползут от дрянной воды, и тифус, и холера морбус. Посему спиритус супротив инфузория неукоснительно присущ!

Латинские корни вновь усадили Раскольникова за стол. Не они одни: в речистом пропойце была какая-то приманка, вился любопытный червячок. Услышав, что Раскольников заказывает графинчик, Мармеладов в восхищении почесался спиной о стул и, как голодной слюной, забрызгал своей самоплётной риторикой.

— Инфузорий, вот где бесовство! Изволили ли когда в микроскоб зреть? Всюду он, в каждой капельке кишит! В Откровении Иоанновом глаголется: — И ад следовал за ним. А я реку: — И ад следовал внутри него! Всех нас! Гори он ясным пламенем! Но! сикер против инфузория — победителен, яко слеза Божия! Потому на бутылке казённой написано: крепость! Градус, он и есть наша крепость необоримая! Им же утешаемся!

— Вы по медицинской части шли или по военной? — поинтересовался Раскольников.

— Амуницию мою в виду имеете? Мундир сей достался мне по наследству от жильца моего поручика Кислицына. Просил в нём упокоить, но задолжал мне безбожно, в возмещение чего удержал я сей мундир и кожаную подушку. Я ведь жильцов держу, имея собственный дом в Коломне, и коли вам голову негде преклонить будет…

Принесли водку, к ней солёные огурцы и те же ржаные сухарики — должно быть, закуска, отличавшая заведение. Первую порцию для задрожавшего проходимца Раскольникову пришлось налить самому. Далее тот отвердевшей дланью влил в себя дважды по стопке и, явив блаженство успокоения на залоснившейся роже, откинулся на спинку стула. Голова его попала в закатное пятно, наведённое веерным окном на стену, представ в невыгодном освещении: бугристая рябая воспалённая харя — со вмятинами, складками, сизыми прожилками, с мясистым похабным носом, из ноздрей которого лезли пучки волос… Раскольников содрогнулся: физиономия Мармеладова была обтянута кожей с живота Лизаветы.

Его замутило до эмбрионального волнения в желудке. «Будь вы иного пола, я бы решил, что вы в интересном положении». Неожиданно он рыгнул. Мармеладов приоткрыл мутные глазки, глянул из них чем-то острым и одобрительно рыгнул в ответ с завидным раскатом.

— Всякое дыхание да славит Господа! А потому такая перекличка, что выпили без напутствия. — Выпивоха наставительно помахал огурцом, другой рукой споро наполняя рюмки. — Ну, за то, чтобы закуска не всплывала! Зря, сударь, зря, не любите вы своё пищеварение. Четыре метра кишок, в них всякая мерзость и несварение, глисты, камни, язвы, — и всё это боится лишь одного: градуса! Вы, господин Раскольников, почти угадали, что я по медицинской части шёл, — эх, пока не споткнулся. — Мармеладов стал размачивать сухарь в рюмке. — Что моя жизнь? История болезни, в природе допреждь не встреченной. — Он склонил колдобистую лысину и сказал мрачно: — Я незаконный сын графа Шереметева. — И тут же захихикал, потирая руки: — Вру, вру! Я — законный сын графа! — Опять зашёлся, посерьёзнел и, жамкая сухарь, сообщил: — Это тут один угрызённый ходит, так всем и представляется и на том стоит насмерть, даже когда ногами бьют. А я, господин студент, родом из Лукоянова, это в Нижегородской губернии, вы о том городке не слыхали и правильно делали. Я его Окаяновым прозывал. Там народ, почитай, сплошь древлего благочестия, ну и я таким был. Вы не пугайтесь, я вам экстракт всей жизни рассказывать не буду, всё одно совру. Бога искал! — а зачем я Богу сдался со своей требушиной, того тогда не разумел. Все заволжские скиты обошёл, до Иргиза дорыскал. В каждом селении свой толк, и всюду суета сует и зной греховный. Веруют, как погреб ногтями роют. За двуперстие готовы глаза выколоть этим же двуперстием. А я возжелал разнотолки в одно согласие сложить. Был во мне дар пророческий! А говорил как! Гусли душевные! Службу лучше архиерея знал, книгу, глаголемую «Люцидариус», превзошёл, толковал наповал. Писание знал вдоль и поперёк, на просвет и с изнанки. И посейчас, ежели который из духовного звания предо мною заносится, — я ему сразу вопрос: что есть в Писании каренгаппух? Тут-то из них олух и лезет, — никто не знает! А Каренгаппух есть имя третьей дочери отца мучений Иова.

— Легко запомнить, — заметил Раскольников. — Каренгаппух как хрен опух. Только зачем?

— Э, сударь, у Бога мелочей не бывает. Раскол из-за лишней буквы начался, это потом уже сугубая аллилуйя, посолонь — противопосолонь… Я всюду Божье строение прозревал! Преткновений не боясь, иночества похотел, за тем и пошёл к скопцам — зрак ангельский принять еще в бренности земной и молиться всем животом Невесте Небесной и Приснодеве. И встретил богомолок, что в Киев шли, — и меня они отговорили, эх! — каждая раз по несколько. Помню, возрыдал горько, что ж вы, говорю, тётки-живоглотки, с сыном Божиим содеяли! — Хрыч хлюпнул носом и налил себе рюмку. — Да чего уж тут, раз пошла такая лампедуаза с прелестями житейскими…

— Что пошла?

Мармеладов опрокинул рюмку и величаво поглядел на собеседника.

— Не все слова студентам ведомы, хе-хе. Лампедуаза, это, как сказать… к примеру… ну, это когда понеслось на все копыта! Или вот только что представление имели: два дурня друг дружку мутузили, — как есть лампедуаза.

— Понятно, — кивнул студент. — Хынча. Чимборасо.

— Во-во. И так после богомолок лют я сделался на этих кривоссачек! Обесился за жизнь поломатую. Как увижу — подолом выдра какая крутит, сквознячком себя тешит, — так раз её и наказывать сверлом своим пламенеющим, крест-накрест, по всем швам и шиворотам: не смущай своими мерзостями честных людей! Кратко сказать, в смятение пришёл и в нём самом очутился в Петербурге.

Раскольникову тошно стало слушать слюнявую похабень пьяной бестии. Курс таких наук он сам кончил с блеском и треском. Скорей всего этот Пастилкин подцепил дурную болезнь и по госпиталям нахватался учёных слов.

— Обижаете, сударь! — взвыл плут так, что прочий немноголюд на них обернулся. — Не меня — ангела моего! Необоримого защитника фитиля души моей. Я человек заговорённый, ибо ангел-хранитель бережёт меня паче белизны своих крыл! Всё житие своё не расскажу, поелику не хватит вам всех денег на потребную водку, а про ангела — извольте. — Мармеладов взлохматил свои лохмы вокруг лысины. — Как прикатило шишку чёрту под мышку — в Питер, значит, — много тут я изнурений принял, не потаю — и стеснение свободы претерпел. Хлеб хищений запивал вином беззакония! Бях увлеком свободой возжеланий! И принёс меня дух мой огненный прямо в пекло — кочегаром работал в Обуховской больнице. Вот вам крест, после такого и адские сковороды не страшны. На сём потном поприще застудился я, с жары на мороз бегая, и в той же больнице и слёг в горячке. Положили меня на байку, помирай, говорят, ни в чём себе не отказывай. Жар во мне страшенный, градусник лопается, кровь выкипает. Вот, мыслю, Семён, каково оно — к Богу вброд да без пазухи. И слёзы лью: что Богу скажу, что представлю, — как по бабьим подворотням в стукалку резался — нешто это? И вот в самую распоследнюю лихорадку, когда яко мёртв и бездыханен бях, — хлоп! нет, не хлоп: тиу-и-ии-инн! — протянулся ко мне тоненький такой луч, и по этому золотому волоску идёт ко мне ангел. За ангела выпить!

Раскольников накрыл свою рюмку ладонью.

— Ангел ваш — с ним и пейте.

Уважив ангела, Мармеладов продолжил, плюясь сухарными крошками.

— И, значит, идёт ко мне ангел мой благодеющий — ну как идёт, парит, конечно, и даже плывёт, — и говорит со всем огорчением: — Эх, Сеня, видишь, луч в тебя упёрся и дальше пройти не может, потому как ты свинья, свинья и свинья. А могли бы с тобой досягнуть лучом куда как далеко, где никто ещё не бывал. Сказал и пропал. А я вместо того очнулся и думаю: ой, свинья! Трикраты свинья! Пройти туда, где никто до меня не бывал! Даже ангелу интересно. И с того часу — всё! Помощник и покровитель бысть мне во спасение! Лихорадка — шабаш, микстура — шабаш, из огня да в полымя. Пошёл на поправку — другая беда: жрать хочу! голодный, как клоп монастырский. Стал по уходу помогать: горшки вынести, на кухню сбегать, постель за жмуриком переменить. А мне за это лишнюю миску баланды нальют, жидибели этой сиротской. И в те поры главный по покойникам — я к нему много трупяков перетаскал — говорит мне: — Семен, ты человек справный, покойников не боишься, и они на тебя не серчают. Вот такой мне помощник в мертвецкой и нужен, а что студ у нас, на то спирт завсегда имеется, ферштейн? Я ферштейн, а ты налейн, говорю. И остался при больнице санитаром. А погодя меня Николай Иваныч приметил, и стали мы с ним мертвяков пилить. Николай Иваныч — это Пирогов, профессор по всем докторам, слыхали, небось?

— Небось. А мёртвых зачем пилить?

— Наука. Николай Иваныч первейший врач в свете был и удумал штуку, которая и немцам не по мозгам. Выставляли мы, значит, тушку на двор на мороз, за ночь она дрова дровами, мы и пилим её вдоль и поперёк, чтоб состав посмотреть. Знаете, как на кабаках пишут: «Навынос и распивочно», — а тут было навынос и распилочно, хе-хе. Но премудрость в том, что пилить надо тоньше, чем сыр режут, почти с бумажный лист. Вот так напилишь, к примеру, череп блинной горкой или ногу какую наколбасишь и, пока ледышка, шмяк срезом на стёклышко, а на нём уже весь узор и отпечатался. И все сосудики тут вам, и нервы, и мздра мосольная. Николай Иваныч возьмёт стёклышко на свет и скажет: — Ах, как суставчик чисто вышел! Есть ли что красивей? И точно, нету. Потом с этих стёклышек книги печатали и немцев в них носом тыкали: гляди, Гутен Морген, чего русский доктор изобрёл.

Крючконосый, в нечесаных бакенбардах посетитель по соседству давно вострил ухо в их сторону. И вот отчалил от своего стола и поставил на их с рекомендательным звоном свои штоф и рюмку.

— Слушаю, судари мои, как вы на предмет мёртвых изъясняетесь. Вопрос родной моему вниманию! Знаете ли вы, что мертвецы живых страшатся более, нежели живые — мёртвых? Готов поделиться историей, власы по телу вздымающей, — посему хочу с вами шкалик просквозить!

— Куриный бог, помилуй яйца! — возмутился Мармеладов. — Ступай, не парься, тут наука. А ты еси умственный эмбрион, у тебя от неё мозги скиснут. Будет у тебя в лобной доле творог, а в затылочной студень. — Носатый отошёл с ворчанием полкана. Мармеладов тревожно скосился на Раскольникова. — Но вообще-то встрепенуться не мешало бы?

Тот махнул буфетчику. Интересно было, на какой рюмке старый прохиндей отправится под стол. Пока что скот молодел и креп с каждой дозой. Доставили новый графинчик и пиво Раскольникову. Мармеладов потёр ладони. Теперь каждое его движение отличалось балетной ритмичностью и военной отточенностью.

— Да, пильщик я был… — звяк пробки — знаменитый. Николай Иваныч во мне… — бульканье в стопку — души не чаял — стопка у рта — ну, им холера, нам мадера! — бульканье в горле и далее, промытым тембром: — Но ещё больше я скульптуру любил.

Раскольников уже порядком уморился от россказней выпивохи, но как-то очень картинно виделся ему заснеженный больничный двор, высокие деревья по ограде… (В Обуховке он навещал хворавшего товарища и именно зимой.) Из поленницы трупов тащат заиндевевшее тело, пильщики прохаживаются возле козел по хрусткому снежку и дышат в кулаки, «не так, брюхом кверху», указывает молодой румяный Мармеладов, нынче бабу на сносях пилим, профессору надо, чтоб оба пупка на один срез попали… Ну, с Богом, братцы!

— А скульптура каким боком?

— Именно что боком, — захихикал Мармеладов, цепляясь к слову. — Почти такая же скульптура, как на Неве на святках ставят. Идёт мне, к примеру, указание от профессора: печень, Семён! или там почка с мочеточником. Сейчас я к мертвяку — надо, чтоб звенел! — с молотком и долотом и — тюк его с бочка, тюк! Ледяная статуя! Тут от меня высшая степень нужна, иначе всё вдребезги. Сперва долбишь тушку, как плотник, после снимаешь, как столяр, дальше идёшь, как резчик, и под конец — ювелирная работа! Николай Иваныч удивлялся мне: ты, Семён, уника, руки золотые. Ну, у него тоже руки на удивление. Идёт, бывало, по палатам, кругом доктора, фершалы, ваш брат студиозус вьётся, — останавливается возле больного, а тот уже глаза закатил. Докладают: помирает без шанса, наука бессильна. Пирогов: «ланцету мне!» — раз, уже в руке. Он как ткнёт ланцетой в горло, а оттуда — шарах! — фонтан гною. Он шварк струмент: — А того, кто допрежь лечил, в другой раз заставлю гной ртом отсасывать! И пошёл, и пошёл, и за ним гурьбой все, — сам маленький, лысенький, — у меня, говорил, сила мозга шерсть на черепе опалила. И откуда что берётся! — Мармеладов погладил свою плешь, давая понять, что и у него она произошла от сходного обстоятельства. — А хворый, глядишь, через три дня на ногах, через неделю нам пилить помогает. Я забыл, мы за Николая Иваныча пили? Ну да лишним не будет. Премного ему обязан, всю анатомию через него превзошел. Всё ведомо: и якоже кости во чреве раждающия… Хотя мне он не меньше обязан, а то и больше.

— Он-то чем? — спросил Раскольников, устав дивиться заносчивости неупиваемого шаромыжника.

— Славой! Откуда мир о нём узнал? Через Малахов курган, где он наше воинство штопал. Тыщи рук и ног отрезал, осколков вынул себе на бронзовый памятник, — а померли-то не так чтобы все. А поч-чему? О-без-боливание! Эфир — слыхали такое слово? Вот весь эфир — через меня. На мне он его испытал, сколько впрысков сделал — не счесть, живого места не оставил. Ложись, Семён! — и вот такой иглой меня колет. Сударь! если я портки сниму и свой зад обнаружу, — зарыдаете слезами иудейскими, ей-богу! Рубец на рубце, из флегмон не вылезал, — науке служил, не покладая зада. А то в вену этот эфир загонять вздумал, вообще чуть ума не лишил. Очухаешься без головы, весь в блевоте, неведомо где, в «никогда больше». А Пирогов опять: — Садись, Семён! — тулупом накроет, как кашу гречневую, даёт склянку: — Дыши из неё! Ну и дыхнёшь: нюхнул утром, проснулся вечером, пока спирту не примешь, себя не вспомнишь. А ведь я до больницы в рот не брал, у меня в семи коленах кровь чистая. Вот кому солдатики обязаны-то! А то все: — Пирогов-Пирогов! Он генерал, а я в штаны насрал. Это он мне раз клистир с эфиром ка-ак закатил! Не заснул, врать не буду, только в брюхе всё онемело. Николай Иваныч потыкал меня — ну, иди, всё ясно. Я на ясностях пошёл в трактир, поел от пуза и — срамота — обосрался при всём честном народе. Кишок-то не чувствую. Три дня в штаны гадил, как младенец.

От соседнего стола раздалось пение. Отверженный крючконосый посетитель сидел-сидел, разговаривал то с посудой, то со своим картузом, гудел, вскрикивал — и вот затянул резким жестяным голосом по любимой теме:

— Ох, как гроб мой несли хоронить под горой!

Уронили с мосточка да в речку!

И поплыл я по речке, как будто живой,

и доплыл до родного крылечка!

— Потише, не на ярмарке! — крикнул буфетчик, но носатый не внял и даже надбавил голосу.

— На крылечке жена моя трупом сидит

и ласкает скелетик кошачий!

И избушка моя завалиться грозит,

а в конюшне две дохлые клячи!

Подошли буфетчик с половым, нахлобучили горлопану картуз на рыло и потащили под руки с ярмарки. Тот не унимался и даже волоком орал благим матом:

— Эт-та сколько ж я плыл! Эт-та с кем же я жил!

Этта с кем я себя перепутал!

Не найти мне свой труп! Не прилечь средь могил!

Оттого, что смерть грешников люта…

— Напузырился, псалмопевец! — подхрюкнул Мармеладов и нравоучительно процитировал: — На верблюдов повесили мы наши арфы!

«Спросить — не спросить», размышлял Раскольников, попивая пиво. А Мармеладов глянул на него острым взглядом — будто мутные пузыри гвоздиком проткнул — и вдруг затрясся, и захихикал дробным смешком, рассыпавшись по ступенькам какой-то уморительности.

— Вот вы сейчас, сударь, изволили глоток сделать. А я вас насквозь вижу, хе-хе! — от шейки до брыжейки. Вдоль и поперёк, на просвет и с изнанки знаю!

Это что ещё такое. Раскольников подобрался, как на допросе в полиции.

— Трахейка ваша дёрнулась, тринкен бир потёк, значит, пищеводцем да в желудок, а тот его — умм! — и всосал всей слизью, — заливался анатом. — А яишенка ваша, расчесть, уже из желудка в двенадцатиперстную кишку забрела, и трудно узнать яишенку-то после желудочного сока — купель с соляной кислотой! А после её желчью омоют, по кишочкам, бедняжку, пропихнут, из тонкой кишки в толстую, — водил он пальцем перед собой, рисуя на фигуре Раскольникова крестный путь яичницы, — а там — прямая кишка, станция «Вылезайка». И не ври, Ермил, что Альбертом был.

Экая скотина. Но с большим диапазоном. Мистическая сволочь. Похоже, его алкоголь вообще не берёт, или водка балованная.

— …Так-то, господин Раскольников из студентов! Всю вашу перестаньтику вижу, все соки ваши секретные обоняю, вы предо мной как на столе с прозекцией…

— Скажите, Мармеладов, — оборвал балабола Раскольников, — когда вы с трупами дело имели, — были такие случаи, чтоб мёртвые… оживали?

Сподвижник профессора Пирогова залоснился от самодовольства.

— Частично, — протянул он даже с некоторым прононсом.

— Это как?

— То рукой дёрнет, то ногой. Сухожилия укорачиваются. Или когда с оттайки…

— Это понятно. А так, чтоб полежал — и вдруг ожил?

— Было. Одна бабка всё никак помереть не могла, дважды в покойницкой передумывала. Потому перед вскрытием мы беспременно пятку на свечке жарим. Но однажды случай был… я с того дня седеть начал, до того ужаснулся. — Мармеладов взбил свой седой венчик. — Отпираем поутру покойницкую, все трупы как люди, а один — вдовы полковника, паралич разбил, — лежит весь расцарапанный, — но не крысы, нет, как ланцетой располосованный, руки — ноги разбросаны, а лица, почитай, вовсе нет. Свят, свят, ежели даже и ожила, то зачем драть себя так вздумала? Ведьма, не иначе, летала куда ночью. Прибежал прозектор, это вы, русишшвайн, надругались над сиротой, тьфу, вдовой то есть. Слава Богу! — Мармеладов перекрестился, — слышим вдруг рычание за шкафом, подступили с багром да знаменьем, — а там в углу сидит агромадный котище, шерсть дыбом, глаза фонарями и рычит, яко тигра. Зубища, когтища — чисто рысь. А, вот кто это, говорит прозектор. Оказалось, этого кота вся Обуховка знала, одни мы на отшибе. Это зверь самой полковницы, как её в больницу свезли, он у дверей караулил. А потом, значит, унюхал свою родимушку на леднике, ну и попрощался. — Мармеладов опрокинул рюмку в свою бездонную утробу. — Что кот! Кота понять можно. А вот к нам господа захаживали убоинкой побаловаться. Один, помню, ходил — в цилиндре, с тросточкой, бакенбард ёршиком…

— Неужто Пушкин?

— Что вы, Пушкин другой был, обезьянка зубастая. Я Пушкина знал, мне земляк показывал, он на Круглом рынке сапожничал и ему подмётки ставил. А барон высокий был, рыжий. Придёт, тросточкой постучит: — Есть молодое — свежее? Выспросит, от чего померла, чтоб не намотать себе чего, «абонирую», говорит: это значит, чтоб никто час не совался, да. Спустя час стукнешь — выходит усталый, сияет, как цилиндр. И цок, цок — пошёл, фалды вьются, тросточку вот так вертит, — пролюбил, детинушка, падаль до кишочков. Но потом всё же нагадил, как сукин кот, — тоже в прозекторы подался: то грудь отрежет, то до матки раскромсает. Оно нам надо — пособия портить? Потом, слыхал, повесился барон. А иные говорили, что помогли: нашли, мол, родственники одной пользованной и вздёрнули барошку, чтоб неповадно было. А нас с мертвецкой из-за него взашей погнали.

— Как же бедный профессор без вас обошёлся?

— А! — Неугомонный хрыч махнул рукой. — Николай Иваныч на Кавказ уехал. А перед тем купил на столярной фабрике пилу для пиления фанеры. Это так говорится — «пила», на деле агромадный станок на целую комнату. Куда нам против машины. А я уже крепко закладывал, какой из меня пильщик. С похмелья разве темечко ровно отрежешь.

В подвздошье у Раскольникова всё сжалось. Ну его к чёрту, это старое помело. Идти пора, они последние в трактире, сумерки за окном. Он утёр губы свидригайловским платком и взялся за картуз. Мармеладов потянулся и через зевок изрёк:

— Так я ещё лучше устроился. Таксидерьмистом.

— Кем? — переспросил Раскольников, ушам своим не веря, и снова уселся на стул. Ему вдруг померещилось, даже до уверенности, что чванливый прихлебатель — совсем не тот, за кого себя выдаёт, а за дикими его россказнями и корявой словесностью скрывается опасный и хитрый субъект, что-то желающий выяснить в Раскольникове.

— Чучельником. Таксидерьмист — это я по-научному. Не знали такого словца?

— Не знал. Темнота ниверситетская.

— В Кунсткамеру я любил ходить, — с причмоком завёл Мармеладов, упоённый тем, как умыл студента. — Там пособия знатные, такие уроды по банкам. Младенец о двух головах — ух, думаю, распилить бы, хорошенькая восьмёрка вышла бы. И свёл знакомство с тамошним чучельником, — Елизар уродов им спиртовал, но больше по зоологии: зверушек набивал, следил, чтоб моль шерсть не поела. Я мастер — он мастер. А как узнал, что я старой веры, — а он крепко нашего толка держался, — давай, Сёмён, говорит, сообща работать. Деньги верные, я и согласился. Что мне кабан какой-то, когда я человека в лососину резал. Поначалу совмещал, забегал к анатомам полюбоваться. Человеческие внутренности чтил! Уж больно мне человек изнутри нравится, уж всяко больше, чем с поверхности. Зверя распотрошишь — мясо и мясо. А человека? — красота несказанная, Божий промысел, план мирозданья. У здорового человека даже требуха перламутром отливает. И всякий орган, распоследняя кишочка — свой тропарь поёт и в единый распев сливается. Эх, вам не понять…

Мармеладов вытряс из графина несуществующие капли и льстиво взглянул на Раскольникова: — Колбочка-то усохла. Тот отрицательно помотал головой. Но тут подошел буфетчик, поставил на стол лампу и предложил сударям, коли они ничего не заказывают, точить лясы на улице. Пришлось взять ещё пива и водки проспиртованному скоту. Тоже кунсткамера: чем больше пил, тем бойчей держался и всё пафоснее пёрла из него околесица. Загорелся бы у него в пасти алкоголь синим пуншевым пламенем, — красиво было бы. Тушить, как советует старинное руководство, надо парным молоком.

— …Дочка у него была, ну, я её тоже заодно… препарировал… Как у кого, — у Елизара, я же говорю: к нему на Васильевский перебрался. Не в видах расчёта, не подумайте, всё законожизненным путём: осемеился, дочку родили. Зажили крепко, заказов прорва. Так-то немцы промысел по Питеру держат, но и нам хватало. Подумаешь, немецкая работа! Зверь-то русский, — откуда немецкой голове понять русского зверя. Баре наши загодя учуяли, что скоро у них ни усадеб, ни лесов не останется, и охотиться негде будет, и начали зверьё истреблять, как с голодухи. И сейчас же им трофей для лицезрения: кабан над камином, рога в прихожей, шкуры по всем полам. Мы и рады стараться, дело нехитрое: шкуру снять, каркас сделать, опилками да паклей набить, — чем не скульптура. Глазки наклеишь — гуляй, копытное! В этом ремесле одно поганство: вонь, без неё шкуру не выделаешь. Да что уж говорить, слово такое — такси-дерьмия, дерьмецом-то и отдаёт. Опять же без спиритуса не обойтись. — Мармеладов тут же подкрепил разговор делом. — А какие обороты были! На стекольном глаза ящиками заказывали. Пуще всего на медведях поднялись. Пошла эта мода, знаете, чтоб на лестнице мишка стоял с подносом, куда карточки складывать. Сколько же их побили на Руси! Удачный Потапыч, в ваш рост примерно, до двухсот рублей доходил. Ещё за сцены хорошо платили: рысь борется с волком, два оленя рогами сцепились, или там филин зайца под потолок уносит. Вешалок сохатых тыщи наделали, да! А подарки — вот где жила! Какой-нибудь столоначальник, чижик драный, а на юбилей подай ему орла врастопырку на мраморной скале. Уников делал, дикообраза, к примеру. Это, чтоб вам понять, зверь такой в полсвиньи и весь вот в такущих иглах. Иглы — шило! Я к одной рукоять приделал, в голенище носил. А погубил меня барсук. Вот уж лампедуаза! Сейчас расскажу — тоже спать не будете. Доставили к нам барсука, живого, в клетке. Вы барсука видали?

— Ursus meles, — выскочило неожиданно на язык Раскольникову давно забытое название под картинкой в «Зоологии».

— Тоже в полсвиньи, лохматый, когти, как у медведя, морда чёрно-белым размалёвана. И злющи-ий! как английская королева. Вертится он в клетке, рычит, прутья грызёт, а мы с Елизаром соображаем: как же тебя, мил друг, жизни лишить? Нож, пуля — всё не то, шкуру испортим. Голодом уморить — шерсть потускнеет. Принёс я тогда эфиру, клетку — в ящик, накапали ему под крышку и замотали, как улей в зиму. Слышим — возится, чихает; затих. Открываем — спит на бочку, и зуб его страшнющий из пасти торчит, вот с этот палец. Разложили зверюгу и только ему лезвие в горло, — он как вскочит, как бросится, Елизару руку прокусил и давай носится по стенам. Чистый дьявол! Всё порушил — заготовки, препараты — и забился в углу. Ну, тут уж не до скульптуры: Елизар его брусом в котлету забил. И с той поры впали в нестроение: кончилось нам счастье во днях существованья. У Елизара рука загнила, а я сна лишился. Заснуть — засну после косушки, а ночью Он приходит. И я от Него то по стенкам бегаю, то в клетке хоронюсь, а Он ко мне когти тянет. И всякую ночь Он меня задрать хочет. Зверь из бездны! И есть промеж нас понимание такое, что это те твари, которых я в утварь тщеславия перевёл, натравили барсука на меня, дабы я от этого занятия отстал. При таком настрое какая уж работа, наоборот, только ищешь способ, чтоб не возмочь. А способ вот где он! — Мармеладов постукал рюмкой о графин. — И покатились с горки санки без Егорки. Елизара водил в больницу, ему руку резали-резали, а мышца дальше гниёт. А по весне он вообще утоп на Гагаринской переправе. Всё к одному: мастерская сгорела…

— Какая неожиданность. И как, красиво горела?

— Фей-ер-верх! Там у нас спирту, красок, формалина, — как полыхнёт! Смердило на пол-Питера. А как пошли бутылки с клеем канонадить — верите ли, сам полицмейстер прискакал. Я, говорит, подумал, что шведы атакуют. И в этот миг с чердака чучело лисы на подставке вылетает — и хлобысь ему по эполетам! Да… На том месте и посейчас ничего не растёт, не строится. А мы обеднели, съёжились, в Коломну перебрались, а там и жена захворала. С той поры седохам и плакохом на реках вавилонских. Дом был — чаша довольствия! И пролил! Кораблекрушение у скал Елеонских с воплями праведников! — а Васька слушает да ест. Это я Васька, водку с блюдечка лакаю. А потому как должен в себе градус держать! Пусть барсук меня боится, а не я его!

Чучельник вновь застучал посудой, чем вывел из дремоты буфетчика.

— Хорош языки чесать, Захарыч! — крикнул тот, показавшись над стойкой. — Ночь на дворе, кончай свои сказки.

— Сказки! У нас разговор научный, идол косопузый. Эх, сударь, не знавали вы моей жены и встретить такой не надейтесь. Такая была… угодливая, нет, не то… безотказная… тоже нет. Не то дорого, что велишь — исполнит, а что смолчишь — догадается. Иной раз хочется, чтоб возразила, назло начнёшь чушь нести, а она и с чушью согласна. Уж как я её лечил! Очень на барсучий жир уповал, — я с этого нелюда баночку натопил. А из шерсти помазков наделал. Но — чахотка-с! Сам Пирогов не в силах. — Пьяная слеза покатилась по вспухшему рылу, запрыгала челюсть, обмётанная седой плесенью, — старый паяц честно отрабатывал свои колбочки. — Побывшилась моя жёнушка единоутробная в периодическом году, упокоил я её и на могильной плите апофегму написал: «Даже смерти не смогла отказать». А? каково? Вязью старинной славянской, по полтиннику буквица. Помянем! Да наглая смерть не похитит мя неготового! — Водки оставалось на донышке. — Эй, целовальник молодой, сапоги с калошами! — выкрикнул Мармеладов в сторону буфета. — Нацеди на пятачок, с поросёнка спросишь!

— Я тебя сейчас за твой поросячий хвост выкину, — посулил целовальник из пожилой бороды.

— Выхухоль в жилетке! — оскорбился Мармеладов. — Уж ему-то на надгробье только счёты нарисуют. Да-с, господин Раскольниковус, схоронил я покойницу и явил на ней высшую степень своего мастерства.

— Не путаете? Может, сперва явили, потом схоронили?

— Никак нет. Именно в таком стройном порядке, как излагаю. Оцените русский ум, сударь. Дочка моя по матушке убивалась, прямо до припадков, еле откачивали. Где моя мама, дайте маму! Маленькая, шести лет, не вразумишь. Ах ты, думаю, мармеладный кот, надо было сапоги заложить, а сделать с усопшей дегенератип, — тогда это ух какая диковина была; дочка бы и успокоилась. И как-то ночью пошёл я на кладбище, подрыл холмик на моей душечке и гроб вскрыл. Лежит, красавица, ни пятнышка, потому как зима. Отрезал я ей головушку, холмик притоптал, а далее как положено: выскреб, набальзамировал, выдержал и в банку с чистейшим спиртом, а крышку сургучом залил. И к дочке: вот, тебе мама свой портрет прислала. Расцвела! Ходит в обнимку, целыми днями с ней разговаривает. А почему, спрашивает, мама на меня не глядит? А я ей веки склеил, а то мёртвый взгляд, он такой… пробирает. Мама спит, объясняю, отдохнёт и проснётся. А когда? Завтра. И ведь не соврал! Ведь наступит же такое завтра? Выйдет ко мне моя душечка по златому лучу и скажет: — Эх, Сеня, что же ты со мной насвинячил, свинья трикратная! — Мармеладов затрясся. — Я ведь спирт из-под её головы… того… выпи-ил… — Он уронил шишкастый свой череп с седой оборкой на стол и стал равномерно прокатывать его из стороны в сторону. — Не удержался, мерзавец, на самое дно подлости обвалился…

— А головой жены вы, конечно, закусили?

— Бог с вами! Отнёс на кладбище, вернул в могилку, чтоб во всей, значит, комплектации… Не верите вы мне? Мне — не верите? Сейчас помереть! Отцу, вдовцу, страдальцу…

Грохнула откидная доска стойки, тяжело ступая и с воем зевая на каждом шаге, подошёл буфетчик.

— Честь пора знать. Запираем.

Мармеладов закряхтел, пытаясь встать от стола. На ноги-то ему алкоголь подействовал.

— Не верите мне? И правильно делаете. Ни одному слову моему верить нельзя. Люди ложь и я тож. Истинно говорю! Этому-то хоть верите?

— Пожалуй.

— Вот и попались! Как же вы можете верить, ежели я вас предупредил, что ни одному моему слову верить нельзя? Промашка, господин студент!

— Пусть так.

— Опять согласился! С лгуном согласился! — веселился Мармеладов, двигаясь галсами — от стола к столу — по проходу. — Как я вас, в капканчик-то? Скажете «не верю» — снова впросак, ибо не верите, что лгу, значит, по всему выходит, что я только правду и глаголю!

Вот ты себя и выдал, оборотень.

— Да ты, Семён Захарыч, никак логику изучал? Парадоксами балуешься?

Мармеладов застрял у буфета — шарил глазками по бутылкам, будто всасывая градус через зрение.

— Напраслину, сударь, на заслуженного человека возводите, — отвечал он рассеянно.

— Хватит юлить, всё ты понимаешь. Сказал критянин: все критяне лжецы. И рек Мармеладов: всяко слово моё ложно.

— Нас учить — только портить, — запыхтел пьянчуга, карабкаясь по ступенькам. — У нас климат такой, что сами до всего доходим…

— Захарыч, шляпенбург! — крикнул снизу буфетчик.

Мармеладов охнул, сверзился кубарем с лестницы и получил от буфетчика какой-то предмет.

Наконец Раскольников в компании пильщика, чучельника, вруна и пропойцы выбрался на улицу. На липкий, прачечный воздух без малейшего дуновения. От канавы веяло чем угодно, только не водной свежестью. Прохожих не было, огней в окнах — раз-два и обчёлся. Фонари тоже не горели, кажется, их с августа зажигать должны.

Шляпенбургом оказался кривой, шаткий, заношенный цилиндр, Мармеладов долго крепил его на голове, всё подпихивая под околыш оборванный подклад.

— Се, тьма покрыла землю, и мрак на языки! — сообщил он амвонным голосом. Хотя до мрака было далеко, — ночь не желала темнеть, сидела на крышах, свесив бледные ноги, и поджидала рассветное воспаление. На сём разрешите считать спектакль оконченным, подытожил вечер Раскольников, но не успел он двинуться к мосту, как наглый хрыч цапнул за рукав. Что ж его все за руки хватают — то Лужин, то мать с сестрой, то теперь этот bibitor (пьяница).

— А как насчёт того, чтобы самочек обеспокоить? — подмигнул старый обсевок. — Тут рядышком есть девица одна — цветок, можно сказать, ненюханный. Три грации в одной фигурации! Протекцию окажу: от Семён Захарыча — за полцены!

Раскольников вырвал руку от поганца, подошёл к ограде и пустил струю «тринкен бир», протёкшую через почки, мочеточник и вот теперь из канала в канал, стало быть. Мармеладов как ни в чём не бывало пристроился поблизости с той же целью, струя его зашлёпала чуть ли не на середине канавы.

— И шестый ангел излия фиал свой на реку Ефрат… Напрасно гнушаетесь, — сопел он, — сам бы пошёл, да дома ждут. Ох, лоханочки мои, яблочки мочёные… — Вдобавок к лоханочкам хрыч пустил петарду из зада и торжественно объявил: — Гром победы, раздавайся! — И тут же сиплым тенором заголосил громко: — Пошла Марьюшка на двор, обосрала весь забор! Ай люли-люли!..

Начался день полицией, ею, кажется, и закончится.

— Заткнитесь, Мармеладов! — зашипел Раскольников. Бывшее пиво никак не заканчивалось. — Люди спят!

— Люди? — с интересом переспросил Мармеладов и заорал уже во всю мочь: — Спокойной ночи, люди! Барсука вам под одеяло!

Вдалеке залился полицейский свисток. Раскольников второпях застёгивался, Мармеладов насупротив копошился в панталонах, укладывая своё хозяйство.

— А то провожу? Для нижайшего удовольствия? Вполцены?

— Иди ты… в свою Коломну! — рявкнул Раскольников.

— Да-с! Собственный дом в Мясном переулке, идти через Дровяной! Вы поняли? — крикнул он в спину Раскольникову. — Все — дрова, а я — мясо!

В две минуты Раскольников достиг своего нового обиталища. Пришлось стучать в ворота и благодарить Мустафу гривенником. Все в доме спали. Немножко поплутав по сложному периметру двора, он добрался до своей кельи, покидал платье куда ни попадя и упал поперёк кровати. Целый месяц он провёл в обществе двух однообразных персонажей, и вдруг вокруг него заплясал с визгами хоровод каких-то ряженых. Полный бред: Лужин — ведьмино отродье… переменившиеся мать и сестра… Свидригайлов с графом Шуваловым… Теперь ещё барсуки, пожары, трупы без головы… Вот уж подлинно ахинея, хынча, лампуаза… Нет, он как-то по-другому сказал… на медузу похоже… и сам как моллюск, краб… чучело Гераклита…

Глава XVII. УЛИКА

«Утро для нашего героя началось в точности, как предыдущее: вновь он был пробуждён от сладкого сна резким стуком в дверь». Так какой-нибудь английский писатель - пудинг в бакенбардах, - возьмись он за жизнеописание Раскольникова, начал бы очередную главу. Было и отличие, состоявшее в том, что разбудили ещё раньше, чем накануне, и в дверь стучали даже в несколько рук. Голоса в коридоре были ему знакомы, поэтому он сразу отщёлкнул замок и высунул голову, изогнувшись туловищем за полотно двери, дабы не смущать публику размерами своей озабоченности.

Публики было соседки Софья Семёновна и вдова Капустина, тут же пестрела цветастым платком онемеченная татарка.

Капустина простёрла к нему руки:

— Родион Романович! Вы студент?

— Простите, простите, Родион Романович… — залепетала Соня.

— Вы не медик? — воззвала вдова отчаянным голосом.

— Нет. А что случилось?

— А у вас есть приятель — медик?

Раскольников помотал головой.

— А вот с вами приходил… Он не доктор? — спросила Соня.

— Кто, Пётр Петрович?

— Нет, другой… С бородой. Велел чаю вам дать…

Раскольников снова мотнул головой.

— Помогите, Родион Романович! — Капустина истерически заломила руки.

— Да что стряслось?

— Тася захворала… — Из Сониных глаз закапали слёзы.

Тася заболела ещё вчера. Капризничала, не хотела есть, жаловалась на горло. А сейчас уже лежит в жару и задыхается.

— Глотошная у неё, — шмыгнула Шура-Шарафат.

— Это что — скарлатина?

— Я боюсь — круп, — всхлипнула в платочек госпожа Капустина.

— Так в аптеку надо, за доктором послать.

— Умоляю вас, Родион Романович! Она умирает! — зарыдала вдова.

— Ради Бога, помогите им, — прошептала Соня.

Раскольников кивнул, прикрыл дверь, порылся в карманах пиджака и протянул вдове красненькую депозитку.

— Чем могу. Будем надеяться — обойдётся. Девочка крепенькая, чего ей помирать.

Рыдали уже все три женщины. Тасина мать попыталась поцеловать ему руку. Между прочим, Софья Семёновна могла бы сама ей помочь, третьего дня получила от него двадцать пять рублей, — куда дела? По-прежнему высовываясь лишь до пояса, он окликнул служанку и велел принести чаю. Озабоченность его проходила медленно. Чёрт возьми, сколько уже это зелье не пью, подумал он; заколдовала она меня. Раньше он гордился своей способностью пускать мужскую энергию по замкнутому кругу внутри организма, расплёскивая её только в умственных напрягах. А нынче так обуревало, что хоть всех трёх тёток к себе затаскивай. Сука! «Ой, да лягу на бочок, насучуся на сучок…». Превратила его в науськанного кобеля. Того гляди, придётся воспользоваться протекцией вчерашнего пропойцы… Мармеладова, да.

Тут ему отчётливо вспомнился предутренний сон, а вслед за тем на ум и пришёл английский писатель, — потому что сон был немножко «английский». Будто заходит он зачем-то в посольство какой-то азиатской страны, а выйти не может: его держат запертым в комнате, комната оказывается каютой на корабле. По качке он понимает, что плывут они в ту самую страну, скорей всего, к арабам. Он слышит английскую речь матросов и просит выпустить его на палубу. Ему отказывают, а вскоре появляются два голых женских мяса и приступают к нему… На этом месте английский писатель с негодованием отбросил перо и отправился есть ростбиф из ирландских младенцев под соусом из пота индийских кули. Во дворе то и дело скрипела и хлопала дверь отхожего места. Небо с утра было не то уже усталое, не то обиженное, цвета снятого молока. Ночь сняла чёрные сливки и уползла в свой подвал взбалтывать загустевшие сновидения. Раскольников оделся и причесался новым гребешком перед зеркалом, украшенным по углам картинками с помадных банок, — румяные прелестницы и кавалеры с пиявками под носом. Он присмотрелся к себе: всё же стоит побриться, он сделается моложе и узнаваемей для семейства. Вообще сегодня он будет образцовый сын и брат, ласковый и снисходительный, поведёт их на Дворцовую площадь, в Летний сад… У них в головах всё сейчас кувырком, на полном ходу из поезда выкинули.

Он отыскал свою старую бритву — последнюю вещь, унаследованную от отца. Эх, не будет у него бороды, как у Гарибальди. Но и чистого лица, «гладкого, как штоф», тоже не получилось: и без того неправленое, лезвие вконец заржавело. Не сапожным же ножом скоблиться. Хотя, если погуще намылить его хиленькую растительность… Тут он обозвал себя ослом, полез в шкаф, достал из баула наволочку с ведьминым добром и вывернул её на постель. Вот она — бритва княжеская, опробованная, тоже, можно сказать, наследственная… Раздался стук в дверь. А вот и горячая вода. Он прикрыл одеялом ведьмино приданое. Но за дверью вместо татарки с чайником стоял сукин сын Лужин. Незваный гость хуже татарки.

— Как чудесно, что вы уже встали, Родион Романович… — забормотал он, уминая в руках шляпу. — Значит, я вас не обеспокоил… не потревожил…

Раскольников, ни слова не говоря, смотрел, как несчастный выродок топчется на пороге.

— Я по такому неотложному делу… что почёл возможным… даже после вчерашнего…

— Не стойте в дверях.

Раскольников прошёл к столу. Лужин, обрадовавшись его словам, как самому радушному приглашению, бочком влез в комнату.

— Я к вам прямиком из церкви… из Никольского собора. Нынче в полдень отпевание… Сам настоятель будет, потому как прихожанки, сказал, и мученицы… — Рукою Лужин всё водил по сиреневому котелку, словно затирая какое-то пятно. — А после погребение, на Митрофаньевском. Я бы просил почесть своим присутствием… и вас, и всё ваше семейство…

Раскольников в упор взглянул на несостоявшегося шурина. Лужину было нелегко, но он держался, в нём появилась несворачиваемая решимость. Галстук он нынче сменил на чёрный, на лацкане приколот был креповый бант. В отличие от Раскольникова был он выбрит, но сильно осунут, и цвет лица имел белёсый, как у кунсткамерных уродцев в хрустальных гробиках. Веки зато были красные, ошпаренные недосыпом, и белки глаз в налитых прожилках, как на растрескавшейся супнице.

— Лужин, вы вчера ничего не поняли. У моего семейства нет никаких дел с вами, как нет и скверной привычки таскаться по чужим похоронам.

— Я понял, но… Это несправедливо, Родион Романович! Мне очень важно, чтобы моя невеста была… у моей матери…

— У вас нет ни матери, ни невесты.

Лужин задрожал. Что с ним делалось, видно было по терзаемой шляпе.

— Я без Авдотьи Романовны… жить не могу… и не буду… — выговорил он прыгающим голосом.

— А она может и прекрасно будет.

Лужин замотал головой и растянул галстук на шее. Он задыхался. Снова стук в дверь, на сей раз Шарлотта.

— Тебя за смертью посылать, — выговорил он ей, забирая поднос.

— В аптека бегала, — важно отвечала татарка. — Второй чашка нада?

Раскольников молча захлопнул дверь. Не хватало ещё чаи с ублюдком распивать. Вон пусть пот утирает.

— Я ведь почему к вам обращаюсь, Родион Романович. Вы имеете неограниченное влияние на свою сестру. Как вы скажете, так она и поступит. — Польстить он ему хочет, что ли. — Это всё много времени не займёт. Панихида, поминки… Митрофаньевское кладбище, мне сказали, не очень далеко. Я, увы, не знаю, где отец похоронен, лучше было бы, конечно, к нему положить…

Струя из чайника, прямо как у Сони, плеснула на стол.

— А кто был ваш отец?

— Купеческого звания. Тоже из Ельца.

— Почему же он здесь похоронен?

Раскольников вытер лужу и присел к столу.

— Они вместе поехали в Петербург, и здесь он внезапно скончался. — Лужин, глазами попросив и взглядом получив позволение сесть, с облегчением положил шляпу на стол.

— Лизавета… тётка тоже с ними приехала?

— Не знаю, я тётку никогда не видел.

— Отец ваш был болен?

— Не слышал. Я его не помню. Мне около пяти было.

— А почему вы не с матерью жили?

— Так вышло. Родители хотели здесь устроиться, какое-то дело открыть. Меня до поры оставили у дяди.

— А какое дело — вам известно?

— У неё тут было… что-то вроде ломбарда.

— Вроде. А больше замуж она не выходила?

— Нет, я бы знал.

— Много вы там знали в своём Ельце.

— Она писала… дяде. Приезжала…

— Часто?

— Два раза. Последний — десять лет тому назад. Купила мне лавку, дала капитал для оборота.

Мерзавец приободрился и разговаривал с Раскольниковым чуть ли не по-дружески.

— Много денег?

— Пять тысяч. Она хорошая была. — Лужин опустил глаза, свёртывая слёзы и удивив длиной ресниц. — Она бы вам понравилась. И вы бы ей тоже, я уверен, — жалобно улыбнулся он Раскольникову.

Вылить ублюдку кипятку на рыло.

— Ей сколько лет было?

— Пятьдесят три. Я сам только сегодня в храме узнал, из метрической книги.

Двенадцатого года. Два несчастья стряслось на Руси в достопамятном году: Наполеон вторгся и Алёна Ивановна родилась.

— Родион Романович, я с вами посоветоваться хотел. Вот тут я сочинил… эпитафию на памятник. Хотелось бы ваше… строгое мнение.

И Лужин прочитал из своей розовой книжечки:

— Мама и тётя!

Теперь вы в раю

отмщения ждёте

за кровь свою.

Раскольников вскочил, бухнув стулом.

— В раю?! Эти гадины? Ну, тогда я лучше в ад!

Лужин переполошился.

— Родион Романович, ради Бога! Это потому что мученицы… Вообще я так, для повода… Примириться хотел!

— Знаю, чего вы хотите! Вижу, куда карабкаетесь. Не видать вам Дуни, как своих ушей, — нет! как своих виршей в печати. Не извольте сомневаться: всю сумму ваших затрат на сестру я вам возмещу. А вы мне дадите расписку в том или как там у вас водится — «честное купеческое»! И всё! — в лавку, под лавку, из кулька в рогожку…

— Не смейте так со мной!

Лужин готов был броситься на него с кулаками. Раскольников усмехнулся. Бешеный барсук — опасный зверь.

— Я всё смею. — Он раскрыл княжескую бритву и обдул лезвие. — Кажись, волосок с покойника.

Лужин замер. В нём вообще всё замерло — и дыхание в полуоткрытом рту, и немигающий взгляд, впившийся в Раскольникова. Против воли Раскольников покосился на кровать, проверяя, не сползло ли одеяло с ведьминых сокровищ.

— Откуда у вас такие деньги, Раскольников? — сощурясь, как от боли, спросил Лужин и шагнул к нему. — У вас не может быть крупных сумм. Я осведомлен о ваших обстоятельствах.

Раскольников не отвечал. В распахнутом вороте у Лужина торчала густая рыжая растительность, и это было особенно омерзительно.

— Вы что-то знаете о моей матери? — спросил Лужин с настойчивостью. И тут же сказал утвердительно: — Вы знали мою мать.

Алёна Ивановна хихикнула, просовываясь между ними. Её заплывший глаз подмигивал, казалось, обоим. Была она голой, одной рукой поддерживала расколотый череп, другой приподнимала грудь, вскормившую ублюдка.

— Лужин. Я вас предупредил. Не уйдёте с дороги — я вас уничтожу.

— Нет, это я вас, Раскольников… выведу на чистую воду.

— Меня — на чистую воду? — Раскольников подхихикнул в такт Алёне Ивановне. — Не доплыть вам до чистой воды. Это вам не ежа доить.

Внутри Лужина что-то хрустнуло. Казалось, он сейчас распадётся на сочлененья: отдельно голова с ошалелым лицом и руки-ноги и прочие… пособия. Он попятился к двери.

— Пошёл вон, дрянь, — оскалился Раскольников. — Сын дряни и автор дряни.

Лужин выбежал из комнаты; шляпу свою сиреневую успел, однако, прихватить проворной ручонкой. Раскольников выскочил за ним и чуть не сшиб в коридоре Шарафат.

— Второй… чашка, — заикаясь, выговорила она.

Он вырвал у неё чашку и, гаркнув на неизвестном языке, запустил вслед убегающему Лужину. К топоту по ступенькам добавился оглушительный звон.

На шум высунулась из своей комнаты Соня. Теперь на него пялились две перепуганные дуры.

— Что… случилось?

Английский писатель качнул бакенбардами. «Именно таковы были его первые слова, сказанные утром».

— Всё в порядке, Соня, — сказал Раскольников, упреждая, когда из неё полезет её обычное «напа-али?». — Это заходил Пётр Петрович, помните его?

— Вы крича-али…

— Мы беседовали.

— Он от вас побежал…

— Пётр Петрович очень спешит. У него сегодня похороны. Слышали, на Подъяческой двоих зарубили? Так это мать его и тётка.

— На Подъяческой? — ужаснулась Соня. — Это тогда, когда вас встретила?

— Разве это в тот день было? Не припомню.

— Да… недалеко… от того места…

— Ну где ж недалеко: где Подъяческая, а где Никольский.

Соня всё покачивала головкой.

— Я так испуга-алась…

— Ну, будет. — Он положил ласково руку ей на плечо. — Лучше скажите, как Тася. За доктором послали?

— Да… Обещал. Премного вам благодарны… — Она потупила глаза. И у неё ресницы были длиннющие, как у инфузории-туфельки.

Уйдя к себе, он сел на постель — на стул было противно — и схватился за голову. Так ты, сука залихватская, не только ощенилась, но и замужем побывала? Что ты говоришь — в Питер прибыли, и муж тут же скончался? Браво, Алёна Ивановна! Отравила, как пить дать, или с любовником укокошили. Сыночка, конечно, очень любила: аж два раза видела. Но пять тысяч дала; деньги немалые. Сын нелеп, но есть в нём эта её упёртость. Сейчас, конечно, побежал к сестре и матери, будет канючить, сулить, уговаривать… Как ей вчера серьги понравились, засветилась вся…

Напрасно стараешься, Алёна Ивановна, проговорил он вполголоса. Тебя одолел, а с отродьем твоим и подавно совладаю. Видала, как он бритвы-то нашей забоялся?

Бритьё отменялось: стоило прикоснуться к лезвию, как безумное желание стиснуло его, — полоснуть по лицу самого себя, причём так, чтобы и язык отхватить; у него даже солоно во рту сделалось. Проверив, заперта ли дверь, он откинул одеяло с ведьминых закладов. Перебрав половину свёрточков, нашёл подходящую вещь: золотые серьги с рубинами. Насколько он мог вчера заметить мельком, подарочек от сукина сына был с такими же камешками. «Кол. сов. Спицына» было нацарапано на бумажке. Прощения просим, госпожа коллежская советница, но что с воза упало, то пропало. К серьгам прилагался кулон, тоже с рубином, вот весь гарнитур Дуне и подарит, пусть тешится и утешается. Неприятно скрипнула дверь нужника во дворе, будто на кота наступили, он глянул в окно, но никого не заметил. Запихнув наволочку в баул, вынул на мелкие расходы рублей сто и нашёл нечто высокомерно-правильное в том, что до сих пор не снизошёл до подсчёта своих барышей. Но к сапогам это не относилось, с ними надо было расправиться нынче же ночью.

Сам не поняв, когда успел, он машинально выхлебал весь остывший чай и умял сайку с маслом. Несколько раз выглядывал в окно на визг двери в нужнике, но так никого не застиг: косой шрам замазки на стекле, составленном из двух кусков, перечёркивал двор. Всё, довольно, выплюнь голову изо рта! — велел он себе: дикая фраза, если не учитывать, что ему одновременно представился легионер с рельефа Траяновой колонны, держащий зубами за волосы отрубленную голову врага, ибо руки заняты мечом и щитом; и то, и другое ему сейчас ой как необходимо.

Римляне доверили напутствие Горацию — давно не высовывался, ушастый.

«Пахнет духами Руфилл — и козлом воняет Гаргоний».

Ну, козла-то он только что выставил. А теперь и поднос с чайниками вынес для прислуги на сундук в коридоре; судя по голосам из комнаты Капустиной, к девочке пришёл-таки доктор. В ретираднике, управляясь с подтиркой, вздумал переложить подарок для Дуни во внутренний карман и едва не выронил золотишко в яму.

— Батюшка! Благодетель! — воззвало к нему старушечьим голосом ветхое кресло от подъезда напротив. Там и вправду сидела укутанная старушка и тянула из шалей и одеял к нему лапки. — Благодетель, дай хоть полюбуюсь тобой напоследок!

Раскольникову известно было, что он любим пожилыми женщинами, — но не до такой же степени. Тем не менее он откликнулся на плаксивые завывания и приблизился к бабусе.

— Дал Бог увидеться, батюшка мой! Ручку, ручку позволь рабе твоей верной! — Маленькая, жухлая, сморщенная, как прачкины пальцы, и на Раскольникова смотрит с подслеповатым восторгом, будто ангел спустился. — Защити, батюшка, обижают меня! Салоп меховой украли, как зимовать буду!

Рыжая муфта на её коленях зашевелилась и превратилась в большого кота, посмотревшего на Раскольникова жёлтым, как лютик, глазом. Ручки ей, разумеется, не дал и только хотел объяснить выжившей из ума мумии, что она его с кем-то путает, как из-под ног у него рявкнуло:

— Обозналась, Николавна! Не твой это барин, залётный!

Похожий на кудлатого огромного пса, невесть откуда взявшийся взъерошенный мужик, такой пыльный, будто им двор подметали, закрутился на коленках подле Раскольникова.

— Ась? Как не мой барин! Я его с пелёнок помню! Батюшка, оборони, обижают твою нянюшку, последнюю корку хлеба отнимают!

— Сударь, не берите в голову, она блажная. — Полупёс-полумужик засеменил за Раскольниковым на коленках, ног ниже их не имея. — Николавна, дура пробитая, людей не путай! А вы, господин хороший, в жильцы к немке заселились?

Раскольникову на дух не нужны были эти глупые разговоры с размножавшимися, как сорняки, персонажами, но ради безногого он придержал шаг и дал несколько односложных ответов. Да, жилец… студент… надолго ли — как Бог даст… Тот бойко проскакал с ним до ворот, успел представиться Антипом, показал подвальное окно во флигеле, где проживает, сообщил, что он главный во дворе и что в доме всё через него делается, особенно по части сапог, потому как он по увечью теперь чеботарит, и вам, сударь, по обшивочке бы пройтись не мешало, а в счёт починки вперёд бы двугривенный получить как есть с новосельем…

В Питере нуждающихся не меньше ста тысяч; если он каждому выдаст по двугривенному, то набежит сумма в двадцать тысяч; интересно, есть ли столько денег в приданом Алёны Ивановны. «На этакую яму не напасёшься хламу», так она говаривала. В таких подсчётах он нечувствительно сжевал ногами пространство и враз перенёсся к «Варваринской».

— А вот с глянцем, с румянцем, хоть нашим, хоть иностранцам! — зазывал у входных дверей чистильщик обуви, тряся щётками, как кастаньетами.

Идя по протяжной кишке гостиничного коридора, Раскольников опять расчихался от затоптанного коврового уюта. Двери по обе стороны крашены были полицейским цветом и сопровождали его, как две шеренги тупых плечистых конвоиров.

Дуня, как и вчера, бросилась ему на шею:

— Наконец-то, заждались!

Мать сидела у окна и обмахивалась веером с зеркальцем в костяной ручке.

— Это не ты сейчас чихал в коридоре? — спросила она между поцелуями. — Вот видишь! А вчера у тебя болел бок. Тебе необходимо показаться врачу.

— Поздно, матушка. Я смертельно болен и пришёл составить завещание в вашу пользу.

В ответ на дурацкую шутку мать неожиданно скривила рот и спряталась за веером.

— Ах, братик, если б ты знал… Нам всем, по-моему, пора завещание писать.

Догадаться было несложно.

— Лужин? Он и вам угрожал?

— Боже мой, что он нёс! Требовал, чтобы мы были на похоронах, иначе он убьёт и меня, и себя, и даже тебя. Родя, я его боюсь! Я его таким никогда не видела!

Раскольников усмехнулся.

— Мало ли каким ты его ещё не видела. Без штанов ты его тоже ещё не видела.

— Родя, откуда в тебе такая grossierite (грубость)! — замахала веером мать. — Пётр Петрович очевидно не в себе. Может быть, нам стоило пойти ему навстречу.

— С какой стати?! — Дуня от волнения то собирала волосы в пучок, то вновь распускала. — Я мать его не знала, с ним отношения поддерживать не намерена. А после того, что он наговорил о тебе, братик… Он возненавидел тебя так, будто это ты убил его мать.

— Интересная версия. — Раскольников присел к столу. — Что ещё он говорил про меня?

— Неужели ты думаешь, что я позволю ему клеветать на тебя в моём присутствии? Ещё слово, Петя, говорю, и эта ваза полетит тебе в голову.

— Я горжусь своей дочерью! — воскликнула мать и пододвинула к Раскольникову какие-то чёрные лоскуты. — Ты только взгляни, что он нам принёс.

Раскольников взглянул и не понял. И получил объяснение: это креповые банты и траурные наколки на волосы.

— С кружевами! Какой заботливый! — фыркнула Дуня, вонзая заколки в тяжёлый узел волос.

— А скажи-ка мне, достойная сестра, — медленно произнёс Раскольников, — ты серьги милому дружку вернула?

— Не взял! Сказал, что в окно выкинет.

— Прости, сыночка, но чем в окно, так лучше…

— Да, матушка, конечно. Дайте мне их.

Раскрыв сафьяновый футляр, он убедился в своей правоте: серьги Лужина были именно с рубинами, только камешки помельче и работа попроще, чем на тех, что он принёс взамен.

— Брат, ты был прав вчера: надо съехать отсюда немедленно.

— Да-да. Но это не выход. Он знает, где живу я, проследит и вас разыщет. Тут нужно радикальней, раз и навсегда. Мы поступим так… Кстати, какой у вас план на сегодняшний день? Медный всадник, Пассаж, Гостиный Двор?

— Всё, всё, всё хотим! — затопала каблучками Дуня. — Но больше всего я хочу — в театр! Ах, Родя, сцена — это моё!

— Тогда мы с тобой прямо идём за билетами. Это недалеко, матушка, за час обернёмся. Ты в этом пойдёшь?

— Ни за что! — это домашнее.

Пока сестра наряжалась, мать завела с сыном разговор о здоровье, его и своём, и свинье, подложенной им судьбою. Мальчик мой, я обязательно должна посмотреть, в каких условиях ты живёшь. Ах, если бы ты знал, до чего дурно я спала ночь. Как здесь спят, ведь понять нельзя, который час и сколько поспал. Ты помнишь Чиквасовых, через два дома вниз к Сосне? У них две собаки было и дочь Лидочка, ты ещё ей нравился. Они зимой угорели! Нет, собаки давно сдохли, и Лидочка тоже замужем. Сыночка, вот я полночи лежала, слушала, как дворник метёт, но совсем не поэтому. Я оттого не спала, что у меня предчувствия, Родичка. Зря, ох, зря мы всё это затеяли…

Зачем же ты так растолстела, думал Раскольников, глядя на мать, запомнившуюся ему четыре года назад при отъезде живой, подвижной, весёлой женщиной. А у этой даже нос разъехался, жуёт непрерывно что-то приторное, платье не то перекрашенное, не то линялое…

— Братик, в каком лучше?

Дуня выставила из своей спаленки в открытую дверь два варианта: одно в полоску и другое цвета зелёного лука с яйцами.

— Полосатое. Ты зачем кринолин напялила? — спросил Раскольников, заметив абажурные рёбра, торчащие от её талии.

— Как же, на публику идём.

— Так давно никто не носит. Здесь в таких клетках ходят только проститутки.

— Ну что ты! Это платье в Москве на Кузнецком мосту купили, там все приличные дамы в кринолинах. Или все проститутки, по твоему?

Сестра, возмущаясь, предстала перед ним в одном белье: узкий лиф, над ним замечательная линия плеч, под остовом кринолина стройные ноги с уже не девичьим объёмом бёдер.

— Дети мои, я вас таким ужасным словам не учила! Родя, Дуняше очень идёт этот силуэт.

— Возможно, однако я терпеть его не могу. Тащится такая растопыренная скирда во весь тротуар, чтобы обойти, приходится под копыта прыгать. К тому же в Петербурге есть ограничения на кринолин. Из-за сильного ветра. Да. На мост, например, не пускают. Было несколько случаев, когда таких дамочек сдувало ветром в Неву.

Дуня закатилась своим чудесным колокольчатым смехом; он скучал по нему. Мать пошла помогать дочери с крючками-пуговками, Раскольников прикрыл окно от запахов со двора, — там, похоже, бочку с прокисшей капустой вывалили в выгребную яму, и даже аромат роз на столе не забивал тухлятины. Неимоверное количество предметов окружало его, и каждая вещь, как беглый раб, была клеймена названием и, как раб с подрезанным языком, пыталась гугниво поведать о своём происхождении. Поражало, насколько всё плотно пригнано, ни пробелов, ни пауз, — пустота между вещами была ещё плотней их, хотя бы в силу своей однородности. Что со мной? О чём я? Почему всё так? Куда несёт его это мутное мелководье принудительности? — пытался думать он, упёршись взглядом в вогнутую стену дворового флигеля с пляшущими окнами.

Наконец сестра выплыла к нему во всей красе, похожая разом на букет и на оконную штору, вся в оборках, рюшах, бантах и прочих оторочках, — колыхнула раздутыми формами, повела плечами, стрельнула кокетливыми глазками из-под шляпки:

— Ну что, очень похожа?

— Дуня, мантилья! — Мать накинула на неё кружевную накидку. — Ну, похвали сестру, всё в Москве куплено, в иностранных магазинах.

— Красота неописуемая. Сердце заходится. Ноги подгибаются. Всё благодаря щедротам Петра Петровича.

Дуня, раздув ноздри и надув при этом губки, сумела разместить на лице два несовместимых выражения.

— Мы всё ему вернём. — Тон был не очень убедителен.

— Да. И ещё добавим. Матушка, мы скоро, через час будьте готовы к променаду.

— Родя, — окликнула мать слезливым голосом, усаживаясь к окну с веером, — ведь это Петруша тоже… веер этот подарил…

Едва вышли из гостиницы, как Дуня всплеснулась и указала на противоположную сторону улицы:

— Что, брат, скажешь, тоже проститутка?

— Отпетая. Видишь, с утра уже с клиентом. Сделай ручкой однополчанке.

Дуня вновь залилась, обратив на себя внимание прохожих, мужчин в первую голову.

— Родя, как с тобой весело! Не могу поверить: в главном городе империи! с любимым братом! — я гуляю!

Раскольников предложил взять извозчика, но Дуне хотелось дефилировать. Далеко ли твой театр? Нет, как в Ельце до собора. Тогда гуляем! Ему пришлось предупредить восторженную провинциалку, что одной ей гулять возбраняется, — слишком много досужих кавалеров пялятся на неё во все глаза. Одета она была и вправду излишне пышно для суетного Вознесенского проспекта, скорее для гуляний на островах. Лучшего комплимента Дуне было не придумать: она тут же вздёрнула носик, выгнула стан и пошла, как принцесса по ковровой дорожке. На мосту вжалась ему в плечо: это не здесь… у Пети… отпевают? Прямо на них наплывал голубой храм с многопалубной колокольней. Нет, панихида в Никольском, это в другой стороне. Дуня закрестилась, пошла тихо, с опущенной головой, шепча молитву, — но недолго: опять блестящие глазки забегали по витринам, опять стала оглядываться на шляпки и шарфики в мелькавших экипажах, и в ответ на откровенный мужской интерес неудержимая радость вспыхивала на её румяном улыбчивом лице.

— Боже мой, как красиво! Это гусар или драгун?

Мимо них с медленным цокотом проплыло видение на сверкающем вороном коне: всадник в синем ментике с белыми узорами на плече, султан колыхался на высоком кивере и покачивалась кисть на шнуре, вызолоченная сабля с серебряным темляком прижата к белой обтянутой ляжке… И сам всадник хорош, с романтичной бледностью на молодом задумчивом лице. Это не мог быть подлинный гусар, такую форму отменили ещё в прошлое царствование, это был фантом, мираж… Или ехал с какого-то маскарада.

Сестра была, как последняя мещанка, падка на пёстрое и в перьях. Что, Дуняха, сердце заходится, ноги подгибаются? Но ведь красиво же! Заведи попугая: тоже пестрый и в перьях.

Вдруг Раскольников отшатнулся, как о стеклянную дверь ударившись, и застыл с поднятой ногой. Прямо перед ними на плитняке сидел огромный чёрный паук. Тарантул! Он не двигался, но в любой миг мог прыгнуть на них. Неизвестно, откуда он взялся в этих широтах, должно быть, раскалённое лето выманило его из азиатской пустыни, но что это именно тарантул, сомнений не было: толстый, зловеще раскидистый, Раскольников видел его в университетской коллекции.

— Тихо, Дуня, не бойся. Это самый ядовитый паук в мире, тарантул. Видишь, караулит? Давай медленно назад и через улицу.

Перепуганная Дуня вылупилась на брата.

— Родя… Ты чего? Это же… собачьи какашки.

В ту же секунду тарантул исчез, перед ними лежала кучка собачьих отходов. Вот тварь. Но похоже.

— Так, почудилось. Сперва почудилось, потом пошутил. Решил тебя напугать.

— Напугал. Я подумала, что вдруг ты прямо тут помешался, сейчас глянешь на меня — и увидишь какое-нибудь чудовище. Ах… Ты видел? Какой у неё эшарп! Как заколот красиво. Вот так и тут.

Раскольников эшарпа не углядел, но не преминул уязвить сестрёнку тем, что модница была без кринолина. Дуня вспомнила, за чем они идут, и принялась выспрашивать, в какой театр и на какое представление поведёт её дражайший брат. Театр небольшой, можно сказать, служебный, пояснил Раскольников, но с очень разнообразным репертуаром. А труппа отечественная или французская? И репертуар — из какой жизни?

— Всё сугубо отечественное. Иностранцы стараются не посещать. Многие наши тоже… избегают. Это полицейская часть, Дуня.

Теперь сестра встала, как вкопанная.

— Родя, ты что? Я не пойду.

— Как хочешь. Пойдем в театр, а после спектакля нас встретит Лужин с кулаками или того пуще — с топориком. Если тебе нравятся трагедии — играй в них сама, а меня уволь.

— Ах, вот почему ты сказал полосатое надеть. Ты хочешь, чтобы я нажаловалась на Петю? А его не арестуют?

— Даже не мечтай. В его угрозах пока нет состава преступления. Единственно, чего я хочу, — приструнить его. — Раскольникову удалось стронуть сестру с места. — Я знаком со следователем, ведущим дело об убийстве. Очень разумный и добрый человек. Твой Петя запустил в него стаканом, а Порфирий Петрович его даже… не наказал.

— Петя запустил стаканом?!

— В следователя. Вот это как раз статья: нападение на должностное лицо при исполнении служебных обязанностей. Следователь вызовет его, поговорит со всей строгостью, расчихвостит, намылит голову… и Петечка станет шёлковый и будет обходить тебя, как зачумлённую.

— Ну, братец, это ещё один твой тарантул.

Пусть так, но при матери он ничего не мог объяснить, чтобы её не тревожить. Кстати: что это она жуёт всё время с таким сладковатым душком. Это лакрица, у неё с зубами неблагополучно, и чтобы запах забить… С лакрицей лучше. А вот почему он перестал звать маму маменькой, как в детстве? Вот и ответ: детство кончилось.

Они подошли к зданию Спасской части и остановились, пропуская выкатывавшуюся из переулка из ворот пожарной команды колесницу, — явно не на пожар, без спешки, — для разогрева застоявшихся вороных красавцев: кони храпели, били копытами, махали хвостами — только уворачивайся.

— Между прочим, можно попросить Порфирия Петровича вернуть жениховский подарочек Лужину, — добавил аргумент Раскольников.

— Ты захватил?

— Не в окно же выбрасывать.

Он подвёл сестру ко входу, дверь распахнулась сама, двое конвойных вывели лохматого парня с шальными глазами.

— Поцелуй перед разлукой, краля! — крикнул ухарски он Дуне. Конвоир ткнул его в загривок, чем не особо смутил и даже вдохновил запеть во весь голос: — Мы не можем, а могём! Мы не ложим, а берём!

Раскольников провёл оробелую сестру к кабинету следователя. Попадавшиеся в коридорах полицейские нагло оглядывали цветок диковинный, — не принято как-то в подобное место являться, как на бал. В зальце для ожидания сидело лишь два простолюдина: молодой, в сапогах, со светлыми намасленными волосами, а другой с бородой, много старше и крупней, в онучах и с головой, забинтованной в шапочку Гиппократа. Старший всё пытался напялить на перевязанную голову высокую поярковую ермолку, она тут же падала на пол, молодой её поднимал, шёпотом увещевая товарища, но тот отбирал шапку и вновь пытался нахлобучить. Шапка падала, её поднимали, опять падала… Упрямый был мужик, хоть и поехал мозгами.

Отворилась дверь кабинета, сверкнула лысина, явился секретарь Филимонов с очками на лбу и бумагой в руках. Подойдя к мужикам, стал втолковывать молодому:

— Вот бумага для волостного правления, отдашь старшине, понял? Тут всё изложено и про тебя, и про дядьку твоего.

— А нам чего следует по бумаге этой?

— Чего вам следовать может за башку разбитую? Это уж у тебя там на месте пусть при податях учтут. Понадобитесь здесь — другую бумагу пришлём, волость должна вас опять сюда снарядить. Если дядька не поправится… У вас писарь есть? А лекарь? Пусть лекарь напишет рапорт об освидетельствовании, понял?

— Хоть стой, хоть падай! — неожиданно гаркнул бородач с обмотанной головой, вырывая шапку из рук племянника.

— Где ж поправится, — махнул на него молодой. — Разве семь монастырей обойдёшь. У него ни в башке, ни на башке ничего не держится.

— Хоть стой, хоть падай! — хохотнул дядька, усиливаясь натянуть шапку.

— Господин секлетарь, может, нам от вас… от полиции чего причитается? Мы ж по приказу… прожились тут совсем…

— Это уж не моё дело. — Филимонов достал табакерку и заправил в ноздрю понюшку. — Тут полиция, а не банк. Вот признают вас по суду потерпевшими, тогда, может, ущерб какой возместят. А сейчас ступайте в свой Волочок, много вас таких тут ходит.

— Хоть стой, хоть падай! — взревел старший и уронил шапку.

Под эти сердитые выкрики племянник и увёл его в коридор, взяв под локоть, а другой рукой прижимая к его макушке столь важный для дядьки головной убор.

В продолжение этого разговора Раскольников сидел, заледенев, с перекрученными внутренностями. Сколько раз у дядьки падала шапка, столько раз бились об пол мозги Раскольникова. Ничего не сказав Дуне, он сорвался с места и побежал за малярами, на бегу вытаскивая деньги. Догнав, молча и отведя глаза, сунул комок ассигнаций в руку молодому и тут же побежал обратно.

Филимонов с надменным видом стоял перед растерянной Дуней, совершенно не знавшей, что отвечать на вопрос о цели визита.

— Господин Филимонов, я Раскольников, вы меня помните? — проговорил Раскольников перехваченным горлом. — Вчера был у Порфирия Петровича по делу Лужина.

— Как же-с, помню-с, чувств лишились… — Филимонов потянул в нос табачную соплю.

— Я сегодня с сестрой, по тому же делу, хотим сделать заявление. Будьте любезны, доложите.

Филимонов кивнул с важностью, растёр ногой каплю на полу и скрылся за дверью. Откуда у совершенно лысого субъекта столько перхоти на плечах, неужели с бакенбард навеяло.

— Ты от какого тарантула сейчас побежал? — спросила Дуня.

Отвечать не пришлось — секретарь пригласил в кабинет.

Следователь сидел под императорским портретом и орудовал иголкой — лично подшивал бумаги в дело. Явление юной нарядной красавицы произвело на него впечатление: он тотчас с оживлённым видом направился к ним, весьма дружески приветствовал Раскольникова, а Дунину руку задержал в своей:

— Так вы и есть долгожданная невеста господина Лужина?

— Бывшая, — потупилась Дуня.

— В самом деле?

— Самым решительным образом, — подтвердил Раскольников.

Порфирий Петрович просиял и в избытке чувств чмокнул Дуню в перчатку.

— Прошу вас, располагайтесь, Авдотья Романовна может присесть на диван, здесь удобно, Родион Романович даже заходит к нам на нём полежать…

Что следователь не чужд ехидства, ясно стало ещё накануне. Тогдашнее потрясение помешало Раскольникову толком разглядеть обстановку кабинета и его хозяина, — сейчас он обратил внимание, что был тот высокого роста, с широкими плечами, слегка податыми вперёд, словно он недавно прополз узковатыми для него трубами, — надо думать, карьерными; в целом же держался легко и ловко, с понятной развязностью человека, давно не получавшего острастки.

— Господин следователь, вопрос, нас сюда приведший, затрагивает, с одной стороны, наши личные интересы, — Раскольников подвёл сестру к дивану, — с другой, располагается в пределах компетенции вашего ведомства. В обоих случаях рассчитываем на нашу взаимную симпатию и вашу широко известную отзывчивость.

— О, весь в вашем распоряжении, — уверил Порфирий Петрович, не сводя с Дуни, расправлявшей, как бабочка, свои юбки на диване, взгляда, исполненного самой жадной симпатии.

Раскольников сел у стола, развернув стул так, чтобы видеть сестру. В этот раз к нему вернулась прежняя детальность взгляда, он заметил и орла в облезлой позолоте на трёхграннике зерцала, и чернильный прибор на столе с сидящей бронзовой собачкой между чернильницами, и пресс-папье в виде собачки лежащей, и какие-то не вполне канцелярские витрины у стены против окон…

— Если бы сейчас за окном был самый пасмурный ноябрьский день, — сообщил следователь, усаживаясь в своё кресло, — то после ваших слов, Авдотья Романовна, о разрыве вашей помолвки, здесь всё равно засияло бы летнее солнце. Это — солнце гуманизма! — затряс он лобастой головой. — И, не побоюсь этих слов, — солнце научного прогресса. Родион Романович, несомненно, осведомлен: Дарвин, «Происхождение видов путём естественного подбора». Естественного! Прошу Авдотью Романовну простить мою профессиональную неделикатность, — нет, я хорошо отношусь к господину Лужину: несчастный молодой человек и tutti quanti (и всё такое), но — ещё раз простите: вы с господином Лужиным подобрались самым неестественным образом.

— Должен сказать, господин следователь, у Петра Петровича совершенно иное мнение о естественном подборе, да и о происхождении видов тоже. Это расхождение и привело нас в ваш кабинет.

— Вот как. Филимонов, вы можете идти обедать. — Следователь потёр бородавку в центре лба над бровями. — Я, кажется, догадываюсь, куда вы клоните.

— Мы никуда не клоним, говорим прямо: господином Лужиным были высказаны недвусмысленные угрозы в адрес моей сестры касательно её жизни и здоровья, от каковых угроз мы и просим правосудие нас оградить.

— Вы подтверждаете слова вашего брата, Авдотья Романовна?

— Да, полностью.

— А в чём состояло содержание этих угроз?

— Ну, когда мы отказались идти на похороны Петиной мамы…

— Исключительно правильно! Разделку туши лучше наблюдать в мясной лавке. Ох, Авдотья Романовна, простите великодушно мою неуместную прямоту.

— Он сказал, что убьёт и меня, и себя, если…

— Что «если»?

— Если я не выйду за него.

— То есть это было не безоговорочное намерение, а некая декларация о возможности, сопряжённая с рядом условий?

— Да… Но он сказал, что и с братом… расправится.

— Ну, я тут так, за компанию, — вставил Раскольников. — Он был у меня с утра и твёрдо заявил, что Дуне — сестре — без него существовать не позволит.

— Кто-нибудь может подтвердить ваши слова?

— Моя мать всё слышала.

— Мать, брат… Это чаще не свидетели, а фигуры оговора. Скажите, Авдотья Романовна, господин Лужин совершал в отношении вас насильственные действия?

— Какие?!

— Например, ударил вас, схватил за руку с оставлением синяков?

— Нет, только кулаки сжимал. И кричал… страшно.

Порфирий Петрович откинулся в кресле.

— Родион Романович, вам как правоведу должно быть совершенно ясно, что подобные застращивания, что бы за ними не стояло, никак нельзя перевести в разряд уголовно наказуемых деяний. По сути дела угрозы господина Лужина можно квалифицировать как домашние раздоры на бытовой почве.

— Но я его боюсь! — воскликнула Дуня. — Мы с мамой спать не можем.

— Драгоценная Авдотья Романовна, если бы Пётр Петрович коснулся вас хоть пальцем… То есть я предпочёл бы отрезать ему все пальцы ещё до того, как он вздумает вас коснуться. Но при сложившихся обстоятельствах оснований для полицейского вмешательства просто не вижу.

— Господин следователь… — начал Раскольников, но тот запротестовал:

— Сделайте одолжение, Родион Романович, без чинов, дело-то почти семейное: просто Порфирий Петрович.

— Благодарю. Порфирий Петрович, мы с сестрой меньше всего хотели бы, помимо тех несчастий, которые постигли господина Лужина, подвергать его ещё и полицейскому преследованию. Наша цель иная. Вы ведь ещё намерены встречаться с ним?

— В ближайшие дни. Я готовлю для него печальный синодик: список закладчиков и их претензий, предъявляемых ему как наследнику.

Дуня ахнула.

— Петя будет ещё и должен?

— Кругленькую сумму. Что-то удастся погасить после продажи обстановки, но в основном… Похищены довольно ценные заклады, а также все сбережения убитых. Существуют, конечно, разные казуистические способы ухода от обременения при наследовании, но это уже за пределами моих познаний.

— Так вот, Порфирий Петрович, не могли бы вы в беседе с Лужиным указать ему на недопустимость его поведения и урезонить хотя бы тем, что сестра моя находится под вашим личным покровительством, за которым она обратилась, будучи в отчаянии и страхе. Возможно, ваши слова прозвучат для него весомей наших уговоров. Возможно, вес им предадут ваша должность и ваши полномочия, в конце концов, сама обстановка, в которой они прозвучат.

Порфирий Петрович почесал круглую голову в коротких — почти ёжиком — волосах.

— Сдаётся мне, что совокупная мощь всех учреждений империи — не побоюсь крамолы — бессильна против несчастной любви одинокого человека.

Дуня всхлипнула.

— Превосходная формулировка, Порфирий Петрович, тем ценней, что на грани крамолы. Со своей стороны осмелюсь предположить, что вам самому ни в коем случае не хотелось бы однажды очутиться перед трупом Авдотьи Романовны и смотреть, как толчками бьёт кровь из расколотого черепа, удар по которому вы в своё время не смогли предотвратить.

Следователь так откинулся в кресле, что оно отъехало от стола. Морщины на лбу его изломились о бородавку.

— Родион Романович, в вас зреет могучее прокурорское дарование. — Удивление в его голосе мешалось с почтением. — Так убедительно и такими красочными мазками… Уверен, наше знакомство ещё станет предметом моей гордости. Я и без того уже польщён тем, что вы, господа Раскольниковы, сочли возможным посвятить меня в столь деликатные материи. — Порфирий Петрович встал и прошёлся по кабинету. — Да, я найду слова. Слова и тон. И насчёт обстановочки вы исключительно правильно заметили: наша казёнщина многих плющит, а уж когда я экспозицию закончу… Вы за заботами не обратили внимания на мою выставку, а я в неё душу вкладываю. По моим расчётам, вот эти экспонатцы будут содействовать и раскрытию, и раскаянию и даже предотвращению, а также питаю надежду, что и юным особам будут небезынтересны.

С этими словами он подал руку Дуне, помогая встать с дивана, и повёл вдоль витрин и шкафа вдоль стены.

— Здесь, уважаемая Авдотья Романовна, представлены орудия исправления нравов, ещё вполне недавно бывшие в употреблении. Вот, например, это клеймо с буквой «У» для клеймения убийц отменено лишь в позапрошлом году. Ну, кандалы и сейчас в ходу… как и розги, да и кнут… Но плёткой уже возбраняется, особенно как эта, с металлическим вплетением. Вот эти клещи отнюдь не для слесарных работ, ими языки вырывали.

— Зачем вы эти ужасы выставили, Порфирий Петрович?

— Сугубо в воспитательных побуждениях. Вдобавок — исторический интерес. Так сказать, любуйтесь, от какого наследства мы отказываемся. Хотя там много поучительного было. Обратите внимание, редкая гравюра: казнь Стеньки Разина, так сказать, учетверение термина, причем во всех стадиях усекновения, — сперва рука, потом нога, потом голова. Ну, топор я выставлять не предполагаю, вещь заурядная, а вот кол поручил вытесать, это, знаете, пробирает до кишок.

— Я не хочу это видеть! — Дуня отвернулась.

— Очень правильно, Авдотья Романовна! Наше правосудие тоже не желает видеть эти орудия изуверства, они и отринуты навсегда реформами высочайшего человеколюбия. Но преступный элемент, который, не скрою, бывает в этом кабинете, при виде такого остроумия жестокости должен испытывать освежающую боязнь: да, разумеется, телесные наказания отменены, но вдруг применительно именно ко мне эту отмену тоже отменят? И приме-енят…

— Этак вам кабинета не хватит, — сказал Раскольников. — Особенно если распространитесь, например, на китайские пытки. Да и инквизиторы тоже были ребята изобретательные.

— Никто не обнимет необъятного! Сосредоточен на одних отечественных деликатесах. Впрочем, я в связи с упомянутой вами обстановочкой увлёкся. Не извольте беспокоиться, драгоценная Авдотья Романовна, ваш l’ancien fiance (бывший жених) перестанет вам докучать. Наш долг — защищать всех обиженных, а в отношении прелестных особ мы действуем с особым рвением.

— Да, вот ещё что, — прервал Раскольников игривого следователя, который никак не мог оторваться от Дуниной ручки. — Лужин вручил Авдотье Романовне подарок и наотрез отказывается принять его обратно. Для моей сестры абсолютно невозможно оставить эту вещь у себя… — Дуня, ты пока можешь присесть на диван, — …и мы бы просили вас вернуть её Петру Петровичу при вашей воспитательной процедуре.

Порфирий Петрович почти как в менуэте подвёл Дуню к дивану, и она вновь принялась заботливо раскладывать складки в симметричном порядке, раскинувшись чуть ли не во всё сиденье. Раскольников положил на стол перед следователем синюю сафьяновую коробочку.

— Так-с… Я так и предполагал. Недурный подарок к свадьбе. У господина Лужина есть вкус не только к красивым женщинам, но и к изящным вещицам. Но, видите ли, Родион Романович, вы просите меня о личной услуге и в то же время — как официальное лицо. Вещь недешёвая, это, знаете, не книжку передать, пусть даже Дарвина. Никаким канцелярским порядком провести её невозможно, а прими я её иначе — это можно будет представить в очень неблагополучном для меня свете.

— Как правовед правоведа, я вас вполне понимаю. Но что если мы, дабы избежать малейшей тени на ступенях вашей карьерной лестницы, составим неофициальный документ, вроде расписки от моей сестры, в которой она уполномочит совершить вас акт передачи?

— Родион Романович, общаться с вами — сущее удовольствие, равно как и с вашей сестрой. Что ж, Авдотья Романовна, если вам не жаль расстаться с такими изящными серёжками и вы действительно мне доверяете…

— Нет-нет! — воскликнула Дуня. — То есть, да, доверяю вам возвратить. Иначе Пётр Петрович их в окно выкинет.

— Скажите на милость, каков нынче размах во второй гильдии. В таком случае соблаговолите присесть к столу и собственноручно… — Порфирий Петрович захлопотал: серьги убрал в ящик, разложил лист бумаги, обежал стол, успел подать руку Дуне, без чего ей затруднительно было подняться с дивана, усадил её на стул и буквально вставил ей в пальчики ручку, предварительно обмакнув её в чернила; при этом, будучи вынуждаем расстановкой, низко склонился над Дуней, едва не зажужжав, как шмель, словно обнюхивая цветы на шляпке и заодно всасывая девичий аромат. — Итак, пишите. «Прошу принять от меня ювелирное украшение „золотые серьги с рубинами“, вручённые мне в качестве подарка господином Лужиным Петром Петровичем для возврата означенному лицу ввиду невозможности для меня принимать от него подношения и услуги подобного рода». Число, подпись. Ах, что за почерк! летит и развевается.

Скрипнула дверь, просунулась плешь секретаря. Следователь досадливо махнул рукой.

— Пять минут, Филимонов! Будьте покойны, Авдотья Романовна, возьмёт, как миленький. Надо будет — уши продырявим и навесим серёжечки, хе-хе. Вы, кстати, где остановились?

— В «Варваринской», улицу забыла, — отвечала Дуня, прелестным движением поправляя шляпку.

— Это я к тому, что лично за всем прослежу и перед вами отчитаюсь. Счастлив буду представиться вашей уважаемой матушке.

Вдохновенный следователь едва не облизывал Дуню. Чувствовалось, что внутри у него всё пело и танцевало, да и вовне он тоже почти приплясывал, провожая её к дверям. Всячески расшаркавшись и накомплементясь, он дождался, когда Дуня выплывет из кабинета и задержал Раскольникова крепким рукопожатием.

— Два слова, Родион Романович. Между нами, правоведами: я превосходно умею таких стервецов приводить в чувство. Прищучим, прижучим, дадим по рукам и хвост прищемим. Будет артачиться — мы этого Ромео в холодной подержим. Ишь, губы раскатал. — Следователь радостно потёр руки, растирая в молекулы Петра Петровича. — В пыльцу, в мокрое место! Всецело одобряю ваши действия: именно таким решительным и обязан быть брат такой красотки, как Авдотья Романовна. Я, признаюсь, от вашей сестры слегка обалдел. Вообразите, с кем я общаюсь: воровки да потаскухи. А тут… Бриллиант, озирающийся в поисках оправы! К её ногам не купцы должны падать, а… многие сочтут за счастье пасть. Передайте сестре мои извинения за возможные оплошности этикета. Но вообще, даже безотносительно Авдотьи Романовны: я считаю, что таким субъектам, как Лужин, лучше всего остаться последним в роду.

Раскольников с удовольствием тряхнул руку Порфирия Петровича. Следователь замечательно четко и точь в точь, как полагал и сам Раскольников, выразил самую существенную идею.

Выйдя с сестрой на Садовую, он выдохнул с облегчением, заодно сдувая с ладони пыльцу, оставшуюся от растёртого ублюдка. Этот рискованный водевиль дался ему непросто.

— Как тебе наш маленький полицейский театрик?

— Ой, Родя, сначала у меня всё поджалось, но ты так хорошо всё излагал… И Порфирий Петрович в самом деле очень любезный человек. Сколько ему лет, как ты думаешь?

— Ха! Сколько ему лет, да какой на нём чин, женат ли он… Хитрая провинциалка! Один жених сменить другого спешит, дав Дуне полчаса.

— Фу, Родя. Я просто спросила.

— Ах, драгоценная Авдотья Романовна! — передразнил следователя Раскольников. — У него прекрасный карьерный возраст. Реформы открыли таким, как он, роскошное поприще. Пристроился к реформам — получи чин. Поучаствовал в исправлении результатов реформ — орден. А когда пойдёт реформирование самих реформ — вообще генералом станет. А ты — генеральшей. Сударыня в кринолине, ведите себя прилично! — воззвал он, уклоняясь от Дуниной трёпки. — Не то все решат, что я тот клиент, который вам не доплатил!

От заливистого Дуниного хохота он испытывал наслаждение.

— Братик, какая ты язва! А в настоящий театр мы пойдём?

— Нет. Сезон открывается осенью.

— Ты меня обманул!

— Напротив. Только что сводил на спектакль.

Дуня, обидевшись, прошла в молчании целый квартал, даже магазины глазами не грабила. Потом со вздохом сказала:

— Всё-таки Петю жалко. Не заслужил он, чтобы всё на него так сразу…

— А чем он тебя заслужил? Виршами своими? Вот этой мануфактурой? Ты, сестрёнка, задай себе другой вопрос: ты от него детей хочешь? — Дуня в ужасе замахала всем, чем могла. — Тогда отнесись к нему как к лошадке, на которой ты въехала в Санкт-Петербург. Или как к ослику. Кстати, ты не знаешь, что стало с тем осликом, на котором Христос въехал в Иерусалим? И никто не знает. Богословие умалчивает. До меня не доходило никаких сведений о его канонизации. Таскал, ушастый, и дальше поклажу до упаду, а потом с него шкуру содрали.

Дуня прижалась к нему.

— Ах, Родя, как мне с тобой легко и всё понятно. — И тут же без перехода воскликнула с гневом: — Нет, это несправедливо! Почему всё здесь? Была бы у нас в Ельце хоть одна такая улица — я была бы счастлива. А теперь я буду счастлива здесь, я знаю! Мне так здесь всё нравится!

Они как раз проходили через облако отборной ругани, которой потчевали друг друга извозчики двух сцепившихся колёсами пролёток, — прямо возле ограды Вознесенского собора.

— Это тебе тоже нравится? И вот этот запашок от сточной канавы? — Раскольников кивнул на жижу, притаившуюся под мостом.

— Да! Мне нравится, что здесь всё другое. Люди, дома, мостовые, экипажи… даже воздух. Тут даже небо гораздо выше!

— Это верно. До неба отсюда далеко, — согласился Раскольников.

Глава XVIII. ВСЛАСТЬ

Первым, кого они увидели, войдя в гостиницу, был Аркадий Иванович Свидригайлов. Не тарантул, но тоже неожиданность. Тем более что предстал он в домашнем почти виде — без пиджака и даже без жилета, в помочах, перекрещивающихся на широкой спине. Он вёл какой-то разговор со служителем у стойки, но, завидя Раскольниковых, тут же его прервал и приветствовал их на манер испанских танцовщиков, изобразив аплодисмент над каждым плечом.

Целуя руку у Дуни еще бесцеремонней следователя, он сообщил, что буквально сию минуту перебрался со всеми пожитками в «Варваринскую», ибо в месте прежнего квартирования морят клопов.

— И именно к нам? — Раскольников не почёл нужным скрывать недоверие.

Колкости не замечая, Свидригайлов изложил своё театральное кредо: он не любит смотреть спектакли с галерки, ему подавай кресла в первых рядах, поближе к рампе! И куда же ему было переезжать, как не сюда?

— Вы тоже любите театр? — воодушевилась Дуня.

— Любил бы, если б он меня так не утомлял.

— Как так может быть? Ведь театр — это такое развлечение!

Свидригайлов обернулся к служителю:

— Ты запомнил, братец? Ещё две подушки и чернильный прибор в номер! — после чего с фамильярностью, простёртой до развязности, подхватил брата и сестру под локотки и повлёк их по лестнице, попутно делясь с ними своим критическим отношением к театру. По большей части его утомляет игра актёров: они играют мимо смыслов, не пытаясь вникнуть в авторский замысел, — а он внутри себя вынужден как бы доигрывать за них, исправлять фальшивые интонации, перекраивать мизансцены… даже двигать декорации… А это оч-чень из-ну-ри-тельно! — признался он оч-чень по-театральному, понизив баритон до драматического шёпота.

Раскольников тоже вынужден был признаться себе, что Аркадий Иванович предельно точно описал и его собственные театральные впечатления. Но Дуню такой подход возмутил. На втором этаже, косясь на себя в зеркале, она воздела руку а-ля шиллеровская героиня.

— Вам просто не повезло! Театр облагораживает человека! Там можно пережить сильные чувства, приобщиться к высшим страстям!

Свидригайлов не возражал, он тоже всей душой за сильные чувства и облагораживание человека. Один его приятель так описывал процесс такого облагораживания: подходит к вам человек и предлагает заплатить ему денег, — а за это он позволит вам смотреть, как он трапезничать будет. Обещает есть много и с аппетитом, может по вашему желанию подавиться или отрыгнуть — в зависимости от того, трагедию закажете или комедию. Кстати, о трапезе. Он только что нанёс визит Пульхерии Александровне, и она благосклонно отнеслась к его предложению. Заключается оно в следующем. Вы ведь ещё не завтракали?

«Завтракали» Раскольникова и «нет ещё» Дуни прозвучали одновременно.

— Я тоже. Посему хотел пригласить в какое-нибудь уютное место позавтракать. Тут рядом есть швейцарская кондитерская, там варят отменный кофе, заодно отметим новоселье и вообще вашу встречу, — вчера, как я понимаю, она прошла по урезанному расписанию манёвров.

— Благодарим, господин Свидригайлов, — Раскольников потянул сестру в сторону, — но у нас несколько иные планы.

— Родя, ну почему? Я очень хочу есть.

— Дуня, ты мне казалась более деликатной.

— Когда сыта — тогда и деликатна. На похороны нельзя, в театр нельзя, в кондитерскую опять нельзя… Я уверена, Аркадий Иванович делает своё предложения от чистого сердца.

От чистого сердца и пустого желудка, подтвердил Свидригайлов самым доверительным тембром. Он пока пойдёт к себе — в 50-ый номер, в перпендикулярном коридоре, — и через полчаса будет ждать в вестибюле результатов обсуждения в семейном кругу.

Мать встретила их рассказом о том же «господине Запрягайлове». Она тоже желала в кондитерскую, тем более, как она с упоением повторила дважды, «это поставщик императорского двора».

— Братик, я понимаю: ты против Пети. Но что ты можешь иметь против Аркадия Ивановича? Он оказал нам вчера большую услугу, сегодня предложил составить компанию…

— Да-да, услуга за услугой.

Раскольников отвернулся к окну и украдкой проверил наличность. После встречи с малярами оставалось около пятидесяти рублей, хватало на любую кондитерскую.

— Сыночка, мне тоже Аркадий Иванович кажется очень благовоспитанным человеком, со всем comme il faut. Он женат? У него есть семья?

«Отлично, Пульхерия Александровна. Сбудем бесприданницу с рук в кратчайшие сроки».

— Я согласен, раз вы настаиваете. Что касается семейного положения полюбившегося вам сеньора, ничего определённого сообщить не могу. Знаю, что он не служит и — Дуня, внимание, — живёт не в Петербурге.

— Зато он в театре разбирается.

Ну да. А Порфирий Петрович ещё немножко шьёт. Что лучше — кучер или дворник?

— Приятно видеть, что разница в возрасте тебя не смущает. Вообще-то по годам он больше подходит нашей маме.

— Ну что ты говоришь, Родя, — сконфузилась мать. — Просто Аркадий Иванович — весьма авантажный господин.

— Мама, вы до сих пор не одеты! — сердито вскричала Дуня. — Нас ждут через полчаса.

— Дуняша, а я так и пойду, сверху только шаль…

Сестра повела мать в спальню, выговаривая ей, что тут столица и идут они не на рынок. Раскольников прошёлся по гостиной от стены до стены, точнее, от Везувия, вид которого красовался над диваном, до загадочного эстампа над комодом: толпа голых дикарей в заборчиках на головах и на бёдрах окружала европейца в камзоле, — не то Колумб на Карибах, не то капитан Кук перед обедом. Дуня вышла от матери, сняла шляпку и закрутилась перед зеркалом, пытаясь разглядеть себя с затылка.

— Знаешь, о чём я мечтаю?

— Догадываюсь.

— Вообще не о том. Я мечтаю, чтобы у меня был туалетный столик, на нём трельяж, а по бокам такие решёточки, и по ним цветы заплетаются.

Грациозное животное выросло из его сестрёнки. Он вынул из вазы красную розу и вставил ей в волосы.

— Я думал, ты в актрисы метишь.

Дуню от бури чувств закрутилась юлой. О, это не мечта, это сон! Или наоборот! Ей кажется, что в театре она пробуждается. В Елец приезжают такие хорошие труппы, когда через Орёл на Тамбов или в Воронеж едут, непременно к ним заворачивают. Она даже «Грозу» смотрела. А, это «почему люди не летают»? Она плакала! Ей билеты бесплатно дают, потому что она в живых картинах участвует — даже в дворянском собрании. Петя ревновал — ужас! Отелло из Ельца, хмыкнул Раскольников. У неё столько мечт, хоть бы половина сбылась! Одна уже сбылась: она увидела его! Сестра прильнула, как девочка, но со знойной полновесностью, кринолин вздыбил ей сзади юбки, — и зашептала ему на ухо, как они за него боялись, особенно мама, ей всё мерещилось, что он в Петербурге с кем-то свяжется, тут ведь балет, одно распутство, у него голова закружится… Братик, признайся, у тебя кто-то есть?

— Дуняша, помоги мне, — жалобно позвала мать.

— Я вас внизу подожду, — сказал Раскольников и вышел из номера. У него было ощущение, что ему никак не удаётся сосредоточиться; но на чём именно надлежит сосредоточиться и даже что мешает ему это сделать, — ухватить не мог, для этого и нужна была сосредоточенность. Чушь какая-то, Уроборос, цыкнул он сам на себя.

«Сие есть последствие превозмогающих чувствований».

В вестибюле он присел на диван, осенённый двумя незадачливыми пальмами, рядом со шляпой господина, читавшего газету. Тот незамедлительно газету отложил и оказался Свидригайловым, одетым весьма щеголевато: мягкая бархатная куртка с бордовым отливом облегала плотный торс, под отложным воротником рубашки повязан был пёстрый шейный платок.

— О, прошу меня извинить, что отвлёк вас от знакомства со столичной прессой, — светским тоном произнёс Раскольников. — Сестра и мать вдохновлены вашим приглашением и сейчас неотвратимо явятся. А пока сделайте одолжение, продолжайте углубляться.

— Было бы во что. Для меня чтение газет — это чисто двигательная привычка. Листаю, шуршу, потом тщательно разминаю — и по назначению.

— Значит, есть всё-таки куда углубляться. Вообще-то, сколько мне помнится, Аркадий Иванович, вы собирались покинуть стольный град.

— Отложил. Заменил переездом. Но собираюсь неотвратимо, пользуясь вашим эпитетом. Кстати, чтобы не оконфузиться перед вашим семейством и не колыхнуть чувствительных струн: что с женихом Авдотьи Романовны?

— Оправдали, освободили, в том числе и от звания жениха.

— Логично. Сразу было видно, что господинчик не годится ни в убийцы, ни в женихи Авдотьи Романовны.

— Зато теперь он вознамерился сделаться либо тем, либо другим: обещает всех убить, если сестра не пойдёт за него.

— Это вряд ли. Предложите ему третий вариант: уехать куда подальше. В моё время лечиться от несчастной любви гурьбой ехали на Кавказ. И быстро выздоравливали. «Убей четырнадцать абреков, и рана в сердце заживёт. Ты снова станешь человеком, или абрек тебя убьёт».

— А, полковая лирика. Не ваше ли?

— Это Лермонтов.

— Зачем вы выдумываете, Свидригайлов. Лермонтов мой любимый поэт, я его почти наизусть знаю. Ничего подобного он не писал.

— Вы с ним служили?

— Можно подумать, вы служили.

— Именно. И эти стихи Мишель написал в мой юнкерский альбом. «По желанию Аркадия ему в рифму поднагадил я».

— Опять врёте.

— Я никогда не вру.

— И где этот альбом?

— Украли. Точнее, проиграл.

— Как же не врёте. Или украли, или проиграл.

— Опять не вру. Проиграл я, а украли у потомков.

Щёголь и фанфарон. Бархатистый голос Свидригайлова лился с уверенной предупредительностью, зелёные глаза поблескивали с самым доброжелательным выражением, — дурака ли он валяет или говорит как на духу — по физиогномике решить было совершенно невозможно. Царапающая Раскольникова подозрительная двойственность его натуры осуществлялась в рамках безупречного поведения, во вполне однозначных формах невозмутимого обнаружения. Внешность его (которую Раскольникову наконец удалось толком рассмотреть) сама по себе располагала собеседника к симпатии. Густые светлые кудри лежали на голове крупными прядями, как на античных мраморах, цвет их не отдавал ни в желтизну, ни в сивость, — что-то приполярное, оттенок песчаной косы в лунную ночь (может быть, такая масть и называется blond cendre (пепельный блондин)). Шевелюра вместе с короткой плотной неподбритой бородой обрамляли волосяным шлемом лицо, с которого будто забрало подняли, — кожа его по контрасту с белокуростью казалась особенно загорелой. От его заматерелого мужского облика исходила сила, спокойствие и врождённая уместность всякого проявления — от движения, которым нога клалась на ногу, до богатых интонаций мягкого плавного баритона. В Свидригайлове чувствовалась поколениями отточенная порода, сословная выделка, восходящая чуть ли не к римским центурионам. Раскольников никогда не вникал в то, какие именно мужчины нравятся женщинам, но в присутствии Свидригайлова уяснил это так отчётливо, словно на мгновение перенёсся на противоположный полюс половой принадлежности.

Вместе с тем не покидало чувство, что и сам Аркадий Иванович в своей подлинности — если она вообще есть — располагается с оборота своего габитуса, более того: играет с производимым им впечатлением, с добродушной иронией вводя окружающих в лёгкое недоумение относительно его намерений, — а заодно разрушая критерии вкуса и понимания происходящего. Ирония, однако, из добродушной могла перейти в издевательскую и даже в глумление; но этим оружием и сам Раскольников владел неплохо.

— Может быть, вы и при дуэли Лермонтова присутствовали?

— Я убыл с Кавказа незадолго до. Прапорщика получил и тут же в отставку подал.

— Успели излечить сердечную рану?

— Ох, Родион Романович, я в те годы вообще не предполагал, что у меня сердце есть. Гонялся я за звучной славой, встречал я смело ядра лбом… — Свидригайлов оборвал декламацию и поднялся с дивана. — А вот и ваши семейные ценности идут.

Сестра и мать сходили с лестницы с триумфальным видом. Как же, к поставщику императорского двора идём! Дуня вознамерилась переодеваться по нескольку раз в каждом акте: она успела тоже поменять платье на, должно быть, самое роскошное своё приобретение в Москве и, нарядная, как карсельская лампа, с цветочным гулом наполняла вестибюль бело-розовым сияньем. При виде матери Раскольникова скорчило, и он даже не мог дать себе отчёта, выскочила ли досада гримасой на лице. Надетое ею серое платье окончательно лишило фигуру подобия женственности, превратив её в какую-то раздутую мышь. На каждом шагу у неё колыхались плечи, грудь и судорожно сжатый обеими руками бархатный ридикюль. Старомодный капор подвязан был под подбородками рыжими лентами, причём бант никак не мог зацепиться ни за один из трёх и сползал набок, отчего голова казалась криво посаженной. Что хуже всего — мать сперва набелилась, потом нарумянилась, и умильная улыбочка на размалёванном щекастом лице живо напомнила Раскольникову жирную дойче швайн Матильду Иоганновну.

— Чудесно выглядите! — Свидригайлов подал руки дамам. — Ваша дочь, Пульхерия Александровна, похожа разом на бабочку и сачок.

— Аркадий Иванович! — воскликнула мать, наваливаясь на его руку. — Вы не носите перчаток или забыли?

— Забыл. Перчатки, набрюшник, картуз с ушами — совсем опростоволосился в этот холодный и ветреный день.

С этими словами он вывел мать в дверь, придерживаемую швейцаром, успев сунуть тому в руку монету. Дуня тревожно озиралась по сторонам, ей всё мерещился возвращающийся с кладбища Пётр Петрович. Надев на голову широкополую шляпу, Аркадий Иванович в своей небрежной бархатной куртке приобрёл художественность в итальянском роде. Мать, ажитированная первым столичным променадом, подхватила его под локоть — «ах, Аркадий Иванович, давайте уж предоставим детей друг другу», — и группа их двинулась направо по Вознесенскому. Перспектива улицы замыкалась кованой закорючкой императора Николая на скакуне и в каске, — точно такой же не столь давно Раскольникова украшала покойная Алёна Ивановна, и воспоминание об этом стиснуло ему обручем череп. Ему вообще всё сегодня не нравилось, начиная с утреннего набега Лужина, даже Дунин звонкий щебет уже раздражал.

— Братик, как ты считаешь: бабочка и сачок — это комплимент?

— Вероятно. Бабочка — не гусеница.

— И не тарантул! — Сестра опять залилась, будто в горле у неё бил фонтанчик с подвешенными над струёй колокольчиками. Она ещё и благоухала, как жасминовый куст. Раскольников глазами указал ей на оторвавшуюся оборку по подолу материного платья. Да-да, у неё есть булавка, она ей приколет. Сделай милость, отведи её в дамскую комнату и умой, а то она размалёвана, как на святках. Сестра, смутившись за мать, стала жаловаться, что ничего не может поделать с её представлением о себе как цветущей уездной красавице… Тут мать, шедшая перед ними, раскачиваясь, как утка, остановилась послушать уличную певичку — совсем ещё девочку с длинными локонами, певшую под шарманку. Девочка и шарманщик стояли на углу здания против Максимилиановской больницы, — его надстраивали, под лесами была тень, и оттуда лился чистый и сильный голосок, прорезая уличный гомон и тяжёлозвонкое скаканье по потрясённой мостовой.

— Ах, моя лодка — два весла

плывёт по морю-окияну!

Как я красивой не была,

так молодой уже не стану!

— Бедное дитя, — вздохнула мать. — Она даже не понимает, о чём поёт.

Шарманщик был пожилой, с длинными крашеными усами, в шляпе-гнезде, обтыканной цветными перьями и флажками. Возможно, то были отец и дочь. Кроме семейства Раскольниковых, музыканты были почтены вниманием двух трубочистов-чухонцев, более походивших на папуасов: неизвестно, что доходило до их копчёных мозгов, но они, опёршись с двух сторон на свою лестницу, слушали внимательно.

— Хотел на мне жениться князь,

но я ему не по карману!

Как не сама я родилась,

так хоронить себя не стану!

Свидригайлов отсыпал музыкантам мелочи и церемонно повлёк далее растроганную Пульхерию Александровну.

— Сгорела жизнь моя дотла,

людям я верила покуда!

Как я богатой не была,

так побираться я не буду!..

Зачем театр, когда весь Питер один сплошной балаган, заметил Раскольников сестре. И вообще трубочистов встретить — к удаче.

Швейцарская кондитерская располагалась почти на углу Мариинской площади и носила название «Scarabee au chocolat» или «Schocoladenkafer» (шоколадный жук), по какому случаю за оконным стеклом топорщился эпоним — большой, размером с подсвинка коричневый жук с воинственными усами и розовыми марципановыми буркалами.

— Родя, это не тарантул, — заботливо сказала Дуня. — Это жук, но он не настоящий.

Швейцар — тоже не очень настоящий: в кожаных штанишках на лямке, гольфах, альпийских башмаках и шляпке с пером — распахнул перед ними дверь.

— Прошу, — пророкотал Свидригайлов. — Как говорит Шекспир, весь мир — это кондитерская.

— Что вы, Аркадий Иванович, — возразила Дуня. — Я читала у Шекспира, что весь мир — театр, и люди в нём актёры.

— Не вижу противоречия. — Свидригайлов пропустил вперёд шуршащую Дуню. — Весь мир — театр, и люди в нём бисквиты.

Глаза зажмурились, ноздри встрепенулись, — блеск и запах в своенравных пропорциях обступили их. Лоснились зеркала, фарфор на столах, позолота на мебели, пахло выпечкой, кофе и дорогой парикмахерской. Утварь будто облизывалась, запахи урчали друг на друга, — мать и сестра очевидно заробели: Европа, ёлки-палки. Навстречу поспешила официантка — ути боже мой какая куколка, и тоже в псевдонародном наряде: белая блузка со вздутыми рукавами, зелёный лиф, красная юбка с фартучком, в волосах наколка; на фартучке вышит жук. Страшно грассируя, представилась Mary и предложила notre meilleure table (наш самый лучший столик) у окна. Мать, усевшись, заохала и закрестилась на сверкающий шлем Исаакиевского собора; но сестра, невзирая на роскошь панорамы, потребовала пересесть: хоть здесь окна высоко, но если Петя пойдёт по той стороне, он их может заметить. Переместились вглубь, куда ни Петин взгляд, ни солнечный луч не дотягивались. Дамы развесили на вешалке, как на ёлке, шляпки-сумочки, Свидригайлов свою широкополую накинул на огромную китайскую вазу. Принесли меню и каждому — комплимент от хозяина: шоколадного жука в розетке. Дуня, покосившись на брата, прыснула и погладила его по руке.

Мать, проглядев меню, пришла в смятение. Ах, Аркадий Иванович, мы ничего здесь не понимаем, закажите для нас всё сами. Ну что такое «vol au vent» или «baumkuchen» (полёт по ветру, древесный пирог)?

В отличие от потерявшейся средь столичного шика матери сестра озиралась с горящими глазами, вбирая в них сверканье хрусталя и зеркальные всполохи; но пуще всего её заинтересовала пара за соседним столом — офицер с дамой в эффектном головном уборе, похожим на фруктовый торт, в который врезалась птица, и под газовой вуалькой, наполовину прикрывающей лицо. Дуня, к несчастью, оказалась к ним спиной и вся извертелась, вникая в детали петербургского туалета. Мать поменяться с ней местами отказалась по понятной причине, не желая повёртываться к Свидригайлову стороной с зубным ущербом.

Раскольников тоже никогда прежде не бывал в подобных помпезных местах, от сложносочинённых ароматов что-то поплыло и заполоскалось у него в голове… перед ним вдруг вспыхнуло самоварное солнце, заискрились блюдечки с разноцветным вареньем, «блинки нынче удались» пропел масляный голосок… Ах ты, дрянь забубённая. Чтобы стать вхожим в эти пахучие, крахмально-фарфоровые чертоги, всего и надо было походить месячишко на аркане, поскакать у ведьмы под сопливым седлом, быть избиту пудовыми кулаками, помахать немножко топором… Нет никакой швейцарской кондитерской, — лишь мучительная стеклянная рана с нарядной оторочкой золотого гноя, запёкшаяся посмертным зеркальным блеском. Жук во рту из сладкого-шоколадного сделался смоляным и горьким, челюсти слиплись, и в ответ на обращённый к нему призыв что-нибудь заказать и себе Раскольников, с громадным трудом растягивая клейстер на зубах, смог выдавить только слово «кофе» и ткнул пальцем в какую-то строчку в меню.

— Братик, что с тобой?

— Сыночка, ты нездоров, я вижу, — объявила мать. — Ты слишком много занимаешься, за тобой нет ухода…

— Напротив, матушка, я совершенно здоров и крепну день ото дня. Как сила русского оружия. Просто отвлёкся, с утра думаю об английской литературе.

Клейстер расползался во все стороны, прихватывая студенистой массой предметы заодно с персонажами. Всё словно происходило не в реальности, а в нудном ее описании с тьмой утомительных подробностей. Может быть, и в самом деле копошимся в чопорном английском романе, да ещё и в паршивом переводе. Мимо смысла, с фальшивыми интонациями, в деланных мизансценах, как удачно охарактеризовал театральное действо плотно навязавшийся кудрявый gallant home (любезник). Перевернуть стол, запустить в зеркало стулом, — мизансцена сразу бы оживилась, сюжет заскакал бы, экспрессия попёрла бы изо всех щелей…

Тут что-то толкнуло его в ногу. Это была игрушка, которую беленький мальчик запускал по залу: катилась тележка, а лошадка перед ней быстро перебирала копытами. Раскольников отодвинул её — «Entshuldigen, vielen Dank!» (извините, спасибо), — малыш схватил игрушку и убежал к немецкому выводку, занявшему престижный стол у окна, — мать, две дочки и бонна. А к семейству Раскольниковых церемониальным маршем — впереди крошка Mary, за ней два официанта с полными подносами — доставили заказанное угощение. В центре стола водрузили огромное блюдо со слоёными пирожками, — именно их наобум заказал Раскольников. Перед мужчинами поставили кофейники, дамам полагался шоколад. Когда все чашечки, блюдечки, корзиночки, вазочки и лакомства — в глазури, с присыпкой, с цукатами, с кремом, в пудре и проч. закрыли собой скатерть, стол сделался похож на помесь пряничного кремля с посудной лавкой. Свидригайлов, кажется, всё меню заказал. Елецкие девушки сидели зачарованные, не смея прикоснуться к сладостной сказке.

— Прошу, сударыни. — Свидригайлов обвёл хозяйским жестом изобилие. — Шоколадзе, безеани и прочие сластишвили. Это у нас в полку в Тифлисе мода такая была: все слова в грузинские фамилии переделывать. Прибегает унтеридзе от капитаншвили, берёшь саблиани, седлаешь кобылиули…

— Я уверена, вы у себя в полку первым шутником были.

— Никак нет, Пульхерия Александровна. До тогдашних шутников не дотянуться. Тогда шутили монументально. Со мной служил поручик Носов — лично императору Николаю был известен. Помните коней на Аничковом мосту? Так этот Носов среди бела дня в голом виде одного из них оседлал.

Мать захихикала, ладошкой прикрывая беззубость.

— Должно быть, выпил много?

— Не без того. А что ж мы с вами винидзе не заказали?

Дамы запротестовали, но Свидригайлов возразил, что соединение семьи раз в пять лет непременно должно быть спрыснуто, и заказал шампанского с фруктами.

— А мы с Родионом Романовичем выпьем пока единственно человеческого напитка.

Дуне стало интересно: почему это кофе напиток единственно человеческий? Потому, что никакое живое существо, кроме человека, его не пьёт. Раскольников хмыкнул: что-то он не слыхал, чтобы какая-то тварь, кроме человека, водку пила.

— Вы не слыхали, а я видал. У нашего полкового лекаря был пудель, так они с ним пили ноздря в ноздрю. Да. Поначалу он ему хлеб и кости в водке вымачивал, а после пёс и чистый продукт начал потреблять. Он себе стакан, пуделю четвертинку в миску: — давай, Дибич… — это в честь начальника Главного штаба, — давай выпьем за победу над врагом. А в Германии собаки пиво уважают. Им скомандуют: — Auflecken! — они и лакают, только пену сдувать не умеют.

Свидригайлов был в ударе. Женщины смотрели на этого пустобрёха восторженными очами и таяли, как мороженое в вазочке. Цель красноречия, по мнению Цицерона, — одобрение всех слушателей. Особенно слушательниц. Раскольников снял кольцо с салфетки, на ней тоже был вышит жук, а также фамилия владельца — Дюваль. Катая кольцо по столу, он вдруг вспомнил, что точно такое же видел у ведьмы, только принял его за детский браслет, — оно теперь в наволочке, наволочка в бауле, баул в шкафу, а шкаф как бы не тот же чулан на кухне…

— Кто кофе пьёт, тот в земле не гниёт, — неожиданно вырвалось у него.

— Это наука так говорит, сыночка?

— Нет, у меня была одна… знакомая. Попробуйте пирожки, очень вкусные. Она, кстати, пила кофе и с перцем, и с чесноком, со всем, с чем можно и нельзя. Любила разнообразие.

— Почему «была», братик?

— Я слышал, она умерла, — ответил Раскольников, двигаясь со стулом, чтобы дать немчику возможность достать лошадку из-под стола. «Entshuldigen, Dankе!»

Мать едва ли не всерьёз пустилась рассуждать, сколько же надо пить кофе и какой крепости, чтоб в земле не гнить. Свидригайлов едва ли не с потолка сообщил, что Вольтер в день выпивал до полусотни чашек, но маленьких, demi-tasse; а про Екатерину Великую ему тётка рассказывала, что она пила такой крепкий кофе, что его потом заливали и повторно варили для фрейлин, после них — для камердинеров, а опивки доставались истопникам.

— Мне тоже про неё одна тётка рассказывала, — поделился Раскольников, — кофе был такой крепкий, что когда царица в сердцах плеснула им в Потёмкина, у того от кофе глаз вытек.

У Дуни от смеха ложечка на пол упала. Но тут же сестра с вытаращенными глазами схватила его руку:

— Ты видел?! У неё перчатки на восьми пуговках! А какой хвост! И локон вот так закручен, совсем в другую сторону.

Сестра имела в виду роскошную соседку, вместе с офицером покидавшую кондитерскую.

— Так вы, Аркадий Иванович, на Кавказе воевали? — спросила мать самым жеманным тоном, каким предположительно общаются на светских раутах. Далее ей оставалось уронить кружевной платочек, чтобы Свидригайлов порывисто его поднял, а она погладит его веером по щеке.

Свидригайлов, откупоривая шампанское, смиренно признался, что воевал совсем недолго и, нет, Шамиля не встречал.

— Что Шамиль, — произнёс Раскольников. — Аркадий Иванович лицо историческое, он с Лермонтовым служил.

— Когда мой покойный муж ухаживал за мной, — я вдова, господин Свидригайлов, — мать завела глаза к потолку, — он часто читал мне из Лермонтова.

Хлопнула пробка, запенились бокалы.

— Братик, скажи тост.

— Мне понравилась собачья версия: за победу над врагом!

— Сыночка, ну откуда у нас враги. Мы так счастливы видеть тебя, в таком чудном месте, куда нас Аркадий Иванович привёл. Ну, поцелуй мамочку.

Раскольников расцеловался с семейством.

— Отрадно видеть чувств накал через шампанского бокал! — чокнулся с ним Свидригайлов. — Как говорит один немецкий философ, люби родных, но не злоупотребляй взаимностью.

Позёр был образцовый. И вот на такие дешёвые фейерверки слетаются женщины. За мать просто стыдно, но и Дуня пялится на него с ещё большим упоением, чем на модницу под вуалькой. Уж не к ней ли он копыта тянет.

Мать закусила персиком, оказавшимся таким сочным, что обкапал ей кружевной слюнявчик, приколотый на груди янтарной брошью.

— Что же вы, Аркадий Иванович, — спросила она с причмоком, — не уберегли Лермонтова от дуэли?

— Никто бы не уберёг. Разговор не для кондитерской, хотя… есть некоторая связь, именно что кондитерская. Я ведь и Мартынова знал, тот ещё хлыщ; но случилось и ему однажды удачно пошутить. Говорили о Мишеле, он возьми и брякни: да какой там Демон, какой там «стих, облитый горечью и злостью». У Мишеля одно на уме: светских дамочек впечатлять. Не Лермонтов, а Эклер-монтов. Зло и несправедливо, разумеется, но для кавалергарда игра слов недурственная. Мишелю, конечно, донесли, и пошло-поехало. Et il y eut un éclair (сверкнула молния).

Мать захлопала в ладоши. Раскольников посмотрел со злостью, но не на мать, а на сестру: когда же она поведёт мать умываться?

— Мне кажется, дело не в Мартынове, а в том, что Лермонтов сам смерти искал, — сказал он.

— Искал он не смерти, а гибели, — уточнил Свидригайлов. — Дья-я-вольская ра-азница! — почему-то эти слова он решил пропеть речитативом. — Я много позже это понял. И оценил масштаб: тут поэзия не на словах, тут ангелы с бесами рифмуются.

Лошадка с тележкой опять закатилась к ним под стол. Раскольников сделал движение ногой, внизу раздался хруст. Подбежал deutsches kind (немецкий ребёнок), нырнул под стол, вылез и заскулил над скопытившейся лошадкой. Бонна утащила его к семейству, немцы заклекотали, залаяли, кидая враждебные взоры на die Gesellschaft der schrecklichen russischen(компанию ужасных русских). У херувимчика истерика не унималась: Pherdchen, mein Pherdchen (лошадка, моя лошадка)…

Свидригайлов разлил по бокалам оставшееся шампанское.

— Не зря Родион Романович пил за победу над врагом: тевтоны уже бегут.

Действительно, немчура с рыдающим отродьем покидала швейцарский рай. Бедное дитя, сюсюкнула мать, лишь для того, чтобы поинтересоваться у Аркадия Ивановича, любит ли он детей.

— Разумеется. Я исключительный отец.

— У вас, должно быть, много детей?

— Ни одного. Я же говорю: исключительный отец.

Дуня прыснула и показала на соседний стол, где после неотразимой дамы разместилась шумная чернявая компания: галдели и жестикулировали, проливая кофе на газеты.

— Итальянцы, да?

— Si, sono loro (да, они), — кивнул Свидригайлов.

Что-то он еще говорил, но как раз между ним и матерью, босая и голая, протиснулась к столу Алёна Ивановна, сунула палец в пирожное, облизала: «Вкусно»; ещё раз залезла пальцем и помазала соски розовым кремом. Сейчас слизывать заставит, догадался Раскольников. Но нет, вместо этого взяла кофейную чашку и перевернула над блюдцем, закапала жижей…

— Нет-нет, — ворковал Свидригайлов, наложив свою ладонь на Дунину, — левой рукой, три круга слева направо, чтоб гуща до края, теперь переверните. Считаем до семи и смотрим узорчики. Что на блюдце, то прошлое…

— На зонтик похоже, — сказала Дуня. — Да, Родя?

— На всё что угодно, — ответил Раскольников.

— По-моему, на медведя, вот морда, вот лапы, — показала мать.

— На медведя под зонтиком, — согласился Свидригайлов.

Раскольников заметил, что сестра вдруг залилась краской и отвернулась. Он покосился на столик с итальянцами и увидел, как один из них, с чёрными баками, послал в сторону Дуни воздушный поцелуй, — совсем не таясь, скаля зубы Раскольникову. После показанного волоките кулака итальянцы застрекотали громче, чем перрон, полный народу, на русском вокзале, — хотя было их всего четверо брюнетов.

— У нас жена исправника тоже гадает, помнишь, Дуняша? Она и на картах мастерица, — ваша жена гадает на картах, Аркадий Иванович?

— Я женат на розе ветров, — молодцевато отвечал лермонтовский однополчанин.

Наконец-то Пульхерия Александровна выведала заветную тайну.

— Матушка, вы бы лучше съели пирожок. — Раскольников приподнялся и через стол протянул матери поднос с пирожками, да так неловко, что смахнул ей на колени бокал с недопитым вином и вазочку с остатками взбитых сливок.

Мать и Дуня зашумели, словно были итальянками. Раскольников выразительно взглянул на сестру.

— Дуня, тут есть дамская комната.

Туда их расторопная Mary и повела. Раскольников вновь принялся катать кольцо по столу.

— Пользуясь случаем, хочу, Аркадий Иванович, уточнить одно связанное с вами деликатное обстоятельство. Сами понимаете, вставая в отношения с семейством, в котором есть девушка, подобная моей сестре, вы тем самым даёте повод для некоторых неосновательных ожиданий. Женщины в нашем роду отличаются несколько повышенной пылкостью и…

Свидригайлов покатил своё кольцо навстречу.

— Прекрасно вас понимаю как брата и мужчину. Авдотья Романовна безоговорочно прелестная особа, но если есть в этом зале, — а, возможно, и в городе, — человек воистину бескорыстный, абсолютно непредумышленный и в последнюю голову расположенный к матримониальным поползновениям, то он перед вами.

— Однако же вы не могли не заметить, что производимое вами впечатление…

— Это дело поправимое. Как произвели, так и изведём. Будьте покойны, в конце банкета ещё защищать меня будете.

Тут возле их стола обнаружилось два мрачных итальянца — один с бачками, которому погрозили кулаком, другой низенький, лысоватый, обратившийся к Раскольникову на ломаном русском:

— Ви обидеть мой друг. Он требовать сатисфаксьон!

Раскольников поднялся с места, но Аркадий Иванович каким-то образом успел очутиться между ним и итальянцами и на их языке произнёс внушительным баритоном несколько фраз, враз пригасив их заносчивость. С самой доброжелательной интонацией, не совершая резких движений, он оттеснил бретёров к их столу и в конце концов навис над компанией мощной своей фигурой. Итальянцы затараторили было хором, но Свидригайлов своей убедительной, должно быть, речью заставил всех замолкнуть и тогда — в тишине, плавно, как фокусник, — достал портмоне, из него вынул карточку и показал компании. Последовал такой дружный и радостный вопль, что встрепенулись и прислуга, и посетители. Грохоча стульями, итальянцы повскакивали, и каждый со страстью пожал Свидригайлову руку. Он что-то промолвил, указывая на Раскольникова, и все брюнеты тут же отправились жать руку и ему, восклицая: — Lo sposo! lo sposo! Ci congratuliano (Жених, жених, наши поздравления)!

В эту минуту вернулись мать с сестрой, ажиотаж перекинулся на них, la sposo, sposa e lo sposo (невеста, невеста и жених)! — горланили итальянцы, целуя руки дамам, Дуню они готовы были слопать, как главный деликатес заведения: — Bellezza! Bella ragazza! Belezza russa (красота, красивая девушка, русская красавица)!

Кончилось тем, что Свидригайлов пропел с ними какой-то куплет, и обе стороны, довольные друг другом, разошлись по местам. Родя, что это было, спросила сестра, вытирая салфеткой обслюнявленные руки. Не догадываешься? Они хотели к тебе посвататься. Именно, подтвердил Свидригайлов, поэтому пришлось выдать Родиона Романовича за вашего жениха. Дуня польщено потупила глазки.

— Между прочим, знаете, кто эти бравые ребята? Итальянская труппа, гастролируют на Каменном острове. Если пожелаете, с удовольствием споют вам серенаду.

— Опера?

— У итальянцев всё опера. Они и воюют с песнями и танцами.

— У вас у самих, Аркадий Иванович, такой роскошный голос! — просюсюкала мать. — Я уверена, вы должны прекрасно петь.

— Должен, но не пою, — зевнув, ответил Свидригайлов и крикнул Mary, чтобы принесли plus de café (ещё кофе). — Вся моя жизнь — песня. И сегодняшний её куплет, — он ещё раз зевнул, — посвящен вам, сударыня.

Раскольников отогнул скатерть и, склонясь, заглянул под стол.

— Мне почудилось, что при этом дивном признании Аркадия Ивановича под столом звякнули шпоры, — объяснил он удивлённой родне. — А что за вверительные грамоты вы показали итальянцам?

— Так, пустячок. Когда вернулся из Италии, заказал себе визитку, чтобы окрестных помещиков пугать.

Свидригайлов вновь извлёк портмоне и пустил визитку по рукам. «Аркадий Иванович Свидригайлов, доверенное лицо Джузеппе Гарибальди» было напечатано на русском и на итальянском.

— Вы видели Гарибальди? — с придыханием вопросила Дуня.

— Видел и слышал. Нет, не так. Лицезрел, внимал, лобызал, преломлял хлеб и делил ратные труды. Был с ним как раз у Аспроманте, когда его в ноги ранили и в плен взяли.

— Нет-нет, я не смеюсь, — вежливо сказал Раскольников, — просто в носу зачесалось.

— Зачем же вы в такое опасное место ездили, Аркадий Иванович? — спросила мать. Её, слава богу, умыли, наново причесали, заляпанный слюнявчик убрали, она сидела побледневшая и под стать своему серьёзному виду полагала необходимым задавать вопросы по существу. — Неужто тоже смерти искали?

— Нет, просто повод нашелся Италию посмотреть.

— Вы хотите сказать, что любой человек, — спросил небрежно Раскольников, — вот так, запросто, — он небрежно взял пирожок, — мог явиться к Гарибальди и вступить в его войско? — И небрежно куснул пирожок.

— Нет, конечно, не любой. У меня с собой письмо рекомендательное было, от Герцена.

Раскольников подавился пирожком и закашлялся.

— От Герцена? — Дуня перешла на шёпот. — Аркадий Иванович, вы революционер?

— Я лошадник, — открестился Свидригайлов.

— Аркадий Иванович, — сказал Раскольников сдавленным голосом, — не революционер. — И ещё раз откашлялся. — Он, скорее всего, служил не с поручиком Носовым, а с самим Ноздрёвым.

— Что поделаешь, коловращение жизни сводит меня с интересными людьми. — Свидригайлов будто фразу из арии пропел. — Вас, кстати, Родион Романович, я твёрдо включаю в их число.

— Господи, как вы мне одного человека напоминаете — покачал головой Раскольников. — Тоже кондитерская ассоциация. Вы, случаем, с хирургом Пироговым не встречались?

— Как же, Николай Иванович! Имел удовольствие.

Это уже не театр пошёл, а цирк. Господин Свидригайлов был жох по всем, кажется, департаментам.

— Он вас оперировал? — встрепенулась мать.

— Какое ж тут удовольствие. Бог миловал. — Свидригайлов потопал ногой в пол. — Не то сидеть бы мне сейчас с культяпкой да костыликом. Нет, он Гарибальди оперировал, а я ему с местными эскулапами общаться помогал. Они хотели Гарибальди ногу ампутировать, а Пирогов сделал надрез, через три недели пуля и вышла. И мы тоже уехали: он в Гейдельберг, а я в Россию вернулся.

— А куда именно вы вернулись, Аркадий Иванович? — Мать умудрилась и этому довольно неуместному вопросу придать кокетливую форму. Вроде ведь умыли женщину, — но не до конца.

— В Вологодскую губернию. Не бывали? Места красивые, люди… своеобразные. Сюрприз к моему возвращению приготовили: пока я, не щадя живота, боролся за счастье итальянского народа, наша сиволапая жакерия мне усадьбу спалила.

— Боже мой! Большая усадьба? У вас сколько десятин, Аркадий Иванович?

Очередная бестактность была замята поданным кофе и десертом к нему — каждому на тарелочке шоколадный холмик со снежной вершиной из сливок. Называлось это произведение, естественно, «Монблан», и, по словам Свидригайлова, именно оно, прославив дювалевское заведение, поставлялось к царскому столу.

— Ах, сладкое — это моя слабость, — застонала мать. — Ведь это грех, да, Аркадий Иванович? Грех чревоугодия?

— Всего лишь разврат вкусовых сосочков, — отвечал Свидригайлов матери, вздрогнувшей от такой галантности.

— Ну и пусть, — хихикнула она. — До Успенского поста три дня ещё. А вы в Италии Папу Римского видели?

— Разминулись.

Раскольников вдруг рассмеялся резким, самому неприятным смехом.

— Матушка, вы так этот могильный холмик роете, словно трупик откопать хотите. Какого-нибудь шоколадного мыша.

Веселье его не нашло отклика. Закопали, закопали тебя, Алёна Ивановна, вот прямо сейчас забросали землицей тело белое, груди смятые, голову колотую, подвяла-то плоть небось, пошла оттепельными пятнами… завоняла тухлятинкой…

Опять итальянцы обступили их стол. Оставляя «Шоколадного жука», они желали ещё раз выразить своё шумное почтение. Низенький-лысоватый, сам смахивающий на жука, вручил Свидригайлову какую-то бумажку, протараторил что-то лестное, и все итальянцы дружно замахали шляпами:

— Viva L’Italia! Viva Vittorio Emanuele! (да здравствует Италия, да здравствует Виктор-Эммануил).

— Viva, viva… di nostra colletivo (да здравствует… от нашего коллектива), — отмахнулся Свидригайлов. — Veniamo! Veniamo! Su, o giovani schiere (идём, идем, вперёд, молодёжь)!..

Это он напрасно им пропел. Итальянцы немедленно выстроились у выхода и дружно, громко и долго исполняли какой-то крикливый гимн.

— Как хорошо поют! — умилилась мать.

Свидригайлов предложил послушать их в опере, — импресарио оставил контрамарки. Нет, сам он принуждён возблагодарить и уклониться. Он оперы в Италии обслушался — и разлюбил. Сперва поют одну и ту же фразу solo, затем дуэтом, после — хором, на все лады… Опера похожа на всемирную историю: много шума, а гоняют всё те же семь нот.

Сравнение вышло забавное. Этот армейский хват всесторонне ловок, с арсеналом приёмов по пусканию пыли в глаза. Мировая история как громогласное представление: певцы голосят, мелькают декорации, зрители млеют, трубачи сливают слюни из мундштуков… А дирижёр — всегда самозванец…

— А в Париже вы бывали?

Разумеется, Аркадий Иванович бывал и в Париже. Авдотье Романовне не стоит ему завидовать: у неё все Парижи впереди, а во-вторых, Петербург во многих отношениях почище будет.

— Старое название Парижа — Лютеция, — сказал Раскольников. –От латинского luteus — грязный и ничтожный.

— Но это он в старину грязный был, сейчас, поди, грязь всю прибрали, всё чистенько, — предположила мать, бессознательно касаясь своих щёк.

— Возможно, и так. Вся грязь внутрь ушла.

— Родя, не издевайся. Я имею в виду культуру, умы, комфорт, обращение…

— La vie parisienneest très piquante (парижская жизнь весьма пикантна),— подтвердил Свидригайлов. — Соблазн на соблазне сидит и увеселением погоняет. Но с самими французами дела лучше не иметь. Как у итальянцев всё в оперу превращается, так у французов всё — в разврат.

— Фу, Аркадий Иванович, вы нас фраппируете. — Мать обрадовалась поводу пожантильничать.

— Посудите сами: 500 видов сыра, 5 000 сортов вина, 50 способов завязывать галстук, — что это, если не разврат. Нет, пусть, конечно, существуют, что поделаешь. Если мир рассматривать как птичник, то, вероятно, и Франция нужна.

— А еще они лягушек едят, — почла долгом поделиться важными сведениями мать. — Добро бы с голоду, а то с жиру бесятся.

Раскольников едва не застонал.

— Это да. Моя подруга их весьма уважала. Особенно жаренные.

— Близкая подруга? — спросила Дуня.

— Ближе некуда.

— И вы её после лягушек… целовали? В губы?

— Дочь, ну какая ты, право…

Предварительно проспиртовав, успокоил Дуню Свидригайлов. И вообще, по слову евангельскому, уста оскверняет не то, что входит, а то, что выходит. А Францией обольщаться не стоит, она больше акустический эффект, чем страна. Вот, например, они сидят в кондитерской Дюваля. Для русского уха звучит волшебно: дю-ю-ва-аль… А что означает? Правильно, «из долины». Но сидеть в кондитерской купца Долинина было бы не так бонтонно. И кругом так. Допустим, слышим: «Блез Паскаль изрёк максиму», неважно какую. Сразу же — ощущение высоты духа, полета мысли, изысканного стиля. А по-нашему выходит не хуже: «Вот что взбрело в голову Власу Пасхалину». Но эффект, согласен, не тот. Фи, кто такой этот Влас.

— Кондитерская — тоже иностранное слово, — заметил Раскольников. — И аналога в русском нет.

— Замените на сладкарницу, — так на Балканах говорят, более чем понятно.

Это уже не мазурочная ловкость. Он хитёр и нахватан и несомненно опасен, самому Раскольникову в первую голову. Дуня тоже задумалась. Мать, кажется, потеряла нить разговора, похоже, осовела от сытости и вина.

— А… Аркадий Иванович, а… европейцы — они все уже безбожники и фармазоны, или набожные тоже встречаются?

— Всякие попадаются, сударыня.

— Но наша-то вера — потвёрже ихней будет?

— Беспременно. Их веру ткни — и зашатается. Я таким манером одну католическую душу спас.

Дамы загорелись желанием выслушать рассказ о миссионерском подвиге месье Свидригайлова.

— Рассказываю. Та самая мадмуазель, что лягушек любила, — она католичка была истовая, что ей, конечно, не мешало. Но после — мантилью на голову, в исповедальню со слезами, коленопреклонение et cetera. И очень она перед реликвиями благоговела: всякие мощи, зубы, клещи, гвозди, которыми святых потчевали. Там этого добра пропасть, в каждой храмине по витрине. И она их всех обегала, потому что челюсть одного мученика помогает при зубной боли, ребро девственницы облегчает разлуку, чья-то сорочка — при сбое месячных… Короче, от всех случаев жизни и смерти. И прослышала она, что в Шартре хранится истинное сокровище — препуций, крайняя плоть Господа нашего Иисуса Христа, сбережённая от обрезания. И хочет она поехать преклониться — и меня с собой приглашает. Cur non (почему нет), можно и съездить, в Шартре собор замечательный, но известно ли тебе, что во Франции находится эта крайняя плоть аж в шести местах, и не кусочками, а целиком. Показал ей вадемекум с описаниями, — понимаю, что для Бога ничего невозможного нет, но как ты себе это физиологически представляешь? Шесть раз Сына Божия обрезали или это некий многочлен? Конечно, дух веет, где хочет, и машет, чем может…

Пульхерия Александровна закашлялась. Она сидела вся красная безо всяких румян; Дуня толком не улавливала, но внимала, широко распахнув глаза. Свидригайлов как ни в чём не бывало продолжал.

— Надулась она; церковь выше сомнений, говорит, а Бог выше понимания. И пообещала, что ко всем шести препуциям паломничество совершит. Ну, бог в помощь, а пока пойдём со мной в Музей естественной истории. И за два франка показываю ей небесный свод, систему планет и кольца Сатурна. Знаешь, что ты видишь на самом деле? Ещё в 16-ом веке один твой учёный соотечественник доказал, что кольцо Сатурна — это и есть крайняя плоть Христова. У бога масштаб космический, а ты мне: Шартр! Заплакала, ушла. Через несколько дней является и с ходу: — В православии в Христа верят? — А как же. — А святые есть? — Хоть отбавляй. — И реликвии? — Тоже есть, только не тиражом в шесть экземпляров. — Решено, говорит, перехожу в православие. Вот так я и оказался миссионером.

— И перешла? — спросила тоже зарумянившаяся Дуня.

— Обязательно. У неё сказано — сделано. За что и ценил.

— А что с ней сейчас?

— Бог прибрал. Хорошо, хоть истинный.

— Мне кажется, что господин Свидригайлов несколько забылся со своими фривольностями в отношении своих слушателей. — Мать на каждом своём слове обиженно поджимала подбородок, подчёркивая нравственное негодование. — Моя дочь — девица, и ей не пристало выслушивать всякую… всякое…

— Пульхерия Александровна! Авдотья Романовна! Ни сном, ни духом не помышлял, одни голые факты!

Раскольников почувствовал, что пора вступить в игру.

— Господин Свидригайлов в своих полковых импровизациях, вероятно, не углядел, как голые факты стали отзывать самым заурядным хамством.

Дуня заволновалась.

— Маменька, Родя, это ведь была шутка, правда? Не обижайтесь, Аркадий Иванович…

Аркадий Иванович и не думал обижаться. Самым доверчивым и простодушным тоном объявил, что обижаться тут не на что. Он-де полагает, что именно хамство является высшей формой деликатности, да! ибо оно позволяет обхамленному чувствовать себя полностью свободным от условностей и высказать в ответ всё, что он думает, и в самой прямой форме. Общение получает самый искренний характер, — а что может быть дороже искренности в наш расчётливый и лицемерный век? На этой взаимоприемлемой основе он предлагает милым дамам употребить ещё бутылочку шампанидзе.

После такой наглой апологии милые дамы не то что шампанского, но и сидеть рядом не пожелали. Свидригайлов опечалился и попросил счёт.

— Родя, который час? — спросила мать. Свидригайлов ответил, что уже второй пополудни, но благодарности не получил. — А где отцовы часы? Ты их не потерял?

— Нет, матушка. Они в починке. Модель старая, детали на заказ.

— Старая и ценная. Единственная вещь от отца у нас. Его время продолжается тобой, Родя.

— Да-да, наступило время моих побед, — буркнул Раскольников. Ему захотелось не то что сжаться, а даже как-то искалечиться, чтобы уподобиться смятым и исцарапанным часам, спасшим его и брошенным на поругание.

Вместе со счётом принесены были мисочки с водой — для омовения липких пальцев. Сестра вытерла матери щёки, которые та успела испачкать шоколадом, и обе дамы, игнорируя реплики Свидригайлова, вышли из-за стола и отправились к зеркалу водружать свои шляпки.

По счёту выходило, что посидели они на двадцать с лишним рублей. Раскольников полез в карман, невзирая на доводы Свидригайлова, что это он их сюда пригласил.

— Во-первых, сейчас мой черёд. Во-вторых, я даже сэкономлю: после вашего спектакля и театр уже не нужен.

Свидригайлов моргнул зелёным глазом.

— Рад был угодить. Дело пустяшное. Даже в скатерть сморкаться не пришлось.

У выхода они все четверо обернулись на крик Mary:

— Attendez, s’il vous plaît! Monsieur, votre chapeau (Подождите, сударь, ваша шляпа)!

За ними бежала официантка со шляпой Свидригайлова, забытой им на вазе. Он с поклоном принял шляпу и, только Mary повернулась, хлопнул её по заду.

— Herr, ich bin ein ehrliches Mädche (Сударь, я честная девушка)! — взвизгнула она, соскочив на немецкий.

— Und ich meine das gleiche (и я о том же), — отвечал Свидригайлов, вкладывая денежку в карман её передника с вышитым жуком.

Кажется, Аркадий Иванович хватил лишку в своём фиглярстве. Шокированные мать и сестра вышли из «Жука» и, не оборачиваясь, пошли в сторону гостиницы. Раскольников окликнул их: а как же Исаакий, Медный всадник? Мать, не оглядываясь, сказала с раздражением, что слишком устала, к тому же надо переменить запачканное платье. Дуня шумно восхитилась проехавшими мимо всадниками. Свидригайлов воздел глаза и плечи горе, и они однополой парой двинулись вслед за дамами.

— Как называются трюки, которые наездники на лошади выделывают? — негромко спросил Раскольников у Свидригайлова.

— Вольтижировка или джигитовка.

— Вот-вот. Лихо вы вольтижируете, Аркадий Иванович.

Свидригайлов со вздохом ответил, что вольтижировке он учился у казаков, ездить без седла — у горцев, а вот с женским полом вести себя так и не научился.

Мать и сестра приостановились, пропуская шедшую навстречу женщину, — двум кринолинам затруднительно было разойтись. Кринолин у встречной был ещё объёмней, платье канареечного цвета, шляпка с голубыми лентами, зонтик тоже голубой, на плечах красный внакидку платок, под стать наведённому румянцу. По достопамятному зонтику Раскольников её и опознал.

— Софья Семёновна! Какая приятная неожиданность!

Что-то пролепетав, Соня попыталась прошмыгнуть мимо, но наткнулась на Свидригайлова.

— Здравствуйте, Софья Семёновна, — произнёс он на виолончельных низах, снимая шляпу. — Весьма рад вас видеть. Как ваши дела?

— Хорошо, — еле слышно пролепетала Соня. Голубые глаза её с ужасом смотрели из-под шляпки.

Мать и сестра внимательно оглядывали аляповатую особу. Раскольникову пришлось представить им Соню как свою соседку по дому. Соня напоминала зверька в капкане, румянец исчезал на её щеках, потому что всё лицо быстро багровело от смущения.

— А как Тася? — спросил Раскольников, с жалостью глядя на её подёргивания.

— Плохо… В больницу забрали. — Опущенные ресницы враз намокли.

— Я вечером зайду узнать. Не смеем вас далее задерживать, Софья Семёновна.

Свидригайлов тоже раскланялся, прижимая шляпу к груди.

Прошли несколько шагов, и Дуня громко изрекла, ни к кому не адресуясь:

— Странная особа. Выглядит так, что её можно принять за бог знает что.

— Мне кажется, вы обе в кринолинах, — заметил Раскольников.

Мать присоединилась к дочери.

— Я уж подумала, эта Тася в больнице не из-за дурной ли болезни.

— Тасе пять лет. Это дочка соседки. У неё дифтерит. Ещё есть предположения, матушка?

— Софья Семёновна — очень достойная барышня, — не выдержал Свидригайлов.

— Интересные знакомства поддерживают мой брат и его приятели, — бросила Дуня.

Свидригайлов обиделся.

— Я Софью Семёновну с детства знаю. С её отцом на Кавказе служил. Геройский был офицер, жаль, карьера не задалась.

Демонстративно не слыша, мать и сестра остановились у витрины магазина дамской одежды.

— Ах, мама, как красиво! — Дуня показала на манекен в зелёном платье. — Вердепом — самый модный цвет сезона!

— Тебе, Дуняша, больше пойдёт аделаида.

— Аделаида, это какой?

Свидригайлов придвинулся к дамам.

— Тёмно-синий. Так во времена нашей с Пульхерией Александровной молодости называли этот цвет.

Лесть и угодничество остались без внимания: комильфо за полчаса превратился в моветон. Дуня принялась сетовать, зачем они столько платьев под кринолин купили. Ещё и радовались, что не слишком дорого. А это оттого, что кринолины порядочные женщины не носят. Правда, братик? Она со значением посмотрела на Раскольникова. Он ей подмигнул и посоветовал узнать в магазине, не возьмут ли её наряды в переделку. Сестра немедленно повлекла мать в магазин, в окне видно было, как она закрутилась перед модистками, горячо объясняя даже руками.

— Не перегнули ли мы с вами палку, Аркадий Иванович? Может, не стоило шлёпать швейцарскую пастушку?

— Как перегнули, так и выпрямим. Есть в жизни вещи непоправимые, только не эта. Могу сказать, что я перепутал, а на самом деле хотел шлёпнуть Авдотью Романовну. Мда, похоже, наши дамы надолго завязли, — сказал пожилой шалопай, вглядываясь вглубь магазина. — Что, если нам оставить их барахтаться в водопаде мануфактуры, а самим продолжить совместное времяпрепровождение?

— Что вы предлагаете?

— Поедемте в баню.

— Ах, вот как: в баню, — сощурился Раскольников. — Так сразу — и в баню?

— А чего тянуть. — Свидригайлов вынул часы из нагрудного кармана куртки, где держал их ввиду пренебрежения жилетом. — Суббота — самый банный день. Я пока на старом месте укладывался да на новом распрягался, «инда взопрел», как выражается, по мнению наших литераторов, русский мужичок.

Раскольникова вдруг кольнуло соображение, что таким бесхитростным манером Аркадий Иванович даёт ему понять, что от него попахивает несвежим телом («козлом воняет Гаргоний»: он и вправду за последние дни смог пару раз лишь ополоснуться из кувшина) и хочет вернуть его обществу в очищенном состоянии, поэтому когда Свидригайлов повторил: — Поедемте, смоем выпот, — Раскольников раздумчиво протянул, что вообще-то можно, да вот нет у него с собой ни белья, ни банных аксессуаров, на что в ответ услышал обычное «всё поправимо». Он зашел в магазин уведомить родных, к нему устремилась возбуждённая сестра в полурасстёгнутом платье, новой шляпке и длиннющей перчатке на одной руке — с радостной вестью, что платья готовы взять в переделку, и даже за два дня, и станет это гораздо дешевле, чем новое покупать. После того, как Раскольников, чмокнув её, сказал, что траты берёт на себя, она, не слушая, куда он и с кем, помчалась в примерочную.

Что называется: удавлюсь, но только в новом.

Мать восседала на пуфике, прикрыв ридикюлем пятно на платье.

— Матушка, мы с господином Свидригайловым…

— Слышать не хочу об этом господине, — бранчливо перебила мать. — Сколько лет живу — никогда столько сальностей не слышала, как от этого… проходимца. Хам он, и пусть к нам больше не ходит.

— Тогда до вечера. Я подойду к спектаклю.

— Зачем мне театр? — фыркнула мать. — Актёришек этих, итальяшек, я видела, в комедии на старости лет поучаствовала. Мы уж с Дуняшей сами, по домашнему…

— И Лужина вам в труппу для комплекта.

Глава XIX. БАНЯ

Вологодский гарибальдиец времени не терял: он уже подрядил извозчика и, стоя вместе с ним у сивой его лошадки, рассуждал, как послышалось Раскольникову, опять о лягушках. Впрочем, тут же прояснилось, что «жабки на цевках», о которых шла речь, не имеют ничего общего с французским деликатесом, а представляют собой какое-то копытное образование.

— То-то и видно, что хозяйская, а не своя. Тебя бы с такими ногами заставить поскакать, — проворчал Свидригайлов ваньке. — Садитесь, Родион Романович, пешком далековато, большой крюк. Поедем на этой колбасе с колёсами.

Помимо лошадей, Аркадий Иванович оказался большим любителем бань, и вёз Раскольникова в лучшие из них, какие-то туляковские, «на вечерний пар». Раскольников делал вид, что слушает разлагольствования Свидригайлова, а сам напряжённо размышлял, случайно ли тот обмолвился о «крюке» или это такое изощрённое напоминание о разыскиваемом Крюкове, — мол, знаю, Родион Романович, что причастен ты, и потому поболтаешься у меня на этом крюке… Пока не проболтаешься. Ветвистый субъект, прожженный тип. Но введённое им противопоставление смерти и гибели — как оно работает в случае самого Раскольникова? Если бы ведьмы его забили — он умер бы или погиб? И наоборот: сами они умерли или погибли? Может быть, отличие в том, что гибели идут навстречу, а от смерти пытаются улепетнуть?..

— Куда прёшь, оглашенная! — заорал извозчик, пытаясь достать кнутом бабу, метнувшуюся перед лошадью. — Полудурья! Всех бы вас пересечь! Я так думаю, — обернулся он к седокам за вниманием, — всех, кто в Питер въезжает, — сечь прямо на заставе, чтоб прочувствовал, что в столицу прибыл. А как выезжает — ещё раз, на посошок! Зря не будет, всё равно что-нибудь напаскудил.

Бани располагались за Фонтанкой, раскинувшись на целый квартал по первому этажу нового дома; но Свидригайлов заверил, что вода подаётся из Невы, чистейшая. Билеты он купил сразу и в первое отделение, и в народное, — «бо пар там лучше». Его то ли помнили тут, то ли учуяли широкого клиента, — только подскочили, повели по лестнице мимо чучела медведя с шайкой в лапах, полной мочалок и веников (привет от Мармеладова), — в кабинет, обитый синим бархатом, на диваны в белых чехлах. Все эти «с нашим удовольствием», «сию секундочку-с», «в лучшем виде», «изволите подавать» пёрли из банщика густой холуйской пеной, как с обмылка. Явились махровые простыни, хрущатые мочалки, верёвочные колпаки для парной, деревянные котурны на босу ногу и прочие тряпки-веники. Какие-то толстосумы вложились во всё это великолепие, думал Раскольников, пристукивая деревянными подмётками по узорной плитке, по дорожкам ковровым, сменившимися пеньковыми, идя мимо мрамора, чугуна и бронзы, вдоль запотевших окон с железными переплётами, вздрагивая от капель, падавших со сводов, тоже отделанных плиткой. «Allons enfants de la Patrie» (идём, сыны отечества), урчал Свидригайлов, шествуя по термам патрицием в тоге. Когда же перед мыльней, где народ шумел, как гуси на речке, он скинул простыню банщику, Раскольников поневоле охнул. Любых неожиданностей он уже ожидал от сноровистого отставника, но дракон на теле Аркадия Ивановича привёл в оторопь. Дракон был зубаст, крылат, чешуйчат, сделан синей тушью явно по китайскому рисунку и поигрывал общей со Свидригайловым мускулатурой, раскинувшись во всю могучую спину.

Раскольников вступил в мыльню, — и ему захотелось спешно одеться, вернуться к себе и в последующем мыться только в корыте. Не гул многолюдства, не водяная духота шарахнули его, — он отвык от мужчин. Целый месяц он провёл в женской бане, среди существ с обездоленным пахом, бородой на затылке и плотью, закатанной валиками. Его скребли, мочалили, взбивали им пену, выкручивали до последней капли, — он потерял с ними стыд и совесть. Здесь же толклись и гоготали мосластые, неуклюжие, как крабы, мужики в неожиданно разбросанной шерсти, некоторые до того волосатые, что незаросшие места выглядели протёртой шкурой, догола поеденной молью. Они так активно и напоказ размахивали своими снастями, что Раскольникову стоило труда не начать прикрывать своё отводное устройство.

Он посетил вместе со Свидригайловым парную, посидел на нижнем полке в наскипидаренном угаре — в прямом смысле: тучный старик в чалме натирал скипидарной мазью распухшие ноги в жутких вздутых венах, напоминавших картографию невской дельты, — через пять минут Аркадий Иванович выставил его: неравно опять дурно станет, как третьего дня у Порфирия Петровича. Это кого ж бог послал на мою голову, ёжась под душем, прикидывал Раскольников. Гарибальдиец с китайским уклоном, ещё и Лермонтовым приправленный! Большой тревожный блеф густел вокруг, фыркая из забрызганного тумана и посмеиваясь жестяным скрежетом шаек.

Среди узловатой, костлявой, пухлой, членистоногой, крикливой и в целом плебейской публики, образующей какую-то неказистую карантинную массу, Аркадий Иванович двигался сорокопушечным фрегатом, готовым потопить любые челноки и плоскодонки на своём фарватере. По типу своему — атлет с кудрявой головой — он близок был к Фарнезскому Гераклу. Не столь, конечно, массивный, и рельеф уже чуть подплыл, но ширина грудной клетки — чрезвычайная, руки, те вообще как у Раскольникова ноги. Да ещё хищная рептилия на спине, — на Аркадия Ивановича таращились украдкой, но с почтением.

Из нескольких лоснящихся мойщиков, что сновали в зарослях наготы в одних фартуках, а кто и без них, и то и дело выбегали хватить пива, Свидригайлову тут же предложил персональные услуги коренастый усач, вероятно, из отставных солдат. Называя Аркадия Ивановича «ваше высокородие», он разложил его на каменной лежанке и принялся драить барское тело. Свидригайлов подмигнул Раскольникову:

— Скребницей чистил он коня!

Раскольников заметил у него шрам на левой лопатке, пересекавший драконью морду с вываленным языком, что переменило свирепое её выражение на саркастическое. Ему почему-то было неудобно смотреть на голого Свидригайлова, и он постоянно перехватывал и отводил свой искоса подползающий к статям Аркадия Ивановича взор. Напустив побольше пены на собственный пах, он пошёл к кранам сменить воду в шайке. Поставив таз под струю, он омылся под душем, — «выпот»! экое лошадиное слово, — а омывшись, обнаружил, что его шайкой завладел какой-то пузатый господин, которому то ли шайки не хватило, то ли понравилось, что чужая уже наполнилась. Раскольников огляделся, — свободных шаек не было.

— Сударь, это моя, — обратился он к пузатому. Тот не соизволил и взглянуть на говорившего. — Вы чужое взяли. — Раскольников потянул к себе шайку.

— Иди мимо, пока цел, — свирепо ответил пузатый и потянул шайку обратно. Мерзкий был субъект, обезьянистый, с курчавым ковриком от кадыка до паха, где из кущей выглядывало подобие самоварного крана. Раскольников, озлясь, дёрнул шайку и выплеснул воду.

— Сопляк, да ты знаешь, на кого посягаешь! — зарычал пузатый, распрямляясь, но титулатуру объявить не успел, — гулко, как полуденный выстрел, ударил сзади тазом по лысому куполу Свидригайлов, и похититель шаек повалился в лужу.

— Аким! — велел Аркадий Иванович мойщику, они вдвоём под мышки выволокли пузана в предбанник и уложили на скамью. Два голых мужика потащили тело третьего — вполне академическая композиция: «Греки возвращают труп Гектора троянцам».

— Ваше высокородие, — пугливо сказал мойщик, маша полотенцем над буяном, — как бы чего не вышло… Кавалер этот — брат нашему квартальному, завсегда бесплатно моется.

Свидригайлов хлопнул его по плечу:

— Пустое, Аким. В бане выше веника никого нет. — И той же дланью похлопал по щеке пузатого: — Ну что, очухался? Вот оно как бывает, в духоте да с перегрева.

Поверженный скандалист обалдело водил глазами и подёргивал лохматой ногой.

— Что… со мной?

— Да почитай, удар был. Кондратий мало-мало не добрался. Хотите, кровь пустим? Или сразу за родными послать? Можем и за священником.

— Вы… доктор?

— Доктор, доктор. Лейб-медик цесаревича. — Свидригайлов вылил на голову контуженного ковш холодной воды, поданный Акимом. — Лежать, особь! Иначе — кровоизлияние в мозг. Это — здесь. — Свидригайлов ткнул пальцем в лоб пузана.

Склонённая фигура новоявленного доктора была освещена боковым светом, пенка на драконе от высыхающего мыла местами вспыхивала перламутром, а кое-где походила на паршу. Хорошо видное сзади муде Свидригайлова напомнило Раскольникову грушевидную ручку звонка у ведьминой квартиры.

— Доктор… я выздоровлю?

— Жить будешь, зачем — не спрашиваю. Неделю без спиртного и женского пола. О бане забудь на полгода.

— До новых веников оклемается, — пообещал Аким.

— Как вы его… по-гарибальдийски, — негромко сказал Раскольников уже в мыльне Свидригайлову. — Не боитесь, что очухается и за полицией пошлёт?

На что Аркадий Иванович ответствовал словами апостольскими, что боящийся не совершенен ни в любви, ни в бане. Ещё раз они зашли в парную, где продолжала плавиться туша в чалме с раздутыми ногами; выжаренный до бедуинской жилистости парильщик измолотил их в два веника — берёзовым и дубовым; затем мыли голову яйцами, принесёнными Акимом; и тот же Аким едва не сломал вновь Раскольникову рёбра, разминая его (Свидригайлова он вообще топтал ногами). В завершение процедур очутились в цирюльне. Свидригайлов в простынной тоге опять сделался похожим на доминуса, над ногами которого, опущенными в квадратный таз, хлопотал тощий — хребет, как чётки, — раб, а рукой, возложенной на столик, занимался другой, позвякивая щипчиками да пилками.

Раскольников попытался вспомнить, как «мозоль» по латыни, не преуспел, стал перебирать всю бальнеарную терминологию: фригидарий, тепидарий, кальдарий, парная — кажется, пропигний, цирюльня — тонстрина… А как же веник?

— Челяди не хватает, — пожаловался Свидригайлов. — Некого за сигарой послать. Вы ведь не пойдёте, Родион Романович?

Раскольников дерзить в ответ не стал, просто спросил, где же спинной ящер Аркадия Ивановича был ранен, — не на Кавказе ли? — намереваясь съязвить, что такие отметины на спине получают при бегстве с поля боя.

— Нет, с Кавказа вот этот. — Свидригайлов показал шрам на икре. — Чечен с сапогом вместе разрубил. А тот — много позже.

— С Крымской кампании?

— Можно сказать и так, только мой Крым на Камчатке был.

— Вы и там служили?

— Нет. Так, занесло.

— Не с фельдъегерем, случайно?

Свидригайлов расхохотался.

— Вы прямо как следователь Порфирий Петрович, — вышелушиваете. Расскажу как-нибудь. Лучше сами ответьте, откуда у вас такие стигматы на ногах. В армии только рекруты из самых глухих деревень умудрялись сапогами так ноги стёсывать.

Ступни Раскольникова дёрнулись в руках у татарина-мозольщика. Ноги, точно, запятнаны были ещё ссадинами и синячными переливами.

— Это не от сапог, это… от ожогов.

— А, через костёр в Иванов день с девками прыгали. — Свидригайлов перебросился по-татарски с мозольщиком. — Равиль говорит, у него есть мазь для заживления, хотите?

Раскольников не хотел. Мазь у него есть. Он вновь ощутил на ногах тиски сапожищ, и горло сжало подобие аркана. Свидригайлов словно кружил вокруг него стервятником, выцеливая клювом лакомый кусочек. Но не торопился: вдруг пустился в подсчёты, что если ногти за три месяца вырастают на сантиметр, значит, в год — на четыре, в десять лет выходит сорок сантиметров, а за пятьдесят лет получается два метра; и ещё у покойника за ночь тоже на сантиметр вырастают… Из этого Аркадий Иванович сделал тот вывод, что ему надлежит подстричься. Раскольников пощипал хвою на своём подбородке: а он, пожалуй, побреется. Не стоит, ему с бородой лучше, выразил непрошенное мнение Свидригайлов. Он выглядит романтическим героем, почти Шильонским узником, помните, который на цепи в башне сидел. Кстати, Аркадий Иванович лично был в этом замке, действительно мрачное место, там теперь музей.

Всюду-то он был, всё-то он знает. Неужели это ещё один намёк? Но откуда?..

Раскольникову захотелось немедленно уйти из бани, пока Свидригайлов холит свои кудри у парикмахера. Он вернулся в их бархатный кабинет, посмотрелся в зеркало. «Королевич», послышался ехидный голосок. Да, последний раз его брила собственноручно Алёна Ивановна, она же ногти на ногах стригла. Тут он зарычал, увидев багровый засос на плече, оставленный ведьмой в последнюю ночь в чулане. Уж этот signum laudis (знак отличия) на ожог не спишешь, только валить на голодного вампира… Сволочь! Он швырнул полотенце и едва не смахнул самовар со стола: уже принесли чай «на семи травах», к нему мёд и солёные сушки. Он налил себе чаю, присел и постарался умерить внутреннюю ажитацию. А что, Алёна Ивановна, признайся без утайки: кабы заживо попала в мужскую баню — кого б из всех кавалеров с приборами всяких размеров себе в наложники выбрала? Не кудрявого ли бородача с крутыми плечами со Змеем-Горынычем за спиной? Fasciculus! — сердито каркнула уличённая ведьма. Раскольников обрадовался, вспомнив латинское имя веника. Свидригайлов, конечно, малый не промах, но интересует его Крюков, а Раскольников постольку, поскольку. Любые резкие телодвижения могут только усугубить подозрения. И вообще самоуверенный Аркадий Иванович скорее всего помесь двух вертопрашных персонажей — Хлестакова с Репетиловым.

Ба, Родион Романович, вот вы где прохлаждаетесь, раскатился чуть отсыревшим баритоном Свидригайлов, а мы его всюду ищем, вдруг, думаем, опять шайку с кем не поделил. Ну, как чистилище? Силушка по жилушкам побежала? Баня, выражаясь по-простому, есть предельная духовная форма телесного бытия.

Вологодские помещики неплохо выражаются. Аркадий Иванович как-то тревожно изменился, до Раскольникова не сразу дошло, что он побрил голову. При этом бороду не снял: прежде лицо было словно обрамлено резными наличниками, — теперь верхний как оторвали. «Глазам моим представился голый и ясный шар», — ой, читано было недавно про что-то подобное… При бритой незагорелой голове резко обрисовались черты лица с усугубленной до хищности решительностью. Вальяжный римский патриций словно перенёсся на тысячу лет вперёд, в эпоху кондотьеров, конкистадоров и прочей свирепой братии.

— Ну, как чаёк?

— Заварка слабая. Ещё б щепотку да гвоздичку… Чего это вы вдруг преобразились?

Свидригайлов раскинулся на диване «в своём античном неглиже». Отнюдь не вдруг: привычка с Кавказа. Обрастает — и под зеро. Иллюзия обновления, попытка извести чересчур кудрявые размышления. Да ведь и жара в Питере азиатская, и Солнце ещё долго во Льве. А чаёк неплох. К тому же такой переменой он рассчитывает разочаровать дам рода Раскольниковых. А то мужская особь того же рода в чём-то его заподозрила.

— Мне казалось, вы на сестру покушаетесь.

— Помилуйте: ни в мыслях, ни в чреслах.

— Ведь врёте, Аркадий Иванович. Дуня не может не нравиться.

Свидригайлов с охотой согласился и позволил себе дополнительное замечание: ей нравится нравиться. Что в её возрасте извинительно, но опасно: так она может купиться на демонстрацию отношения, а самого человека не распознать. Отношение переменится, человек явится во всей невыносимой подлинности, с клыками и когтями. Он видел подобных девушек, они по страстности своей легко впадают в трагедию. Даже если к ней посватается ваш друг граф Шувалов — всё равно будет несчастна, ей ведь непременно полюбить надо. Что ещё опасней. Тут уж брату её надлежит…

Служка принёс стеклянный жбан с квасом. Пейте, Родион Романович, прервал нравоучение Свидригайлов, но, сам отхлебнув, тут же сплюнул: — Фу ты, кислятина, да ещё тёплая. Он высунулся за портьеру и повелительно грянул: — Поди сюда! Рысцой прибежал служка, опасливо глядя на разбойничью рожу Свидригайлова.

— Забирай этот квасишвили, пусть на каменку выльют. Мы с вами, Родион Романович, потерю влаги пивом возместим. Тут рядышком есть заведение — сосиски недурные, а главное — пиво свежее.

— До чего ж вы лукавая особь, Аркадий Иванович, — заметил Раскольников, одеваясь. — Вы-то, может, поползновений не имеете, но отлично знаете, что равнодушие мужчины более всего женщину и будоражит. Тем паче с вашей колоритной внешностью женщину с ума свести — плёвое дело.

Свидригайлов потёр голый череп, словно отгоняя какой-то морок.

— Бог мой, если б вы знали, как вы тётку мою напоминаете!

— Я — тётку?

— Именно. Она меня хотела определить в фавориты к императрице Екатерине. Тётка в молодости у неё фрейлиной была, а на старости лет эпохи в голове смешались, и она меня то и дело уговаривала: — Mon cher, je dois te présenter à la cour (мой дорогой, я должна представить тебя ко двору), ты непременно попадёшь в случай, ты не можешь не нравиться женщинам. — Тётка в изображении Свидригайлова сюсюкала и трясла головкой над скрюченными лапками. — В точности как вы. Забавная была старушка, наследство мне оставила. Которое я на лошадях промотал.

Ох, Алёна Ивановна, царица подъяческая, вот кто тебе был нужен. Ноги мыла бы и воду пила, а за каждый ласковый взгляд перстеньком бы одаривала.

Свидригайлов между тем задумался, как Гамлет над черепом, держа в руке вместо отсутствующего аксессуара снятое с ноги сабо.

— Никогда не мог постичь, почему русский мужик, чуть ли не целый год ходя босой, — то есть лапти он плетёт, но в основном босой, даже по снегу из избы до ветру или по грязи в хлев — всё босой, — так вот, почему он не может додуматься до деревянных башмаков, в которых и французы, и голландцы — вообще пол Европы ходит. Положим, русский мужик мечтает о сапогах, но пока мечтаешь — возьми полено, выдолби обувку и хотя бы за скотиной ходи не мучась. И вот, воротясь из европ, прихватил я с собой две пары сабо — одни цельновыдолбленные, а другие как эти, на ремешках. Привёз — показал самому смышлёному и рукастому мужику: тележник у меня был, топором и долотом чудеса делал. Да, говорит, ловко придумано, сделать — раз плюнуть. Ну, думаю, скоро у меня весь уезд на котурнах зашлёпает. Подождал, пока он плюнет, ещё время дал — и по первому ледку к нему наведался. Дети босые по двору грязь месят, баба с колодца пришла и с ведром к свиньям — тоже босиком по навозу. Ну и что, Ларивон, до сих пор башмаки не сделал? А он мне: да, ловко придумано, басурмане, они ушлые… Да всё руки не доходят. Ну, раз не доходят, давай их сюда, плотнику отдам. Мнётся: нет их у меня. Один башмак баба сдуру в печь сунула, а другой я в сенях приколотил вроде вертушки, чтоб дверь придерживать. А ещё пара где? Вздыхает. Да там ремешки добрые были, а у меня чересседельник лопнул, и доставить нечем было… А из подошвы дитям лодочки сделал, они у меня босиком привыкшие… Вот такой урок народной логики в натуральную величину, — не знаешь, что и думать.

По мнению Раскольникова, тут и думать особо не приходилось. Неприхотливость крестьян всем известна. Условия существования требуют: обойдись, приспособься, береги силы. А начнешь об удобствах думать — главный навык утратишь. Характер, сформированный климатом и крепостным правом, — да вы, должно быть, сами знаете статьи Чернышевского, Шелгунова…

Свидригайлов покрутил бритым черепом, разминая шею: я горжусь, что этого не знаю. Тем более там и знать нечего, на всё один ответ: «среда заела»! А что не так? — среда многое определяет. А то не так, мой банный друг, что влияние среды длится лишь до четверга. Вы попросту хотите понимать непонятное через известное. Или неизвестное через понятное. Впихиваете непонятный факт в сравнительный ряд, прихлопываете определением и выносите вердикт без кассации: «характер, сформированный крепостным правом»! И остаётесь в дураках: потому что непонятное открывается только непониманию, — чем безмерно расширяется кругозор. Учитесь думать на босу ногу. И в подтверждение своей правоты Свидригайлов выбил — сабо об сабо — деревянную дробь в ритме польки.

Раскольников не смог сдержать усмешку: какой пустобрёх. Но вслух спросил с деланным зевком: откуда же берётся понимание, как не из непонятного. Понимание дано изначально, отвечал распаренный лошадник, вращая головой и похрустывая шейными позвонками. Гарибальдиец пёр на рожон.

— В таком случае вы сводите человека к скотине. Это птичке дано изначальное понимание, как вить гнездо, кошке — как ловить мышей.

— Дано то, что взято. Звери взяли, сколько им надо, чтобы оставаться зверьми. А человеку подавай весь мир. А весь мир, согласитесь, превосходит наше понимание, причём в любой своей детали. Вы же даже меньше птички берёте, какого-то Шелгунова в клювик. Потому вам вовек не понять, почему у Ларивона моего вся изба от конька до завалинки — в узорочье и на воротах резные птицы.

— У вас крестьянин получается своеобразным аристократом.

— Вот уж нет, — с внезапной запальчивостью возразил Свидригайлов. — Вы неправильно не понимаете! Крестьянин обходится, а аристократ пренебрегает. — Аркадий Иванович повернулся к зеркалу удостовериться в своём несомненном аристократизме, пусть и в облике отдыхающего головореза. — А вы без первичного неполового признака обходитесь? — Раскольников сообразил смысл вопроса, только увидав, как Свидригайлов надевает на шею крестик на золотой цепочке. — Богоборствуете? Или вроде того, что «Бог в душе»?

— Пусть так.

— Бог, бессомненно, в душе, но нас-то он зачем-то в тело облёк. Стало быть, некоторая матерьяльная обременённость входит в наше устройство именно как божественный замысел и сама тем свята, — рассудил Свидригайлов. — Согласитесь, без тела душе скучновато было бы. И не нам одним. Нас, может, и выпустили в таком диапазоне — для общего развлечения.

Этот вывод развеселил и самого Аркадия Ивановича: блеснула полоска зубной эмали под усами, и глаза заискрили, как лягушата на солнце. Несколько раздражённый непрерывным вольтижёрством банного компаньона, Раскольников указал, что рептилия во всю спину — не очень-то христианский символ, и вообще, Аркадий Иванович, откуда на вас это чудо-юдо?

— Оттуда. — Свидригайлов махнул рукой и спрятал синего перепончатого друга от недоброго взгляда под сорочку. — Память о Шанхае.

Раскольников взял на себя смелость предположить, что «Шанхай» — это, вероятно, название опиумокурильни, ибо только в невменяемом состоянии можно нахлобучить себе на горб такую память. Нет, это тот Шанхай, который в Китае, сварливо отвечал Свидригайлов, а дракон был наколот скорее не в память, а как уплата долга. Раскольников удивился: когда это китайцы успели задолжать уважаемому Аркадию Ивановичу? Естественным путём: он у них в кости выиграл. Неужели играли на татуировки? Нет, играли на крайне важную для него услугу, а дракон пошёл в довесок, как знак уважения.

В уклончивости Свидригайлова было своё изящество: быстро и подробно освещая детали, он темнил по существу.

— А как вы в Шанхай попали?

— Из Сингапура.

— А в Сингапур?

— С острова Ява.

С позволения Родиона Романовича он позволит себе не расписывать маршрут во всех подробностях, а сразу сообщит, что отплыл он из Петербурга на фрегате «Паллада», — возможно, Родион Романович слышал об этой миссии в Японию. Раскольников слышал, но удивился: ведь Аркадий Иванович уверял, что он кавалерист, а не морской офицер. Именно так, но на «Палладе» он не был ни тем, ни другим. А кем же? Художником. Раскольников выразил следующую степень удивления. Он не поспевает за чередой метаморфоз: так Аркадий Иванович ещё и художник? По стечению обстоятельств. В экспедицию требовался художник, — тогда ведь фотографов и не было, — а ему необходимо было срочно покинуть Россию. Вот он и заменил настоящего художника, прикомандированного от Морского министерства; тот прямо перед отплытием ногу сломал, даже обе, кажется. И как же Аркадий Иванович выкрутился, не умея рисовать? Когда это он говорил, что не умеет рисовать? С детства рисовал. И выкручиваться не пришлось: пока два месяца стояли на ремонте в Портсмуте, он брал уроки акварели у местного живописца.

Аркадий Иванович открывался как баснословный враль. Раскольников читал «Фрегат „Паллада“» Гончарова и никаких упоминаний о художнике…

Удар по столу перепугал чашки до звона.

— Не говорите мне об этой скотине Гончарове! — рявкнул Свидригайлов.

Именно по милости этого скота Свидригайлов попал в передрягу, из которой пришлось выбираться три года, и то чудом. Нет, Родион Романович заблуждается: это не большой русский писатель, а жадная, хитрая, прожорливая свинья исключительной злопамятности и низости. И только по особенному расположению к Родиону Романовичу, хотя тот и напоминает своей въедливостью Порфирия Петровича, который такого расположения не вызывает, он, Свидригайлов, откроет ему всю мерзкую подоплёку этого писателишки. Сделав ясным, почему в его лживой книжонке художник не упомянут ни словом.

Хотя поначалу литератор очень даже искал его расположения. Как же: тоже гражданское лицо, к тому же человек искусства. «Я хочу своё описание путешествия украсить вашими рисунками!». В связи с такими ожиданиями: — Нарисуйте меня на носу! на корме! с пушкой! будто чайка мне на плечо села! Вообще Свидригайлов не ожидал, что у художника будет столько работы. Мало того, что надо виды запечатлевать и всяких птиц-рыб зарисовывать, да ещё быстро, пока не протухли, — каждый из команды домогается: нельзя ли и с него портретик снять? Для матушки. Для детушек. Для невесты. И чтоб крокодил у ног лежал. Он даже шторм полюбил, потому что при волнах не порисуешь.

Тут ещё одна общая черта с сочинителем всплыла: их обоих качка не брала. И частенько они с ним лишь вдвоём в кают-компании за обедом оказывались. Жрал сочинитель в три горла, как армянка в султанском серале. Скотина бесчувственная: жрёт, спит и рукоблудием занимается.

— Как это?

— Сейчас покажу! — посулил грозно Свидригайлов. — Обыкновенная история. Я к нему по первости в каюту заходил, да уж больно неприятно видеть было пол заплёванный: Иван Александрович трухать изволили; даже вестовой жаловался. Я же говорю: скотина. Как вы, Серёжа, без женщины обходитесь? Не объединиться ли нам в мужском самообладании?

— Врал ваш Серёжа.

— Только не мне. Серёжа я и был.

Раскольников пристально взглянул в невозмутимую физиономию Свидригайлова, продевавшего запонку в манжету.

— А, понимаю. Официальный художник, когда ноги поломал, ещё и все свои аттестаты выронил.

Вольно Родиону Романовичу теперь веселиться; а художник за это веселье едва жизнью не поплатился. Началось всё с литературных прений в кают-компании. Большой русский писатель сетовал, как тяжек его труд, как сложно даже его гениальному уму родить замысел и облечь его в форму романа. Присутствовавший при сём художник скромно заметил, что так сказываются не объективные трудности творчества, а скорее кокетство самооправдания и упреждающее алиби возможной несостоятельности. Вот, например, он, простой труженик палитры, недавно без особых мук завершил большой историко-воспитательный роман. Темы — общечеловеческие: жизнь, смерть, любовь, ненависть, семья, конфликт поколений, — обширная вещь. Что ценно — всё уложено в одну фразу из десяти слов: самый короткий роман в мире. Гончаровым было выражено сомнение пополам с жалостью к умственным способностям художника, в ответ на что последним было решено представить своё творение на суд взыскательного офицерства. Роман, уложившийся во фразу, прозвучал так: «Поженились горбун и горбунья, а когда у них родился сын, перебили ему позвоночник.» Просвещённые мореплаватели пришли к единодушному мнению, что опубликован был именно роман на сложную нравоучительную тему, будящий мысль, воспитующий душу, с увлекательным сюжетом и уникальной по неожиданности развязкой. После такого фиаско скотина Иван Александрович, до этого всячески искавший внимания художника, возненавидел его, как могут ненавидеть только злопамятные индюки. Стал сеять клеветнические слухи, злоречить и порочить за глаза, это-то ладно, за глаза пусть даже колошматит, — но однажды художник застал его в своей каюте поджидающим по смехотворному поводу: якобы задумал он роман с главным героем — художником и потому хочет запечатлеть в памяти все детали профессионального обихода. А что сундучок под койкой сдвинут был, тому художник значения не придал. Однако когда на следующий день у него в каюте обыск был сделан, а его самого препроводили к адмиралу, — тут-то всё стало на свои места: залез литературный скот в сундучок — и донёс, а там бумаги были не вполне художественные, отчасти не его, а также вовсе не его, а вдобавок и его, собственно Свидригайлова, но которые в кругосветном плавании были совершенно излишни. Отбрехался на мизере: эти документы у меня на сохранении, а подлинные в другом месте, сей секунд доставлю. И прямо с палубы к трапу и на берег, хорошо, на стоянке были, а то дальше плыл бы в кандалах в трюме.

Что касается последствий, то они были многообразны. Так, сам Аркадий Иванович три года потом добирался до родины. Не исключено также, что договор с Японией в его присутствии мог быть подписан на более выгодных условиях. А с сукиным сыном Гончаровым он, даст Бог, еще поквитается…

Шайкой по башке, предположил Раскольников, такова ведь высшая форма деликатности. Кстати говоря, не мог бы Аркадий Иванович издать несколько звуков по-китайски, — так уж судьба сложилась, что Раскольникову не довелось соприкоснуться с этим экзотическим языком. Свидригайлов щелкнул расшитыми подтяжками, сделал брови домиком и совершенно не своим высоким певучим голосом прозвенел что-то на четыре такта. И что это значит? Какая разница для человека, который не верит ни одному сказанному слову; нет, вы хуже Порфирия Петровича. Надо подтяжки себе такие же купить, решил Раскольников. И жилет он тоже в жару носить не будет. Он теперь тоже может не обходиться, а пренебрегать.

При банях была ресторация, но Свидригайлов повёл по Ямской в какую-то харчевню за свежим пивом. Едва вошли в чистую половину, как лошадник-мореплаватель скривился и подался назад: нет, только не это! Машина с пыхтеньем играла бравурную музыку, он этого «Robert der Teufel» («Роберта-дьявола») не выносит. Сделав заказ в буфете — «дурдинского и сосисок к нему», — спустились к удивлению прислуги на чёрную половину, там было так накурено, что и мухи улетели. Занято было, впрочем, лишь два стола, до вечернего аншлага было ещё время. Сели у окна, Свидригайлов снял шляпу и раскинулся за столом. Он походил на колониального администратора, снизошедшего с инспекционной целью снять пробу с туземной кухни. Раскольникову подвальчик не нравился: душно, и локоть прилип к грязной клеёнке. Сидеть на чёрной половине — себя не уважать.

— А что, себя уважать надо? — полюбопытствовал Свидригайлов на его ворчание.

— Можно подумать, вы себя не уважаете.

— Вот она, беда моя: не уважаю я себя, ничуточки. А надо ли, Родион Романович? Научите, с чего начать, как именно себя уважать следует: целиком или за какие достоинства?

— В целом, как факт человека.

— Как факт человека! — возрадовался Свидригайлов. — Бельмо сняли острым ножиком. Не тот ли это факт, что является на свет не по своей воле и против собственной воли исчезает? А в промежутке, как гениально выразился наш колесничий, непременно напаскудит?

Раскольникову поднадоел этот передвижной балаганчик. Не хотите — не уважайте. Да, путь общий, одинаково прискорбный, но достоинство его прохождения у каждого различно. Свидригайлов покивал: да, за достоинства можно уважать. Вот он, например, в лошадях понимает, и его за это все лошадники уважали. Но ведь лошадь сама себя ещё лучше понимает, — ему теперь надо у неё уважения снискать?

Пиво было в меру холодное, с приятной щекотливой горечью, у сосисок был тот минус, что они — pars pro toto (часть вместо целого) – влекли за за собой свежее воспоминание о голых мужиках в бане. Свидригайлов ел за милую душу, чувствуя себя как дома, в своих санях, в своей тарелке… только отдуваясь от зверской горчицы. Однополчанин Лермонтова, вологодский помещик и художник-маринист оказался ещё и чревоугодником.

— Отменный у вас аппетит, Аркадий Иванович. И не только в гастрономическом смысле.

— Куда деваться, коли самое святое в сём мире – это моя грешная плоть. Вот и ублажаю. Да вы с годами сами заметите, что центр личности у человека рано или поздно смещается в желудок, — оттуда, где он прежде столовался, у кого в голове, у кого в паху, — но в основном в желудок.

— Ваш центр тоже сместился?

— Ох. Мой побродил по всем, почитай, закоулкам, — Свидригайлов с поминальным видом выпил пива, — и пал ниже некуда: в анус. И стало мне на всё насрать. Так насрать, что и подтираться лень: тоже насрать.

И он расхохотался на всё заведение, блеснув белыми зубами. Раскольников всё ещё не мог привыкнуть к изменившейся его внешности: в косом свете жилы на скоблёном черепе вились подкожными червями, расползаясь из височных клубков; особенно уши выделялись, шевелясь при жевании. Вообще что это такое — ушная раковина: не орган и не член. Акустическая плевательница. В исламе подвели хоть какую-то функциональность, уши там вроде кастрюльных ручек, за которые ангелы тянут душу в рай.

К весёлым господам, отделившись от мутной компании за крайним к выходу столом, пришаркнул вертлявый опаршивевший субъект и развязно представился:

— Почтеннейшие! Счастливого вам пропитанства! Герой трёх войн, урод сражений! Скитаюсь и алкаю! Но! — не побираюсь в жалости, а заслуживаю в радости. Владею искусством — представляю людей и тварей, — в точности уподобля-бля-бля-ясь. Богом пожалован! Попрошу убедиться! К вашему удовольствию — желаете, Шамиля покажу?

Тут же цапнул со стола нож, зажал его беззубым ртом и, сурово изломив брови, засеменил в лезгинке.

— А? Родная мать не отличит! А потому что лично Шамиля в плен брал. Наполеона желаете?

Моментально надёрнул сальную прядь на лоб, заложил руку за пазуху и значительно повёл глазом вбок:

— Мерси боку, спалим Москву!

Публика изъявила одобрение.

— Силён! Как есть хранцуз. Стёпка, а английскую королеву - могёшь?

— Тьфу! — фыркнул босяк. Щепотью подхватив воображаемые юбки, покрутился, вскинув нос, и затяфкал:

— Бекер-шмекер, зунден шир! Русишь капут! — после чего хлопнул себя по заду и озвучил, слава богу, ртом: — Паф! паф! паф!

Народ загоготал и застучал по столам.

— Я всё могу! — важно объявил потешник. — Хошь — цыгана с мишкой, хошь бабу на сносях! Как генерал быка доил! Птиц — на все голоса! Утро в весеннем лесу!

И засвистал, и защёлкал и даже заквакал. И, гордо поглядев по сторонам, схватил стакан Раскольникова и влил в себя недопитое пиво

— Да ты, братец, талант, — произнёс Свидригайлов. — Уважь, присядь. Угостим.

Затейник осклабился, отодвинул стул и, присаживаясь, грохнулся на пол, — Свидригайлов ударом ноги выбил из под него стул.

Трактир радостно заулюлюкал.

— Знатно полакомился! Половицу не зашиб, Стёпка? Это кого ты сейчас показал — мишку пьяного или генерала на сносях?

Шут гороховый, корчась на полу, изрыгал самую непотребную брань. Попугай в клетке над стойкой забил обрезками крыл и захрипел:

— Пару пива, вашу мать!

— Заткни пасть! — рявкнул буфетчик им обоим.

Стёпка, держась за задницу, поковылял к своим дружкам, неласково глядевшим на Свидригайлова.

— Вы пиво не будете? — Аркадий Иванович сделал попытку налить Раскольникову в опоганенный стакан, пожал плечами, допил своё и, встав, объявил антракт. Завтракали в долине, пообедали в расщелине, и хватит с них этого дионисийства. Трактирщик, принимая деньги от него, сокрушённо покивал:

— Виноват, сударь, народ у нас докучный, резона не держит.

От крайнего стола, где сидели собутыльники Стёпки-гаера, мрачный черноусый тип бросил в сторону проходящего Свидригайлова:

— Гулял тут такой пирожок с ливером, споткнулся и на ножик упал.

Раскольников, идя следом, увидел, как Свидригайлов, одной рукой надевая шляпу, другую выбросил в сторону черноусого, — тот ткнулся носом в блюдце с горохом. Горошины брызнули, голова завалилась набок, Аркадий Иванович, не обернувшись, плавно взошёл по ступенькам.

— Да, народец докучный, — подтвердил гарибальдиец, выйдя из харчевни. — Прочь, буйна чернь непросвещённа!

— С вашими манерами, Аркадий Иванович, даже в самые безобидные места безоружным ходить не стоит.

— Была у меня трость да изломал в педагогических целях. — Свидригайлов поморщился, обнюхивая карающую длань. — Ещё и волосья какой-то дрянью мажут.

Он быстро пересёк улицу и вошёл в дверь заведения под вывеской «Salon de Shmatkoff. Стрижка и брейка». Раскольников последовал за ним, едва не влетев в извозчичью конягу, но заходить не стал: в окно видно было, как парикмахер брызжет пульверизатором на руки Свидригайлову и, с поклоном сопровождая к выходу, опрыскивает заодно спину.

Нещадный запах одеколона понёсся от Аркадия Ивановича по всей улице. Он растёр ладони и сверкнул жизнерадостной улыбкой:

— Утро в весеннем лесу!

«Пахнет духами Руфилл».

Возврашаться решили пешком, allegro ma non troppo (не спеша), сказал Свидригайлов и засвистал мотив из «Роберта-дьявола», эту финальную тему даже Раскольников узнавал. Шляпу свою Аркадий Иванович нёс на отлёте, подставив солнцу блестящий незагорелый череп, Раскольников тоже сунул картуз в карман. Хорошенькая субреточка, правда, обернулся гарибальдиец на миленькую служанку, стрельнувшую в них бесстыжими серыми глазками. Таких в Европе не сыщешь. Итальянки навязчивы и хороши лет до семнадцати, француженки субтильны и меркантильны, англичанки туда-сюда, но прикус…

— Бросьте, Аркадий Иванович, — усмехнулся Раскольников. — А то не понятно, что вы из себя представляете.

— Сделайте милость, поделитесь, сам всю жизнь над этим вопросом бьюсь.

— Вы урнинг и больше никто.

Свидригайлов сделал вид, что остолбенел.

— Не надо делать изумлённые глаза, месье Свидригайлов. Артистизм тоже один из признаков вашего распутного братства. Всё слишком очевидно: вы неженаты, женским полом не интересуетесь, даже к красавице Дуне остались равнодушны. Зато…

— Вы меня совсем с толку сбили. То не увивайтесь за моей сестрой, то как вы смеете не уделять ей внимания.

— …Зато меня сразу в баню поволокли, осмотреть товарец. Что, не подошёл? Не в вашем вкусе? Афедрон тощий?

— Будет вам, нашли из-за чего переживать. Только уверяю вас… — Свидригайлов простёр руку со шляпой: — Не урнинг я! Не содомит! — заорал он во всё горло. — Не педераст! Не гнусный мужеложец!

Нянька, проходившая мимо с маленьким мальчиком, прянула от буйного господина в сторону, и Раскольников со Свидригайловым еле успели в четыре руки — один за юбку, другой за матроску — выдернуть их из-под извозчика.

— Глупая баба. Прав был наш ванька: сечь их всех надо. — Свидригайлов подобрал шляпу и тоже её понюхал. — Но вы хватили, Родион Романович. Потешили старика, доставили удовольствие. Пусть и не афедроном, но доставили. Да неужто?.. — Свидригайлов вновь остановился. — А вы моё приглашение в баню приняли в расчёте, значит, на… Бедный вьюнош, хотели понравиться мне больше Авдотьи Романовны?

Раскольников аж зарычал.

— Вы забываетесь, господин Свидригайлов! Если б не некоторые ваши услуги, оказанные, полагаю, с не вполне чистыми намерениями…

— Всё, всё! — поднял руки Свидригайлов. — Далее гуляем смирно, как две распаренные купчихи, и если и говорим, то только о Пальмерстоне.

Молчания Аркадия Ивановича достало на несколько шагов.

- Нет, служи я в кавалергардах, – может быть, тоже баловался бы под хвостик, - раздумчиво произнёс он. – И тогда с каким удовольствием я бы, Родион Романович, разодрал ваш сфинктер…

С этими дикими словами он вдруг резко и цепко ухватил Раскольникова за ягодицу.

Раскольников взвился, крикнул, прыгнул, толкнул и внезапно влетел во что-то упругое и злое, которое стало швырять его из стороны в сторону и поливать отборной бранью. Как нянька под извозчика, он попал под двух военных, и они с азартом пихали его друг другу, — пока не раздался громовый голос:

— Господа офицеры, к порядку!

Свидригайлов оттянул от них Раскольникова.

— Прошу извинить моего друга, господа. Молодой учёный, только что получил температурный удар в бане, — да, Родион Романович? Вы слышите меня? Сами видите, даже слышит плохо, вон какой красный.

— Он мне ногу отдавил, — сказал недовольно один из обидчиков.

— Стыдитесь, поручик! Благодарение Богу, мой друг нынче не подкован!

Жеребецки загоготав, вояки и Свидригайлов обхлопали друг друга и разошлись, причём поручик сделал Раскольникову «козу».

Свидригайлов опять обнюхал руку, соприкоснувшуюся с задницей Раскольникова, подхватил его под локоть и повлёк, приговаривая:

— Это кто же у нас горазд во все скандалы влипать, это кого ж одного и выпустить нельзя…

Раскольников вырвал локоть.

— Вы, милостивый государь, гнусный тип. Я вам не какая-то швейцарка, чтобы меня хватать… да и к той вы проявили интерес только для отвода глаз.

— Ну вот, опять, — огорчился Свидригайлов. — Не урнинг я! Не педераст!.. Клянусь своим отсутствием! А знаете что, Родион Романович? Поедем к блядям! Самое объективное место для выяснения отношений. Я, правда, продажной любовью лет двадцать не пользовался, но чего не сделаешь ради чести и истины.

— Ни одному вашему слову не верю и идти с вами далее не намерен.

Раскольников быстро зашагал прочь, но Аркадий Иванович одним мягким прыжком настиг его.

— Нет, уж позвольте, Родион Романович, я вас вашему семейству лично доставлю. Опять же в интересах общественного порядка. А то в кофейне — скандал, в бане — побоище, на улице — переделка…

— В бане побоище я устроил?

— А кто же?

— Так это я по голове ударил, а не вы?

— Разумеется. Я был применён как технический элемент между вашим желанием и его темечком. Итак, о чём мы давеча беседовали? Так вот, о Пальмерстоне.

— Идите вы с вашим Пальмерстоном.

— Тогда о Бисмарке.

Беспримерной наглости человек. Нарочно науськивает, провоцирует, караулит и так просто не отвяжется. Аристократ из ярмарочного балагана. И в то же время — хищник, прыгучий, когтистый, расчётливый и коварный. Рысь зеленоглазая.

— Позвольте осведомиться, господин Свидригайлов, вам на дуэли приходилось драться?

— Вы, что же, вызвать меня хотите? — неожиданно обрадовался Свидригайлов.

— Удивляюсь, как вы до сих пор живы. Полагаю, было много желающих вашей смерти.

— Это вы жирно обозначили. В число таких желающих и Господь Бог попадает. Нет, я сам по молодости пару раз вспетушился, а в дальнейшем только секундировал. А на меня никто и не посягал, да и с какой стати. Душа-человек, добряк, каких мало, верен в службе и дружбе…

Раскольников стал озираться.

— Никак с нами кто-то третий идёт, о ком вы так лестно отзываетесь?

— Может, и идёт, вам виднее. (У Раскольникова по спине как гребёнкой провели) А я всё о себе, скромняге и радетеле… Ах, вру! Было дело — вызвал меня один немчик на дуэль. Кстати, о Бисмарке.

— Отстаньте с вашим Бисмарком.

— Так это в связи с дуэлью. Предысторию опускаю, только начал этот немчик меня стихами дразнить…

— Вы с ним тоже служили?

— Нет, это в Берлине было. А стихи прегадкие, какой-то их Хебель-Хюбель накропал. Deutshe zogen nach Rom, warum nicht Russen nach Deutshland? Jene ware nein volk, diese sind nu rein Geschmiess. Ферштейн? Германцы ходили на Рим, чего ж русские не ходили на Германию? А потому что мы народ, а они помёт.

Я ему отвечаю: милый Ганц-Франц-Шмерц — имени не помню, вы с херром Гиббелем заблуждаетесь. Во-первых, русские как раз ходили nach Deutshland и погнали вашего хвалёного Фридриха из Берлина. Во-вторых, после походов германцев на Рим на Форуме козы пасутся, а мы здесь в Берлине, где с тобой пиво пьём, липки не сломали, пальцем никого не тронули, — и напрасно: надо было бабушку твою изнасиловать, чтобы внук у неё не такой тупой свиньёй вышел. Ну, тут началось, как нынче в бане. Одолел я Ганца-Франца, начистил ему рожу и, довольный, спать пошёл. А наутро — два секунданта, общие приятели, кстати: пожалте к барьеру. Обида тевтонской свиньи должна быть смыта вашей калмыцкой кровью. Ребята, говорю, вы меня за слабоумного держите: вдруг я вашего Ганца-Франца прихлопну, — меня тут же арестуют и по человеколюбивым прусским законам к смерти присудят. Ещё раз на кулачках — охотно. Помириться — после его извинений — ещё охотней. А так идите к чёрту. Они и пошли, а я завёл себе палку потяжелее, чтоб не нарваться на оскорбление действием. Тем, думал, дело и кончилось, ан нет. Несколько дней спустя является ко мне гость. Во-от такой буйвол, и усищи — как рога. Ты, русская сволочь, обязан драться с Ганцом-Францем, потому как я принимаю участие в благородный немецкий юнош и вообще я хранитель традиций, чести и духа германской нации. Я этому барону тоже объясняю, что драться мне резону нет, потому как после упекут меня с гарантией. Нет, говорит усач, Ich bin deine Garantie (я твоя гарантия), Ich bin знаменитый смакгольский барон, чего-то там представляет и возглавляет, короче, не допустит. А ежели я откажусь, то он меня прямо на месте проткнёт, и ничего ему не будет, потому что он барон, офицер и чего-то возглавляет. Ну, видать, судьба, куда ж денешься…

— Вы верите в судьбу? — перебил болтовню существенным вопросом Раскольников.

— Я-то верю, да она в том сомневается, — отделался какой-то чушью Свидригайлов и вернулся к своей дуэльной тягомотине. — В общем, съехались мы с Ганцем-Дранцем в пригороде в прелестном местечке: земля как клумба, роща с дриадами, ручейки с ундинами, — чтоб умирать жальче было. Так пейзаж, и этак идиллия, посредине, к сожалению, немцы. Даже мой секундант тоже немчура был, не нашел я в те поры соотечественника. А у Ганца-Франца… или он Фридрих был… секундантом барон собственной персоной. Тут заковыка вышла. Не то чтоб я маху дал — но приехал с пистолетами: коли меня вызвали, то и выбор оружия за мной, — а оказалось по их кодексу, что поскольку я замарал себя рукоприкладством, то отныне недуэлепожатный неблагородный человек и драться должен тем оружием, которое мною обиженный изберёт. А избрана была шпага. Я бы саблю предпочёл, поупражнялся в своё время, ну да ладно, думаю, чтоб я, русский офицер… Тем паче отказаться не было возможности, барон этот, Отто, так и хотел проткнуть меня без церемоний. И приступили мы к экзерцисам. И вижу я, что немецкий свинтус фехтует весьма недурно, ну, у буршей это в заводе, без этого в буршеншафте своим не станешь, а без корпорации немец нуль. К тому же левша. В общем, получил я пару уколов под немецкое улюлюканье и решил с такими забавами кончать. Пропустил его выпад под правую руку, зажал подмышкой, а свою шпагу в левую руку перебросил. Непростой приём, но при конной рубке незаменим, я вам потом покажу.

— Непременно, куда ж я без этого.

— И вот удерживаю его руку со шпагой, а свою в землю вонзил: помиримся, говорю, отважный пруссак, ты мне всё уже доказал, наказал и проучил, — перекуём мечи на орала! А Ганц-Дранц орёт благим матом, не сходя с места, потому что я шпагу в землю вонзил, да только прямо через его сапог. Растащили нас, — ну, думаю, конец балладе. Отнюдь нет: смотрю, барон раздевается, — снял сюртук, снял жилет, рукава закатал. Ты, говорит, сейчас будешь биться со мной, бесчестная русская свинья, потому что ты сперва рапиру зажал, а потом ранил моего дорогого кузена — Ганц-Франц уже кузеном оказался — и нарушил все правила доблести. Смотрю, Вилли, секундант мой, затрясся, побелел, заплакал: ты погиб! это бешеный Отто, самый знаменитый бурш, у него дуэлей без счёта. Тридцать дуэлей, объявляет барон и ручища свои показывает: все в насечках, и на груди шрамы, — догадайся, русская тварь, чем они закончились. Помилуйте, говорю, барон, чистая случайность. Все видели и слышали: я примириться хотел, перековать мечи… Не слушает: к барьеру! Вы императора Николая видели?

— Только на портретах.

— Такого же типа и тех же пропорций. Нет, думаю, это мне не подходит. Буйвол этот проткнёт меня и в свой гербарий поместит. Sehr geehrte Herren (уважаемые господа), говорю, где я нахожусь: под мостом среди бродяг? в лесу среди разбойников? или в Европе среди благородных людей? Да, отвечают, wir sind Европа и самая благородная её часть. А коли вы такая Европа, будьте любезны решать вопросы чести по правилам графа Шатовильяра. Барон Отто меня вызвал, значит, выбор оружия за мной. Мой выбор — пистолеты. Вилли, давай их сюда. Что б вы думали? Барон соглашается. Извольте, говорит, на тридцати пяти шагах. Никак нельзя, отвечаю, вы дичь крупная, но у меня зрение слабое, и я всегда стреляюсь через платок. А они знать не знают, как это: через платок.

— Это с завязанными глазами?

— Что вы, друг мой. У вас платок найдётся?

Платок нашёлся, тот самый, что пожертвован был Свидригайловым в день их знакомства. Аркадий Иванович сказал, что это почти дамский, а раньше были размером со скатерть, все столовое серебро можно было в таком узле вынести. Тем не менее он попросил Раскольникова держаться за угол и растянул другой конец по диагонали. (Всё это представление происходило на Вознесенском мосту)

— Вот так держатся за края, аршинах в четырёх, и у каждого пистолет. Но заряжен только один, в другом пистон. У кого какой — неведомо. Секундант бьёт в ладоши — и пиф-паф! Барон посмотрел, подумал, усищами повращал, — единственный раз в жизни видел, как усы сами закручиваются, — и что бы вы думали? — согласился! Только, говорит, я замечаю, что вы ранены, а мое безмерное благородство не позволяет злоупотребить своим преимуществом. Будто пять минут назад крови на рубашке не было. По вашем же выздоровлении я безусловно к вашим услугам. А сейчас пожалуйте заполнить протокол, — у немцев без протокола и котят не топят. После перевязали нас с Ганцем-Дранцем, и поехали мы…

— В баню.

— Нет там бань, в тазиках моются. В пивную поехали, и вот там я, признаюсь, не смог поддержать честь нашего племени. Перепил меня барон, и с тех пор я его не встречал. Да и уехал я вскоре, осточертели мне немцы. А несколько лет назад узнаю: прусский посланник в России — Отто фон Бисмарк, мой барон.

— Так это Бисмарк был? — протянул разочарованно Раскольников. — А я-то думал — барон Мюнхгаузен.

— Ай-яй-яй, до чего скепсис разъел молодое поколение. Разумеется, Бисмарк, кто же ещё. А выстрел-то за мной. Ну, думаю, гадость какую-нибудь против России устроит — приеду и стребую с него. Но наблюдаю — поумнел барон, на рожон не прёт, с нами не ссорится, зато Австрию прижал, — а я австрийцев не люблю…

— Вы и немцев не любите, и французов. Сдаётся мне, херр Свидригайлов, вы вообще людей не любите.

Свидригайлов остановился, потрясённый.

— Друг мой! Такая проницательность — и в такие ранние годы! Да, каюсь: не люблю. Не могу, не хочу и не умею. — Горестным жестом он провёл по глазам. — Даже греческой любовью — не получается.

Под такое пустозвонство — впрочем, мелодическое и баритональное — достигли они «Варваринской». Две версты балагурства, — и своей игривой самоуверенностью, при всех издержках эскадронного юмора и невозможной развязности манер, Свидригайлову удалось вновь расположить к себе Раскольникова.

— Удивительно интересную и высокоправдивую историю выслушал я от вас, Аркадий Иванович. Кристалл истины отливал всеми оттенками неправдоподобия, — но если разобраться, парадоксами и существуем: ведь и высшая форма деликатности предполагает удар шайкой по голове. — Тут он осёкся и даже закашлялся: примерещилось, что Свидригайлов сейчас подмигнёт и скажет с циничным видом: «лучше шайкой по голове, чем топором по головам». — Самое же удивительное состоит в том, что не соскочи мы с Пальмерстона, вам бы и о встречах с ним нашлось рассказать что-нибудь столь же правдивое.

Швейцар гостиницы уже держал наготове перед ними распахнутую дверь. Свидригайлов развёл руками.

— Воля ваша, Родион Романович, я готов был вместе поехать в бордель развеять ваши неосновательные сомнения. Но уж в Берлин к Бисмарку за подтверждением вам предстоит отправиться самому.

Глава XX. ДУПЛЕТ

Им пришлось посторониться, выпуская из гостиницы полицейского с чемоданом и холщёвым мешком. Следом показался — высокая фигура, лобастая голова — следователь Порфирий Петрович во всём служебном достоинстве с портфелем под мышкой.

— Родион Романович, лёгки на помине! И господин Свидригайлов с вами! Какая неожиданная ассоциация.

— Я, Порфирий Петрович, теперь здесь стою, — сообщил Свидригайлов, водружая чистильщику на ящик ногу в запылившемся замшевом башмаке. — Во всех отношениях удобней.

— А уж с моих позиций — просто удобней некуда, все фигуранты в одном месте, — с фыркающим смешком отвечал следователь и жестом указал помощнику укладывать вещи в пролётку. — Как видите, работаем не покладая рук, Родион Романович. Любопытные обстоятельства приоткрылись после вашего с сестрицей визита. Изволите быть знакомым с Авдотьей Романовной, господин Свидригайлов? Изумительная особа и чуть было какому-то шельмецу не досталась.

— И что же, собственно, открылось?

— А вот нам ваш несостоявшийся зять всё подробнейше расскажет, будьте благонадёжны. Мы его в часть уже препроводили, а сами следом с поклажей.

— Это вещи Лужина?

— Как правовед правоведу, признаюсь: при первом задержании елецкого купчика мы слояльничали, слиберальничали и спрогрессивничали — обыск не сделали. Сейчас исправили собственную халатность: изъяли бумаги и платье; пороемся, понюхаем, нам не привыкать. Ваши серёжки мно-ого поспособствовали, закладчица их уже признала. Я, кстати, с вашими дамами успел пообщаться, Пульхерия Александровна — чудесная женщина, только в провинции такие и остались. Не скрою: взволновались. Вы их успокойте, хотя обнадёживать я бы не спешил. А с вами, Аркадий Иванович, хотел бы двумя словами переброситься. Хе-хе, да ведь вы у меня в кабинете третьего дня познакомились — и уже компаньонствуете. Я, право, чувствую себя немного свахой.

Быстро всё закрутилось, этот Порфирий слов на ветер не бросает. Но что можно выдоить из Лужина — всё равно завтра отпустить придётся. Сукин сын попытается его оклеветать, но ему скрывать нечего: да, знаком с покойницей, как закладчик, мнения остался нелестного… Раскольникову показалось, что кто-то идёт за ним, мягко ступая по ковру. Оглянулся — никого; икнул, отогнал ладонью пивную отрыжку и вошёл в семейный номер. Мать и сестра сидели за столом одна против другой, одинаково подперев головы. Раскольников поднял руку.

— Всё знаю! Встретил следователя.

Мать тут же схватилась за платочек, закуксилась, заохала, обругала Петербург, похвалила себя за то, что всю ночь не спала, потому как предчувствия её никогда не обманывают, бедный Петруша, бедная Дунечка, а вот Порфирий Петрович — такой внимательный и вежливый господин, хотя ведь важное лицо, — в каком он чине, сыночка?

— Родя, если бы мы не ходили… к следователю… — Дуня, не поднимая глаз от стола, теребила лепесток розы с осыпающегося букета, — то Петю бы не арестовали.

— Вышло так, как ты хотела: какое-то время он докучать тебе не сможет. И мне тоже. Мы только что с Аркадием Ивановичем, — Раскольников расположился на диване, — в банях были. Тысяча и одна ночь. Вам тоже надо съездить.

— Ой, как бы хорошо, с дороги-то, правда, Дуняша?

— А мы подумали, что вы с месье Свидригайловым отправились к этой Софье Ивановне в гости, — изрекла Дуня пренебрежительным тоном.

— Софья Семёновна очень порядочная барышня. И она оказала мне чрезвычайно важную услугу.

— Брат, я уже достаточно взрослая, чтобы знать, какие услуги оказывают подобные женщины.

— Сыночка, мы тебя просим: держись от неё подальше, — подхватила мать. — И от этого Запрягайлова тоже, он дурно на тебя влияет.

— Живенько вы перевернулись. То скакали вокруг него, как городничиха с дочкой, то нос воротите.

Мать вспыхнула:

— Это я-то городничиха? Я скакала? Родя, как ты можешь!..

— Господи, о чём вы, маменька! — Дуня взялась за виски. — Эти серьги, они краденые… из той самой квартиры… А я их мерила!

Мать высморкалась и сказала плаксиво, что Петруша не мог. Это уж совсем конец света должен настать, когда дети матерей начнут убивать. А пока совсем ещё не конец, потому что она детей своих рожала вовсе не для того…

Дуня заходила по комнате от спальни к спальне, шурша платьем, как осенней листвой.

— Боже мой, Родя, если б ты слышал, как он кричал.

— Его у вас задержали?

— Нет, внизу, как только вернулся… с похорон. — У Дуни задрожал голос. — У нас сидел следователь, а потом пошёл при Пете обыск делать. Я выглянула в коридор, когда его выводили, — как страшно! Его держат, а он бледный, волосы торчком… Как рванётся, как закричит: — Дуня, не верь! Это клевета! Я невиновен, ты только дождись меня! — И потом, с лестницы: — Только жди, Дуня!

— Очень хорошо. — Раскольников поаплодировал. — Так всё прямо и вижу. Сестра, ты и вправду могла бы играть на сцене. С большим успехом.

Дуне очень хотелось удержать скорбное выражение лица, но комплимент был таков, что она вся засветилась.

— А у Дуняши и был сегодня большой успех. — Матери хорошо давалась сплетническая интонация уездной кумушки.

— Маменька, вы преувеличиваете на пустом месте.

— Да я преуменьшаю. Представляешь, Родя, сидит, глаз с неё не сводит, то свою руку поверх её положит, то коленом коснётся, — это я про следователя, сыночка, — а сам всё ближе и ближе, так и хочет съесть.

— Как у Дунина корыта всякий день два фаворита, — усмехнулся Раскольников.

— Брат, это всё мамины фантазии. Он мне натуральный допрос устроил, всё выпытывал, выпытывал… будто я этот кулон себе прикарманила.

— Погоди, дочка, Родичке невдомёк о чём мы говорим. К тем серьгам, которые Петя подарил, шёл ещё кулон. И вот Порфирий Петрович с этим кулоном пристал: обещал ли, может, показывал… Как будто мы не запомнили бы.

Раскольникова страшно потянуло достать из кармана этот кулон, приложить к глазу и полюбоваться, каким нарядным, гранёным, рубиновым сделается всё кругом. Нерон взирал на Рим сквозь изумруд, а он — сквозь рубин… И чтоб крокодил у ног.

— …И потом с этими сапогами — ещё пуще, чем с кулоном. Возможно, говорит, вы, Пульхерия Александровна, с вашим острым умом и наблюдательностью, заметили на подозреваемом — это Петруша теперь так называется — такие сапоги. Кабы подозревала, может, и заметила бы, а я…

— Маменька, ну откуда у Пети подобные сапоги. Что он, грузчик? Юфтяные, да с тройной подошвой, да ещё чтоб краской заляпаны…

Раскольников сунул в карман рубины с изумрудами и вновь встал под холодный душ. Впереди поджидали новые сложности и угрозы. Может быть, напрасно он устроил этот финт с серьгами. Лужин от них отбоярится, а вот сестру придётся уламывать… Какой-то тряпицей, лежащей рядом на диване, он попытался прихлопнуть муху, которая нагло вилась вокруг его чистой головы.

— Брат, что ты делаешь! — заверещала Дуня. — Это эшарп, как у той дамы в кондитерской! Только что купила. К лицу, да? Ну скажи.

— У следователя интересуйся. А с платьями — договорились?

— Да! Уже отнесла. Одно оставила, другие уже к завтрему по фигуре переделают, посмотрю, как ушьют. А вот это — как тебе? Ведь миленькая? Ах, какое хорошее настроение было!

На пышноволосой головке очутилась небольшая круглая бордовая шляпка с белой вуалькой.

— Никуда не годится.

— Почему-у-у?!

— К такой шляпке положена амазонка, конь в яблоках, слуга-арап и муж-генерал, — и всё это на фоне особняка с колоннами.

Дуня залилась во все свои колокольца.

— Всё будет! Я только начинаю!

В номер постучали, Раскольников открыл дверь и впустил Свидригайлова. Представ в проёме, как в раме полнофигурного портрета, авантюрный их сосед приложил руку к сердцу и пустил волну обволакивающего баритона:

— Проходил мимо, слышу детский смех на именинах…

— Что с вами, Аркадий Иванович?! — возопили дамы в один голос.

Свидригайлов недоумевающе оглядел себя и с ужасом схватился за голову.

— Майн гот, парик забыл надеть!

Не понравился бы арестанту Лужину этот дружный хохот отторгнувшего его семейства Раскольниковых.

— Я не верю, что вы носите парик! У вас были роскошные волосы, я ими просто любовалась, — созналась мать.- Зачем вы так себя изуродовали? Ах! Вы заболели?

— В точности как моя квартирная хозяйка в Берлине. — Свидригайлов приложился к охотно протянутой руке Пульхерии Александровны. — Я там тоже побрился, так сразу: — Mein Gott, der Mieter ist krank, er hat Typhus (боже мой, жилец болен, у него тиф)! — и отказала от квартиры.

— Удивляться нечему, месье Свидригайлов всегда поступает, как привык поступать: невзирая на окружающих, как ему угодно, исключительно в своих интересах, — произнесла со сценичной надменностью Дуня, памятуя о своём большом драматическом таланте.

Свидригайлов небрежно отмахнулся и тем же жестом, не глядя, завладел Дуниной рукой.

— Далеко не все женщины способны так оценить преимущества мужского пола. — Он поцеловал ей руку и пошлейшим образом воздушными причмокиваниями поднялся по всей длине чуть ли не до плеча. — А угодно мне принести покаяние и покарать себя на манер Самсона. Вернее, не себя, а ту подлую смесь кофе с шампанским, которая одна способна помрачить мои редкие умственные способности. Что и вызвало ваши справедливые нарекания. Вообразите, могу пить что угодно, любой чихирь, даже выморозки, — совершенно безнаказанно, — и только кофе с шампанским лишает меня контроля за словами.

— А также за руками, — не преминула напомнить о шлепнутой пастушке язвительная Дуня.

— Нет, нет, сударыня! и не просите! — вполне по-каратыгински заслонился Свидригайлов. — Рук своих даже ради вас брить не стану!

Скоморох, что и говорить, был отменный: даже изображая гарнизонного вертопраха, неуклонно выдерживал ироническое изящество своих импровизаций.

— А почему же вы бороду оставили? — спросила Дуня, меняя гнев на милость.

— В знак протеста.

— Против чего? — дружно удивились дамы.

— Против деспотизма и подавления личности. Вы позволите? — Свидригайлов уселся на стул. — Один немецкий философ утверждал, что борода должна быть приравнена к полумаске и запрещена к ношению полицией. Таким образом я, — он погладил свою плотную, как собачий хвост, бороду, — в некотором роде протестую против полицейского произвола и затрудняю сатрапам надзор за собой.

— Это у кого же вы такую философию бороды отыскали? — поинтересовался Раскольников, — ему хоть раз хотелось осадить ловкого выдумщика. Наверняка возьмёт имя с потолка.

— У Шопенгауэра.

Час от часу не легче. Вологодские помещики уже и по Шопенгауэру прогулялись. Которого Раскольников вовсе не читал. Что же за шкатулка с секретом эта ловкая нахватанная бестия, сложно подобрать ключик. Зверь этот пёстр, его не поймаешь одной рукой…

— Что-то вы не похожи на Шопенгауэра, — произнесла мать с такой уверенностью, будто портрет германского пессимиста висел у неё над кроватью. — Простите, Аркадий Иванович, но вы похожи на каторжника.

Свидригайлов захохотал, раскачиваясь со стулом.

— Сразу ясно, Пульхерия Александровна, что у вас в роду каторжников не было! Иначе знали бы, что им полголовы выбривают. Кстати, о каторжниках. Говорил сейчас со следователем о вашем Лужине…

— Пете грозит каторга? — выдавила шепотом Дуня.

— Помилуйте, за что? Это совсем не тот человек, чтобы…

— А вы знакомы с Петром Петровичем? — перебила мать.

— Видел его мельком в части и могу твёрдо сказать, что он такой же злодей, убийца и грабитель, как я — балерина императорского театра. Кстати, о театре. Я забыл отдать вам контрамарки на итальянскую труппу, вы можете подъехать сразу ко второму действию. Дают «La Forza del Destino» (сила судьбы). Кстати, о Верди. Однажды в «Ла Скала»…

Не суждено было Аркадию Ивановичу поведать о том, как он лично насвистал Верди главные темы оперы, — Дуня прервала его с негодованием.

— Неужели вы думаете, господин Свидригайлов, — возвестила она, впадая в шиллеровскую патетику, — что мы способны развлекаться и веселиться, когда близкий нам человек ввергнут… заточён… страдает в узах…

— И у тебя платья в переделке, — напомнил Раскольников. — Так что вам следователь сказал о Лужине?

— Да то же, что и я, только другими словами. Втянут — но не причастен. Не причастен — но опорочен. Невиновен — но заслуживает снисхождения.

— Да, Петя — благородный человек! Он на такое не способен! — воскликнула Дуня.

Свидригайлов всем существом выразил глубокий и выстраданный скепсис. От аргумента благородства лучше воздержаться, наивеличайшие гнусности творятся именно благородными людьми. Например, благородный человек из-за карточного долга способен зарезать кого угодно. Мать возроптала: Петруша карт в руки не берёт!

— Дело не в картах. — И Свидригайлов поведал о замечательном добровольце в отряде Гарибальди, покрывшем себя славой и проч., — и которого потом посадили в тюрьму: он убил свою любовницу-графиню и все её деньги пожертвовал на борьбу за правое дело.

У Пульхерии Александровны отыскался тот резон, что любовница — это далеко не мать и даже наоборот. Свидригайлов, не моргнув глазом, сослался на классика — на Пушкина, у которого скупого рыцаря убивает как раз родной сын.

Тут за Лужина вступилась негодующая бывшая невеста. Аркадий Иванович просто не знает, какая тонкая натура у Пети, и вообще он поэт, и какие стихи он ей посвящал… Свидригайлов совсем закручинился: то, что Лужин поэт, это причина для развода, а не брака. Поэт, по его мнению, это самая сомнительная фигура, и не только по его; неспроста тот же Пушкин заклинал: — Не верь, не верь поэту, дева!.. как там дальше… Беги подальше от греха! Он ради сладкого напева твои заложит потроха!

Несмотря на уверения Свидригайлова, что он не является балериной императорского театра, разговор напоминал именно балет. Аркадий Иванович, резвясь и играя, чередовал антраша с пируэтами и, зависнув в прыжке, щёлкал собеседниц, как хотел. Но странное, цепенящее изнурение овладело вдруг Раскольниковым, ему сделалось тошно и скучно, как белью на чердаке. Ему мерещилось, что фигуранты двигаются замедленно, словно в воде, и речи их доходили до него с задержкой и каким-то дополнительным уханьем.

— …Как прекрасно Аркадий Иванович знает литературу! — восхищалась мать. — Как много вы читаете!

Да, подтвердил Свидригайлов, «Юрий Милославский» тоже его сочинение. Поэтому он вообще не читает, остановился на Пушкине и Лермонтове двадцать пять лет назад, а современной литературой брезгует. Запрошлый год, после своего итальянского похода, решил было снять пробу с накипи, выписал журналов и расхваленных романов с два ящика, — прочёл — и сердцем возмутился: зачем читать учился. Русская литература оказалась сплошным надувательством. Посудите сами: был Белинский, стал Чернышевский. Белое переменили на чёрное. Помилуйте, это же пародия. А сейчас главный критик кто? Писарев. Писатель — Писемский. Издевательство прямое, в глаза смеются. Ну да русский юмор он такой, вероломный, что в культуре, что в истории…

— Я в газете прочитала, — вставила Дуня — и тут же застеснялась, — что в Петербурге призрением падших женщин занимается графиня Блудова. Вы нечто подобное имеете в виду?

— Умница, Авдотья Романовна! — в восторге крикнул Свидригайлов. — Пожалуйте вашу ручку за то, что вы не то и не другое. О том и речь, что вся общественность наша — одно непрерывное пересмешничанье, на почве разлития желчи. А куда им ещё перо макать. Все эти хандрящие отставники, промотавшиеся бояре, расстриги, картёжники, упившееся офицерство, угоревшие поселяне, бывшие каторжники, курбские новоявленные, оскандалившиеся столоначальники, обчитавшееся купечество… с татарскими фамилиями, с польскими, хохлы, мордва, кавказские бараны… Ещё и Израиль туда же карабкается. Бабьё вдобавок обсело, — ох, простите, прекрасный пол, — какие-то уездные калеки учат любви и дружбе…

Лихо Аркадий Иванович прорубался сквозь шеренги. Такой дивертисмент сейчас и требовался: мать с сестрой думать забыли о своём Петруше и то поглядывали с тревогой в ожидании скандалёзного подвоха на Свидригайлова, которого вновь сносило на гарнизонную лексику, то на Раскольникова, надеясь, что он разгонит подозрительные тучки над среднерусской равниной их доверчивых душ.

…Смешно уже то, что столько бумагомарак и не требуется, — только для отвода глаз. Один человек способен написать всю русскую литературу; а публицистику — полчеловека. Кто-то стоит за всей этой свистопляской и подёргивает — кого за кошелёк, кого за честолюбие. Они и строчат: кто с голоду, кто со скуки, кто с похмелья, — у каждого своё задание…

От Аркадия Ивановича ничего не укроется, выразил общее мнение Раскольников. Но хотелось бы знать, кто стоит за этим розыгрышем? С какой целью и с кем сговорились русские литераторы? Кто этот глумливый злоумышленник, откуда в нём такая махинаторская сила?

Свидригайлов подавил зевок (самому наскучила собственная ахинея) и лениво проурчал, что вопрос этот закономерный, но далеко не только литературный, и отвечать на него — лишь добавлять новый виток в пародийное фуэте… А что за ширмами стоит какой-то пройдошливый кукольник и дёргает за верёвочки и жмёт на пружины, — сомнению не подлежит. Но кто именно этот кукольник…

— Позвольте, Аркадий Иванович, это какой же Кукольник? Неужто тот, что в мою молодость ещё гремел? Я и пьесу его в театре видела, не помню, какую.

— Браво, Пульхерия Александровна!

— Как же этот Кукольник всех писателей уговорил? Доплачивает им, или они лишь подписывают, а он за всех сочиняет?

— Запросто. — Раскольников поднялся с дивана. — Однако засиделся я с вами. А мне столько надо успеть к утру — подготовить, написать, обдумать…

Семейство огорчилось. Они хотели поужинать все вместе! Тогда они идут с ним, им хочется посмотреть, как он устроен, тем более он говорил, что это недалеко.

— Недалеко. Но после мне придётся вас провожать, а дела мои требуют усидчивости.

— Да, да, понимаю, — закивала мать. — Правосудие требует… и налагает. Знаю, знаю эти судебные разбирательства…

Свидригайлов то ли вспомнил о правилах хорошего тона, то ли услышал скрип зубов Раскольникова, только почёл нужным тоже откланяться, а то ему до дождя нужно успеть в четырнадцать с половиной мест. А что, будет дождь? Почти наверняка. Ах, как бы хорошо для свежести!.. Не забывайте нас, Аркадий Иванович! Не забудет, не забудет, поручился за него Раскольников, Аркадий Иванович зайдёт завтра и сыграет с вами в лотерею. Какую лотерею? — изумились дамы вместе со Свидригайловым. Ну, в фанты.

Спровадив гостя, Раскольников обернулся, насупившись, к родным и суровым тоном объявил, что ни в коем случае нельзя упоминать о его юридических занятиях, особенно при следователе, — это чревато неприятностями: он ещё не кончил курса и права практиковать не приобрёл, но вынужден заниматься тяжбами для обеспечения себя и, возможно, и вас, дорогие мои.

Мать растрогалась, замахала веером возле вспотевшего лица. Она не сомневается, что он сделается провидением их семейства и, конечно, сумеет составить счастье своей сестры… Ах, если бы твой отец мог бы тебя видеть!

Дуня ни с того, ни с сего завизжала, затопала, убежала к себе в комнату. Мама, мы про подарок забыли! Тут же вернулась со свёртком, торжественно развернула… Шлёпанцы тебе! Сама вышивала! Шлёпанцы были синего бархата, на одном вышит жёлтый кружок, на другом полукруг. Нитки кончились, поэтому так получилось. То, что надо, поблагодарил Раскольников, солнце и месяц, давно мечтал о таких, теперь тепло их сердец будет согревать ему ноги.

— Братец, приходи завтра пораньше, — поцеловала его Дуня. — А то без тебя тут всегда что-то дурное происходит.

— А мамочку? — простёрла руки Пульхерия Александровна.

Он наклонился к ней, она расцеловала в щёки и пригладила ему волосы.

— Ты не сердись, сыночка, и не хмурься. Ну зачем тебе эта складочка на лбу… — И вдруг охнула: — Родя, у тебя волос падает! Тут проплешина!

Раскольников со злостью выпрямился.

— Ничего не падает! Это у меня от кошки, лишай был, уже зарастает. Не бойтесь, — издал он каркающий смешок, глядя на испуганные лица, — я не заразный.

Дверью хлопнул всё же сильней, чем следовало, хотя и слабей, чем хотелось. Проклятая Лизавета, это она клок выдрала. Он прошёл в конец коридора в гостиничный ватерклозет, обклеенный рекламными картинками дамского белья. Какие-то твари на дне побежали врассыпную по нечистотам от его хлёсткой струи. Мысли тоже были тугие, едкие и бесповоротные. Лежите теперь, мерзавки, в подземном уюте, самые голодные черви со всего кладбища ползут глодать ваши смердящие туши. А ты, Петруша, кукуй покамест в каземате, радуйся, что не насилуют. И не будет тебе любви женской, ибо дражайшая маменька очень уж падка была на мужскую. Он содрогнулся: собственная мать сделалась ему неприятна, ведь это ведьмино отродье тоже лежало у неё головой на коленях, она гладила его по волосам…

Два дня всего, как родные прибыли, а у него ощущение, что он в «Варваринскую» ходит уже месяц, как на службу. Где трепет воскрылий на токах ветрил? Меня все забыли, кого я забыл…

Сударик, который час, попыталась узнать у него вечерняя проститутка. Нихт ферштейн, почему-то ответил он ей. Придётся купить часы, мать вскоре опять спросит про отцовы. Он свернул в Мещанскую, намереваясь купить если не часы, то пузырёк чернил, их у него тоже не было. Надо работать, писать, перегонять дурь существования в нетленные мысли вырождения. Но лавка унылого хохла была закрыта, хотя обычно торговал допоздна.

— Заперто, не старайся.

Со второго этажа весёлого дома напротив, уперев локти в подоконник, пялилась нарумяненная девка в фуражке. Оттуда же под гитарный зуд грустил тенорок:

— Птичка — божия работа: порхает да курлыкает.

У неё одна забота — поклевать да выкакать…

— Давно закрылись?

— Может, и вовсе. Он нынче жену на кладбище свёз.

— Ваши клювики раскрыты широко, сударыни.

Я такие аппетиты утомлён задаривать…

Раскольников повернул к себе, но оглянулся на вскрик. Девка уронила голову на руки, а над ней появилась усатая морда и, раскачиваясь, кажется, даже подмигнула ему.

— Ах, Прасковья, ах, Маланья, смилуйтесь, пожалуйста!

Чем прелестнее созданье, тем оно безжалостней…

Раскольников дошел до немецкой съестной лавки на углу и накупил всякого пропитанства, в том числе бутылочку вина. Нетленные мысли подождут. Вам куском или порезать? — спросил про сыр чистенький немец-колбасник в нарукавниках, с усиками и мордочкой тоже цвета сыра. И порезал специальной машинкой с рычагом так тоненько, что и профессору Пирогову понравилось бы.

Не заходя к себе, постучал в дверь к соседке. Высунулась Сонина голова в распущенных волосах, — спать уже собралась никак. Нет, нет, не разбудили, пролепетала она. Я, собственно, о Тасе осведомиться, — есть ли улучшения?

— Не зна-аю… Клеопатра Касьяновна в больнице ночует.

Кто такая Клеопатра Касьяновна? Ах, да, так зовут вдову Капустину.

— У нас тоже не всё ладно, — пожаловался он. — Петра Петровича помните? Утром ещё расшумелся тут. Арестовали. Нет, не за это, просто полицейский произвол. Нет житья от сатрапов. Хлопоты, всё хлопоты, даже поесть некогда. Вот купил себе на ужин да позабыл, что у меня ни тарелок, ни вилок…

— Шарлотта… она даст…

— А я-то на вас рассчитывал, по-соседски. Или вы отказываетесь? Разделить со мной трапезу?

Нет, она не отказывается… после когда? Перед сейчас, сказал Раскольников и сунул кулёк с провизией в руки туго соображавшей барышне. А Шарлотта пусть чаю принесёт.

В своей комнате первым делом полез в шкаф. Баул был на месте, сапоги, к сожалению, тоже. Нет, чтоб самим пойти и утопиться. Он вынул из жилетного кармана кулон с рубином и лужинские серьги, которые весь день протаскал с собой: das ist nicht gut (это нехорошо), легко могли выпасть в той же бане. Попробовал глянуть сквозь камешек, — никакого особого эффекта, оттенок малинового желе. Подобрав бумажную завёртку, он, перед тем, как сжечь её, всмотрелся в ведьмины каракули. Под фамилией закладчицы Спицыной совсем мелко шли цифры: «29 июн 2 мес 40 р». Двадцать девятое — это через три дня после его отлова. Стало быть, это у Спицыной был писклявый голос, доносившийся в чулан, его-то он и узнал в полиции у поджарой дамы, под стать такой фамилии… Повезло тебе, коллежская советница, вернёшь ты, не в пример прочим закладчикам, свои фамильные серьги; а на кулон не надейся, кулончика тебе не видать. И сестре тоже, ещё попадётся с ним на глаза следователю. Он отложил кулон и серёжки в боковой кармашек баула, запер шкаф и из сапог перебрался в дарёные шлёпанцы. Солнце слева, месяц справа. Если есть жена, облачённая в солнце, то почему бы не быть мужу, обутому в солнце и луну. И скользя легко и мягко, как водомерка, он отправился к соседке.

Из её комнаты навстречу вывалилась служанка, закивала ему предовольно и попыталась ткнуть пальцем в бок, прошипев беззубой пастью «и-и, шайтан!». Соня собирала на стол, нашлись и тарелки, и рюмки, даже пробочник с головой усатого гренадёра. Волосы замотаны узлом, на плечах красная косынка, отчего лицо казалось ещё бледнее, — тряслась она и глаза уводила, будто перед обмороком. Он подошёл к окошку и выглянул во двор на треньканье струны: похожий на мишку с балалайкой кудлатый сапожник сидел, растопырив обрубки, на чурбаке у подвального окошка и услаждал душу. Его, кажется, Антипом звать, спросил у Сони, втягивая её в разговор. Да, Антип… Ноги, да, отморозил… Не знает, может, и пьяный был… Он не злой, с неё за набойки денег не берёт и вот этого ёжика подарил, смешной, да? Ёжика в виде утыканного гвоздиками яйца Раскольников уже видел. А сумасшедшая старуха, что в креслах с утра сидела, — она кто? Тоже интересная личность со сложной судьбой: няня хозяина дома, он ей на дожитие комнатку выделил, сам всё время за границей, а Николавна за него кого попало принимает.

Персонажи размножались почкованием.

— Издалёка реченька течёт, — завёл гнусаво Антип, —

я грущу над нею до рассвету.

Ведь таких, как я, наперечёт,

а бабью до нас и дела нету…

На Подъяческой всё шло под аккомпанемент мандолины, а здесь, значит, этот балалайкин будет верещать, как кот, которому усы выдёргивают.

— Садитесь на сюда.

Раскольников поставил ёжика на полку и сел на указанный стул.

— Вы так много купили для поесть… — выразила своё почтение Соня.

— И для попить. Сейчас мы этого гренадёра загоним в бутылочку, да, Софья Семёновна? — сказал Раскольников, откупоривая вино. — Взяли рюмки — за девочку Тасю, чтоб больше не болела. Чтоб хорошо было всем девочкам, барышням и соседкам, — за вас, Софья Семёновна.

— Сладкое… — задумчиво произнесла Соня, выпив, словно не о вине, а о загробном существовании.

— Вы ешьте, возьмите ветчинки — свежайшая.

— Я не ем это…

— Пост только через три дня. Или вы тоже магометанка, свининой брезгуете?

— Я вообще… мясо не ем.

— Что так? Ex voto? Обет дали?

— Нет… да… Они живы-ые…

— Кто, ветчина и сосиски?

— Свинки… телята…

— Цыплята, утята, гусята и овечки. А травку вам не жалко? Ведь эти жвачные её подчистую выедают. Они едят травку, мы за это едим их самих, а нами, подозреваю, тоже кто-то лакомится.

— Но они стра-а-дают…

— В момент смерти? Так и нам предстоит, ещё сквитаемся.

— Но они же невиноватые…

Да у неё это фундаментально: кустарное пифагорейство.

— В таком случае, Софья Семёновна, мне ничего больше не остаётся, как выпить за ваше страдающее сердце. Или нет: помяни, Господи, всех тварей поглощённых в Царствии Твоём. Хоть сыру поешьте, ради него никого не зарезали.

— Сыр, да… буду.

Соня скинула косынку с плеч, щёчки её порозовели.

— Теперь ясно, почему вы, Соня, такая худенькая — без белковины-то. А рыбу, например, позволяете себе?

— Ой, я один раз видела, как её ловили. Она так билась, так крича-а-ла…

— Рыба? Кричала?

Соня закивала. Да она полоумная, подумал Раскольников.

— А вот этот апельсин, он тоже голос подаёт? Ведь из каждой косточки целое дерево могло вырасти, с плодами.

— Все кричат, просят… помиловать… У меня всё время шум в ушах.

— А вот мы сейчас выпьем, и шум стихнет. Ну, за то, чтобы закуска не всплывала. Возьмите конфету, на ней ни одной капли крови нет.

Соня внезапно засмеялась, глупо разевая рот.

— Откуда вы знаете… про закуску?

— Это все знают. А вот такой вопрос, Сонечка. Вот сидим мы с вами на этих деревянных стульях. И каждый стул вопиёт, что хотел бы, допустим, быть дубом на лесной поляне. Имеем ли мы право подавлять это волеизъявление своими задницами?

— Дуб, да… Как бы мне, берёзе, к дубу перебраться… — нежным голоском вывела Соня. Румянец полыхал на её щеках, даже носик покраснел. Хватит ей наливать.

— Кстати, Соня, мать и сестра — вы сегодня их видели — просили передать вам наилучшие пожелания. Вы их очень к себе расположили.

Соня хихикнула и потянулась к бутылке. Раскольников вложил ей в руку апельсин.

— А вам как показалось моё семейство?

— Оч-чень. Сестра у вас — крас-савица. Этот ваш друг, с бородой, — он теперь её жених?

— Нет у неё никаких женихов. А у меня — невесты. У меня вообще, Сонечка, кроме вас, знакомых женщин нет.

Соня захихикала и разоблачительно помахала рукой.

— Неправда, Родион Ром-маныч! А Шарлотта? А Матильда Ивановна?

— А можно, я из них вас выберу?

— Нель-зя! — Соня покатила к нему апельсин и приняла свободную позу.

— Вы после встречи ещё долго гуляли?

— Вообще! Я как знакомых вижу, больше не гуляю. Удачи не будет, это уж примета верная.

— Как в родительской избе завоняли овощи! — завыл, чеша по струнам, Антип.

— Ковыряется в гнезде

баба с божьей помощью!

Трень-брень, в жопе день!

Лучше поверить, сказал себе Раскольников, затворил оконную створку и подошёл к Соне.

— Значит, ничего сегодня не заработала? — Она отвернула лицо, он положил руку ей на плечо. — А с меня сколько возьмёшь?

Соня посидела молча, потом вывернула плечо из-под его ладони, шустрой мышкой подбежала к двери, защёлкнула замок, оттуда — к окну: дворовый пейзаж задёрнулся полотняными кулисами в полосочку, в комнате сделался интимный сумрак, хотя за окном ещё вполне золотился бессовестный июльский вечер. Интересное волнение защекотало Раскольникова, нет, не в паху, там всё очевидно, скорее, в груди: как же, впервые его принимает проститутка. Она уже шуршала за ширмами; через них было перекинуто жёлтое платье, бывшее на ней при сегодняшней встрече; вот на него легло её серенькое домашнее… В происходящем ощущалось что-то вроде вызова — самому себе и словно ещё и ведьме. Вот именно: и шлюха, и ведьма — обе ему равно подвластны.

Соня появилась из-за занавески в короткой сорочке и, сев на стул, стала стягивать голубые чулочки. Может быть, Родион Ром-маныч хочет при свете, озаботилась она; можно зажечь свечу. Не надо ему света, а свечу он ей сейчас покажет. Он разделся до подштанников. Она расправила постель, даже взбила подушки, затем полезла в комод, завозилась в ящике…

— Иди сюда.

Он развернул её к себе, она дрессированно подняла руки, и он одним движением снял с неё сорочку. И сам чуть отступил, разглядывая её наготу. Фигурка стройная и плавная, кожа чистая, никакие кости-рёбрышки не выпирают; пропорция между талией и бёдрами весьма обещающая, грудь — совершенно неожиданно — оказалась высокой и полной, идеальной формы, пусть и чуть великоватой для девичьего её сложения. Что совсем удивило — лысый лобок. Заветный уголок был чисто выбрит, скромно обозначая короткую биссектрису мясистой складочкой. Такое сочетание девичьего, детского и женского должно, вероятно, добавлять возбудительной непристойности для любителей первой клубнички, молодой картошки, огурчиков с грядки… и прочих пикантных котяток. Соня молчала и не двигалась, как и положено рабыне на невольничьем рынке. Уже хорошо, что не трясётся и слезы не точит, — что градус животворящий делает! Плюс профессионализм.

Наконец она подняла руки, освобождая волосы из узла на затылке, тугая грудь её при этом не шелохнулась. Он взял в щепоть её соски и сжал их. Чем извлёк слабый писк. Она и подалась к нему, и отстранилась разом. Глаза её из голубых сделались того оттенка, который бывает на обороте тополиных листочков. Он прижал её к себе, пробежался руками по прохладным излучинам и повлёк в постель. Нет, подождите, мне надо! вдруг забилась она, но он не выпустил из охапки, тиская это гибкое, узкое, упругое тело, — что было особенно упоительно после пряной ведьминой сдобы. Ему нравилось, какая она маленькая, как содрогается от поцелуев в шею, в плечи, по рукам до подмышек, — про грудь и говорить нечего, так, должно быть, билась и крича-ала виденная ею рыба. Поцелуев в губы оба, понятное дело, избегали.

Когда он сунулся к ней со своим вконец ороговевшим нетерпением, она вновь стала куда-то рваться и уговаривать, что так нельзя, ей надо взять… иначе будет больно… Со мной не будет, уверил Раскольников, не выпустил, раздвинул, вник… то есть совсем не вник, не понял, куда и отчего, пробежался пальцами по створкам… всё было нежно, изящно и абсолютно сухо. Он лёг на бок и продолжил этюд для левой руки по нежному, по шелковистому, по лепесткам без росы, сухим, как глазницы вдовы, выплакавшей все слёзы. Соня лежала смирно, дышала тихо, не отзывалась, не объяснялась, — доктор сам всё видит.

— Это у тебя только со мной так?

Соня встала, полезла в комод у изголовья.

— Всегда.

Знакомая баночка с заживляющим снадобьем появилась у неё в руках. Не отворачиваясь, она расставилась перед ним и мазнула по промежности. После чего легла обратно. Не подмажешь — не поедешь. Ей-богу, он бы ушёл, если б не ломило так по всей наэлектризованно-намагниченной аппаратуре. По гадкой смазке с подошвенным вкусом его гренадёр проскочил-таки в бутылочное горлышко и сразу ощутил равнодушное спокойствие недр. Соня глядела на него снизу с идиотической доверчивостью, никакая судорога не пробегала по её телесности, никакой лепет не слетал с полураскрытых губок. Пособие, определил Раскольников и прекратил возвратно-поступательные размышления. Что делать, было непонятно. Муде раздуло с весеннюю жабу, но калибр ствола съёживался. Ты-то хоть помоги, Алёна Ивановна, воззвал он. Та осклабилась и нагло затрясла мясистыми своими статями. Сама видишь, не до баловства тут, здоровьем рискую. Задом повернись. «Да не ты!» — крикнул он завозившейся Соне и ухватил её за соски. Она застонала и задвигалась вместе с ним. Алёна Ивановна, склоняясь почти до полу, раскачивала пухлые пузыри ягодиц на расстоянии аршина и проказливо косилась на него, выкрутив шею. «Сильней, сильней!» — требовала шлюшка, он крутил соски так, что боялся оторвать, и наконец с криком «Соня, сучка!» излился в её мышиный лаз.

Соня раскинула руки и жалобно запыхтела под его враз отяжелевшей тушей. Он перевалился на сторону, она тут же встала и отправилась звякать и плескаться к умывальнику. Анатомический театр, думал Раскольников, но долгожданная истома брала своё и, охватив его опрелым контуром, уносила ногами вперёд в колодезную глубь, на дно хладнокровной матки Софьи Семёновны…

— Хотите конфе-ету? — пропела она.

— Сама ешь.

Она забралась в постель, он положил её на себя и опять удивился сочетанию лёгкого тела и тяжёлой груди. В комнате совсем потемнело, лишь сбоку от шторы стоял синий небесный столб, щурясь в незадёрнутую полосу окна. Зыбкие кляксы сониных глаз плавали над ним в облаке сладкого дыхания, пряди волос щекотали плечи. Легкими касаниями, как Христос по водам, гулял он по её телу, узнавая, знакомясь, вспоминая… Зад у неё был мал, даже плосок, одна ягодица Алёны Ивановны была пышней, почему-то в нём это вызывало что-то близкое к умилению.

— Какой вы ласковый… Руки таки-ие… — И Соня стала усыпать его лицо поцелуями, аккуратно, будто шашки расставляла.

— Нравится так?

— Очень! Больше, чем это…

— Что «это»?

— Ну, это… — Она дёрнулась бёдрами.

— Ах, это! — Он подбросил её на себе. — Вот это? И вот так?

Навозившись под приглушённый смех, он передвинул её над собой так, что грудь её оказалась у него над лицом. Стоило ему пригубить сосок, как голова её упала на подушку, и опять начались стон и дрожь.

— Укройся.

Она с готовностью легла под бочок. Ноги у неё были ледяные. Он загулял пальцами по животу, по лобку с еле ощутимой щетинкой.

— А здесь — ничего не чувствуешь? Кроме боли?

Она замотала головой.

— С мазью сама придумала?

— Доктор дал…

Ну да, их же полицейские врачи осматривают.

— И без мази не можешь?

Снова молчание.

— Нет, могу, но больно-о… И кровь…

— До крови? Так ты можешь себя всякий раз как девственницу продавать.

По той панике, с которой она спряталась к нему подмышку, он понял, что она так и делала, может статься, и не раз. Ему было наплевать, маленькая шлюшка никакого омерзения не вызывала, напротив, он испытывал к ней какую-то усмешливую жалость и нежность чуть ли не родственную. Раскрыв её, отыскал крохотный бугорок клитора и вступил с ним в длинные, тягучие, подстрекательные переговоры. Улитка, улитка, высуни рога, иначе не дам тебе кусочек пирога. Другой рукой он непрерывно сдаивал мёд блаженства из её замечательной груди, — и вот трепет невольного мления отозвался и в пугливом лоне, — Раскольников почувствовал, что ложесна её начинают поддаваться. Церковнославянское слово было как нельзя уместней: именно «ложе сна», у неё всё спало, как у мёртвой царевны в хрустальном гробу. Он разрыл норку, за мышечным спазмом обнаружилась хоть какая-то физиологическая влажность; если только это не его собственное недоподмытое семя. Он тут же переменил орудие уговоров и — «тихо, тихо, тихо» — под такое заклинание, медленно-медленно, festina lente (поспешая медленно), возможно, медленнее, чем сам рождался, проник в неё. И замер.

— Больно?

— Не-е… Страшно…

— А мне-то как страшно.

— Почему-у?

— А вдруг не выпустишь.

И вновь умиротворение куда-то задвинуло возбуждение, вновь пришлось уламывать Алёну Ивановну. А ты загадку отгадай, засмеялась торжествующая ведьма, подбрасывая вымя в ладонях: «Палочка мясна, да дырочка тесна». Ты что, издеваешься, стерва, не видишь, что я в отгадке лежу! Балда, потянулась с зевком ведьма, это про кольцо и палец. Так и быть, али мы не русские… Она поставила увесистую ногу к их изголовью и принялась играть со своими гребешками меж обильных ляжек. Зачвакало, потянуло пахучим бризом с океана знойной похоти, Раскольников задвигался в лад с сочными её пальчиками, — и оба они брызнули и облились под его сдавленный крик «Соня, сучка!».

На сей раз он не выпустил Соню к умывальнику, так и продолжил тихое плаванье, опустив лицо в плотно сдвинутые полушария её грудей. Как ни странно, на этой барышне было удобно лежать, так правильно были развёрнуты юные бёдра, хотя до диванного уюта ведьминых телес её предстояло разрабатывать ещё лет двадцать. Вы уж определитесь, Родион Романович, — вы геронтофил или геронтофаг?

— Вам плохо со мной? — прошептала она.

— Ничуть. Мне никак. Как и тебе со мной.

— Что вы, Родион Романович! Мне так хорошо! Почти очень! Как ни с кем!

— Не ври, ты просто терпишь.

— Я люблю терпеть, когда мне приятно! Я так хочу, чтоб вам было хорошо… от со мной…

Эх, глупая Соня, «как ни с кем» — это далеко не то, «как надо», уж тут-то он был профессором, после стажировки в Подъяческой мог читать в любом университете (= борделе) лекции по женскому оргазму.

Процедура окончена, пора было убираться к себе, но его так разморило на ложе разврата, Соня так уютно сопела в плечо… Ночевала сучка половая на груди студента-грубияна. День был раскидистый, смешались в кучу кони, люди, тут и Лужин ни свет, ни заря, и Соня, и Свидригайлов с шайкой… Где только не побывал, от бани до полиции. А на какой это гулкой, серенькой улице он был, уже в сумерках, — незнакомое место, лавочки по сторонам, прохожие шаркают, — и всё какое-то серенькое, тундровое. Алёна Ивановна шла мимо с всклокоченной головой, в юбке, спущенной, как у восточных красавиц, до копчика. У меня давно уже краски кончились, объяснила она. Взяла его за подбородок, замахнулась в сердцах, он сжался… — Нет, — сказала то ли с жалостью, то ли с презрением, — не буду тебя бить, — и пошла прочь, качая крутыми бёдрами. Он за ней, она всё дальше, очень важно было двигаться следом по диагонали; нагнал её на какой-то лужайке, она отмахнулась от него…

— Что вы, что вы! — трясла его Соня.

Всё кругом, точно, было серенькое, и женская растрёпанная голова, — но не ведьма, откуда, он же убежал от неё…

— Я кричал? Что?

— Уйди-и-и! — вот так.

— Это не тебе.

Он встал с постели, собрал платье, не присаживаясь, выпил холодного чаю, попрощался со сжавшейся под одеялом Соней. Почему-то не удавалось открыть дверь, Соня, серая, как мокрица, выскользнула из постели и отстегнула кнопку заевшего замка. Потопав в коридоре — кроме них двоих на этаже никого не было, — он долго перед своей дверью шарил по карманам, отыскивая ключ. Вошёл — штору от распахнутого окна сквозняком хлестнуло навстречу. Трудно было определить время, небо было цинкового цвета, город будто шайкой накрыло, но воздух заметно посвежел. Банный день кончен: он вымылся в бане и искупался в женщине. Он бросил как попало одежду и себя поперёк кровати. Молиться сил не было, но он заставил себя приподняться, перекрестил углы, постель, собственный лоб, пробормотал «изыди» и «vade retro, Satano» и, отряхнув прах, уснул у себя в головах. И слышал сквозь сон, как какие-то большие птицы опустились на крышу, зашумели, заскребли когтями по жести… потом стали клевать крышу длинными клювами…

Хлынул дождь, чуть ли не первый с той достопамятной бури. Свидригайлов опять не соврал.

Глава XXI. НЕУЖЕЛИ

«По щиколотку». Что — по щиколотку, по чьи щиколотки — не помнил, хоть убей. От всего сна осталось — и увязалось — лишь одно это шипящее извилистое слово. Коли так — сон сам виноват, что его не помнят. Главное — он проснулся там, где лёг, по комнате не мечутся одурелые голуби, в дверь не ломятся одурелые тётки, и в теле бодрые потягушечки после вчерашнего… гм, мероприятия.

Может, и впрямь что с щиколотками? Он задрал ноги и покрутил ступнями. Мда, будто раки объели. Но подживают, многострадальные, после мази Сониной, шир-рокого применения. Сперва мазь, а после влазь…

Избегая сосредотачиваться на этой подъёмистой теме, Раскольников соскочил с кровати и немедленно напрудил почти полное судно. «А вот и лоток полон сусла натёк», пропел ехидный голосок с потолка. Изыди, велел он и выставил судно за дверь. Поглядел в окно: булыжная кайма двора поблескивает лужицами, воздух свеж, как поцелуй незачатого младенца. Полез в шкаф за деньгами, при виде пыточных чоботов неприятный, какой-то лесной звук вытянулся из груди: вспомнились жалкие опорки, в которые был теперь обут жалкий маляр вместо своих тяжелоступов. «Хоть стой, хоть падай». Как же неосторожно впал он вчера в такую оторопь при встрече с малярами, побежал за ними… — и где: в полицейской части, самом мнительном месте во вселенной. Чихнёшь — каземат, высморкался — каторга. Православие, самодержавие, подозрение. Что вас, господин студент, связывает с этими красильными рожами? Да я, знаете, славянофил, мимо горя народного без слёз не хожу… А денежки откуда? И попробуй не сморгни, не заблей деланным смехом. Или опять — брык в обморок… Хоть стой, хоть падаль. А как шапка-то у того падала, раз за разом, раз за разом…

За дверью послышались шаги, звякнула крышка на судне. Он выглянул в коридор и крикнул вдогонку татарке:

— Шарлотта, чай неси! Только не в этой же посуде!

Оделся, перед зеркалом разобрал пряди на темени, — так и есть, светится пролысина. Придётся волосы назад зачёсывать, а был бы блондинчиком — и так сошло бы. Разве побрить голову под Свидригайлова… Он поплевал на пальцы, приложил к выдранному месту.

— Волосы мои милые, волосы мои верные, травы накожные, леса головные! Как внутри головы у раба Божия Родиона мысли густые и правильные, так и снаружи чтоб росло густо и шёлково, к солнцу тянулось, на ветру шелестело спелым колосом. Дело моё верное, слово моё крепкое. Ключ, замок, язык. Аминь.

Стукнулась в дверь служанка с чаем, хорошо, урыльник не догадалась на поднос поместить. Нынче была не в духе, рожу воротила, — было, отчего: щека подвязана чёрной байковой тряпкой. Надо же, три зуба — и те болят.

— Лечишь?

Кивнула, обдав комнату чесночным духом.

Это что ж за чай ему подали. Сахару всего два кусочка, все в крошках; сушки ломаные. Налил чашку — тьфу: спитой да холодный. Ах ты, морда щербатая, на постояльцах отыгрываешься. Собрал всё на поднос, спустился на хозяйский этаж.

— Шарафат, сирота казанская!

Скрипнула дверь кухни против хозяйкиных покоев, высунулись пёстрый платок, чёрное рыло.

— Это что за помои ты мне угоститься принесла?

— Фрау велела.

— Так-таки и велела? Чтоб чай спитой и сушки с паперти?

Закивала утвердительно, да, так и велела.

Раскольников постучал к немке, раз, другой… не дождавшись ответа, толкнул дверь и попал разом в интерьер и в пейзаж. Интерьер были те же огромный ковёр в пол, кресло и окно, распахнутое на канаву. Маркиза на окне была поднята, залитая солнцем комната чуть ли не шипела, как рыба в масле. Перегнувшись на подоконнике, хозяйка, от которой виден был один огромный розовый круп, общалась с кем-то на улице, отчего и слышать стук в дверь не могла. Круп как раз относился к пейзажному жанру: немецкая школа, жир, мясо, капот, складки, мещанская гамма, шёлковое исполнение, переходит от подколенных ямочек в сине-белые массы, похожие на рыхлые отёчные шаровары, с детской перетяжкой у щиколоток над изящными ступнями в восточных туфельках.

Говорила она детским голоском с интонациями любовного признания, присюсюкивая и по-немецки, Раскольников не всё разобрал. Что-то про frischer Wind aus dem netten Schwaben (свежий ветер из милой Швабии), после которого стало можно дышать in dieser schlechten russischen Stadt (в дурном русском городе). Тут же она заворчала, затяфкала, но Раскольников уже не удивился, увидев за развернувшейся тушей хозяйки мерзкого мопса на жёлтой бархатной подушке.

— Гутен морген, Матильда Ивановна, — заговорил он макаронически и сразу по делу. — Вы велели подать мне помои anstelle der tee (вместо чая), которые и ваш der Hund (пёс) пить не станет, — warum sо (почему так)?

— Вы меня erschreckt(напугали)! Ia! Я велел! Sie verdienen es nicht (вы не заслуживаете).

— Wer? Ich? Netter junger Mann? (Кто? Я? Симпатичный молодой человек?)

— Вчера ви устроил скандаль.

— Какой скандал? А, это был другой junger Mann, жених моей сестры. Она ему отказала, и он хотел застрелиться. Ферштейн? Как Вертер. Sehr romantisch (очень романтично).

— А ещё вчера ви брал Софи и не заплатил. Так не делают edle Menschen (благородные люди).. Женщинам надо платить.

Вот оно что. Да ты бордельщица, тварь. «Пансион», Verdammte Scheisse (твою мать)!

— Софи работает на вас?

— Очень плохо работает. Еле отдаёт проценты. Nicht gut.

Раскольников спросил, сколько она задолжала. Жирная дрянь, опираясь на палку, докряхтела до конторки и стала листать гроссбух. Обер-шлюха. Из трудолюбивых и экономных немочек, поёрзала в приличном бардаке до определённой суммы и открыла «коммерцию». Честный арбайт, в неё вкладывали — она вкладывает.

— Hier, bitte (вот, пожалуйста): Софи Мармеладова — четыреста двадцать рублей.

— Как вы сказали?

— Четыре сотни двадцать. Последний раз брала в мае…

— Нет, фамилия.

— Мармеладова.

Да, она ведь Семёновна. А тот Семён… Захарович, кажется. Чёрт.

— Почему так много?

— Sie ist faul. Она ленивая. Я ей как для дочери…

— Откуда такая сумма?

— Всё записано! Комната. Три платья, пальто, бельё und alles andere (и всё остальное). Потом квартальный платить, доктор платить. Я всем платить. А она придёт — ах, Vater (отец) болен, ах, schwester (сестра) болен!… а Матильда Ивановна — не банк! У меня всякий грош…

— Знаю-знаю. Пять раз наклонишься, грош подымешь, алтын выронишь. Предлагаю Geschäft (сделка). Я беру на себя её долг, выплачиваю по сто рублей в месяц. Но Софи с сегодняшнего дня на вас больше не работает.

— О, Geschäft! — тяфкнула немка, плюхаясь в кресла. — Ви есть geschäftlicher junger Mann (деловой молодой человек). Ви хотите, чтобы Софи работать на вас? Это плохая прибыль. А! Ви влюбились в Софи! Да, так бывает, — раздулась она от солидности. — В моих милых девочек влюблялись и делали мне großes Geschenk (большой подарок).

Раскольников помахал сторублёвкой.

— Вы несогласны? Тогда мы съедем прямо сейчас. Если вы предъявите вексель, то он недействителен: Софи несовершеннолетняя.

Жирная тварь вдруг захлопала в ладоши.

— Nein-nein-nein! Вексель давал её отец, Симон Мармеладов.

— Раз вы так хорошо знаете законы, — Раскольников убрал деньги, — то вот по ним и заплатите штраф за незаконный бордель.

— У меня пансион! Я согласна. Просто Софи мне как дочь, um ihretwillen (ради неё), Gott in Himmel (бог в небесах) всё видит…

Раскольников мог разом заплатить всю сумму, но не следовало настораживать никого замашками не по чину. Подойти к свинье, клюкой её задрать подол и всунуть ей кредитку… Да не полезет, — жирная, слипшаяся опара, брюхо такое, что твари до сих пор не ведомо, что лобок поседел.

Прибрав денежки под лепет о материнских чувствах к Софи, старая метресса сообщила, что дворник принёс его паспорт из конторы, — вон он, на камине лежит, а чаю со свежей булочкой и маслом ему сейчас подадут… А может быть, рюмочку кюммеля? От гешефта она резко подобрела.

— Но, фрау Матильда, всё это — строго между нами, unter uns, договорились?

— Нихт фрау, фройляйн! — Дойче швайн вспучила румяные щёчки карапуза, умудряясь выразить полудетским голоском движение дамской туфельки, подстольно касающейся ноги кавалера. — Ви не поёте? У вас красивый голос. Мы могли бы составить дуэт, unter uns. «Ich weiss nicht was soll es bedeuten, das ich so traurig bin» (я не знаю, что должно означать, что я так печалюсь)… Ви играете на скрипке? А на флейте?

У неё, должно быть, рефлекс заработал: деньги, к ним алкоголь, для комплекта положен мужчина…

— Nein-nein-nein. — Раскольников открыл дверь и, стоя на пороге, добавил: — И велите дать мне в номер ещё две подушки и чернильный прибор.

Фройляйн закивала.

— Шарлотта!

Татарка вынырнула из кухни напротив, там, вероятно, тоже было окно нараспашку, и через весь этаж дёрнуло сквозняком. Gib Acht (осторожно)! — взвизгнула немка, но уже никто не мог ничего сделать: хлопнула створка окна в её комнате и снесла единым махом на улицу мопса вместе с бархатной подушкой, — даже мяукнуть не успел. Истошный вопль немецкой души вознёсся к небесам и полетел над проклятым русским городом. Шарафат, заверещав по-степному, метнулась разом к окну и к хозяйке, обмякшей в креслах. Вообще и дом, и двор загудели-затопали в заполошной панике, — Раскольников, задыхаясь от распирающего смеха, взлетел в свою комнату и там, уткнувшись в подушку, дал волю восторгам. Корчило так, что рёбра снова заныли. Ничего смешнее он, пожалуй, в жизни не видел. Летел мопс и на брюхо — хлопс! — он снова затрясся и вспомнил мармеладовское: — Умирать буду — не забуду, как лахудры из окон сигали! Вот уж лампедуаза! А папаша-то какой молодец: вырастил дочурку и загнал на мясо немецкой морде. От Семён Захарыча — вполцены!

Он сел на кровати и проверил, не измялся ли паспорт в кармане. Нет, документ в порядке, контора отметилась административным коготком. «Лицо чистое, нос прямой, глаза и волосы тёмные» — всё, как было. А могли бы вписать: «рёбра сломаны, клок волос выдран, ноги сбиты… в штанах торчит, в животе бурчит»… Видно, чаю ему в этот тяжёлый для отечества час не дождаться. Вместо фриштыка снова полез в баул и наконец подсчитал наличность. Бумажными деньгами выходило семнадцать с половиной тысяч. Кредитных билетов было на девять тысяч, векселя просмотреть было некогда, тем более что неясно, как и через кого их учесть. Кроме того нашлись восемь столбиков золотых монет, замотанных в бумажки. Округлим трофеи до воздаятельной цифры в тридцать тысяч — по тысяче за каждый день страданий. А ведь тут ещё заклады да личные игрушки самой ведьмы и — главная неясность — груда ювелирных изделий, вообще не поддающихся оценке. И всё это его законная добыча, как предписывает lex naufragii (закон о кораблекрушении), — груз с потонувшего корабля достаётся береговым жителям. Он запустил руку в костлявую груду презренного металла, — нет, презирать он его не станет, надо искать маклака, барыгу, ювелира-скупщика, начать с колечка, с камешка, с футлярчика, всё инкогнито, лучше через подставных… но ведь самого подставят, облапошат, а то и зарежут… Шиш вам, кто меня обидит, трёх дней не проживёт.

Зайдя к Соне в распахнутую дверь, самой её не обнаружил. На столе натюрморт вчерашнего застолья: недопитая бутылка вина, скручивающийся сыр, ветчина, любезная мухам. Он напился из чайного носика, тут вернулась Соня, личико скорбное, глазки влажные.

— Ну, как там?

— Ужасти! За доктором послали. Не выживет, боюсь…

Он взял её за плечи.

— Ты кого жалеешь? Пёсика? Немочку? Или работу боишься потерять? Доходное такое место, на какое папаша пристроил? — Она попятилась, но он не отпустил. — Слушай меня, Софи Мармеладова. Я тебя у Матильды Иванны — выкупил. Ты теперь — моя. Немке больше — ничего не должна. Будешь работать — только на меня. Поняла? — Это вряд ли, лишь дрожала предобморочно. — Спать будешь — только со мной. Никого — сюда — не водить. И по улицам не шляйся. А вот это, — он показал на жёлтое платье, висящее на ширмах, — убери с глаз долой, лучше выброси.

Соня вдруг стала оседать к его ногам, он подхватил её и усадил на постель. Она заплакала навзрыд, не так громко, как немка, но очень горько, припав ему на грудь.

— Зачем вы так… со мной… меня…

Думал, расчувствовалась от радости, оказалось — ещё и от страха. Вы оди-ин со мной будете-е?.. Без товарищей?.. Чего это ей взбрело. Или она разнообразие любит? Не-ет… Сквозь всхлипы поведала, что её уже хотел отсюда взять… тоже студент… Из университета? Не знаю… за Фонтанкой жил… с пуговицами золотыми… Надо думать, из Технологического: они как раз за рекой. А почему не пошла? Она пошла-а… А там ещё двое… товарищи его… И ещё хотели, чтоб она им кухарила… А он один с ней будет, правда?.. Правда: один. Один за всех, но — не каждый день. Хотя сейчас, ох, не отказался бы… если б не дела государственной важности. Сама-то перетерпишь до вечера? Я отдам, я все деньги верну, сопела Соня куда-то в живот ему. Какие деньги, она всё папаше своему отдаёт, нашла себе сутенёра.

— Батюшка хороший, у меня кроме… никого-о… — завыла Соня.

Раскольников перестал гладить эту глупую голову и отодрал Сонины пальцы от своих лацканов.

— Батюшка очень хороший. Только кто тогда у нас подлая, пьяная, жадная скотина. Ты оттого и в долгах у Матильды, что ему всё на пропой отдаёшь.

— Я должна… семье помогать…

— Должна! Уморят они тебя. Сколько ты в месяц зарабатываешь?

— По-разному… Рублей тридцать.

— А немке сколько отдаёшь?

— Я своим отдала… Им надо… Я отдам хозяйке, отдам! Раньше я много зарабатывала. Мне один генерал пятьдесят рублей давал. Это сейчас все для отдыхать разъехались…

— Откуда знаешь, что генерал? Он к тебе в мундире приходил?

— Нет, не приходил… Это я… меня возили к нему.

— Куда?

— На Васильевский, у него там дом, слуги… И кресты с медалями — много-много. И лента такая, красная, атласная…

— Значит, у себя принимал при всём параде, в орденах?

— Нет, он однажды их на ковёр высыпал, на посередине…

— Зачем?

— Чтоб я подбирала. Ему нравилось, чтоб я с пола подбирала. Иногда перья рассыпал, чаще всего пуговицы.

— Это что за обряд такой?

С каждым признанием отодвигаясь всё дальше от Раскольникова, Соня теперь спряталась с головой в подушку.

— Ну я же голая подбираю… Родион Романович! Вы не думайте, он старенький, он только смотреть может. Ну, погладит… А так я просто хожу, чай разливаю, пуговицы подбираю, книжки смотрю…

— Что за книжки?

— С картинками, не по-русски. Просто… лежу…

— А, лежишь! В такой вот позе: книжка перед тобой, а задик вздёрнут, да?

— Родион Романович, миленький, ведь пятьдесят рублей! Кто за такое больше даст? Мне нетрудно… и ему… приятно…

— И что же, ни разу не доставал?

— Доставал… Но у него ничего не выходит. Эх, говорит, укатали сивку!.. У меня женщин больше, чем у тебя мужчин было… так говорит… и вот на внучку сил не достало… Он так шутит. Он добрый… Садись, Соня, ногти стриги, а сам мне в рот конфеты кладёт.

— Ты ему ещё ногти стрижёшь?

— Нет, ему слуги стригут, я себе… Он так любит… чтоб я на стуле, напротив… ногти на ногах… стригла…

Генерал-то гурман. Изощрён по части клубнички.

— А почему больше не зовёт? Или помер?

— Он лечиться уехал, в заграничные страны. Он редко зовёт, на посту — никогда. С женой по монастырям ездит.

— Неужто он тебя при жене принимает?

— Нет-нет, у неё свой этаж, к нему ей запрещено. Он же генерал, потому строгий. Его все слуги боятся. Я однажды на лакея пожаловалась, так он его выгнал, а сперва выпороть велел.

— Небось, лакей к тебе приставал.

— Щипал, так больно… Он с кучером договорился. Однажды села в карету, а там этот лакей… Всю дорогу меня кусал… Я потом неделю вся в синяках ходила, вот как ноги у вас была…

Не имея возможности припасть к его обутым ногам, Соня стала целовать ему руки, со слезами, разумеется. Целуйте, суки, мужские руки. Раскольников встал с искажённым от паховой ломоты лицом. Если сейчас не уйти, то и вовсе завязнет «в сетях разврата», — как тискают на обложках ушлые книгоиздатели.

— Хватит плакать, дщерь мармеладная. У Шарлотты зубы болят, у Матильды пёсик сдох, ты-то чего в три ручья. Жди меня вечером. А теперь улыбнись, живо, кому сказал. — И, дождавшись робкой улыбки на зарёванном лице, улыбнулся в ответ и пообещал: — Приведёшь кого — убью.

На лестнице встретилась мрачная татарка с ворохом в корыте.

— Что, немка капут? Померла?

— Какой померла! Обосралась вся. Шарафат два дня стирай.

Во дворе его уже караулили добрые духи здешних мест — безногий сапожник и безмозглая нянька; он отмахнулся от них и нарочно свернул на набережную, чтобы полюбоваться мокрым местом, оставшимся от мопса. Никаких следов не обнаружил, — либо в лужу упал, либо подушкой затёрли. Смертельное — сырьё комического. Это он сам придумал или вычитал где-нибудь? Пач-чему люди не летают? — А вот у мопса получилось. Уж кто бы оценил-разделил-насладился, так это Алёна Ивановна. Зашлась бы, кабы видела.

Тут Раскольников сам чуть не зашёлся: Мопс — ведь так звали прорицателя, который плыл с Ясоном на «Арго» за золотым руном! Что он там накаркал, чем кончил — Раскольников не помнил, но совсем не случайно забыл он раскрыть перед уходом римскую хрестоматию: матильдин мопс сегодня его оракул, и явно предвещает что-то решительное, переломное в его смутных обстоятельствах. Основания для тревоги есть: сукин сын в полиции; ясное дело, отнекивается; могут устроить очную ставку с Дуней. Сестре надо внушить, что ради счастья на Земле она должна признать в подменённых серьгах жениховский подарок. Не то нагрянет следователь, а она захлопает ресницами: — Ой, какие красивые серёжки, первый раз вижу, от таких бы не отказалась… Будут тебе серёжки, сестричка, поедешь обратно с подарками. Всем сёстрам по серьгам. А нынче идём смотреть на Медного Всадника на Медной Лошади, оскользнувшейся на Медной Змее…

Но пойти вновь не удалось. Заколдованный город, заговорённый царь, безысходная Адмиралтейская часть. Сами оскользнулись.

Явился, как на службу, в департамент семейных отношений. Ритуальные объятья, поцелуи, как спалось, матушка, долгий подробный рассказ, как под окнами скреблись, через улицу кричали, в коридоре топали, из-за дождя всю ночь размышляла, не потекла ли крыша у них в Ельце. Уезжать пора, деточки, как бы хорошо на медовый Спас уже дома быть, у них на всей улице никого нет, чтобы зараз в двух столицах побывать, вот как они с Дуняшей…

У сестры была другая песня, об отъезде не может быть и речи, пока Петя арестован, надо сходить узнать, что ему передать, конечно, его со дня на день выпустят, но там плохо кормят, купить калачей, принести что-нибудь из белья, может быть, лекарство, книжку…

— Выпустят — опять проходу давать не будет, — проворчала мать.

— Дуня, мне тебе два слова надо сказать, — матушка! никаких секретов, просто по-братски. — Уведя сестру в спальню, он плотно прикрыл дверь. — Вот что, я тебе одну важную вещь хочу открыть…

— Я давно жду. — Дуня сделала значительное лицо.

Чего это, интересно, она ждёт.

— Вчера, в полиции…

— Я догадалась! — зашептала Дуня с горящим взором. — Я сразу догадалась!

Раскольников похолодел. Неужто заметила, как он подменил серьги?

— Когда догадалась?

— Когда ты побежал за этими бедными рабочими — я всё поняла!

Ещё не легче. Но как она дошла?

— Что именно… ты поняла?

— Что ты… мой брат… что ты, ну, за простой народ! Что ты готов послужить! Родя, я горжусь!

Ах, Елец, мой Елец, кринолины-шарфики. Да, безусловно, он за народ и готов послужить при случае, но…

— Аркадий Иванович пришёл! — перебила его Дуня, прислушиваясь к голосам в гостиной.

Но это был не Свидригайлов. Следователь Порфирий Петрович церемонно поклонился, выразив удовольствие тем, что всё семейство в сборе. Раскольников, гася судорогу в теле, прижался к косяку. Насос для перекачки крови в груди подпрыгнул и выплеснул двойную порцию в черепную коробку. Не успел! Сейчас достанет из кармана и предъявит двум дурам… Порфирий Петрович не спешил, растягивая интригу различными переминаниями. Одет он был не в чёрное-форменное, а в известный Раскольникову сюртук цвета кофе с молоком, лицо имел недовольно-озабоченное, плечи более обычного податыми вперёд; вообще вид такой, будто недавно получил удар под дых. В одной руке держал шляпу, постукивая ей о ляжку, другой рукой утирал платком высокое своё чело; наконец, откашлявшись, промямлил:

— Принуждён сообщить вам… как лицо официальное… что Пётр Петрович Лужин скончался.

Раскольников едва успел подхватить оползающую мать, следователь молниеносным эластичным движением сделал то же в отношении зашатавшейся Дуни. Котелок его покатился по ковру и долго качался в центре комнаты: они уже дам усадили и поили их из четырёх рук, — а шляпа всё никак не могла успокоить свою криволинейную геометрию.

— Mea culpa, моя вина, — сокрушился следователь. — Я обязан был сперва всех посадить, имею в виду слабый пол.

Что за день плача такой, соображал Раскольников трудно ворочающимися мозгами, дома две выли, и тут две плакальщицы. Но… неужели? Или это полицейский трюк, на пушку берёт. Слишком уж… не вытекает. В черепе запрыгало, ударяясь в темечко, он даже ладонью прижал. Родничок, никак, открывается.

— Как это случилось?

— Можно сказать, по недосмотру, в порядке разбирательства, — с готовностью отозвался Порфирий Петрович под всхлип, сморк и звяканье стаканов. — Утром вошли в камеру — лужа крови, а в ней Лужин лежит. Ох, простите, ради бога, ненароком получилось, зарапортовался, скорблю не меньше вашего, уж поверьте.

— По щиколотку, — вырвалось у Раскольникова.

— Не знаю-с, сам не входил, день неприсутственный, пока меня нашли, пока уведомили, пока убедился…

— У Пети горлом кровь пошла? — спросила, глотая слёзы, Дуня.

— Никак нет, я же объясняю: по недосмотру. — Следователь непрерывно утирал пот с блестевшего, как навощенный пол, лба. — Господин Лужин порезал себе вены, вот здесь и здесь. — Мать стала съезжать с дивана. — Его вчера обыскали перед тем, как в камеру поместить, а ножичка перочинного, с мизинец буквально, не заметили.

— Был такой ножиче-ек… — захлебнулась Дуня, — в записной книжечке-е…

— Ну вот видите. Книжку с карандашиком изъяли, а ножичка не доглядели.

Мать обильно высморкалась.

— Как же так, Порфирий Петрович, он ведь под охраной у вас… и нам спокойней было…

— Сударыня, уверяю вас, нам всем это чрезвычайно неприятно. Мы проведём самое тщательное расследование, виновные в упущении будут сурово наказаны. Примите моё сочувствие…

— Глубокое сочувствие, — уточнил Раскольников.

— Глубокое сочувствие, — охотно согласился следователь.

— Искреннее сочувствие.

— Глубокое и искреннее сочувствие, — подтвердил Порфирий Петрович.

Самого Раскольникова тоже переполняло глубокое и искреннее чувство, торжествующая радость всё возрастала на своей неожиданности и разливалась по всему кровотоку. Это несомненно, ибо невозможно! Слава мопсам! Следователь стоял глупым столбом и всё утирался платочком, шляпа его на полу тоже выглядела обескураженной, зияла попрошайнически, как у бродячих артистов; это добавляло к радости даже триумфальные оттенки. Надо же: одним махом, одним дамокловым ножичком — всё разрешилось, выстроилось, закончилось…

— Ах, Петя, Петя, зачем ты себя погубил… — раскачивалась Дуня. — Ведь навсегда, на всю вечность…

— Да-с, даже удивительно, на что люди идут, лишь бы не воскреснуть, — поддакнул Порфирий Петрович.

Мать, высморкавшись, попросила её принести чистый платок. Дуня встала, ничего перед собой не видя, и наступила на котелок следователя.

— Должно быть, Пётр Петрович помешался, — высказала предположение мать.

— Маменька! Петя был совершенно нормальным человеком!

— Не знаю, не знаю… Порядочные люди в таких случаях пишут предсмертные записки.

— Чем ему писать, всё же отобрали, — возразил Раскольников. И он, и сестра очень хорошо понимали, что мать имела в виду.

— Да записочку он как раз оставил, — сообщил следователь, отряхая пыль со шляпы. — Престранная, доложу вам, записка, никогда ни о чём подобном не слыхано.

— Это… каким же образом? — с трудом сглотнул Раскольников.

— А кровью-с. Пальцем по стене. Прямо в вену макал. Всего пять слов, но престранные, ни в какие ворота.

— Ну не мучьте вы нас! — топнула Дуня. — Что он написал?

— Охо-хо. Трудно поверить. За всю практику свою… Написал он следующее: «Здесь море тихое и лев с зайчихою».

Как, переспросила мать. Порфирий Петрович повторил. Дуня зарыдала на груди у брата. Море — море крови? — мелькнуло в мозгу у Раскольникова; а лев и зайчиха — это на что намёк? Вдруг как игла прошла у него от макушки через голову и больно ткнулась в левое надбровие. Он охнул и растёр бровь.

— Может быть, вам сия аллегория что-то говорит? — поинтересовался следователь, продолжая чистить котелок.

— Говорит, — хлюпнула Дуня. — Говорит, что Петя был очень несчастен.

— По-ме-шал-ся, — убеждённо сказала мать.

— Эх, сударыни, это было б счастье, если б он помешался. В таком случае можно было бы попробовать насчёт христианского погребения…

— Как? Без отпевания?! — Мать резво поднялась и наконец догадалась предложить следователю стул. Тот сел, надел котелок на колено и принялся объяснять, что завтра состоится медицинское освидетельствование, и если бы признаки умопомешательства были налицо, то можно было бы добиваться удостоверения о разрешении похоронить по христианскому обряду… но ему в это мало верится, таких признаков нет: стихи написаны в рифму, без грамматических ошибок, и вчера в время допроса Пётр Петрович не производил скорбного впечатления, — да, возмущался, горячился, но всё в пределах логики. Поначалу вообще всё отрицал, не дарил я этих серёг, кричал, подменили, запутать хотите! — совершенно нормальное поведение для обвиняемого. А как узнал, что и вы, Авдотья Романовна, на этом настаиваете, а не один ваш брат, — несколько раз переспрашивал относительно вашей причастности, пока ему не предъявили заявление ваше собственноручное, — повествовал Порфирий Петрович, барабаня по лоснящейся тулье котелка, — то и замолчал наглухо, ни словечка больше не выдавил, так что любая комиссия сделает вывод, что не помешательство имело место, а муки совести, от коих руки на себя и наложил; ведь натворил он что-то, что в точности — никогда уже не узнаем, но фактец-то неоспоримый: серьги из закладов убитой, вчера их госпожа Спицына опознала, кулон, к сожалению, не отыскался, помните, я про кулон спрашивал, не попадался?

Петя не мог, не мог, качалась Дуня по-кликушески, чего не мог, сердито спросил Раскольников, морщась и растирая бровь, — ограбить? убить? покончить с собой?

— Да-с, тут уж одно из другого… как-то систематично подвелось, — покивал следователь.

— Да как же его похоронят? — спросила осунувшаяся мать.

Обыкновенно, как самоубийцу. Для них отведён отдельный участок по царскосельской ветке. Как собаку, заплакала Дуня. Порфирий Петрович даже обиделся и поставил в известность, что полиция собачьими похоронами не занимается, а господина Лужина упокоят с соблюдением всяческих… разумеется, за казенный счёт, поскольку самоубиенный — человек приезжий, без родственников…

— Мы сами его похороним! — крикнула Дуня.

Именно этого следователь не советовал бы им делать, при всех понятных устремлениях души. Процедура эта тягостная, а для них выйдет и затратной, проще довериться полиции, которая, возможно, сумеет возместить часть затрат, продав изъятый вчера гардероб покойного.

— Мы тоже можем продать гардероб, — подала голос мать.

Нет-с, сударыня, никак невозможно, по правилам органы должны опечатать вещи до востребования наследниками. Мать была поражена. Как, разве невеста не наследница?

— Но ведь Авдотья Романовна переменила решение.

— Да кто об этом знает?

— А оглашение было?

— Нет, только помолвка, по-семейному.

— Увы, решительно никаких прав.

— Да кому ж всё это достанется?

— Что — это? Платье?

Мать начала перечислять достояние Петра Петровича: лавки, амбары, лесопилка, мельница, салотопка… Следователь вдавил верхушку котелка и прогуливался длинными пальцами вокруг ямки, он был полон скепсиса. Ну и что, что нет родственников ни со стороны матери, ни по отцу, дядя-то был, у дяди найдётся седьмая вода на киселе, им всё и отойдёт. Отступитесь вы от этой лесопилки.

— Но там тысяч на пятьдесят, не меньше.

— Отступитесь, — повторил Порфирий Петрович, — ничего не добьётесь, даже к рассмотрению не примут, Родион Романович, как выдающийся правовед, вам подтвердит.

Раскольников кивнул, потирая бровь. Да, шансов ноль, если не было завещания. А его не было.

Засим Порфирий Петрович засобирался, ещё раз выразил соболезнования, пожимая руки дамам, и попросил Раскольникова на два слова.

— Вы, Родион Романович, всё-таки отговорите сестрицу от этой затеи, — говорил он, уводя Раскольникова от номера, — не девичье это дело — этакие похороны. Мёртвые сраму не имут, а ей-то, пожалуй, всю жизнь это скверниссимо мерещиться будет. Entre nous (между нами), это ведь её записочка Лужина доконала. Истончилось наше купечество, разве прежде Тит Титыч какой-нибудь мог помыслить так счёты с жизнью сводить. И вот ещё что имею предложить, от чистого сердца, даже несколько вразрез со служебным долгом…

Среди вещей, изъятых вчера при обыске, есть некая сумма, не сказать, чтобы маленькая, — полторы тысячи рублей. Он, Порфирий Петрович, может сделать так, что она не будет включена в окончательную опись, — с тем, чтобы эти деньги, в неофициальном, разумеется, порядке, передать Авдотье Романовне. Оно, положим, не вполне процессуально, зато гуманно в высшем, кристаллическом смысле: ведь это Лужин их в Петербург завёз, а обратно выбираться теперь на какие коврижки?

У Раскольникова от коридорной пыли засвербело в носу, он высморкался с деланным шумом. Он и заложенным носом чуял какую-то западню, и чем сочувственней глядел и подкупающе говорил следователь, тем больше в том уверялся. Что и говорить, сумма изрядная. Но это дело сестры — взять или отказаться. Со своей стороны, он и сам сумеет отправить семейство домой. Да-да, подхватил Порфирий Петрович, я знаю, вы сейчас стали неплохо зарабатывать. Переводами, уточнил Раскольников, со злостью уставясь на межбровную бородавку дошлого полицейского. Конечно, переводами! Порфирий Петрович очень хорошо это понимает. Вообще замечательно, когда столько карт на руках, как у Родиона Романовича, следователь стал загибать пальцы: эпоха с её духом перемен, это раз, тяга к сокровищам в массах, — сокровищам культуры, разумеется, — это два, личные способности, то есть знание языков, это три. Не дерзостью ли будет узнать, что именно переводит Родион Романович? Отнюдь, он охотно ответит: недавно найдены пропавшие книги «Истории Рима» Тита Ливия, вот их и переводит. Как интересно! Не открылись ли новые фактецы, в свете которых может потребоваться пересмотр привычной исторической картины? Увы, господин следователь, всё то же: кровь и разврат, разврат и кровь.

Ничего не переменилось с тех пор, вздохнул опечаленный следователь. А вот он в своей жизни хотел бы перемен: тоже занялся бы чем-нибудь подобным, не переводами, куда там, а стал бы, допустим, издавать полицейскую газету, с описанием и разбором любопытных случаев из уголовной хроники. Родион Романович и вообразить не может, какие бывают головоломные казусы, да, именно головоломные, — верное слово, хотя, возможно, ещё вернее было бы «головорубные». А какие субъекты попадаются — не чета прежним уголовничкам, просто ваше превосходительство, ум — как бритва, глядят — не сморгнут… А может, чем чёрт не шутит, им удастся вместе предпринять такое издание, — он со своим следственным опытом и Родион Романович со своим талантливым пером?

— Только за очень большие коврижки, — ответил Раскольников.

Непонятно, с чего эта полицейская жужелица заключила, что у Раскольникова талантливое перо.

Порфирий Петрович засиял во всё губошлепное рыло, вдохновенно потряс руку, выразив всяческие надежды, и поинтересовался, в каком номере остановился господин Свидригайлов. А что, господина Свидригайлова тоже надлежит уведомить о происшествии? Нет, у меня с ним свои обстоятельства, заверил Порфирий Петрович, увенчал себя касторовым набалдашником и пошёл по коридору на длинных, слегка выгнутых ногах, выставив ладони плавниками. Но, сделав несколько шагов, вдруг быстро вернулся к Раскольникову и, понизив голос, с гаденькой улыбкой сказал:

— Однако же вышло всё так, как мы с вами договаривались давеча, да? Лужин ведь — последним в роду оказался, хехекс.

Ах ты, скользкая гадина, всю радость испортил. Что за мерзкая у фараонов привычка: крыть нечем, так в душу навалят. Тут ему пришло в голову, что он не назвал Порфирию номер Свидригайлова, — 50-тый, помнится, — а тот двинулся точно в нужный коридор. Тоже что-то чует, скотина, Лужин, видать, успел ему наговорить на злого брата невесты. Но до чего наглые намёки! Навострился мещан запугивать, но с ним шиш, зубы обломаешь. У Лужина был явный мотив его оговорить, а вот самого Раскольникова к истории в Подъяческой не прицепишь. Нету у тебя фактецов и не будет, придётся дело закрывать за смертью подозреваемого.

Раскольникову представился Лужин, плавающий в луже крови. Лужа была общая, с другого берега в неё, как львицы на водопое, уткнулись Алёна Ивановна и Лизавета. Семейная идиллия. «Но не нашел в душе своей ни сожаленья, ни печали». Вообще ничего не находил, кроме вестибулярного аппарата. С его помощью он шагал по коридору из конца в конец, не желая возвращаться к своим, пока не вернёт себе духоподъёмного утреннего настроения, надутого ветром, сбросившим мопса с окна. А ветер-то попутный оказался, хмыкнул он, и вновь праздничный орган загудел в нём благодарственным хоралом: всё свершилось, слава Тебе, Господи, всё шито-крыто, мать закопали, сынком прихлопнули… Росло-ветвилось спокон веку родовое древо Лужиных, всё в мокрых вагинах и веснушчатых пенисах, и сук по имени Пётр Петрович собирался пойти в рост, ан нет, — ударила молния в верхушку и испепелило древо до корешков. К нему и птица не летит, и зверь нейдёт, лишь вихорь чёрный…

Отворилась дверь их номера, и мать жалобно воззвала на весь коридор:

— Сыночка, ну хоть ты скажи ей!

Но сестра ничего слушать не хотела. У неё самой был готов трагический монолог для зала.

— Мама, не трать слова, это бесполезно. Если хотите, можете пойти со мной.

Мать зашмыгала.

Выяснилось, что Дуня собралась в церковь, ставить свечку и чуть ли не молебен за Петю заказывать: вы представьте, как ему сейчас страшно и одиноко; а так хоть один огонёк будет светить… На похороны она тоже обязана пойти, чтобы у гроба попросить прощения, потому что она истинная виновница Петиной смерти: не дай ему обещания, ничего бы этого не случилось…

Раскольников снял пиджак и прилёг на диване, вытянув ноги. Ты, сестрёнка, покамест не на театре, поэтому играй, но не заигрывайся. Можно подумать, что ты несчастная невеста или безутешная вдова. А ты не то и не другое. Воскресни сейчас Лужин, — ты что, замуж за него пошла бы, лишь бы Петечка был жив и здрав, весел и слюняв? А через сколько времени после того ты сама бы на себя руки наложила?

Дуня вспыхнула, но ничего не сказала, припудрила перед зеркалом покрасневший нос и принялась крепить на голове новую шляпку с белой вуалькой. Мать перекрестилась на икону (Раскольников впервые обратил внимание на тёмный лик в божнице в углу у её спальни), подошла к дочери и сняла у неё со спины белую нитку.

— Я знаю, что произошло, деточки, — веско произнесла она. — Его мать к себе призвала. — И обернулась к Раскольникову. — Сыночка, ты хоть со мной посидишь?

— С удовольствием, матушка.

Мать была крайне недалека от истины.

Дуня вдруг сказала с отчаянием:

— Знала бы, что так будет, купила бы с чёрной вуалькой, там такой выбор был…

И ушла, не попрощавшись. Зато без кринолина: в том же платье, что с поезда.

— Вот видишь, Родя, что с нами тут деется. — Мать почему-то перешла на шёпот. — Это город такой страшный, тут женщин топорами рубят, в полиции зарезаться дают, как ты только здесь живёшь, сыночка…

И покатила шарманка, что она потому и ехать не хотела, что предчувствовала недоброе, и приметы верные были, в последнюю ночь у соседей собака выла, а сейчас одно спасение — возвращаться, её кошки там заждались, у нас ведь три кошки, одна на сносях, а Дуняша и слушать не хочет, повлияй на неё, сыночка, так и скажи ей, ты почему маму не слушаешь?

— У вас номер ещё на сколько дней оплачен? На четыре? Ну так зачем съезжать, деньги выбрасывать, живите пока.

— Ах, Родя, какие деньги пропали! Ведь пятьдесят тысяч из рук вынули! Неужели ничего поделать нельзя, сыночка? Может, есть какой-то про нас закон?

Раскольников в бешенстве заходил по комнате, пока взволнованная мать, веером нагнетая ветер в паруса, пустилась в гомеровский перечень лавок, лабазов, мельниц, клееварен, салотопок…

— Я сегодня ещё чаю не пил, — оборвал он её токованье. — Пойду распоряжусь.

Растирая бровь, он спустился по лестнице, отыскивая коридорного. Иглу у него из черепа вроде вынули, но кончик будто обломился в надбровье и колол, как колючка кактуса. Мать как ребёнок, не успокоится, пока он ей лесопилку не купит. Заказав чай, он, дабы не оставаться с матерью, решил нанести визит Свидригайлову. Номер его был в самом конце коридора. Раскольникову навстречу попалась дамочка в облаке всяческой гривуазности, сказавшая ему «ути боже мой», из дверей за ней шлейфом выплыло сомнительное веселье со перезвоном бокалов и гитары:

— Пуговички-петельки,

я опять пьяна.

Половина третьего

ночи или дня…

Свидригайлов был один, уже без следователя, опять с неожиданно бритым черепом, — Раскольников всё ещё представлял его с кудрявой шевелюрой. Номер у него был о двух комнатах, пах апельсинами, они светились на столе среди бумаг, между которыми, как показалось Раскольникову, были и гербовые. Впрочем, Свидригайлов живо их убрал в бювар из сверкающей кожи и обратился к гостю со словами вроде того, что не зря он, Аркадий Иванович, в «Варваринскую» переехал. Сказано это было без малейшего подмигивании, но Раскольников почему-то ощутил себя на посмешище. Сам «фактец» самоубийства ему был известен, но чрезвычайно интересовали подробности, особенно предсмертные стихи Лужина. Несколько раз он повторил на разные лады «здесь море тихое и лев с зайчихою», даже насвистал и задумался, уперев кулак в бороду-полумаску, а взгляд в жухлые обойные ромбики на стене, будто узрев кровавую руку, выводящую, как на пиру Вальтасара, роковые письмена.

— При художественном отношении к жизни, — наконец пророкотал он на задумчивых низах, — самоубийство совершенно неизбежно.

Раскольников не вполне понял смысл сентенции, как и убаюкивающий тон, которым она была высказана, но со своей стороны поделился догадкой, что, возможно, Петру Петровичу было перед смертью видение рая: море тихое, а лев с зайчихою могут возлечь только в Эдеме; хотя рай самоубийцам заказан…

— Видение точно было, — согласился Свидригайлов. — Про рай утверждать не берусь, но, выражаясь гегелевским языком, это был эффект перехода наличного бытия субъекта в субстанциональную форму отсутствия. Что не столь печально, если разобраться. Личная бесконечность конечного состоит в том, что оно самостоятельно снимает самоё себя.

Час от часу не легче. Раскольников на миг превратился в идиотку Лизавету с отпавшей челюстью и вытаращенными глазами. Вот именно ради такого впечатления и затвердил этот вологодский бахвал пару страниц из «Философского лексикона».

— Вы что же, и с Гегелем служили?

— Нет, старик меня не дождался, а с Шеллингом да, можно сказать, служил, слушал его лекции в Берлинском университете. Угощайтесь апельсинами, Родион Романович.

Раскольников зашагал по номеру Свидригайлова почти в таком же раздражении, как несколько минут назад у матери.

— Знаете, Аркадий Иванович, ваши апокрифы… Я отдаю должное игривости вашего воображения, даже готов услышать, что вы с крестоносцами Гроб Господень воевали…

— Вы, Родион Романович, прирождённый юрист. Любой разговор с вами превращается в очную ставку. Вам обязательно либо понятых подавай, либо двух свидетелей со справкой о благонадёжности. Ну что вы на меня смотрите, как яблоко на Ньютона, что я такого невозможного сказал. В Берлин целая колония русских слетелась Шеллингом опыляться. Предполагался будущий цвет нации. К чести русского ума, цвет этот, увы, быстро подвял и осыпался. Мы с Мишелем дольше всех продержались.

— С Мишелем? — переспросил Раскольников, окончательно убеждённый, что Свидригайлов его морочит. — Разве он на дуэли не погиб?

— Я не про Лермонтова, а про Бакунина. Его там местные Порфирии Петровичи невзлюбили, он и попёрся свои революции делать. Да и Шеллинг, правду сказать, уже ссыпался в калоши, читал скучно, в музыку сфер напустил старческих слюней, — и всё в пику Гегелю, приблизительно как вы — мне.

Раскольников пощипал бровь. Вот тебе и фанфарон. За ним не угонишься, тут школа, и не только верховой езды. Фанфаронства, конечно, никто не отменял, но каков фундамент. То-то он на все вопросы левой ногой через губу отвечает. Острозубый уверенный хищник играет с ним свою игру, и караулить его прыжки и укусы следует с той же бдительностью, с какой пасла его самого Лизавета. Он потянулся с искусственной зевотой. Надо было чем-то крыть: как баран овцу — не получится, остаётся слово против слова; в разговорном жанре он не привык пасовать.

— Вы, Аркадий Иванович, сами провоцируете недоверие к себе. Гарцуете вы превосходно, но всё на одной и той же лошади — по кличке «Ирония».

Свидригайлов сморщил нос, как над несвежей котлетой.

— Похоже, вы привыкли иметь дело со своими отражениями. Я совсем не ироник, даже поневоле, и очень хорошо знаю, что лошадь под такой кличкой никогда до конца скачки не доходит: либо артачится ещё на выезде, либо заворачивает перед барьером, если ей не позволяют обойти его сбоку. Ирония, Родион Романович, слишком слабое утешение для смертных. Более того, как говорил один мой знакомец из Дании, — он тоже Шеллинга слушал, — так вот, он сравнивал иронию с печенью страсбургских гусей, — которая их убивает.

И, словно бичом на гусей, Свидригайлов хлёстко щёлкнул своими расшитыми подтяжками. Раскольникову, как матери лесопилку, опять захотелось таких же. Навести философствующего берейтора на разговор о злокозненном Порфирии не удавалось; в самой же философии Раскольников был, мягко говоря, нетвёрд: из всего Гегеля пролистнул лишь «Philosophie des Rechts» (философию права), на каждой странице ощущая, как его принуждают сесть на шпагат. Солнце через окно, выходившее на Большую Мещанскую, переползло на стол, воспламенив апельсины; стеклянная чернильница тоже вспыхнула громадным стрекозьим фасеточным глазом. Раскольников откланялся. Ему сейчас не до философии, в семействе трагедия: мать плачет, просится домой, сестра возомнила себя вдовой, сиротой и подкидышем, побежала молебен заказывать, хоронить тоже сама хочет, непонятно, как сбить её с этого. Отвлеките, посоветовал Свидригайлов, развлеките, поманите возможностями. Отвезите в Пассаж, там женщины быстро выздоравливают; разумеется, если монетный двор позволяет. Раскольников признал идею правильной, но невыполнимой: сестра охотней пойдёт в монастырь, чем в Пассаж. Как же плохо Родион Романович знает женщин, огорчился Свидригайлов, для них Пассаж и есть место истинного богомолья, там у них и Гегель, и Шеллинг, и ангельское пение: грогрон, гроденапль, муаре, тюрлюлю…

Тут, как по заказу, у дверей поскреблись, и Дуниным голосом спросили у Аркадия Ивановича, не у него ли брат. Дуня отыграла своё выход весьма достойно: ореол трагической участи был подкрашен девичьим смущением, — как же, принуждена сама без зова явиться в логово одинокого мужчины. Положим, в логове находился родной брат (ему был посвящён отдельный страдальческий взор), но хозяин берлоги был хитрый и опасный зверь, способный опорочить женщину на любой дистанции. В Свидригайлове и вправду было нечто звероватое, когда он, склонив шар головы, на мягких лапах приблизился к Дуне, — но не схватил и обглодал, просто взял её руки в свои и плавным баритоном, на самых мягких рессорах полупропел:

— Господи, упокой душу его и прости прегрешения…

Чем вызвал в ней жалость к себе самой до слёз, которые Бог присудил ей лить — и поделом — до конца её недолгой жизни.

Актёрская техника Свидригайлова была изощрённей наивной Дуниной деланности. Поскольку церемониями не заморачивался и пиджак накинуть не потрудился, — он внезапно щёлкнул, как из пистолета, своими помочами, — и Дуня пугливо обернулась на громкий хлопок с мгновенно просохшими очами. И торопливо заговорила, что вот она вернулась из храма, а маменька сидит с остывшим чайником и волнуется, куда делся сын, а в церкви, когда свечку ставила, у неё спросили, не вдова ли она (это надо было понимать как указание на изумительную глубину её переживаний и приглашение поскорбеть над её так рано и безвозвратно отцветшей молодостью), и поэтому, Родя, пожалуйста, пойдём к маме, и вы, господин Свидригайлов, если желаете чаю…

— Дуня, ты, конечно, ещё не знаешь, что вышел указ генерал-губернатора: с сегодняшнего числа запрещено пить чай в гостиницах. — Дуня, раскрыв глаза и рот, внимала брату. — Только на Невском проспекте, желательно в Пассаже. Указ касается прежде всего барышень из Ельца. Так что едем в Пассаж, сестрёнка. Тебе переодеваться надо?

— Родя, как ты можешь. — Это было их общее с матерью. — В такой день… Мне так плохо… А ты: Пассаж!

И, чтобы показать, как ей плохо, опустила вуальку.

— От того, что тебе плохо, Лужину ещё хуже.

На такие слова вуалька тут же вздёрнулась.

— Посуди сама: Петя твой сейчас душа, — пустился в толкования Раскольников, с некоторым удивлением заметив, что делает это, впадая для убедительности в свидригайловский тон, то есть понизив тембр и растягивая интонацию. — Где души находятся? Среди других душ, прежде всего близких. В частности, рядом с твоей. И даже в ней. А твою душу трясёт и корёжит. Ему и без тебя тяжко свои мытарства проходить. А ты ещё и усугубляешь.

— Так что же, я должна быть спокойной? равнодушной? может, даже радостной?

— Будь всякой. Просто прими свершившееся и живи дальше.

Дуня притопнула каблучком.

— Я не могу этого принять! Аркадий Иванович, скажите, как Бог мог такое попустить?

Свидригайлов, оказавшись довереным лицом Бога, оттянул подтяжки и сослался на какого-то немецкого мыслителя Краузе, который утверждал, что люди — это деньги Бога, и тратит Он их как заблагорассудится. Дуню ответ не удовлетворил: как всё-таки она должна к этому относиться? Свидригайлов взял со стола несколько апельсинов и стал ими жонглировать с похвальной ловкостью, — их было не меньше пяти штук; но один всё же не поймал, и он укатился в угол. Вот как к выпавшему апельсину и относитесь: ешьте оставшиеся. И он вложил плод в руку гостье: вот вам апельсин вместо флёр д'оранжа. Спасибо, ей сейчас не до апельсинов. Мне почисть, подал голос Раскольников. Свидригайлов тут же извлёк из чехла лежавший на столе нож, нажал — выскочило лезвие. Безутешная Дуня села на стул и принялась чистить апельсин, но хозяин сразу же нож отобрал. Нет, Авдотья Романовна, как яблоко чистить не надо, я вас научу испанскому способу. Он надрезал кожуру двумя окружностями и легко снял с плода четыре корки. Вы бывали в Испании? Необязательно для этого ездить в Испанию, вот вы не бывали, а тоже теперь умеете.

Дуня не без усердия и успеха очистила ещё два, стала класть дольки в рот, но вовремя опомнилась.

— Нет, это я во всём виновата!..

Снова опустилась вуалька.

— Ты, ты, — поддакнул Раскольников. — А перед тем — он, что в тебя влюбился. А ещё раньше — мать, что его родила.

— Нет, — упорствовала Дуня, — просто я не умею любить. И меня никто уже не полюбит.

Свидригайлов задёрнул штору от солнца, которое уже плечом вламывалось в окно.

— И не надейтесь, Авдотья Романовна. Ещё напьётесь волшебного яда желаний. Согласитесь, ведь несчастный Пётр Петрович отнюдь не являлся для вас конкретно-всеобщим единством бытия и сущности.

Дуня, даже с поднятой вновь вуалькой, никак не могла понять, сочувствуют ли ей или изгаляются. Водя пальчиком по бювару из бугристой кожи неведомого зверя, возможно, крокодила, которого Свидригайлов лично убил и освежевал в бассейне африканской реки Конго, она с горькой обидой сказала:

— Так жалко… что Петю никому не жалко… — Она вынула платочек и промокнула глаза. — Боже мой, ведь самоубийство — это страшный грех, непростительный… да?

Сложно сказать, признался Свидригайлов, но тут же эту сложность успешно преодолел, доходчиво объяснив скорбящей девушке, что дух в принципе суицидален, существует как самоопровержение, вы согласны? Индивид – отрицательный момент духа, смерть – творческий момент этой отрицательности, и вообще без идеи самоубийства у человека не было бы совести. У Пети была чистая совесть, он погиб из-за неразделённой любви! От неразделённой любви к себе, уточнил Свидригайлов. Ваш жених желал любить самого себя ещё и вашей любовью и не смог снести вашего отказа.

Пока Дуня выбирала между негодованием и скорбью, не зная, какой эмоцией прикрыть замешательство, Свидригайлов подвинул к ней тарелку с корками, переводя разъяснения на доступный уровень наглядности.

— Вот видите — любое целое остаётся собой, пока может выдерживать свои противоречия. Господин Лужин не стерпел и вынужден был снять себя в иную форму предметности.

— В как-кую?

— В труп, Авдотья Романовна.

— Аркадий Иванович… Вы в Бога веруете? — прошептала Дуня.

Совершенно неожиданно для Раскольникова Свидригайлов ответил твёрдо:

— Нет. Бог не предмет веры. Вообще не предмет чего-либо.

— Вы… атеист?

— Ни в коем случае. Вы не пугайтесь так. Вот скажите: кто это?

— Мой брат, — ещё больше испугалась Дуня.

— Вы веруете, что он существует? Что он ваш брат?

— Нет, я просто знаю.

— А вдруг он не ваш брат, а приёмыш? Которого ваша матушка по доброхотству вырастила, как своего?

— Аркадий Иванович! У меня жених погиб, а вы ещё и брата лишить меня хотите?

— Успокойтесь, это просто допущение для исключения. Значит, не сомневаетесь. А в том, что сами существуете? В своё Я — веруете?

— Но это само собой, это не вопрос.

— Вот и Бог не вопрос. Скорее, ответ, данный прежде вопроса. Такой тотальный факт, для которого и постановка под вопрос, и сомнение в нём, и отрицание его — равно возможные модусы его фактичности. Можете верить или не верить, но не в Бога, а Богу.

Раскольникову стало почти так же весело, как после мопса. «Философия Гегеля для девиц с примерами». Скрывая усмешку, отвернулся в сторону спальни хозяина, — дверь была нараспашку, виднелась неубранная постель, на ней распахнутый чемодан.

— Кстати говоря: у меня была знакомая, — примкнул он к гостиничному богословию, — которая считала, что это Бог в неё верит. А уж она — в ответ.

— Была? Она умерла, братик?

— Да. Вероятно, Богу стало скучно в неё верить.

— Можно взглянуть из обратной перспективы, — сказал Свидригайлов, щёлкнув помочами. — Бог так в неё уверовал, что без тени сомнения прибрал её в свою полноту.

Раскольникову сделалась неприятна подобная перспектива.

— Однако прибрал таким некрасивым образом… даже как бы наказывая.

— Ох, Родион Романович, — удивился бритоголовый гегельянец, — неужто вы до сих пор полагаете, что для Бога есть хоть малейшая разница между нашим красивым и некрасивым, между наказанием и преступлением? Между нашей жизнью и нашей смертью?

Раскольников с безусловностью полагал лишь одно: что мать потеряла и сына, и дочь. Пойдём, Дуня, не хочешь в Пассаж — не надо. Жаль, конечно, в последнее воскресенье июля всегда скидки на всё до нитки. Собственно, если ехать, то только ради матушки, купить ей новую обувь, а то у неё каблуки совсем стоптались. Ну да она всё равно почти не выходит.

— Родя, Родя, — ухватила Дуня своего несомненного брата, — у нас с ней одинаковая нога, я могу отдать ей свои, а мне другого цвета нужно купить.

— Ну, раз ты настаиваешь… — протянул Раскольников, — так и быть, поедем. Ты в этом? Тогда беги переодевайся.

Покидая номер, Дуня строго взглянула на хозяина.

— Всё-таки вы, Аркадий Иванович, со мной говорили неискренно.

— Зато от всей души, — заверил Свидригайлов. Затворив за Дуней, он всосался в апельсин. — Беднягу Лужина можно понять. Не по Сеньке шапка оказалась. Сестрица ваша — подлинно femme fatale (роковая женщина), ещё, можно сказать, на поприще страстей не вступила, а из-за неё уже люди режутся. — Он сплюнул косточки. — Только она не права, что Лужина никому не жаль. Мне, например, жаль. Ниточка оборвалась. Здесь море ти-и-хое и лев с зайчи-и-хою-ю…

Свидригайлов, глядя в окно, засвистал, барабаня пальцами по стеклу. Раскольников пощипал бровь, какое-то неясное и недоброе предчувствие приблизилось к нему. Спина Свидригайлова, перечёркнутая крестом лямок, тоже неясно чем раздражала.

— Какая ниточка?

— То-о-оненькая, практически пунктир. Я со следователем склонен согласиться: что-то не так с этим домом; и даже с этой именно квартирой. Хорошо: убили-ограбили, с кем не бывает. Но потом вдруг приказывает долго жить сын процентщицы, который, понятно, к делу напрямую непричастен. Хотя улика убийственная. Но и мой приятель Крюков — помните, мы о нём беседовали, — тоже сгинул незадолго до того в этом же доме.

— Точно в этом? — Раскольников сообразил, чем не нравится ему крест помочей на спине Свидригайлова: он напоминал обивку хером на двери ведьмы.

— Не точно. То, что он ходил к старухе процентщице, — этого она сама не отрицала. Но в тот день — не помнила.

— Вы с ней сами разговаривали? — спросил Раскольников хрипнущим голосом.

— Нет, всё со слов Порфирия Петровича. Он и дворника допрашивал, — тоже не помнит. А извозчик божится, что подвёз как раз на Подъяческую. Посудите сами, Родион Романович: среди бела дня видный мужчина во фраке — он на обед какой-то был зван, — заходит во двор, — и alles (всё), бесследно. Ни обеда, ни фрака, ни Крюкова.

— А зачем он к ней… к матери Лужина… ходил?

— Закладывал, выкупал, занимал, сбывал, — не самая светлая деятельность. Знаете, грех на душу возьму: если б он в день её убийства исчез, хоть какая-то версия была бы. Мол, ограбил и скрылся с добычей. Хотя такое и предположить о Якове нельзя. Я скорей поверю в летающую корову, которую приголубил рак, прискакавший на осле. Всё понятней, чем сейчас, когда с одной стороны alles, с другой — nicht (всё, ничто). Второй уже месяц здесь каталажусь — ни тпру, ни ну.

— И Гегель не помогает, — посочувствовал Раскольников.

Ах вы, мерзавцы: охоту на него открыли. Сговорились с Порфирием обложить его, загнать в ловушку, как ведьмы — в чулан. Не на того напали, умники, он зверь травленный. Вижу все ваши коварства. Собирай чемодан, лошадник, и в Вологду, в Вологду на рысях, ниточка оборвалась непоправимо…

Громкий женский визг раздался в коридоре. Ничуть не сомневаясь, чей он, Раскольников выскочил из номера. Двое мужчин без сюртуков преградили дорогу Дуне и, судя по жестам, зазывали в распахнутую дверь своего номера. Раскольников налетел на них, но мерзавцы сами отскочили в сторону и, глядя ему за спину, загорланили пьяными голосами:

— Ар-ркадий Ивваныч! Миль пардон! Ошиблись сортом! Яволь! Ни в одном глазу! Мадмуазель, слуга до гроба! Умоляю — вашей ручкой по сусалам!

Один из разгильдяев метнулся в номер и, выскочив с гитарой, опустился на колено.

— Неужел-ли всё напрасно

И не стоит лезть из кожи?

Покупные ласки ча-а-асто

На любовные похож-жи-и!…

Второй присоединился, и придурошное блеяние грянуло по этажу.

— Неужел-ли всё так просто,

И любовь всегда-а-а обманет?

Всё коварство, всё притворство

Ради денежек в карма-а-анне?..

И под бренчание балбесы на коленях поползли к Дуниным юбкам.

— Мадмуазель, смилуйтесь! Арк Иввыч, не взыщите с козлов недоенных!..

Дуня прыснула, Аркадий Иванович взыскивать не стал, метнул красноречивый взор на скоморохов и увёл её в номер.

— Успокойтесь, Авдотья Романовна, более они не посягнут, даже охранять будут.

— Это ваши друзья?

— Просто соседи, просто бражничают на столичном приволье, просто вас не за ту приняли…

— Ах, стало быть, я похожа?

Проникновенный баритон Свидригайлова заиграл муаровыми переливами. Мало ли кто на кого похож. Вот он по мнению Пульхерии Александровны смахивает на каторжника. Дело не в ней, сама гостиница не без уклона. В том гостеприимном номере в карты играют с приезжими, внизу в ресторане с ними знакомятся и зазывают, антураж и нравы соответствующие…

— Шулерский притон, — определил без экивоков Раскольников и еле удержался, чтоб не добавить бабьим голосом вчерашнюю реплику насчёт того, какие интересные знакомые у Аркадия Ивановича.

Взбудораженная сестра разглядывала в зеркале свои воспламенившиеся щёки и оправляла рюши да оборки на платье. Не все кринолиновые наряды, оказывается, отдала в переделку, — в этих же снастях, бело-розовых, как, вероятно, дифтеритное горло у девочки Таси, красовалась давеча в кондитерской. Охорашиваясь, с восторгом объявила, что ничуточки не испугалась и сама бы с ними справилась…

— Ты картуз мой не захватила? — оборвал её Раскольников.

— Да ты не просил.

— Никто ни о чём не может догадаться, — саркастически усмехнулся Раскольников, прощаясь со Свидригайловым.

— Неужели он тоже шулер? — зашептала Дуня в коридоре.

— Он юморист, — ответил Раскольников.

Мать затрепыхалась, у неё запрыгали щёки: опять её бросают одну, а сами уходят незнамо куда. Дуня поклялась вернуться скоро, с особенным сюрпризом для неё, а потом они вместе пойдут в магазин на примерку. Со своей стороны Раскольников добавил, что как брат обязан утешить чем-то дорогую сестрёнку, а то у неё теперь ни серёг, ни лесопилки.

— Сыночка, у тебя есть деньги? Тебе заплатили за хлопоты?

Пусть матушка не волнуется, всех денег он не потратит. Да, это за ту тяжбу вокруг наследства. Нет, он не транжира, тем более уже есть новые клиенты: вдова из Костромской губернии, её мужа задрал медведь на охоте, но нашли его только весной, когда сошёл снег, из-за этого пропущены были сроки для подачи прошения о пенсии… и вот теперь надо разбираться с этим крючкотворством…

Тут Раскольников умолк, уловив в слове «крючкотворство» созвучие с Крюковым. Между прочим, поиски Свидригайловым своего товарища можно было так и определить.

— Боже мой, как мне это знакомо. Как я намаялась с пенсией, сколько порогов оббила…

Мать скуксилась и спряталась за веером; щёки, правда, не влезли; но тут же выглянула и воскликнула:

— Ах, ну до чего же у меня дети красивые! Возвращайтесь поскорей. Родичка, а папины часы — они при тебе? Или я уже спрашивала?

— А я уже отвечал. Они в ремонте, модель старая, какое-то колёсико едет прямо из Швейцарии.

Мать помахала им вслед и сказала плаксиво:

— А веер этот мне Петруша подарил…

В коридоре Раскольников выругался бесшумно, но с утроенной артикуляцией. Дуня тоже шла, понурившись. Хлопнула дверь за спиной, мать крикнула:

— Дуня, щипцы купи!

Раскольников удивился: какие ещё щипцы, акушерские? Что ты, для завивки, на лампе нагреваем. Сестра остановилась и уткнулась ему в грудь. Такой день — а он её ни разу не обнял, не поцеловал, не утешил… Раскольников исполнил просимое. Сзади вновь стукнула дверь. Они отпрянули друг от друга, но это была не мать: коридорный выметал сор из бывшего лужинского номера.

Глава XXII. ПАССАЖ I

Солнце уже выпарило лужи на улице, оставив сырость лишь в подворотнях, можно было бы и прогуляться до Невского, но не в Дуниных юбках. В кавалькаде пролёток, катящих по направлению к Адмиралтейству, свободных не попадалось, «все спешат посмотреть и спешат, чтоб на них посмотрели», по нестареющему слову Овидия. Важная мысль осенила Раскольникова: а не поехать ли им на конке. Важна она была не как мысль, а как виньетка, устанавливающая симметрию обстоятельств. Он так и не проехал на ней… в тот день; вообще никогда не пользовался. А сейчас можно было не то чтобы вернуть долги, тем паче время вспять повернуть, — но заштопать прореху судьбы возвратными стежками, стянуть края, поставить латку и простегать встречными движениями вывернутых смыслов…

По пути к Садовой сестра жаловалась, что в храме молебен за самоубиенного служить отказались, а один господин с бородкой всё смотрел на неё, и стоило ей ненароком выронить платок, как ринулся его поднимать и едва подсвечник не сшиб, а потом спросил так смешно: — Вы потерпели утрату? — иностранец, да? — а она ничего не ответила и вообще не понимает эту мужскую моду: носить бородки a la Наполеон III-й, ведь они все делаются похожими на козлов…

Да тебя вообще нельзя одну выпускать, такое яблочко и с церковного подноса умыкнут, думал Раскольников, искоса наблюдая, как личико сестры рдело под косым прищуром одинаково хищно оглядывавших Дуню мимоходных кавалеров. Удивительно, как у неё не кружилась голова и в буквальном смысле, — так она вертела ею, вбирая столичную пестроту в свои тёмные глазищи.

Город на Дуню действовал невротически, и тараторила она без умолку. Конка подкатила быстро, и Раскольникову пришлось долго уверять сестру, что сей транспорт совершенно безопасен, и даже если лошадям взбредёт охота поскакать в проулок, дилижанс (так она называла вагончик) всё равно не перевернётся. Билет стоил пятачок, кондуктору и с рубля сдачу было давать затруднительно, что уж говорить о четвертном… Оберегая кринолин, Дуня не садилась и озиралась по сторонам, придерживая шляпку в ожидании бешеной скачки. Но конка трусила неспешно, кондуктор блеял в рожок, а кучер беспрестанно орал то на прохожих, шмыгающих перед лошадиными мордами, то на наглых ванек, доблестью почитавших перегородить рельсы неповоротливому конкуренту. Потом вообще застряли, — что-то случилось с упряжью. Произошло это как раз рядом с каланчой Спасской части, Дуня сразу узнала полицейскую контору, набухла слезами, дрожащим голосом стала шептать о бедном Пете, — как он здесь, в каземате… лишил себя жизни и теперь лежит без кровиночки… где-то в подвале…

Раскольников выбил клин клином: с самого утра, признался он, в воздухе чувствовалось дуновение смерти, — и поведал сестре трагическую историю немкиного мопса, начиная со «свежего ветра из милой Швабии» до «Шарафат два дня стирай». Дуня, содрогаясь, уткнулась ему в плечо и заколотила кулачком по спине.

— Братик, что ты со мной делаешь… Я же сейчас описаю-юсь…

Наконец стронулись, доплюхали до Юсуповского сада, как там красиво, я думала, в Петербурге всё из камня, надо маму сюда сводить. На Сенной площади вновь увязли, Дуня, схватившись за щёки, с ужасом таращилась на воскресное рыночное буйство, раскачивавшее вагончик, как Посейдон кораблик, человеческое здесь зримо обращалось из икромётного хаоса в священного зверя истории или, как сказал бы Гегель…

— Кто живёт в этом чудесном дворце? — воскликнула Дуня, как в сказке о Коте в сапогах, и узнав, что это роскошное розовое здание за оградой — Пажеский корпус, пустилась в рассуждения, что она тоже могла бы здесь учиться и стать самым лучшим пажом, потому что в сердце своём она кавалерист-девица…

Гвардейский офицер на беговых дрожках, кативших параллельно конке, заметил Дуню и послал ей воздушный поцелуй. Фу, какой нахал! Это он мне, объяснил Раскольников. Граф Шувалов-младший, я с его братом занимаюсь.

Очутясь на Невском, Дуня присмирела и даже впала в некоторое оцепенение от нещадного обилия впечатлений, вряд ли до неё доходили пояснения брата о Гостином Дворе, о Публичной библиотеке… Собственно, главная улица империи была та же подлакированная Сенная, в два потока с идоложертвенным усердием гнавшая через себя по декоративному жёлобу гудящую пузырчатую массу, с решительным преобладанием шляп фетровых над поярковыми, сюртуков над чуйками, газа и кисеи над кацавейками и платками. Проспект пах тортом и ваксой, скалил импортные зубы вывесок, гудел паникой перенаселённости и лоснился всем, чем мог, — крупами лошадей, впряжённых в узкие, сверкающие отделкой коляски, витринами магазинов и ресторанов, цилиндрами гуляющих бюрократов и побрякушками их спутниц, — это был лоск заслуженного самодовольства: вот он, пуп державы и апогей эпохи, то, ради чего растёсывал здесь оконный проём в европейскую задницу верзила-император, вот зачем бутили, мостили, возводили, жгли, рушили, опять пёрли камень, вбивали сваи, гнали костлявых мужичков, отлавливали за границей авантюристов-зодчих, задёшево вывозили, втридорога завозили, карабкались, пыжились и прикидывались, — чтобы теперь брыластое департаментское рыло, стоя под рекламой французского белья, могло топнуть о гранит подагрической ногой в английском башмаке и вякнуть горделиво: — Здесь я стою и не могу иначе! — снимая тем самым раз и навсегда пустую риторику вопроса «что есть истина?».

Раскольников сам чувствовал себя не вполне в своей тарелке, самозванцем поневоле, который, того гляди, по щелчку судьбы опять превратится в шмыгающего вдоль стен бедняка в дырявых сапогах; что уж говорить о растерявшейся Дуне. Он буквально втолкнул сестру в звенящую карусель Пассажа и сразу повёл вниз в тоннель к туалетным комнатам. Сам он, между прочим, лишь однажды был в Пассаже, как раз по сходному случаю: схватило живот после обеда в подлой кухмистерской, она же «катаральная», и он ворвался сюда, мало что заметив; помнил единственно, что за услугу заплатил, как за три обеда.

В ожидании сестры он прогулялся по тоннелю, рассматривая книги, выложенные на столах: распродавалась библиотека знаменитого издателя Смирдина, разорившегося перед кончиной. Культурное посмертье похоже было на перенаселённое кладбище: плотно уложенные надгробья корешков среди штабелей-обелисков. Имелось всё, что надлежит знать образованному человеку с несварением мозга; в том числе вся русская литература, сочинить которую, по мнению кавалерист-гегельянца, достанет полутора человек. Он раскрыл наугад книгу, — вдруг это трактат о том, чем займётся Господь после конца света. Нет; всего лишь стихи:

В глазах просияла, протеплилась вера,

небесною влагой намокли глаза, —

по длинным, по мшистым усам гренадера

украдкой скатилась красотка-слеза…

«Библиотека для чтения» тридцать седьмого года. Удивительно, как на свете много книг, которые ему не нужны. Да все, пожалуй. Энциклопедию Плюшара с месяц назад он очень даже желал бы; а теперь — ну её, в топку все семнадцать томов. Его чердак без того засран просветительскими голубями толстым слоем культурных отложений. Неприятное впечатление от расхристанной панорамы перешло в тошнотворное: библиотека напоминала мелко нарубленный труп тупой орясины. Литература — это полнейшая дура мировой культуры. Что-то есть полезное, что-то забавное, в целом же огромная бессмысленная туша. Подскочил заскучавший распорядитель: чем сударь интересуется? На все вкусы, есть собрания сочинений, журнальные комплекты, раритеты с автографами, изволите посмотреть? А сударь бумагой интересуется. Купил бы оптом на обёртку, под фунтики для семок и орешков, — рублей за двести всё забрал бы. Сестра вернулась, удручённая сортирной роскошью, даже, можно сказать, подавленная величием западной цивилизации: там так благоухало! цветы в вазах стоят! такой фаянс! а какие краны! До Ельца подобное великолепие доберётся лет через пятьсот, да и то краны сопрут по дороге. Сам Раскольников в исступление от мужского ретирадника не пришёл: на полу лужа, над жёлобом похабные рисунки, в одном из которых ему примерещилась сидящая Алёна Ивановна в аппетитном виде сзади, — узкая спина, переходящая в шары ягодиц; предельно обобщённый символизм, много глубже ассоциации по сходству.

Поднялись в зал и сразу уткнулись в витрину часового магазина, часы разложены были в ней подобно лоснистым жукам в энтомологической коллекции. Раскольников приступил к сеансу утешения — купил сестре серебряные круглые часики на цепочке. Фирмы Лопиталь, обошлись в 65 рублей; были и брегеты, но золотые, старые модели посоветовали искать в ломбардах. Вовремя Дуня успела посетить сортир, не то от восторга могла бы оконфузиться.

— Родя, у тебя хватит денег?

Раскольников уверил, что монетный двор позволяет, и они влились в шуршащую и урчащую кадриль публики. Верхний свет из стеклянного купола чрезвычайно шёл Дуне, глуша румянец и делая её старше и изящнее. Провинциальное её упоение соединялось с могучей эротикой, царившей под дутым небом: люди отдавались вещам, соблазн бесстыдствовал на всех прилавках, заставляя кошельки истекать денежной спермой. На Дуню, как на свежий товар, тоже пялились, облизывались, оборачивались, даже задевали ненароком с тем, чтобы принести извинения. Настращав сестру, Раскольников отпустил её в самостоятельное плаванье, — выбирай на своё усмотрение, через час будь возле этой парфюмерии, — сам поднялся на галерею второго этажа. Пассаж напоминал корабль под стеклянными парусами, у которого вместо носа тоже корма. Акустическая пыль завивалась снизу гудящим столбом с цветными заморскими мошками. На дне банки хлюпала и вздувалась каша из флоры, фауны и шустрых автоматов, перетекающих друг в друга. Члены и органы сцеплялись в почти эмпедокловых химер — бабочки с копытами, волки с плавниками, многоглавые гусеницы, чешуекрылые с мохнаторылыми, глаза на ладонях, пищевод в разрезе… Да: пособия, чучела, пугала, выварены, распялены, натянуты, набиты амбициями и завистью, закутаны, раскрашены; стеклянные глаза, фарфоровые зубы, парики из конского волоса; кунсткамера. Роевое, бородавчатое тело пританцовывало, то распадаясь на лоскутки и катышки, то вновь слеплялось в падкое сонмище и, как в крюшоннице, перемешивалось поварёшкой тщеславия и разливалось по костюмерным: ах, оденьте меня так, чтобы все принимали за француженку; за дочь миллионщика; за герцога проездом в Вену, bien, tre bien, tre bien(хорошо, очень хорошо)… Пробежал за костюмером манекен, модной юбки себе требуя взамен… Привести и поставить в центре зала босяка с Сенной о двух фартуках: — Се человек! А вы — фаршированные чучела.

Перегнувшись через перила, посмотрел на часы под мостиком: прошло всего ничего, — и потому он, гносеологически паря над оголтелой суетой покупательных способностей, продолжил свою инвективу. Куда спешите, обидчивые ничтожества, за чем толпитесь, членистоногие члены общества? В этом игралище веществ в существ вам даже судьбы не положено — одна статистика. Всего два зуба в ваших пустых головах — жадность и страх, и те не попадают друг на друга. Античность тоже играла человеком, — но и ему позволено было играть, даже в тех же богов, не говоря об олимпиониках и гладиаторах. Средневековье шутки отбросило и всерьёз взялось учить человека быть подобием божьим, дополняя схоластику огненными дисциплинарными мерами. Теперь на мраморных полах вдоль иконостасов витрин радужно пузырилась современная цивилизация, — она вознамерилась человека не учить, а отучать — быть человеком, прежде всего — не уметь ничего самому и не думать ни о чём, что не относилось бы к прогрессирующему комфорту. А когда человечество окончательно слепится в одно тупое существо со слюнявым разинутым ртом, — тут-то и исполнится мечта Калигулы, и вожделенно вытянутую шею перерубят одним ударом меча. Вы, жадною толпой стоящие у лавок, свободы, гения и славы палачи, сведённые в один неудержимый навык, роднящий вашу рать с подвидом саранчи… Что-то вы размахались, Родион Романович, как провинциальный купчик, да ещё в рифму, не иначе отлетающий гений Лужина осенил вас. У самого внутри такой же точно Пассаж, торгующий залежалыми привозными изделиями в факультетских лавочках-кафедрах, а то и того пуще — пованивающий Апраксин рынок, норовящий всучить старомодное платьишко с чужого плеча, штопанные мыслишки, траченые аргументы…

Отрывистая английская речь ковырнула ухо, несколько скрежещущих персонажей вышли из английского же мужского, точнее, для джентльменов, магазина. В витрине была выставлена соломенная шляпа, похожая на свидригайловскую. Раскольников зашёл, примерил: гораздо приятней его суконного картуза, голова продувается через дырочки. Да как купить, — вещь франтовская, под неё всё платье переменять надо. Свидригайлов (проникновенно): «Очень вам к лицу эта шляпа, Эпигон Романович»; не скажет, так подумает. Зато полицейская ящерица непременно поинтересуется, кого это он так выгодно перевёл, что на гонорары заграничные шляпы покупает. Бог с ней, со шляпой, он и без того размахнулся перед сестрой маркизом Карабасом, семейство тоже может на шею сесть, решив, что он крупнейший юрист современности. Жары спадут через неделю, а картуз имеет то преимущество перед шляпой, что его можно сунуть в карман.

Местный приказчик с пробором со лба на затылок, словно читая мысли, стал предлагать ватерпруф, называя его «макинтош». Cur non, почему нет, померим наперёд, а то как задует с залива… Very comfortable! Да, штука удобная и элегантная: ах, какой красивый у меня сын, ах, какой красивый у меня брат, глянь, Лизка, такого прынца у нас ещё не было. Тьфу, опять двадцать пять, с топором вприсядку. Продавец ни бельмеса не понимал по-русски, Раскольников из неясного самому себе принципа не хотел переходить на французский или немецкий, к тому же не знал, как на том и другом будут «помочи-подтяжки». Англичанин тоже наверняка не знал, но язык жестов ловил на лету, тут же завалил прилавок — сафьяновые, плетёные, расшитые всевозможными цветами, — с кожаными вставками, как у Свидригайлова, не было. Выбрал новейшего фасона, с резинками, ну и что, что красные, — ценою в прежнюю его месячную смету. Так и живём — то в пику, то впроголодь.

Тут же было предложено пришить под лямки пуговицы на панталоны. Привели из-за кулис портного — той же нации, в очках и с длинными бакенбардами, свисающими до портняжного метра на шее, очень похожего на английского писателя, как его Раскольников воображал в качестве своего биографа. Панталоны снимать не потребовалось, стал шить прямо на клиенте, приговаривая «good» и «карашо». «Карошего» тут ничего не было, Раскольников твёрдо помнил, что шить на человеке — дурная примета: то ли приворожат, то ли чего-то похитят. Вряд ли он мог приворожиться к вонючему портному, — тот жевал табак и поминутно засасывал слюну; к тому же отечественная примета едва ли действовала на британской территории. До чего же мерзкий, рвотный выговор, думал он, прислушиваясь к кваканью продавца с разрубом черепа, — язык хрустит и шлёпает, как сапоги по обледенелой помойке. Если дать себе зарок ничем английским не пользоваться… в посконе придётся щеголять, на наших ткацких фабриках станки английские. Да что там конфекция, — тут без иностранных слов выйти не в чем, голь перекатная: галлицизм на германизме сидит и латинизмом погоняет… Да, very good, в рот тебе уд, спасибо большое.

Пощёлкивая помочами, он сошёл с антресолей в шелест платьев, в шелест денег, в тренье бёдер и плечей… В экономической феерии была своя уютная карикатурность, соблазнительная эйфория обуреваемой заколдованности, с какой люди и магазины галлюцинировали друг другом. Всякий из посетителей хоть глоточек, но пригубил из волшебного пойла Цирцеи и потому имел что-то свинское в облике и повадках. …Зачем тебе это жёлтое платье, ты всё равно не будешь его носить, выговаривала громогласно мать своей долговязой дочери, сутулящейся под густой паранджой стародевичьей обречённости. У мужского пола была одна смурная физиономия на всех, — будто страусиные яйца вздорожали. Пройдя по всей базилике, сестры, конечно, не обнаружил. Ошалевшая девочка выпала из времени, пространства и, скорей всего, из бюджета. Млеет перед какими-нибудь хитрыми устройствами, созданными для того, чтобы женщина не могла без них обойтись. Как же иначе, женщина и сама является таким устройством. Он отправился на поиски, заглядывая в обувные и шляпные лавки, заодно рассматривая в зеркалах подпруженного себя: осанка изменилась, грудь выкатилась, брюки укоротились. Погодите, это только начало, вот закончу ремонт в усадьбе… Шёл топор по магазину вдоль товаров и витрин. Заверните апельсинов в максимальный кринолин. Публика шуршала, как Полоний за занавесом, юбки у дам крутились так, будто у каждой под подолом бегало по арапчонку. На втором обороте дама в трауре застучала ему изнутри в стекло. Он вошёл, поцеловал ей руку.

— Авдотья Романовна, вы потерпели большую утрату?

Рядом с ней стоящая модистка скорбно закивала хохлатой причёской.

— Родя, посмотри, как мне идёт, — жалобно воззвала Дуня.

Хохлатка-француженка с готовностью подтвердила: мадам очаровательна. Оно да: возмутительные формы, обтянутые чёрным, да ещё с хвостом, да румянец до ушей, да глазища с чернильницу, — такой радостной вдовы на выданье надо поискать. Раскольников согласился, что траур чрезвычайно красит Авдотью Романовну, и церемонно повёл её к примерочной. Птичка-хохлатка скакала вокруг и щебетала, до чего им повезло: ведь к платью идут плерезы вполцены, на шляпу и перчатки тоже невероятная скидка… Раскольников велел ей раздеть сестру и сам уселся тут же на банкетке. Платье стоило недорого, всего пять подтяжек.

— Родя, а в чём я на похороны пойду? — взмолилась сестра, правильно истолковав его неумолимость.

— Конечно, конечно. Снимай быстрей, нам ещё всем полицейским надо креп купить и гроб красного дерева заказать и плачущего ангела над могилой.

Дуня зашмыгала и пообещала обойтись одним платьем, без шляпы и перчаток, просто это очень выгодно и на всю жизнь…

— А, ты всех нас будешь в нём провожать, — обрадовался Раскольников.

Дуня, выпрастываясь из траурной пены, с жаром начала объяснять, как она будет менять воротнички и манжеты и как это будет красиво.

— Vous pouvez aller (вы можете идти), — сказал Раскольников модистке и подал сестре её бело-розовый кокон. — И куда ты в Ельце такая красивая ходить будешь?

— Никуда. Ни в каком Ельце. Я. Ходить не буду, — прозвучало сердитое фырканье из-под юбок. Просунув голову, она сказала твёрдо: — Я остаюсь здесь.

Раскольников предложил ей самой сказать это матери. Которая спит и видит, как уехать. И не спит по той же причине. Дуня вновь засопела. Раскольников перед тем, как свести крючки на спине, потрепал её по вздрагивающему плечу.

— Ну, будет. Что-нибудь придумаем. Лучше скажи, где ты так загорела? Неужели до сих пор на речку бегаешь?

— Нет, у нас во дворе, на заднем крыльце. Там кусты так разрослись, никому не видать.

— Представляю. А в кустах сидят все уездные мастурбанты.

— Кто? — заинтересовалась Дуня.

— Ценители изящного.

Из похоронной лавки отправились по тем, на которые сестра совершила удачливый набег, — выкупать добычу. Оплатил всё, что она выбрала, — лиловые прюнелевые ботинки, к ним шарф с перчатками, бельё и чулки, в том числе и для матери, какие-то крема и парфюм, — всё, кроме совершенно бальных перчаток «на восьми пуговицах»: пусть следующий жених покупает.

Подхватив все свёртки-картонки, Раскольников проворчал, что его наверняка принимают за Дуниного лакея. Сестра тут же его расцеловала: а теперь? А теперь думают, что ты живёшь со своим лакеем. Вот-вот, и топаешь, как на лакея…

Неожиданно путь им преградила кривобокая размалеваная старуха, почти висевшая на своей компаньонке. Почему-то, завидя их, она остановилась, как вкопанная, и поднесла лорнет к трясущейся голове. Обломок прошлого века: гофрированное платье в жёлтых кружевах, сушёная рожица в мелкой плиссировке, — гроб повапленный, Пиковая дама на проволочном каркасе. Обойти её было сложно, а она продолжала бесцеремонно на них пялиться.

— Что, бабушка, никак наследство хочешь нам отказать? — вежливо спросил Раскольников.

Старая немочь дёрнулась, растянула запавшую ротовую щель, криво смазанную помадой, и сказала сипло: — Мяу! — после чего повалилась вновь на прислугу.

Вышли из Пассажа, Дуня тут же, как все елецкие, обомлела при виде дамы, дымящей папироской.

— Неужели можно?

— Недавно дозволили.

— Я хочу попробовать! Мне кажется, мне очень пойдёт курить. — Она стряхнула воображаемый пепел и выдохнула миражный дым. — Тебе нравятся курящие женщины?

— Очень. Чем больше курящих женщин, тем мне лучше.

— Почему?

— Проще выбрать среди оставшихся.

Ещё проще было теперь узнать, который час. Дуня шикарным жестом взялась за серебряную луковку на высокой груди. «К вечерне звонят, а мы ещё не обедали!» — напомнила ведьма. Раскольников за весь день вообще ничего не вкушал, кроме трупа Лужина и апельсина Свидригайлова. Обедать решено было безотлагательно, не сходя с Невского. Он повёл сестру наобум налево, поскольку ни в каких ресторанах здесь отродясь не столовался. На углу сам застыл, как старуха в Пассаже: навстречу в красной гарибальдийке, перехваченной широким поясом, в маленькой кардинальской шапочке на пышной шевелюре, высокая и тонкая, шла Генриетта. «Знакомить или нет?» — мелькнуло в голове.

— Тарантул? — заволновалась сестра.

Ни то, ни другое. Обознался: фигура похожа, но в лице нет семитской пряности. Дуня тоже проводила девушку взглядом и ущипнула его у локтя: её брат — обманщик, потому что кругом дамы в кринолинах и даже с тренами. А кого она хочет встретить на Невском, возразил Раскольников, тут почти все — провинциальные дуры, приехавшие проматывать денежки уездных мужей. А длиннохвостые — сплошь шлюхи, да? Именно: живут с мужьями, которых не любят, и с любовниками, которые не любят их. И вообще погляди туда.

Их миновали две барышни-эмансипе, похожие, как сёстры: круглые коробочки на стриженых головах, синие очочки, платки на плечах разные, но стянуты одинаковым узлом, и у обеих — юбки по щиколотку. И без кринолина. Обрати внимание, не делают вид, что у них задница в два обхвата. И подол им застирывать вечером не придётся. Ах, это я делаю такой вид, что…

Вдруг сбоку перед ними вынырнул лощёный субъект с усиками и, скользко ухмыляясь, приподнял цилиндр.

— Excusez-moi, Mademoiselle,(прошу прощения), вы, кажется, обронили…

Рукою в лайковой серой перчатке он протягивал кружевной платочек. Усики колечками, модная жакетка, леопардовый жилет, под мышкой стек с рукоятью в форме львиной головы. На Раскольникова даже не покосился.

— Нет, не мой, я ничего не роняла… — Дуня на всякий случай проверила свой платочек в рукаве.

Жуир снова приподнял цилиндр.

— Pardonnez mon erreur (извините за ошибку), в таком случае разрешите представиться…

— Дай сюда. — Раскольников сунул поклажу сестре и выдернул платок из лайковых пальцев. — Значит, так, мухортик. Сейчас пошуруй на той стороне, весь слам нам тащи. И упаси бог прикарманить. Чего стоишь, мать твою в подпупие! Лютуй, котёнок! — подбодрил он хлыща, вероятно, недостаточно ласково, ибо тот отпрянул и выронил стек.

У Дуни тоже упала коробка. Подняв её и пройдя несколько шагов с пылающими щеками, она вдруг разлилась звонкой трелью своего заразительного смеха.

— Родя! Ты так кульками тряхнул… будто мы это всё с утра, на Невском… наподбирали!..

Не только Питер вскружил голову сестрёнке, — она сама кому хочешь закружит. Она взяла его под руку — «как не лакея», и невесть с чего дала обещание, которого с неё не спрашивали: что никогда не будет курить. Ушли недалеко: Раскольникову на глаза попались столы под белыми скатертями за декольтированными арочными окнами, — ресторация, судя по всему, недешёвая, да какая разница; хотя будь в окнах фикусы, а не пальмы, не зашёл бы. Пропустив выходящую из заведения парочку, он поставил ногу на ступеньку, обмахнул кружевным платочком сапоги и отбросил его в сторону. Сразу два официанта во фраках, важные, как посланники на рауте, подплыли к ним, — оно понятно, других посетителей в это межеумочное время не было. Раскольников, ставя себя, заговорил было по-французски, но, услышав ответное блеяние (je vous prie, messieurs (прошу вас, господа) как «жую при мусье»), перешёл на обычные «братец» и «любезный».

— Тут, наверно, ужасно дорого, — прошептала Дуня.

— Ты мне тоже ужасно дорога, — ответил Раскольников, передавая свёртки официанту.

Но сестра продолжала трепетать.

— Антре де волай е де жибье, консоме-ройяль, шо-фруа… — Дунин французский был немногим лучше лакейского. — Я даже не знаю, как это едят…

Подкрался на своём плоскостопии метрдотель, с тем, чтобы навязать им «huîtres fraîches (свежие устрицы), прямо сегодня из Бретани» и к ним вино обратной ценности — «sauternes de vingt ans» (сотерн двадцатилетней выдержки), но Раскольников осмотрительно заказал консоме с тарталетками и по цыплёнку, вино — полбутылки шабли, известное ему по Бальзаку. Хотелось попробовать омара, но тоже не знал, как его правильно употреблять. Дуня ёрзала, расправляя кринолин, Раскольников велел ей снять шляпку и мантилью и поглядывать в окно, — вдруг ещё кто-нибудь платочек принесёт.

— Боже мой, какие тут мужчины наглые, — с упоением сказала сестра, теребя часики.

Будешь наглым, в Питере по статистике мужчин чуть ли не на триста тысяч больше вашей сестры. К тому же она одета призывно, была бы, как те барышни в очочках (чуть не брякнул: «сикалки стриженые»), — никто бы не покусился. Но я же не виновата, что я хорошенькая! Ведь я хорошенькая, ну скажи, братик! Очень. Глаз не оторвать; а также носа и ушей; но попробовать можно.

Принесли консоме с тарталетками, то бишь мясной отвар с пирожками. Ой, как вкусно! Он, должно быть, часто здесь бывает? Первый раз. И пусть она учтёт, что у него совсем недавно дела наладились; а до того приходилось щеголять в пальто на собачьем лае и сапогах на свином визге, как мило шутят отзывчивые питерцы. Дуня, кажется, что-то учла.

— А девушка в красной блузке, на которую ты оглянулся, — она твоя знакомая?

— Была б знакомая — поздоровались бы. Она похожа на одну мою приятельницу.

И Раскольников, не отрываясь от пропитанства, поведал историю Генриетты, опустив личный момент и нравоучительно напирая на её тернистый жизненный путь. Чем глубоко впечатлил сестру, она в волнении понадкусывала все пирожки, забывая их доедать.

— А те две, в очках, — они тоже сапоги шьют или с канатной фабрики?

— Вряд ли. Скорей в учительницы готовятся или на акушерские курсы при Медицинской академии ходят.

Стриженые девицы наверняка шли в Пассаж, только со стороны Итальянской улицы, в лекционный зал, где передовые бородатые умники развращали им мозги, а если получалось — и тела. Сестре об этом знать не следовало, не то потащит его на лекцию.

— Я тоже буду учиться! Я хочу быть полезной и жить своим трудом! — воскликнула Дуня, полностью в эту минуту веря своим словам.

— Не сможешь. Ты животное и будешь искать хозяина.

Дуня возмутилась: что ж такое, то Свидригайлов, то родной брат приписывают ей незнамо что, а она честная, неглупая, трудолюбивая девушка и тоже хочет стать человеком. Насчёт неглупой — есть сомнения: женщина, которая хочет стать человеком, — это клиническая дура. Хорошо, но быть вровень с мужчиной — имеет право? Женщина, которая хочет стать вровень с мужчиной, — хуже цирковой собаки. Тогда куда стремиться — быть женщиной? Женщина, которая хочет быть женщиной, — пустая кокетка, подтрунивал Раскольников. Так чего же должна хотеть женщина? Она должна хотеть того, чего от неё хочет мужчина. Спасибо, братик, за рецепт, как остаться старой девой! Извини, но половина из вас — тоже идиоты. Бери из другой половины. А из них половина — пьяницы, а из оставшихся половина — уроды, а из остальных…

Подали цыплят, Раскольников разлил вино. Предложить помянуть Лужина? Решил, что не стоит, забыла — и слава богу. Она и за светлое будущее выпила неохотно. Какое же оно светлое, если родной брат гонит её из Петербурга в какую-то дыру. Может, Елец и дыра, согласился Раскольников, но Питер — это бездна, прорва. И денег на жизнь тоже нужно прорву. Это он способен существовать на двадцать копеек в день и жить на чердаке с голубями; а ей потребны такие суммы, которых честно заработать невозможно.

Нет, это не Питер прорва, возразила Дуня взрослым тоном, истинная прорва — это женский удел. Братик не представляет, сколько всего требуется девушке, чтобы просто прилично выглядеть. Все эти чулочки, сорочки, лифчики-манжеты, гребешки-заколки… — вот где прорва. А она ведь считается на выданье, все подружки замужем или просватаны, Аглая… помнишь Аглаю? ближе к церкви жила, тебе ещё нравилась? — не помнил Раскольников никакой Аглаи, — она уже вторыми родами умерла. А ей и выйти не в чем, и раздеться не по карману, бельё всё штопаное, только в Москве приоделись. И перчатки были единственные, штопала и хлебом чистила, а весной её куний воротник продали. У них и прислуги нет, даже приходящей, едят, что в огороде вырастет, всё ему отправляли, чтобы Родичка на ноги встал и их вытянул. И вообще она уже так сыта, что цыплёнка есть не будет.

И она подвинула свою тарелку брату.

— А если не встану на ноги? — спросил Раскольников.

Дуня, лукаво покосившись, с ответом не замедлила: тогда она станет — длиннохвостой шлюхой! Тут же протянула руку, изобразила, как берёт нечто пальчиками, и — самым жеманным голоском:

— Мерси-и, это мой плато-очек… А ещё я обронила портмоне-е с империа-алами…

Прелесть что такое. Раскольников похлопал в ладоши.

— Браво! Что ж мы здесь сидим? Нам же напротив, через площадь.

— А что там, через площадь?

— Ба-альшой Имперраторский театр, Авдотья Романовна.

Дуня тоже захлопала.

— Я хочу в театр! Поведи меня в театр!

На хлопки явился официант, Раскольников попросил кофе и приступил, хотя тоже был сыт, к Дуниному цыплёнку. «Петя долго жить приказал».

Сестра торжествовала: как она могла забыть, она ведь станет актрисой! А они хорошо зарабатывают! А у неё талант! Её каждый раз в живые картины зовут. Один раз Клеопатру должна была играть, — как её змея в грудь кусает. Это что же, полуголая? Почти! А Марк Антоний должен был над ней заколоться мечом. Но потом переменили: Клеопатрой стала жена исправника, а она служанкой, корзину с фруктами ей подносила. Хотя Марк Антоний — очень настаивал, потому что он… он землемер и…

— Что «и»?

— И… только целовались! Родя, я самая скромная бесприданница в Орловской губернии! И всё равно исправница злилась, что публика больше глядела на меня, а не на неё. Говорят, он её любовник, но я не верю: она же вдвое старше!

Раскольников добавил в кофе сахара. Сколько ни клади — всё горчит.

— У меня соседка — Клеопатра, вот так, без стыда и совести назвали.

— Она тебе нравится?

— Она — на — сносях.

— Ах, я забыла: тебе же Софья Петровна нравится.

Раскольников кротко сказал, что Софья не Петровна, а Семёновна, квартиру он переменил за день до их приезда, тогда с ней и познакомился, а кроме неё и беременной Клеопатры там ещё есть восьмипудовая немка-сирота и беззубая татарская прислуга, — на ком из них сестра посоветовала бы остановиться?

— А какие женщины тебе нравятся?

— Невысокие, пухленькие, за пятьдесят лет.

Дуня залилась на всю залу. Да, братик, таких невест с фонарями ищут. Она придвинула к себе кофейник и в блестящем его боку внимательно рассмотрела своё отражение, похлопала ресницами, покусала губки…

— А мне знаешь, какие мужчины нравятся?

— Знаю. — Раскольников разлил кофе по чашкам. О Свидригайлове он говорить не желал.

— Ничего ты не знаешь. — Дуня шлёпнула его по руке и засмеялась другим — грудным, взрослым — смехом, даже свысока. Этого ещё не хватало. — Я вообще замуж не хочу.

Раскольников не сдержался: так замуж не хочет, что за первого же купчишку побежала. Вовсе не первого! На неё почти все в городе слюни пускают. Но, Родя, лучше возьмут кривую и хромую, чем без приданого. А за ней не только землемер увивается, один канцелярист ей каждое утро в калитку букет вставляет. И жена почтмейстера за неё сына своего сватала, но он совсем дурачок, три года в первом классе сидел, сейчас уже тридцать, а он знай голубей гоняет. А с Петей она только потому затеяла, что хотела брата увидеть, а он её только ругает…

Ну да, то, что подарков нынче на двести рублей купил, уже не считается.

Дуня промокнула глазки: считается, считается! Он у неё самый лучший, самый умный, вот пусть объяснит: Аркадий Иванович про тот свет и про бога всёрьёз говорил или в шутку? Нет, она всё понимает, она не отсталая, журналы читала и в прежнего бога, который на облаке сидит, совсем не верит. Но ведь есть какая-то разумная сила, законы природы, что-то космическое…

Чей глас я слышу? Человечий? Нет, Дуня, это рассуждения камня. Камень тоже чувствует силу, температуру, давление, — для него это атрибуты бога. Камень вполне верит в космос и даже в судьбу, для него это закон гравитации: как ни подкинут, всё равно упадешь. Он тоже индивидуален, может быть самоцветно красив, искрить при ударе о другой камень. Но лица у него нет. То есть лицо у него с любого бока, потому и нигде. А бог — личен и нас наделил лицом. Которым мы повёрнуты во время, в смерть, в преображение. Вернее, мы уже преображены, но всё порываемся к каменной простоте — без раздумий, тревог, снов; коротать вечность с минеральной душой. Уж лучше в бога на облаке верить.

Бог знает, что из сказанного понималось сестрой, но смотрела она зачаровано, воздев брови, как оконные арки.

— Родя… Ты такой умный! Ты умней Свидригайлова?

— Глупей. Он бы с тобой таких разговоров не вёл. Только ради того, что ты мне сестра.

— А если б я не была твоя сестра — что бы ты со мной делал?

— Продал бы в гарем турецкому султану, за тебя хорошие деньги дадут.

— Родя, а вот вчера в кондитерской, — Дуня понизила голос, — ты ведь нарочно игрушку у малыша сломал? Ты детей не любишь, да?

— Если б дети были особой породой, существами с детскими только возможностями, — как кошки, — то, конечно, любил бы. Но личинки превращаются во взрослых особей, — заставляя пожалеть о низкой детской смертности.

— Братик, я сама их… не то что не люблю, я к ним равнодушна. Я плохая, да? Ведь женщина должна хотеть детей. А я как представлю, что из меня что-то полезет, всю разорвёт, и я в крови и воплях… брр. Ни за что. И фигуру портит.

— В таком случае, сестрёнка, мы с тобой, по всему вероятию, последние в роду.

Дуня сжала ему руку. Поэтому они должны держаться вместе, да? Она кроме него никому теперь не доверяет. Ой ли? Раскольников погрозил пальцем. Он её насквозь видит, пусть не лукавит. Дуня вдруг густо покраснела: что… он видит? То и видит, что пирожки уже прошли по пищеводу, в желудке на них набросился желудочный сок, дальше пропихнут в двенадцатиперстную кишку… et cetera, et cetera. Он перевернул чашку гущей на блюдце и предложил обследовать здешний ватерклозет в сравнении с пассажным. Что и говорить, он попросту объелся, задав непосильную работу желудочно-кишечному пролетариату.

Зайдя в кабинет, повесил пиджак на крючок и только тут обнаружил сидящую на стульчаке ведьму, голую, как она повадилась являться последнее время. Щёки круглые, груди и колени тоже, довольный толстозадый шар, — такую не забоишься.

— Что, хороша девка? — спросила с ехидцей. — У моего Петруши губа не дура.

Раскольников сбросил с плеч лямки. Неужто она ещё не знает? Или рехнулась на том свете?

— Да пошла ты… к своему Петруше. — Он согнал её и сам уселся на стульчак, -– Чего пялишься? Сгинь!

— Ой-ой-ой! — подбоченилась Алёна Ивановна. — А то я не вида-ала, гузно тебе не вытира-ала!

— Насрать мне на тебя! — крикнул он. — Нас-рать! И на Петрушу твоего тоже — нас-рать! Вот так! И ещё так!

Ей-богу, стульчак после неё был прохладней, чем полагалось бы. «И леденил кровь», так выразились бы в авантюрных романах, заменив стульчак, например, на седло. Для подтирки были нарезаны старые газеты, да и не особо старые: пароходное общество «Самолёт» с июля предлагает рейсы из Твери в Казань. Просвещёнными усилиями барона Гинцбурга открывается первая в столице синагога. Пропала сучка тёмной масти, хвост обрезан, за вознаграждение… «Мещанин Фёдор Ильин, 46 лет, 26-ого июня зарезался. Из расспросов узнано, что Ильин в последнее время задумывался».

Вышли из ресторации и заспорили: Раскольников хотел домой, он устал под кульками, мать их обождалась… Сестра же рвалась посмотреть на театр, ломала руки и таращилась, как инженю, — только на минуточку, одним глазком, она сама покупки понесёт, — и сразу же домой, ей на примерку надо… Потакать ей было приятней, чем отказывать. Превратила брата в лакея, брюзжал он, в носильщика, теперь в гида, — кем ещё захочет его сделать… Дуня с таким вызовом бросилась его целовать посреди тротуара, что прохожие рядом стали спотыкаться. Ты хочешь развратить этот город? Пусть знают, что ты не лакей, а мой самый любимый человек!

Перебравшись с трудом и опаской, как лягушки через рыбий нерест, на противоположный берег Невского проспекта, подошли к громоздкой театральной коробке. Дуня обмерла и, кажется, перестала дышать. Её больше не занимали картинки мод, гуляющие среди клумб на площади, — она стояла столбом, как, вероятно, застывали полудикие славяне перед Святой Софией в Константинополе. Мечта нагрянула во плоти и навалилась на неё всем чудовищным великолепием. Самому Раскольникову колоннада Александринки напоминала огромные газыри на жёлтой черкеске, а квадрига Аполлона на фронтоне смахивала на раздавленную вчера игрушечную тележку. Он посоветовал сестре закрыть рот, не то муха соблазнится.

— Да! Да! — произнесла она сомнамбулически. — Я буду актрисой! Напрасно смеёшься! Я уже сценическое имя себе придумала.

— Хочешь, угадаю? Авдотья Елецкая! Проездом на два дня и четыре ночи! Офицерам — скидка, купцам — наценка!

— Да, да! — повторила, как заведённая, Дуня, отсутствующим взглядом прозревая славное будущее русского театра.

К Дуниному огорчению, сезон открывался только 17-ого августа. Афиши тоже возмутили — сплошные водевили: «У страха глаза велики, или уберёг, но надолго ли?», «Покойник муж и его вдова», «В тихом омуте черти водятся», «Жила-была одна собака», «Охота пуще неволи, или хочу быть актёром», — погодите, в его каморке была наклеена старая афиша — «Хочу быть актрисой», — переделка? или намёк? Где Мария Стюарт, Жанна д'Арк, Офелия, Федра? — негодовала сестра. Даже Островского нет. Кого ей играть?

По пустынной и широкой Театральной улице двинулись вдоль ампирного терема, — тот ещё пакгауз, под конёк набитый чванством и склоками, культурной рухлядью и псевдомистериальными восторгами. Я буду, буду актрисой, заклинала Дуня. Большой у вас павлин в голове, Авдотья Румяновна.

Когда она накривлялась, передразнив маски на фризе, Раскольников показал ей на плотную шеренгу ульев театрального училища: вот отсюда поставляли наложниц императору Николаю. Император их всех?.. ужаснулась Дуня. Но не сразу: попользуется — передаёт великим князьям, те — своим адъютантам, а уж замыкают всякие мышиные жеребчики. Иначе нельзя, он же объяснял, в Петербурге честной девушкой, даже неглупой и трудолюбивой, — не прожить. Особенно с такими глазками и щёчками. Про тебя уже и в газетах рекламу дали. Про меня?! Да. «Пропала сучка тёмной масти, хвост обрезан, кличка Дуня, нашедшему вознаграждение»… Родя, я тебя сейчас покусаю!

Навстречу им от Чернышёвской площади шла, приплясывая, компания воскресных приказчиков, принявших, само собой, отгульную дозу. Завидя Дуню, грянули:

— Питер город забалуй!

Раскольников попытался заслонить сестру от неотвратимой рифмы, но она грянула изо всех глоток и заухала по самой короткой, гулкой, самой артистичной улице столицы.

Глава XXIII. ПАССАЖ II

Добредя до Фонтанки, решили взять извозчика. Для сестры было новостью, что в Питере есть другие реки, кроме Невы. Возьмём как-нибудь фофан, это лодочка такая, покатаемся, пообещал Раскольников. От Аничкова моста показался неспешный ванька, явно без седока. Повернув зачем-то голову в противоположную сторону, Раскольников ухватил взглядом на Чернышёвом мосту дородную фигуру в высоком цилиндре. Вот она мелькнула между башенок, сошла с моста… повернула влево…

Раскольников замахал извозчику и скороговоркой объяснил Дуне, что она поедет домой одна, просто скажет — «в Варваринскую», — её и доставят, а ему срочно надо идти по делам… Пролётка приближалась. Дородный господин уже подходил к Гороховой. Дуня тоже оглянулась вокруг и прошептала:

— Родя… за тобой следят?

Раскольников свалил кульки ей в руки и приложил палец к губам.

— Но ты вечером придёшь?

— Больше полтинника не давай! — отозвался он и ринулся за господином в чёрном. Выскочив в Гороховую, понял, что упустил его: народу было немного, и то мелюзга в обе стороны. Он чертыхнулся, но пока решал, куда податься, в нескольких шагах перед ним из дверей ломбарда вывалилось чёрное, огромное, в паровозном почти цилиндре и тронулось, только что парами не чухая, в направлении центра.

Раскольников перебежал на теневую сторону и оттуда пригляделся: брюхо, как мешок мародёра, голова горделиво вскинута, гордость же в том, что её подпирает жирное сизое жабо, небритая ягодица под подбородком, — ну, шалом, Давид Мордыч, послал Господь пинком да кубарем. Давид Мордыч в расцвете сил и капиталов шествовал царственно, на гоев не глядел, возвышаясь над ними физически, исторически, нравственно и финансово; эдакий исполинский жопастый жук, вон фалды как на филее разошлись — чисто надкрылия. Он происходил, должно быть, из того необоримого колена иудейского, которое дало Самсона-богатыря, побивавшего народы ослиной челюстью. Теперь в этом нужды не было, филистимляне почтительно расступались перед ним, могучий его силуэт, охваченный пурпурным сиянием, застил всю Адмиралтейскую перспективу, циммерман мигал чёрным огнём, и с ветхозаветных небес с умилением взирали царь Давид и мудрый Мордехай на тучный побег от древа Сиона.

Неожиданно маклак перешёл улицу и скрылся в часовом магазине. Раскольникову пришлось подождать в подворотне, минут через десять Давид Мордыч вышел и понёс свой бурдюк, курдюк и пудовый оковалок на шее в прежнем направлении, помахивая тугим саквояжем, как бишь он его называл… «кабанчик», да. Затем посетил ещё один ломбард, а на углу Садовой задержался в ювелирном магазине братьев Басис. Раскольников успел купить и съесть фунтик черешни, сладкой и липкой, перепачкавшей пальцы. Какой-нибудь бульварный писака непременно бы ввернул, как «при виде багровых капель воспоминание о крови на руках заставило содрогнуться все внутренности», — но нет, дёшево кладёте, съел и облизнулся. Неведомо было, как долго ещё неутомимый утробистый еврей-воевода с дозором будет обходить свои владения, — может, у него сегодня день сбора контрибуции; или доктор предписал моцион от апоплексии, — но Раскольников намерен был сопровождать его до самого логова.

Брюхоног проплыл по всей Гороховой, навестив ещё один подвальчик, и наконец за Мойкой скрылся за дверью заведения под внушительной вывеской: «Д.М.Дербарендикер. Ювелирные изделия. Продажа, покупка, починка». В притягательном месте завёл паук гнездышко, здесь, стало быть, отряхается с мохнатых лапок золотая пыльца, набиваются брюхо и пузырь на шее и, конечно, какие-то кагальные закрома. Дер-барен-дикер — диковатая фамилия, для русского уха созвучна красочному слову «дербанить»; хотя «бар» на иврите — сын. Раскольников аккуратно заглянул в широкое магазинное окно: Давид Мордыч — скорее не как Давид, а как Голиаф, — громоздился над щуплым приказчиком, наставляя того; затем исчез из поля зрения.

Выждав несколько минут, Раскольников надвинул картуз пониже и вошёл в магазин. Чернявый приказчик изъявил почтение и поинтересовался надобностями. У еврейчика был двойной пробор на блестящих волосах, что делало его похожим на бурундука.

— Интересуюсь за Давида Мордуховича, — ответил Раскольников, стараясь слегка подвизгивать. — Имею до него привет из Вильно.

Бурундучок закивал, скользнул вглубь коридорчика, постучался и сказал что-то, не выпуская из виду Раскольникова, оставшегося наедине с золотишком в витринах. Ей-богу, выглядело оно поплоше, чем содержимое его баула. Минута была существенная: требовалось расположить к себе жидовина и на внушённом доверии склонить к взаимовыгодному гешефту.

Кабинетик у Давид Мордыча был крохотный, с мутным, как его делишки, окошком, вдобавок забранным решёткой. Финансовый еврей сидел, непонятным образом втиснув телеса в щель между столом и стеной, и разворачивал пирог в промасленной бумаге. Рыбный, кажется, или что они едят по воскресеньям.

— Шалом, — широко улыбнулся Раскольников. — Я Павел Петрович Ухрянчиков. Полагаю, моё имя вам небезызвестно.

Давид Мордыч нахмурил низенький лобик.

— Да, что-то припоминаю. Что вам угодно?

— Рад видеть почтенного господина Дербарендикера — да притекает ему Невой, а утекает Мойкой! — в добром здравии. Спешу передать привет из Вильно.

Ювелир остановил на нём тяжелый взгляд оттянутых по-бычьи глаз и высоким отрывистым голосом произнёс несколько слов. По немецким корням Раскольников догадался, о чём речь.

— Азохен вей! Нет, я не из ваших. Несчастье всей моей жизни! Но сердце у меня обрезано.

— Так в чём дело? — встопорщились усишки между жирных щёк.

— Дело вот в чём, — доверительно начал Раскольников и, не припомнив еврейских оборотцев, слышанных от Таки-Ньютона, недолго думая, пустил речь вскачь и слова веером. — Вы коммерсант, и я коммерсант, вещи тоже ищут свою цену. Такие времена, никому нельзя верить, все хотят задёшево и чужое, шкуру сдирают и выделать заставляют…

Дербарендикер потерял терпение. Вскинув голову к сальному пятну на обоях, он перебил вякающим брезгливым голосом:

— Сударь, кто вас послал? Имеете ли письмо?

Раскольников успокоительно поднял руку.

— Я же говорю: привет из Вильно. — Он подался к столу и подмигнул: — Вам поклон от семейства Гляншпигель.

Давид Мордыч тоже моргнул обоими глазами, потом ещё раз, и ещё, — и с каждым морганием сангвиничность спадала с его физиономии, пока та не сделалась белой, как одежды праведников.

Раскольников удивился.

— Я говорю за Гляншпигелей. Вы знаете за Гляншпигелей? Это не те люди, чтоб их не знать. Они мне за вас сказали только самое лучшее.

У Дербарендикера челюсть повисла, как на подрезанных связках, и глаза выпучились до неприличия, — того гляди снесёт по яйцу из каждой глазницы. Ясно было, что о Гляншпигелях он наслышан, Генриеттина родня гремела по всему Западному краю; так зачем потом обливается, будто свинью в Шабад доит.

Раскольников присел к столу и спросил участливо:

— Кстати, как Сара, Ривка, Шмулик? Все здоровы?

Жид от такой задушевности совсем ополоумел: съехал со стула, как жидкая субстанция, и заёрзал на коленях.

— Не губите! Всё отдам! Умоляю!

Раскольников вконец озадачился.

— Что вы имеете в виду, Давид Мордухович?

— Всё, что имею! — Ювелир развернулся на коленях к сейфу в углу и стал выкладывать из него на стол денежные пачки. — Ради бога! Пощадите! У меня семья, сын, дочки…

— Знаю-знаю. Эстер двойню родила.

Дербарендикер задрожал всей тушей, вытащил бумажник, вытряс из него кредитки и трясущимися же руками подвинул к Раскольникову — и ювелирные весы туда же.

Раскольников ничего не понимал, но ужимки жида забавляли.

— Будет вам, Давид Мордыч, я зашёл для поговорить, а вы разнюнились. — Он взял со стола монокль ювелира и посмотрел через него на потного жука. — Плохо выглядите. Всё в трудах на благо, да? Вы когда в последний раз на дачу в Парголово выезжали? Хотите, вместе поедем?

Любое, самое сочувственное слово Раскольникова ввергало Дербарендикера в дичайший и всё возрастающий ужас. Он заплакал и даже начал подвывать, но тихонько. Человек на глазах превращался в тряпичную линялую куклу. В романах-то правду пишут. Из белого он сделался серым, как солдатское исподнее, кудряшки на мокром плоском черепе скрутились в редкие рулетики, самое интересное — щетина на жирном шейном воротнике росла буквально на глазах, пёрла, как на покойнике. Прыгающими пальцами он с мучением отстегнул толстую золотую цепь через пузо и присоединил огромные часы к денежной куче.

— Я всё отдал, — пискнул он, — только не надо…

Тут он сам увидел, что не всё и, пристанывая, стал скручивать с мохнатого пальца перстень. Ляжка у него дёргалась так, что лампа и графин на столе шатались. Раскольников встал и заглянул под стол. Так и есть: брыкастой ногой еврей пропихивал вглубь свой саквояж.

— А, «кабанчик». Ну-ка, покажите мне его.

Давид Мордыч скулил через стучащие зубы. Потом разило так, что глаза слезились. В саквояже под тканью в чёрно-белую полоску обнаружился бархатный фиолетовый мешочек — чехол на палисандровой шкатулке. Стоило её раскрыть — кабинетик осветился: фантастическое ожерелье, в пять ниток беглого гранёного огня, с чудной застёжкой.

— Э, да это ты не у Алёны… — Раскольников осёкся. — У скупщицы какой взял?

— Нет, сам… купил, на трудовые, кровные! Дочке на свадьбу-у… у…

— А, я забыл: Ривка замуж выходит. За сына… как его… раввина. — Раскольников покрутил шкатулку, любуясь игрой камней. — Что, жид из Вильно, глядишь умильно? Дочка — красивая девка? Персик, да?

Дербарендикер закивал, разбрызгивая пот и слёзы.

— Коли красивая, пусть носит. — Раскольников положил шкатулку на стол. — А ты, жаба с клювом, чтоб молчал, как дохлая рыба. Иначе…

— Вас понял! Могила! Я уеду, вот вам крест, так далеко, что никто никогда…

— И быстро. Как от фараона бегали, помнишь?

Под иудейские причитания о том, как далеко, в чём есть, навсегда и без оглядки… — Раскольников прикидывал, как унести нежданную добычу. «Кабанчик» не годился, вещь приметная. Взгляд зацепился за портфель в распахнутом сейфе, в нем оказались какие-то бумаги, но места хватало, прямо к ним Раскольников засунул деньги. Жидовин завыл совсем горестно, как Рахиль о детях своих.

— Уймись, бревно пархатое — брюхатое. Лучше ответь, можно ли есть яйцо, снесённое в субботу? Не знаешь, темнота местечковая? — Раскольников полил себе на руки, липкие от ягод, из графина и вытер полосатой тряпкой из саквояжа. — Только и умеешь людей на деньги переводить. Думаешь, я не знаю про твой шахер-махер с таможней? Как через Киев-Одессу контрабанду гоняешь? Эх, шлемазл! — Что значит «шлемазл», Раскольников не знал, но явно что-то невкусное. — Да, чуть не забыл. Прошлую неделю ты был у Алёны Ивановны в Подъяческой. От неё тебе тоже привет. Просила её бирюльки у тебя забрать. Потому как ты, жидовская морда, нагрел честную русскую бабу, обидел сироту. Что, нет уже? Всё пристроил? Чёрт с тобой, клещ иудин.

Пора было уносить ноги, приказчик мог заглянуть. Пахло уже не только потом. Давид Мордыч позеленел и сморщился до самого обрезания, будто его проткнули через щетинистое жабо.

— Так говоришь, красивая девка? — Раскольников взял шкатулку со стола. Дербарендикер уже ничего не говорил, ополз кучей на стуле, выпучив свою глазунью. — Песнь Песней, небось? Груди как козы, зубы как овцы? И нос как башня Ливанская. Ежели такая, то ей и цацки ни к чему. — Он впихнул шкатулку в портфель и с усилием защёлкнул замки. — Ладно, Давид Мордыч, живи богато, катись покато. Жизнь так устроена, что с ней приходится мириться. А что до главного жидовского вопроса — можно ли есть яйцо, снесённое в субботу, — отвечаю: есть можно, но лущить нельзя. Ты-то случаем не в субботу родился?

Не дожидаясь ответа, Раскольников вышел в коридорчик, прикрыл дверь, прислушался к голосам в торговом зале, вновь отворил дверь, — Дербарендикер даже пасти не успел захлопнуть, так и сидел с лицом, как у пловца под водой, по удачному выражению Марциала. Жидиот. Приказчик-бурундук не обратил на него внимания, он весь погряз в еврейском семействе, похожем на единое крикливое существо, расфуфыренное, пёстрое, с одинаковыми фруктами на шляпках.

Выйдя на улицу, Раскольников тотчас сообразил, почему ювелирное логово никем не охранялось: напротив топтался городовой, скользнувший по нему равнодушным взглядом, — мало ли кто тут входит-выходит. Он повернул налево, держа степенный шаг, в окнах отражался скромный служащий с портфелем под мышкой, послан из отделения в главную контору. Бонифатий, держи себя в руках. На Мойке взял извозчика и велел ехать в Литейную часть. По дороге беспечно рассказывал ваньке о своей миленькой жене, которая вот-вот должна родить, как хорошо им живётся в квартирке на Кирочной… Проезжая мимо Гостиного Двора, хлопнул себя по лбу: какой же он забывака, — жена просила купить новые подушки. Отпустив извозчика, прошёл в Перинную линию, поздравил себя новым нательным бельем и полудюжиной рубашек по семь рублей штука и попросил упаковать вместе с портфелем в общий свёрток. С такой неопределённой кладью, теперь в образе рассыльного из хорошего торгового дома, по Казанской направился к своему жилищу.

Улицу несколько покачивало от недоумения, и сам Раскольников чуть ли не через шаг ошарашено потряхивал головой. Случившееся не поддавалось логике и не вмещалось ни в какое вероятие. Тем хуже для логики, с ним уже полтора месяца происходят невозможные вещи. «Это вполне достоверно, ибо ни с чем не сообразно». Он не стращал жида, ничего не требовал, был вежлив, собирался стать полезным, — почему же тот испугался до смерти, приняв его чуть ли не за Азраила? «Возьмите всё!» — ну как не взять. Фортуна, ты ли вознаграждаешь после горестных испытаний русского стоика: смахнула Лужина с качелей, остановила размашистую доску пухлой розовой ногой и осыпала золотым дождём из рога изобилия?

Торжественный хорал вновь загудел над ним, расправил благосклонные крыла и понёс на них отважного баловня удачи. Вот и вернулось всё на круги своя, воздалось сторицей, всем кошкам отлились птичкины слёзы, сёстрам по серьгам, Сенькам по шапкам, suum cuique (каждому своё)… Алилуйя! Прыгая через две ступеньки, он поскакал к себе на этаж.

— Тихо! Матильданна спит! — зашипела снизу татарка.

Раскольников перегнулся через перила.

— Как она, не спятила?

— А чего ей. Пила свой кюммель и… — Шарлотта застонала, схватившись за повязку на флюсе.

— Болит?

— Вечером помру.

Раскольников спустился к ней и спросил соли. Зашли на кухню, откуда утром так лихо дунул ветер из Швабии.

— Шарафат, хочешь, чтоб зуб не болел? Тогда делай, как говорю. Возьми щепотку, посыпь на него… Не дыши ты на меня своим чесночищем! Рот закрой, но не глотай. А теперь… — Он положил свёрток, взялся руками за щёки служанки и строго забормотал: — Как вдоль реки стоят пеньки, не растут, не гниют, не шатаются; а с другой стороны лежат валуны, их не клювом не склевать, ни когтем царапнуть, — так у рабы Божией Шарафат чтоб все зубы стояли цепко, жевали крепко, были твёрже скал, интеграл, мадригал, церемониал. Пошла боль прочь, как еврейская дочь. Дело моё верное, воля адюльтерная, exigi monument aere perenius (воздвиг памятник твёрже меди). Ключ, замок, язык. Как по-вашему «Слава Богу»?

— Аллах акбар.

— Аллах акбар. Водка есть?

Водка была, но татарка сказала, что в рот эту гадость не возьмёт. Водка гадость, подтвердил Раскольников, зубная боль тоже гадость, вот и надо — гадость на гадость, после заклинания берешь глоток в рот, держишь две минуты, не глотать под страхом смерти, потом выплюнуть. И так трижды за вечер: соль, заклятье, водка. Ферштейн? Он похлопал по свёртку, — вот, белья себе купил, а то она стирать ему не хочет. Косорылая пообещалась и спросила, куда водка нада плевать.

— Куда хочешь. Но лучше всего в мышиную нору, — пусть у мышки болят зубки.

Заперевшись в номере, он нетерпеливо вытряс содержимое портфеля. Какой пассаж! — воскликнул, любуясь кучей на столе, то есть скорее клекотнул, — такой из него теперь исходил смех. Денег было двадцать три тысячи с мелочью, — на эту мелочь студентом можно год жить без хлопот. Плюс ожерелье цены немереной, фермуар на нём с каким-то фантастическим синим камнем. Вдобавок в кожаном мешочке на дне портфеля обнаружились золотые монеты разных стран и времён, вплоть до гиней, дублонов, дукатов, луидоров. Нумизмат пархатый. Часы были неприличной величины, фирмы Нортон, нет чтоб серебряный брегет. На золотой цепи, на которую хоть кота под дубом сажай, золотые же брелоки — ключик, печатки, амулеты, звезда Давида. Тут Раскольников едва не выронил часы, — они вдруг забили и заиграли прямо в руках, случайно нажал репетир. Будем считать, что исполнили ему победный марш. Воистину — деньги к деньгам, поговорки тоже не врут. Ибо всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет. Жизнь блестяще подтвердила его теорию о первичности отнимочного продукта перед прибавочным. Всего-то лишь хотел сбыть через барыгу баульную коллекцию, думал пятьдесят процентов ему предложить, — а оно вот как вышло. Илья Муромец и жидовин! Точнее, Родион Елецкий и жидовин. Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его!.. Он замер: почудилось, что под дверь кто-то подкрался на его возгласы. Нет, это опять мерзко визжит дверь дворового нужника. Он подошёл в окну, — и вдруг сзади его подхватили под ягодицы. Это ведьма, поддев его привычным жестом, тоже выглядывала через плечо. Он в раздражении отстранился.

— Пуганый, не старайся. Дура голая, мозги на коврике.

— Вот, значит, как он на денежки мои раздухарился, — пропела Алёна Ивановна, игриво подбрасывая груди в ладонях. — А мы-то с тобой, Лизка, ждём его, две сироты…

— Какие твои! — возмутился Раскольников. — Это я у Мордыча реквизировал. Видала бы ты, как он сдулся.

На Лизавету он старался не смотреть. Она стояла, опершись о шифоньер, тоже голая и ешё колоссальней, чем при жизни.

— Гуляй-гуляй, — ухмыльнулась ведьма. — А мы дождёмся. И тогда…

— Чики-пыки! — пробасила дурында.

Еврейская подлая дрожь побежала по спине на потных лапках.

— А вообще, Алёна Ивановна, — произнёс он, пытаясь не пустить дрожь в голос, — как оно там?

— Это не там, — грустно и важно ответила ведьма.

Стук в дверь оборвал такой серьёзный и ценный разговор.

— Чего тебе? — свирепо спросил он татарку.

Оказалось, она забыла заветные слова, — «я руски плохо понимай» — и молила повторить.

— А по-татарски помнишь?

Шарафат почесала косынку.

— По-татарски помню.

— Ну и болбочи по-своему. Главное — соль, водка, мышка. Аллах акбар!

Проклятые замогильные сестрички совершенно затоптали орган в душе. Угрожать ему вздумали. Встречу готовят, суки потрошённые.

— Хватит играть в Алёну Ивановну! — крикнул он в полный голос. Кулаки у него свело. Вдруг представилось, как бурундук-приказчик решил всё же заглянуть к хозяину, просунул полосатую наваксенную башку в дверь, — а Раскольников втаскивает его внутрь и стулом, стулом, — пока не затихнет…

Он стал укладывать деньги в портфель, три пухлых конверта в нём мешали. Он вынул из них бумаги, разложил на столе и долго на них смотрел. Так вот почему Дербарендикер взвыл раненым лебедем. В одном конверте были векселя, в основном переводные, примерно на двести тысяч, и ломбардные билеты на полсотни. В другом — пачки облигаций внутреннего займа — сторублёвые билеты под пять процентов и трёхпроцентные по сто фунтов, с правом получения в Лондоне и Париже, — на сумму не меньшую. Третий конверт отведён был под акции, номиналом от ста до пятисот рублей, на предъявителя: Главное общество российских железных дорог, Закаспийское торговое товарищество, Санкт-Петербургский частный коммерческий банк, Пароходное общество «Самолёт» — слышал он недавно о таком пароходстве…

Раскольникову надоело мусолить бумаги и шептать цифры. Он откинулся на стуле и зачесался от недопонимания. Haec summa est(вот и всё): еврейский капитал вместе с ведьминым наследством составлял не меньше миллиона. Тревожили как величина свалившейся добычи, так и коварная, танцевальная лёгкость такого обвала. Если б он этот портфель нашёл на улице, в этом и то было бы больше правдоподобия и здравого смысла, чем в «берите всё!» жидовского маклака. Вряд ли в иудейских талмудах предусмотрен день календаря, в который правоверный иудей обязан отдать всё своё достояние первому встречному, — если тот не ангел смерти, разумеется. Насколько Раскольников знал-понимал еврейскую натуру, только одним готовы были они поделиться и даже всучить бесплатно, — это уделом собственной опаршивленной неприкаянности. Русский народ казался особенно подходящим, чтобы сменить их в роли козла отпущения всемирной истории; словно сам Иегова велел поверх христианской идеи непреодолённой греховности навалить на это звероватое бездарное существо ещё и вину перед гуманизмом и просвещением. И пусть русачки сами изгоняют себя из себя любыми варварскими способами.

Все эти небезынтересные рассуждения дела никак не проясняли. Да, по аристотелевской логике вполне вероятно, чтобы кое-что происходило и вопреки вероятности; но — чем обязан? Неужели это та самая взбалмошная случайность, которую Шиллер описывал как «жёлудь, найденный слепой свиньёй»? Жёлудь уж больно велик, больше самой свиньи. Приложив кандальное золото часов поперёк живота, он полюбовался собой в зеркале. А что, кабы ему предложили месячное заточение в Подъяческой, со всеми прелестями поругания, за весь вот этот капитал, — согласился бы претерпеть за такую цену? Или наоборот — вернуть это воздаяние, лишь бы ничего с ним не произошло? Раскольников с лязгом швырнул цепь. Он усомнился в себе — разозлился на себя — затем, понятно, на евреев. Какая-то хитроумная ехидная интрига кружила вокруг него, бесшумно крадясь в опойковых сапожках. Сам Дербарендикер просто угодил в механизм этой интриги, сделался, по определению Свидригайлова, «техническим элементом» между Раскольниковым и неведомым замыслом. Стоило ему упомянуть почтенное семейство Гляншпигелей — солиднейшая рекомендация, — как Давид Мордыч впал в умопомрачение. Допустим, свинья неопалимая им задолжала, даже надула в своё время, теперь боится расплаты, — но чтобы так, до смерти, до животного ужаса, на колени и в слёзы… Жиды прислали бы за долгом своего уважаемого человека с полномочиями, а не случайного русачка-дурачка Павлика Ух!-рянчикова. Га-га-га. Хорошо, что натянул картуз на глаза, его никто не узнает и толком не опишет, — ни приказчик, ни городовой. Прибежит Мордыч в полицию, — что он сможет сказать? Вас вынудили силой? Нет. Угрозами? Нет. Обманом? Нет. Вы его знаете? Тоже нет. Так чего ты, жидовская морда, в часть припёрся? В точности как у Полифема с Одиссеем. Кто тебя обидел? Никто. Ну и вали отсюда.

Укладывая капиталы обратно, он соображал, как же ему выбраться из этой пещеры Али-Бабы. Даже краешек богатства нельзя было выказывать матери с сестрой. Уж какой там гонорар, — таких денег и у графа Шувалова нет. Он без того ходит по лезвию и под подозрением; зачем, спрашивается, так разошёлся нынче в Пассаже. У Порфирия ушки на макушке: на какие шиши банкет в честь браконесочетания? Надо срочно перебраться в другую часть, подальше от их всевидящего взгляда, от их всеслышащих ушей. И обернуть богатство в наименее отнимочную форму — в наличность: векселя загнать за полцены, билеты займа сбыть в разных конторах. Затем выехать за границу, погулять полгодика и вернуться будто бы с выигрышем в казино. Пока же семью надо во что бы то ни стало спровадить домой. Сестру с мамашею в Елец ссылает сын и брат-скупец. Через годик их оттуда выдернет и… Да, но куда девать ювелирные украшения? Тогда так: бумаги — в деньги, снять уединённый домик на Васильевском, достать тигль, камешки выковырять, золото переплавить и продать слитком ювелиру. Пока суд да дело, можно попробовать восстановиться в университете. Подъехать к Семендяеву с подарком, растрогать старого козла… А лучше сразу к Семендяихе, она баба падкая. Не желаете ли поменять мои ювелирные изделия на ваши кондитерские? Какие такие?.. Вот эти сережки — на пастилу ваших бёдер, на мармелад грудей, на засахаренную вагину… Самое правильное вложение.

Вспомнив Семендяева, опять соскочил на еврейский вопрос; именно профессор указал ему антиеврейскую инвективу у Ювенала: засилье евреев в Риме таково, что они уже и рощу священного ключа с алтарями взяли в аренду; ergo: ну не мог профессиональный еврей изменить голосу крови! В отличии от денег, плотно лёгших в портфель, мысли в голове никак не укладывались.

Тут ему подмигнул серебряным глазом приделанный к портфелю ромбик с подарочной гравировкой: «Дорогому Д. М. Дербарендикеру в честь 25-летия ОЖГП». Что, интересно, означает это ОЖГП? Да неужто это ему интересно? Тьфу на этот интерес. Сапожным ножом он отогнул зажимы таблички и сунул её в карман, чтобы при первой же возможности выбросить в канаву. В кармане нащупал ещё один трофей — перстень, который Мордыч готов был пожертвовать едва ли не с пальцем. Весомого тёмного золота, изнутри надпись: «Всё проходит», или что там у Соломона было сказано. Золото, небось, из египетских ещё копей, выплавлено в Вавилоне, девиз нанесли в Иерусалиме… А может, тут написано заклятье для вызываемого джинна. Но Давид Мордычу джинн не помог, даймон Раскольникова оказался сильней. Он зажёг свечу и прокалил перстень от жидовских эманаций. Раскольникову кольцо было впору только на большом пальце. Всё равно хотелось думать, что кольцо волшебное, наколдунилось за тысячи лет. Покрутишь вправо — у тебя всё хорошо, влево — у других всё плохо.

А что, если он попросту угодил в поле действия какого-то еврейского Кукольника? Резвится там тоже ихняя каббалистическая шельма, развлекает себя представлением, гоняя персонально Давид Мордыча в хвост и в гриву. А Раскольников попался под руку, как реквизит. Ну так он и не против. Дано то, что взято, и быть по сему. Как сказал бы Кант: — Junger Herr (молодой человек), вы полагали себя априорным аналитическим суждением, а выяснилось, что вы априорное синтетическое суждение и предназначены к расширению возможностей и непрерывному приросту смыслов, для начала — в звонких талерах.

Пред тем, как потушить свечу, долго не сводил глаз с трепещущего пламени. Золото рядом на столе горело в отблеске бесшумным холодным жаром. «Золото растягивательностью своею указывает на удивительные силы притяжения в Натуре». Мармеладное чучело право было, уверяя, что спирт — это разведённый огонь. Кроме жидкой формы огня есть и твёрдая — золото. Полыхает и пьянит не меньше. Потому все вещи обмениваются на золото и горят в огне. А также пропиваются.

Тут хорал, не хорал, но гимнический аккорд на дорийский лад зазвучал в ушах у Раскольникова, а в голове на вспененных, как шампанское, мозгах всплыл самый уместный параграф из Дигест: вольноотпущенник, добившийся права ношения золотого кольца, становится свободным. Он свободен, бесповоротно и абсолютно! Ныне отпущаеши! Расточились врази его! Алилуйя полная и безусловная! Он поедет в Париж, выдаст замуж сестру, купит усадьбу и в ней напишет «Критику римского разума». А пока…

Он прибрал казну, переобулся в шлёпанцы со светилами и хлопнул в ладоши:

— А как поживает наша дурочка с дырочкой?

Глава XXIV. СОФИСТИКА

Стоило нажать на Сонину дверь, как из щели в ноги юркнул рыжий дворовый кот — с таким шкодливым видом, словно он собственный хвост спёр. Остановившись у лестницы, тварь оглянулась на Раскольникова и мяукнула, да так, что он вздрогнул: она совершенно явственно сказала — и повторила — не «мяу», а «Mehrwert» (добавленная стоимость), именно так. Ме-а-вет, и никак не иначе, уж столько-то он немецкий понимал. Это нянькино отродье откуда-то знало о его барышах, правильней сказать, что через кота Раскольникову давали понять, что весь он на ладони — чьей? Надо думать, la Forza del Destino (сила судьбы).

Соседушка спала за столом, уткнувшись лицом в локоть. Гостя в мягких тапочках она не слыхала. Судя по порожней бутылке, — а вчера они половины вина не выпили, — сон был глубок. Пьянь, как и её папаша. Постель, между тем, была аккуратно застелена; хотя какая ему разница. Разница, однако, была.

Он причмокнул, затем присвистнул, щёлкнул по бутылке, — русая головка встрепенулась, и голубоглазое недоумение захлопало ресницами и пролепетало:

— Я не сплю, я ждала…

— Нет, ты спишь, Соня, а я тебе снюсь.

— Нет, я не сплю! — испуганно затрясла ладошками, хотя самим именем была приговорена к сомнамбулизму. — Я уже минуточку… Я весь день ждала.

Раскольников показал на бутылку.

— Вижу. Мопса хозяйкина поминали, Софья Семёновна?

Из глаз Сони вдруг хлынули слёзы, да не ручьём, а водопадом, со всей шири нижнего века.

— Тася… умерла…

Пришлось подойти, прижать птичью ее головку к себе. Соня обхватила его и заскулила.

Тася умерла под утро. Клеопатра Касьяновна рассказывала, как она, бедняжка, задыхалась, синела, хрипела, мучалась… За что, за что её так, Родион Романови-ич… Просто так, Соня, просто так. Рождаемся понапрасну и умираем попусту.

— Но ведь Тася такая крошка… Никому зла не делала…

Так ведь и смерть не зло, и жизнь не благо. Иначе получается, что бог сам себе вредит, действует назло себе. Нет ни добра, ни зла в нашем появлении и исчезновении, — лишь претерпевание свободы…

— Так нельзя, так нечестно! Она ни в чём, ни в чём не виновата…

Ох, Соня, категория вины, — Раскольников разрушил узел её волос, — здесь вообще неприменима, это искусственная конструкция, которую наш прямолинейный разум подставляет в схему целесообразности… ибо вне причинности, мотивированности и целеполагания человек жить не умеет… или разучился… От таких успокоительных речей Соня притихла и изредка шмыгала возле его кармана. Что такое вина, Соня? Простейший способ придать смысл существованию. Тут тебе и модус вивенди, и модус операнди, и логика, и гравитационный столб морали, и эстетика покаяния… Аз есмь следствие своей причинности! Даже больше: сам веду следствие по поводу своего разоблачения. Ратуйте, люди добрые! Суди меня, судья неправедный!

— Почему же Тася умерла?

Раскольников разбросал ей пряди по плечам, и она жалобно взывала к нему, как из шалашика. В эту минуту, Софья Семёновна, сотни малюток, которых мы не знаем, умирают от… Что у Таси было, глотошная? …от дифтерита. И все они не виноваты, дифтерит тоже не виноват, что он хочет жить, а жить он может только в чьей-то смерти. Да, Тасю он победил, но и сам при этом сдох. Поняла? Ну да неважно. Главное, уясни: тут вины ни на ком нет, ни на Тасе, ни на боге, ни на дифтерите. Люди, если на то пошло, это деньги бога, и тратит он их, как заблагорассудится. Не лезь ты в эту теодицею, незачем из жизни устраивать обвинительный процесс. Вот ты сама: живёшь, как получилось, и никто тут не виноват.

Соня в голос зарыдала, припала к нему и тут же начала отпихивать.

— Нет, я виновата! Я виновата… страшно! Я самая ужасная… грешница! Таких больше нет…

Раскольникову сделалось смешно и скучно. Опять взвизгнула дверь нужника, и опять он не успел заметить, кто же туда зашёл.

— Я, я… хуже всех! — Соня чуть ли не по столу каталась. — Вы меня не знаете, вы меня бросите-е…

— Прямо сейчас брошу, если плакать не перестанешь. Хватит убиваться. Матильда наша полжизни этим занималась и себя не казнит — пухнет от самодовольства.

— Не-ет, я хуже… Вы напрасно со мной…

Раскольников поднял её со стула.

— Если хочешь слёзы лить — лей над геранью, всё польза будет.

— Это не герань… Это ванька-мокрый.

— Вот видишь: ванька — мокрый, значит, Соня сухая. У тебя теперь началась совсем другая жизнь.

— Не хочу другой жизни… Я вообще жить не хочу. Я тоже скоро умру, вот увидите.

И ушла за ширмы умываться.

Увы, это тебе не весёлая гризетка с Монмартра, разбитная румяная тварь, а русская припадочная потаскуха с гефсиманскими сумерками в душе. Знала бы она, что в Риме согрешившую весталку закапывали живьём в землю. Вышла присмиревшая, подошла как-то заплетаясь и поцеловала ему руку.

— Простите, Родион Романович… Вы напрасно их на меня… Я не стою… ваши деньги… тратите…

Раскольников подтянул её за косенький подбородок; глаза она уводила в сторону.

— Хочу трачу, хочу прячу, хочу гузно подотру. Ты есть хочешь?

Ничего она, по обыкновению, не хотела, хотя остатки ужина и вино, как он понял, употребила с горя Капустина. И чижик, немножко… Что это за чижик, который ветчину клюет? Так зовут рыжего дворового кота. Он раньше жил у хозяев в том подъезде, где безумная нянька, но однажды сожрал птичку в клетке. Его избили и выкинули, так что утратил глаз и получил кличку он одновременно. Чижик тоже добрый и ласковый, как всё вокруг дщери Мармеладовой, — как не скормить ему ветчину от щедрого покровителя.

Раскольников хотел послать в лавку татарку, но на кухне её не обнаружил и решил сходить сам. Всё равно вина она купить не сумеет, а без этой успокоительной микстуры с Соней не поладишь. Служанка встретилась на первом этаже, — согнувшись в три погибели, шарила под лестницей.

— Шарлотта, чаю принеси к Соне. Да что ты тут делаешь?

Та замычала с раздутыми щеками, потыкала в угол, изобразила кружок, к нему палочку и попыталась пискнуть. Раскольников не сразу сообразил, что она ищет мышиную нору для сплёва водки. Зам-мечательно! Какой ещё театр требуется, — вот его крепостные актёры, нескончаемая антреприза…

Немец-лавочник его уже запомнил: «Вам кусочком или порезать?», — но от ветчины Раскольников отказался, взял сыру. Сам есть не хотел, ещё обеденных цыплят не переварил, но вина и сластей для унылой своей конкубины купил. Вернувшись, застал уже чай на столе, тарелки чистыми, даже на салфетках; Соня убрала волосы в косу и казалась девочкой лет четырнадцати.

— Как же много вы едите, Софья Семёновна, в какие траты меня вводите. Вам и вино каждый день подавай, и конфеты. Мяса не употребляете, приходится фрукты втридорога покупать.

Он раскатил по столу яблоки и груши. Устыжённая Соня схватилась за щёки.

— Ой, я столько не съем, я малоежка… А разве можно… яблоки, до Спаса?

— Ах, вы и обряды соблюдаете. Что за девушка… — Раскольников откупорил бутылку и сразу налил ей в рюмку лекарство от смущения. — А помнится, говорили, что в старой вере состоите.

Ничего на этот счёт Соня ему не говорила, но коли папаша из раскольников…

— Нет… да… У нас вся семья… Но яблоки, они и там, и так…

— Ладно, уговорила, ешь груши. Ну, давай, и за там, и за тут, и за так и эдак. Что же ты в Никольском соборе делала, или вам дозволяется?

Не была она в Никольском, просто мимо шла от своих из Коломны… Ну и слава богу, чокнулся с ней Раскольников, а то кто бы его, подкидыша, подобрал.

— Да… Я иду, а вы вот так сидите… и кричите!

— Я не кричал.

— Кричали! Так страшно!

— Как рыба?

— Нет. Рыба кричит как лопается, а вы… Вы паровоз слышали?

— Издалека.

— Я тоже. Так страшно! А вы ещё страшней. И темнее. Чёрный такой дым, без огня.

Раскольников налил ей ещё. Это кого ж ему бог послал. Чёрный дым, жёлтый дом, голубые глазки.

— То есть ты звук как цвет видишь?

Соня закивала.

— Я сразу поняла, что вы такой несчастный!

— Закусывай. А сейчас у меня какой голос, тоже чёрный?

— Нет, такой… как глина и в таких красных прожилках.

Она показала, как они косыми насечками вьются вокруг голоса.

— Как кровь?

— Нет… как свёкла. Ой, я это не ем.

Пирожок оказался с яйцом.

— А яйца почему не ешь? Слышишь, как кричит нерождённый цыплёнок?

— Там всё кричит… И скорлупа, и то, что внутри…

— Ешь кулебяку, она с грибами. Грибы можно?

— Грибы, да… Они просто ворчат.

Неужто эта блаженная видит эйдосы?

— Ещё опиши чей-нибудь голос.

— Не знаю… Вот ваш друг, с бородой, — у него синий.

У Свидригайлова синий голос? А ведь точно: густой синий бархат, с мерцанием на сгибах.

— А у Матильды какой?

— Рыжий. И в клочках ваты.

— А у Шарлотты?

— Как верёвка. Серая, а на ней прищепки жё-олтые…

— Соня, тебе хватит. — Раскольников забрал у неё бутылку.

— А за Тасю?

За Тасю пришлось налить.

Опять пошли слезы и причитания, что она скоро умрёт, потому что виновата, а Тасечка нет… Ты горюешь больше её матери, та давно уже спит. Конечно, она до этого три ночи не спала. И она скоро новую Тасю родит, счастливая. Ты тоже можешь. Что вы, мне нельзя, что я ребёночку скажу… А если понесёшь? Нет, я знаю, как сделать, чтобы не. Откуда, немка научила? Ну и меня научи, вдруг пригодится. Ха-ха-ха, вам не понадобится. Но всё же, поделись секретами мастерства. Coitus interruptis (прерванный акт)? Нет, мылом надо в туда или лимоном, сразу. А вчера почему не сделала? Ещё можно, только в среду кончились. А вот скажи (ешь грушу): у клиентов тоже разноцветные голоса или все на один лад, как какашки? Я так понимаю, что они тебя не столько между ног, сколько в уши. Сколько их было, помнишь примерно?

Соня швырнула грушу на пол и, взметнув косой, вскочила со стула.

— Все вы!.. Об одном и том же! — И со злой слезой нарочито пьяным голосом крикнула: — Мужчин обожаю! Жить без вашего брата не могу!

— Тихо, тихо, щи прольёшь. — Раскольников дёрнул её за подол к себе на колени и стал покачивать, баюкая. — Мой голос тебя хоть не раздражает? А какие вообще самые приятные в этом мире звуки для тебя?

— Когда листики распускаются. Такой звон стоит!

— Да что ты. А чувствуешь, как у меня листик распускается?

Запястья, лодыжки, платье с изнанки выглядит сшитым из заплат, ну, сама, так сама, удобная вещь — подтяжки, одно движение — и мои панталоны у ваших ног, Соня голенькая в зеркале отражается серебристой рыбкой, что, постельное бельё свежее? надо же, какой профессионализм, как это мило с твоей стороны, ах, ты любишь с этой стороны? а я люблю, когда женщина меня не боится, пусть лучше я буду бояться… Убери ты свою баночку, попробуем по-человечески. Раскладывая, укладываясь и вкладывая, он вновь восхитился идеальными куполами, украшавшими эту маленькую просёлочную фигурку, а где же тут в чистом поле овражек с бьющим родничком, пусть бочажок с лужицей для жаждущих хоботных, покрытосеменных, черенковых… Нет-с, шалишь: сушь и гладь по-монастырски; ванька мокрый, сонька сухая. Тоже глотошная своего рода, и не сказать, чтоб женского.

Нет, не желаю я твоей тележной мази, поговорю с этими вот пупырышками, розовыми почками, распускающимися во рту, узелками похоти, замурованной в античном твоём бюсте… Ах, закрутилась, застонала тётя Соня у вокзала, бродит ведь в тебе женский пламень, стынет мармеладная сладость в запечатанных створках, колотится о чуланные стенки, вздымается на лопатках, — но только до диафрагмы, ниже — паралич, каталепсия покаяния. Должен быть волшебный укус в мочку, колдовской напиток, заветное слово — сезам, откройся…

— Слушай, а от вина — хотенчики не бегают?

Ну, давай тогда сюда своего джузеппе бальзамо, шлюха несмазанная, умащивай свою втулку для моего шкворня, как ты это делала для многочленного питерского Приапа, там, небось, тот ещё частокол, — штырей поболе, чем в ограде Летнего сада… Её лодочка трудно спускалась на воду, он грёб и грёб, а она всё стояла на песке, как вкопанная. Растление проститутки — такова важнейшая историческая задача, стоящая ныне перед передовой молодёжью. Она не пахла, не потела, не стонала, не подлаживалась и не сопротивлялась; гармоническая безучастность, мечта рыжего барона. Что ж ты постная у меня такая, Несмеяна гинекологическая. Видимо, клиентов к ней привлекает именно то обстоятельство, что она, будучи несклонной к разврату, вынуждена ему предаваться. Природная монашка — а вот поди-ка делай, что прикажут. Не хочешь — а будешь безобразничать за мои денежки. Ангельская душа изнемогает на самом дне грешной материи, materiae peacanta, — это, конечно, будоражит… Только не его. Весло любви грести устало. Без всякого чвяка, не как от распаренного прилипчатого мяса ведьмы, отсоединился Раскольников от её гладкой поверхности и вытянулся рядом в гулких синих сумерках, исполнившись тоже голубиной кротости и бесполого хладнокровия. «Таковое преткновение ожиданиям моим много унесло пылкости в жарчайших моих желаниях»…

— Вы меня… со мной… не будете больше? Я вам больше не нравлюсь?

Эта ewige Jungfräulichkeit (вечная девственность) ещё и нравиться хочет.

— Какая тебе разница. Ты ведь мужчин только за деньги терпишь. Как ты нас называешь: котик? милёночек? голубь сизокрылый? А попробуй меня на «ты» звать и по имени.

Соня приподнялась над Раскольниковым, несогласно помотала головой и долго смотрела ему в лицо словно даже в четыре глаза, — колпачки сосков тоже не сводили с него напряжённого взора. Вечерняя тишина дрожала над ними, как студень на вилке, или, изящно выражаясь, как желе в кондитерских щипцах. Потом щипцы сомкнулись, губы Софьи Семёновны прикоснулись ко рту Родиона Романовича, дых-хания их пер-ремешались, оста-новились… Вспышки не произошло. Сонин поцелуй был не то чтобы холоден, но не эротичен, взывал не к возбуждению, а к родности, в нём было что-то детское, лепестковое, может быть, улиточное… Травоядное, короче говоря.

Тихими губами стала спускаться она от ключиц вниз по телу. Покупные ласки часто на любовные похожи. Давно его не обцеловывали, ну как давно… недели не прошло. Да неужто? Боги, что вы делаете со временем, какими вечностями прослаиваете этот торт… Он отвёл Соню от естественного маршрута, переместив её голову себе на бедро, ему нравился сейчас именно такой прохладный растительный коитус. Успеешь ещё поведать про своих котиков, выверну наизнанку до деталей, окуну в ведро спермы, в тебя слитой, расскажешь и даже покажешь, нежная робкая сучка…

Она между тем дочмокала до щиколоток, и ему вновь вспомнился рефрен, сопровождавший его с утра: может, это и предчувствовалось. Хотя вряд ли, «по щиколотки» — просто акустическая тема, довольно напряжённая, надо признать; из неё можно извлечь и «щекотку», и «ощип», и «ткнуть», «колотить», «икоту», «кал», «шик», «тщету»…

На лестнице раздался грохот, следом визгливая татарская ругань.

— Что это?

— Мустафа дрова уронил, — объяснила скороговоркой Соня, вынув изо рта пальцы его ноги.

Раскольников вытянул её на себя, как нерпу на берег.

— Знаешь, какого цвета у тебя голос? Как молодой лучок: пёрышки зелёные, головка белая. А волосы у Сонечки шёлковые, кожа атласная, глазки когда мокрые, когда глупые, а ножки озябшие. А сейчас Сонечка ляжет, как у генерала с книжкой…

Он перевернул ее и вздыбил задик. Господи, у ведьмы моллюск был — сам себе волна, а тут опять porta clausa (ворота затворены). Нельзя ли для прогулок поглубже выбрать закоулок… Что ж такое, Алёна Ивановна, ну помоги, бога ради, никак без тебя! Ведьма с торжеством заходила перед ним, закружилась юлой мясистой, оттопырилась. Отгадай загадку, стюдент: сама тоненька, дырочка маленька, пятеро держат, пятеро пихают, двое пялятся! Что и говорить, мозги ведьме он попортил, забыла, дура пробитая, что загадывала ему уже, — как нитку в иголку вдевают. Но самую верную отгадку он сейчас придерживал за узенькую талию, только тут не пятеро и не десятеро, вкладчиков много больше… Сбоку послышалось какое-то чмоканье. Раскольников обернулся, — там сумеречная Лизавета, грандиозно нависнув над столом, пыталась всосать вино из рюмки.

— Чики-пыки! — крикнул он ей и, вероятно, вслух, потому что Соня дёрнулась и соскочила с насадки. Из него как раз хлынуло во всю её спину с корчами и руганью. Девушка была бывалая, выждала смирной овечкой, соскочила с кровати и, сутуля взмыленную спину, побежала полоскаться за ширмы.

Это тебе не ежа доить. Красиво его уравновесили, после разнузданной вакханки наслав безнадёжную весталку. А ведь проституция — основа государства, вот такие у нас проститутки, такое государство, — так одна ж пародия, ваше благородие… А науки? художества? тоже втирают себе в промежность крем из заграничной баночки — и с оглядкой, по образцу, по выкройке чужого наслаждения…

— Конфету хочешь? Иди возьми, а мне яблоко дай.

Соня съела конфету и тут же, накрывшись одеялом, заплакала. Весело и скучно; жалко и скучно. Погибшее, но скучное созданье. Не столько sancta simplicitas (святая простота), сколько кликушеская умученность. Всё равно скучно.

Плакала она оттого, что Тася тоже любила конфеты… так радовалась… И всё… и никогда… Почему, Родион Романович?

— Когда её хоронят? — поинтересовался Родион Романович, хрумкая яблоком.

Хоронить будет больница, у Капустиной денег нет, чтоб везти её домой. Больница — это хорошо; сейчас лето, пилить её не станут. Хотя зачем пилить, Пирогов свой атлас уже издал. Очередная бабочка-капустница должна была вылететь из этой куколки, попорхать немножко, отложить кладку в своей Чухломе, Сызрани… И туда же, не от дифтерита, так от какой-нибудь лихоманки, выбор огромен. Девочка была премиленькая, Алёна Ивановна наверняка тоже была лучезарное дитя…

— За что же Он её прибрал, ведь это несправедливо…

Раскольников швырнул огрызок на стол; вроде бы попал. Конечно, несправедливо; а где она что-то другое видела? Нет правды на земле, но правды нет и выше, как говорят квартальные надзиратели. Хочешь, сказку расскажу? В некотором царстве, в некотором государстве… попросту говоря, в Риме — это был тогда главный город на свете — правил царь, кесарь по-ихнему. И был при нём начальник стражи, звали его Сеян. Кесарь ему доверял, а Сеян его охранял. Долго ли, коротко, стало кесарю известно, что верный его Сеян замыслил против него заговор: хочет его убить и сам сесть на трон. Сеяна арестовали и предъявили ему обвинение в государственной измене и покушении на августейшую особу. А за такое дело полагалась по законам Рима смертная казнь, и не только самому Сеяну, но и всем его домочадцам — и жене, и детям.

— А их-то за что?

— Такой закон, неглупый, кстати. Собрался на злое дело — себя можешь не жалеть, только учти, что всей семье твоей отольётся. Но тут вышла improvisa res (неожиданное обстоятельство), непредусмотренный казус. Оказалось, что всю семью Сеяна казнить можно за милую душу, кроме младшей дочери. Она ещё девственница, а девственниц по римским законам убивать нельзя. То есть по одному закону казнить надо обязательно, а другим это прямо запрещено. И собрались судьи римские, судили-рядили и вынесли решение…

— Какое?

— Ты сама что предложила бы?

— Сколько ей лет было?

— Чуть старше Таси. Учти, отпустить нельзя, закон нарушишь.

— А на потом? Пусть она вырастет, замуж выйдет, детей родит… и чтобы чем когда…

— Судьи приблизительно так и мыслили, только решили ускорить процесс. Не стали ждать, пока дочка Сеяна вырастет, а приказали палачу её изнасиловать. Что тот и исполнил, а после того законно её удавил.

Соня резко села на постели, тут же легла и медленно уползла под одеяло с головой. Раскольников, беззвучно отсмеявшись, извлёк впечатлительную шлюшку наружу, — она тяжело дышала, плечи её прыгали, — но не плакала.

— Будет тебе, это же сказка.

— Я знаю про Рим, — прошептала Соня, — там папа-антихрист живёт.

Раскольников усмехнулся. Это ещё до папы было. Не в этом дело. А в том, что все хотят справедливости, а получается наоборот. Законный акт в самой злодейской форме. А там было наказание за изнасилы-вывание? Было: смертная казнь. Тогда и палача, что изнасилы-вывал девочку… тоже надо казнить. В точку, Соня! Знаешь, как надо было? Взять какого-нибудь преступника, уже приговорённого к смертной казни, — за то, допустим, что двух старушек убил, — и поручить ему изнасиловать дочь Сеяна. За это его поблагодарить, одну старушку ему скостить, а за изнасилование всё-таки казнить. И хватит об этом, спи, после сказки положено спать.

Соня молча повернулась к нему пушистым затылком, острыми лопатками, прохладными ягодицами. Летом холодные ноги даже очень неплохо; а для зимнего варианта больше подходит какая-нибудь знойная вдовушка… Тьфу, пропади пропадом, это ведьма его разохотила, зараза.

Нет-нет, со всхлипом заговорила Соня, это плохая сказка, нечестная… Да не сказка плохая, а жизнь так хитро устроена. Так нельзя! чтоб и жить по правде нельзя было, и умереть тоже честно не дают… Ладно, я тебе другую сказку расскажу, про самого честного человека на свете. Нет, он не в Риме жил, через поближе и перед недавно, сто лет назад. Звали его Кант, а самым честным он был потому, что всегда говорил правду. Я тоже!.. — врать не могу ничуточки, хоть режьте. Да я понял, не врешь ни телом, ни душой, ни языком, ни клитором. Но ты такая по натуре, а Кант — по категорическому императиву. И вот однажды видит он: бежит мимо его друг, а за ним гонятся враги. Друг свернул налево и скрылся, а куда — враги не заметили. Подбегают к Канту: отвечай, куда он побежал! И Кант сказал то же, что всегда, — правду. Налево, говорит, побежал. Погоня тоже бросилась влево, не помню, чем кончилось, поймали или нет, только Канту потом говорят: ты же друга выдал. Не мог разве сказать, что он в другую сторону побежал? Мог, отвечает Кант. Но что, если он сперва побежал действительно налево, а оттуда метнулся направо? Я же дальше не видел, а послал бы погоню направо — он бы им и попался. А так хотя бы правда не пострадала, и я остался честным человеком. Pereat mundus, fiat justitia (пусть погибнет мир, но да свершится правосудие).

Соня опять села на постели — в растрёпанных волосах и чувствах. Какой же он честный! Он подлый, а не честный! То есть предлагаешь ему соврать? Нет, его никто не заставлял врать, его просто спросили, видел ли он, куда друг побежал. Вот и говорил бы правду: видел, но не скажу. Где тут неправда? А раз он друга выдал, значит, дружбы и не было, один обман, и он честный, пока ему удобно.

Всё это выложено было ею в обычной сбивчивой манере, и под этот кавардак слов, густо присыпанный солецизмами, Раскольников вдруг поймал себя на мысли, что ему с ней не менее интересно, чем с Алёной Ивановной и даже, прощенья просим, с гегельянцем Свидригайловым. Он успокоил её и опять уложил под бочок. Милое дело: гладкая, прохладная, послушная. Положим, в таких терминах можно и галошу описать, зато от неё не исходит опасность, как от двух упомянутых персон. Её полюбить можно уже за то, что сама ничего не хочет. Пугливая только, как мышь. И туповата, оттого и застенчива. Но этически безупречна, верна, как стрелка компаса, даже как сама Полярная звезда. А уж что голоса видит — редчайший дар синопсии… Чего он к ней пристал, чтоб звала по имени, — оно ведь ему самому не по нутру. Ведьма иногда кликала: Родивон, имя словно распадалось на две части: роди и вон; отдаёт выкидышем. По святцам совсем нестерпимо — Иродион: Ирод и он; сразу вылезает царь Ирод с перекошенной мордой под короной, ногами топчущий взрезанных младенцев, — нет для него другой иконографии в православии. Пусть уж зовёт по имени-отчеству, раболепие ей к лицу. Вот так придёшь к проститутке, раздеваешь, предвкушая женщину par excellence (в высшей степени) с vulvаe vulgatae (общедоступная вульва), а получаешь бесполого ангела, нетанцуемую душевность. И наоборот, ведьма была для него статистической особью и финансовой величиной, а под одеждами оказалась вакханкой неусыхаемой… Но как же удивительно она ничем не пахнет, прямо как мебель. Хотя нет, мебель пахнет, какой-нибудь пропуканный диван, растрескавшийся шкаф с паучками… Может, оттого у неё и клопов не водится, что кусать невкусно. Ведьма, та распалялась до того, что дух её перебивал аромат ладана и запах полынных веничков, — из её чресел можно было экстракт выжимать и опрыскивать им бордели столицы, — табунами бы ходили. Он пришёл выкупить заложенные часы, а Алёна Ивановна с сестрой сидели за столом и считали деньги. Куча немалая и отчасти в крови. Ничего, отмоются, пообещала хозяйка и показала ему радужную купюру: в одном углу был номинал 14, в другом 16, а на обороте стояли 18 и 04. Что-то не пойму я такой календарь, озаботилась Алёна Ивановна. Раскольников тоже ничего не понял и от недоумения проснулся — с выставленной перед собой рукой, как бы упёртой в стенку чулана. Ветерок колыхал штору на окне, вероятно, этот шорох приснился как шелест денег.

Сони рядом не было. Он вгляделся сквозь хлопья мглы и нашёл её в той же позе, что застал накануне, — верблюжьим холмиком за столом, с уроненной на локоть головой. На скрип она тут же очнулась и залепетала, что ей так удобно… она всегда… Я кричал? Нет-нет, вы так ногами только дрыг-дрыг, как бегом. Вы спите, Родион Романович… Значит, лягался. Он натянул подштанники, щёлкнул ойкнувшую подругу по соскам и предупредил, чтоб вина не пила, — он завтра проверит, то есть уже сегодня, когда Соня — что? — поспит. Прихватил яблоко и с одеждой в охапку убрался к себе.

Невнятный сон про деньги вынудил проверить сокровища в шкафу: баул и портфель на месте… тут же проклятые сапоги. Эх, не поспать вам, Родион Романович, после трудов праведных. Одевшись, он взял узел с сапогами и, яко тать в нощи, спустился в безлунный омут двора. Идти предстояло до Обводного, час без малого, прикинул он в нужнике, уперев ладонь в дощатую стену приснившимся только что жестом. Причём идти надо тёмными переулочками, не возбуждая любознательности в городовых. С как-кой антиправительственной целью выгуливаете по ночам сапоги? Выйдя из нужника, обомлел: огромный пёс возился у мешка с сапогами.

— Запоздно ты, студент, — хехекнул Антип, — Эх, дело молодое, сунь да вынь, плюнь да сгинь…

Раскольников сплюнул в сердцах, не зная, что сказать.

— А сапоги ты знатные в зиму взял, кимрячья работа, только не по ноге тебе, студент, — бурчал пёс-Антип, роясь в мешке. — Меня хрен проведёшь, я всё вижу… Ишь, кованые, хоть к святым местам иди… И чего б тебе по чекушке в них не сложить…

Раскольников отобрал мешок у урода, в махорке и гривеннике отказал, но пообещал к холодам заказать у него стельки из старых валенок. Поход к Обводному отменялся, пусть так и думают, что он вернулся только что от бабы, что почти верно, и сапогами нынче же обзавёлся. Суетится не надо, Лужин за собой подмёл так чисто, что полиции остаётся лишь руками развести.

«Как дело измены, как совесть тирана, осенняя ночка черна…», — пропел он подражательным басом. Черна была ночь, лишь два пятна света мерцали в комнате: сокровища в шкафу и ещё более драгоценный лучезарный мозг Раскольникова в изголовье. Зевая, он улёгся поперёк ложа и заказал себе подумать о чём-нибудь приятном… о чём же? Не о деньгах же. Люди — деньги Бога, неплохо сказано, с пониманием того и другого. Какой-то Краузе. До утра было ещё далеко, раззевался он до слёз, но сон не шёл. Вместо того явился финансовый иудей Давид Мордыч, поплавки свои выкатил, сизым выменем затряс, жертвенным барашком заблеял. Раскольников повозил его мордой по столу, по счётам и чернильнице. Руке сделалось противно от потного загривка, он обул малярные сапоги и принялся пинать кошерное ветхозаветное брюхо… Нет, этак ему не заснуть. Тут он спохватился, почему же не прибегает к старому испытанному способу — игре с логическим квадратом и стал вспоминать его модусы. Barbara, Celarent, Darii… Ferio; Cesare, Camestris… Festino, Baroco… Darapti, Dimasis… До конца не добрался, надо было нести икону от Алёны Ивановны, большущую, богородичную, в окладе с богатыми камнями, в роскошных эмалях. Такой иконы у неё и близко не было, он бы знал, да, видать, где-то разжилась. Он внёс образ в незнакомый многоэтажный дом, по лестнице навстречу спускались мать и Соня, а, говорят, вот кто будет тут теперь жить. Он входит, внутри обстановка, напоминающая елецкое жилище. И ещё успевает увидеть два таза, в одном отмокает икона, дно таза уже в самоцветах, а в другом варится… Что же там варится? Что-то важное, уравновешивающее…

Какое длинное слово ему приснилось, почти как изнасилывы –вание в Сониной редакции. Он зажмурился и попытался вновь увидеть второй таз, — что же там за варево булькало… Не удалось — всё скрылось в запотевшем зеркале, пар склубился в тучку, и поутру она умчалась рано, по лазури весело играя… Небеса и впрямь были лазурные, со двора к ним канонадными пузырями воспаряли непонятные звуки. Он высунулся в окно — чёрт возьми, ещё недавно не мог себе этого позволить — и увидел Мустафу, с уханьем коловшего дрова. Удовольствие почти детское было наблюдать полёты топора, поленья, казалось, разлетались не от удара, а от звука, его сопровождающего.

Он сошёл во двор и попросил топор у татарина. Почти колун, не для разбойничьего поигрывания, но метафизически мощный («мустафизически»). Дело пошло не сразу, приноровился с третьего полена, затем топор залетал с собственным посвистом, круша шведов под Полтавой, лягушатников при Бородино, бриттов под Севастополем… Размахнись, рука, раззудись, плечо, направо — улица, налево — переулочек! Мужчине надо, надо, надо иногда растянуться в размахе, вонзить с оттяжкой… У себя в усадьбе дрова будет сам, сам, сам заготовлять… Якши, якши! — недобитый под Казанью ордынец, сидя на крышке выгребной ямы, кряхтел за него при каждом ударе. Тут же под ногами скакал пёс-Антип, выхватывая щепки. Раскольников вернул топор, наказал дворнику смазать скрипучую дверь отхожего места и пошёл к себе, утирая пот, с ощущением, что какие-то кривые сучья на стволе судьбы он-таки обрубил.

На лестнице столкнулся с костромской вдовой. Она плавно несла по ступенькам свой возросший живот и безмерное горе, которому не нужны уже были слова утешения. Больше некому сочувствовать, ответила с горькой усмешкой, имея в виду, что дочка отмучалась. И добавила, что в последний раз идёт в департамент за справедливостью, а коли нет — завтра же уедет «из вашего Петербурга». Лицо у госпожи Капустиной было бледное, подглазья сизые, но в светлых, к вискам удлинённых глазах слёзы не стояли: не в том она была положении, чтобы выглядеть надломленной. Траурная наколка эффектно смотрелась на белокурой головке; точно такая, как Лужин принёс сестре с матерью. Когда успела? загодя, что ли, покупают.

На хозяйском этаже заглянул на кухню к Шарлотте попросить тёплой воды для умывания. Та встретила его как мессию, завертелась вокруг, сияя плоской рожей без чёрной подмотки. Зубная боль прошла, она руки готова была ему целовать; называла, правда, шайтаном. Тут же полила ему из ковша и дала утереться чистым полотенцем. Заодно похвасталась большой коробкой с пирожными — с утра притащила из немецкой лавки: фрау хочет поминки справлять по псине, — остатками же она непременно угостит Раскольникова; пока же готова подать чай с калачом.

— Ты мне лучше бельё постирай. — Раскольников, намахавшись, хотел чего-то более существенного, чем чай. На том и договорились.

Не успел вступить в свой коридор, как Соня застучала изнутри и плачущим голосом позвала на помощь: у неё всё же заклинило замок. Судя по искромсанной двери, замки неоднократно меняли, раньше был врезной, теперь стоял накладной, язычок его был виден в щели между створками. Ключ под дверь не пролезал, пришлось Раскольникову вернуться во двор, куда Соня и выбросила из окна ключ. Он сдуру стал его ловить и ушиб палец: четвёртый этаж был высокий, Соня снизу смотрелась принцессой в замке, ждущей спасителя. Но дверь открыть не удавалось, ключ проворачивался в замке. Можно было вышибить её плечом, крепёж был хлипкий, однако Раскольников принёс сапожные инструменты и, орудуя то ножом, то шилом, оттянул по принципу засова в чулане язычок и выдавил дверь. Накладка всё же съехала, он кое-как вбил гвозди в трухлявое дерево, — немало, видать, разгорячённых клиентов ломилось в эти врата соблазна… Возиться было не в тягость, наоборот, от этих правильных сосредоточенных действий какая-то приятная покладистость охватывала его, разумное спокойствие размещалось в душе, как солидный постоялец, въезжающий в приличные апартаменты. Дай бог, чтоб надолго. Не икона в тазу, а его собственная душа отмокала после передряг.

— Шурум-бурум, комнат моем, бельё стираем!

Служанка похожа была на весёлую ведьму, прилетевшую с удачного шабаша: пёстрый платок набекрень, швабра наперевес, рукава засучены, три зуба торчат, остальные режутся. Раскольников отдал ей бельё и послал сказать немке, что у Сони замок менять надо; самой же Соне велел собираться: я вас, мадмуазель, приглашаю на совместный завтрак. Вы меня… хотите с собой пойти?.. Неожиданно она упала на колени и обхватила его ноги. Noli me tangere, meretricula (не касайся меня, блудница). Так не бывает, вы меня бросите, я знаю, я не заслужила et cetera (и так далее) из скудного репертуара Магдалин. А завтрак она заслужила? Он — точно, нарубил поленицу на зиму, так что живо переодевайся, только не в это жёлтое платье, выкинуть его надо, перебросить через ограду французского посольства.

Шарафат вернулась с издевательским ответом от обер-шлюхи: «пусть новый кот сам ставит новый замок». Вот стерва, жаль, вместе с мопсой не кувыркнулась. Татарка под его бдительным присмотром убралась в номере, гнусаво напевая на радостях какой-то свой бешбармак. Действительно, голос — бечёвка с прищепками.

— А новые зубы могут от водка вырасти? — спросила она, окончательно уверовав в Раскольникова.

— Могут, но только у девственницы. Ты девственница, Шура?

Та не поняла, пришлось объяснять жестами, смутив восточную женщину. Сходи в Мекку, Шарлотта. Аллах акбар — воистину акбар.

Заглянув в шкаф, он убедился, что капиталы на месте. Магометане пять раз в день молятся аллаху, и он столько же раз кланяется своему золотому тельцу. Позаимствовав на монетном дворе пару сотен, он подумал, что надо всё же купить себе часы, не настолько ещё он счастлив, чтоб их не наблюдать. А таскать хронометр Дербарендикера — брюхом не вышел.

Соня, как всегда, путано, кусая шляпную завязку, объяснила, что лучше им выйти раздельно, а то вдруг чтобы… Она будет ждать около там, у канавы… Да пожалуйста, он кот новый, всех тонкостев покедова знать не могёт. Vade in pace, filia mea (иди с миром, дочь моя). Вспомнив кстати латынь, вернулся и решительно распахнул римскую хрестоматию: benedicite, patres (благословите, отцы). Не на тех напал, Катулл откликнулся образцовой гадостью:

«Pedicalo ego vos et urrumabo».

Если сей боевой клич предлагается ему в качестве девиза, то это не так уж и плохо. А ну как он сам тоже попадает в число тех, кого угрожают в зад и в рот, или как это ещё переводится…

Во дворе хотел погладить Чижика, но тот зыркнул единственным глазом и, не соображая, чью ветчину вчера жрал, отбежал к креслу с Николавной.

— Как спалось, батюшка? — заголосила безмозглая старушенция и даже валенками затопала. — Всю ночь за тебя молилась! Оборони, кормилец!

И попёрла всякую чушь о пропавшем салопе, — а с ним и простыню с мережкой украли, а ещё у неё лук рос на окошке…

Тут из подъезда вылетела Шарлотта и провизжала истошно что-то мужу, сметавшему щепу после рубки. Тот выслушал с тупым лицом и вдруг завизжал ещё громче, отшвырнул метлу и даже свою тюбетейку бросил оземь. Теперь и татары жалели, что Матильданна не вывалилась вместе с мопсой: она потребовала от челяди похоронить амишку со всеми почестями, не где-нибудь, а в Юсуповском саду, и принести ей горстку с могилки, а потом фрау, поправившись, сама будет ходить оплакивать друга сердечного. Шарафат была оскорблена до глубины души (хотя женщин аллах душой не обременил), ничего гаже и осквернительней ритуальной возни с нечистым животным она представить себе не могла. «Фрау-фрау!.. Гау-гау!…» Не надо закапывать, пусть чучело сделает, посоветовал Раскольников. У Софьи Семёновны папаша чучельник, если возьмётся, будет лучше живого.

Голубенькое платье попискивало «около там» — на углу с набережной. И «около оно» находился упитанный господинчик в кепи с длинным козырьком, сером сюртуке и пузом, обтянутым белым жилетом, — чистый гусь, нарочно, что ли, так карнавалит. Соня, склонив шляпку, водила по тротуару зонтиком, а гусь что-то деятельно втолковывал и руку простирал в упоительную даль. Вот ногу поставил на подвальный парапет, чуть не вжимая барышню в стену дома… Нога была жирная, на ляжке натянулись складки, будто паук раскидывал паутину из набухшего паха. Этот текстильный паук прямо-таки ужалил Раскольникова. Сунув кулаки в карманы, подшаркивая и выбрасывая носки вбок, он приблизился и завопил дурным петрушечным голосом:

— Ба, кого я вижу! Зря время не теряем! Мармеладкой нашей интересуетесь? И прравильно! — Он сплюнул далеко и удачно, на колесо катившей мимо пролётки. Ухажёр таращился на него с самым стукнутым выражением на физиономии, украшенной растительностью a la император: усы, втекающие в бакенбарды. — По ляжкам вашим заключаю о серьёзности намерений. Как ейный кот, обязан с вас стребовать задаток, а также… — Он забрал у оцепеневшей подруги зонтик и вонзил его в башмак волокиты. — …а также справочку от доктора, что ты не есть гнида перелойная.

Кавалер, наконец, побежал трусцой вдоль канавы: на толстых лапках гусь тяжёлый. Раскольников свистнул ему вслед, как собаке:

— Держи экзекутора! Жену с дитём бросил!

Соня тряслась, как осинка на ветру; хотя ветра в помине не было: лишь тяжело дышала духота с проваленным носом, и клеймёный зной, вывалив пыльный язык, выжигал каменную овчину от неуёмных двуногих паразитов.

— Что за девушка, на минуту оставить нельзя…

Приговаривая так, он не с первой попытки раскрыл зонтик и, в свой черёд прикрывая спутницу от прохожих, повёл её по берегу. Миновав пару харчевен, не говоря о питейных приютах, остановились перед кондитерской «ЧАЙ-КОФЕ-ШОРХ». Надпись была сделана стручковым шрифтом с подмигом в готику, в окне красовалась завлекательная картинка: кудрявая девушка с ямочками на щёчках обмирает над дымящейся чашкой. На нашу Капустину похожа, заметил Раскольников, используя сходство как довод. Соне заведение было известно, она брала здесь булочки для Матильды, но сама не ела.

— А вообще в кондитерских бывала?

— Да… Два раза.

Побиться об заклад было не с кем, но Раскольников был уверен, что оба раза её угощали потрясённые клиенты в уверенности, что им посчастливилось распечатать невинное создание.

Не поднимая глаз, она прошла за ним, села… и тут же попросила пересесть: по какому-то её теологумену ни в коем случае нельзя есть перед зеркалом, — впрок нейдёт; едящему или отражённому или обоим — не уточнялось. А как перед зеркалом совокупляться — так ради бога.

Он проголодался и съел бы пол-меню, но не хотел доканывать Соню яишенками-колбасками. Слегка опростоволосился: заказал шорх, предполагая какой-нибудь немецкий напиток вроде глинтвейна, оказалось, Шорх — фамилия хозяина. Тогда кофе с пирожками. С мадмуазель в объяснения не входил: шоколаду ей, взбитых сливок и фрукты в сиропе, — вроде ничего из этого набора не должно умолять о пощаде.

Людей было немного: две чадородные мамаши с обжористыми выводками да несколько немцев, обставившись пуншем и пивом, щелкали рейками на газетных подшивках. Хорошо бы никто из них не имел интимных отношений с его спутницей. Тоже казус: не похожа на потаскуху, платье скромное, а самцы чуют охотничьим нюхом в ней obnoxiae victimae (покорную жертву). Она сидела, уставившись на скатерть, голубые шляпные ленты были тёмными на концах, — по пути промокала ими глазки. Он взял её холодные руки в свои: пальчики тонкие, ноготки детские, венки да косточки. Он встряхнул их.

— Как на Сонины именины испекли мы каравай… Кстати, когда твои именины?

— В сентябре…

— Ах, да: «и мать их София». Что по-гречески значит «мудрая», а вовсе не мрачная или плаксивая. Вон каким успехом ты пользуешься. Сколько нам нынче предлагали? Мне как коту это важно знать.

Соня вырвала руки. Но тут принесли снедь. Раскольников цапнул пирожок и проглотил почти не жуя, даже не разобрав, с чем. Соню поразил шоколад. Она знать не знала, что его пьют. Из её причитаний следовало, что ничего вкуснее в жизни она не пробовала. Как от хмельного, она взбодрилась, заулыбалась, отвязала шляпку… Раскольников истреблял пирожки, подливая в чашку из кофейника. Не все они оказывались с убоинкой, и он настаивал, чтобы Соня их попробовала.

— Хоть этот, с вишней. А скажите, Софи, какого цвета был голос у того гуся, что на вас покушался?

Она сделала попытку вновь впасть в свою бледную немочь.

— А какого цвета у меня? — спросил он по-петрушечьи.

— Но это же не ваш.

— Мой, Соня, мой, — сокрушился он тем же тембром. — Истинный, прирродный мой голос. Во всех остальных случаях я пр-ритворряюсь…

Соня с ужасом уставилась на него.

— Правда?..

Он прыснул, кусок пирожка вылетел в подставленную ладонь. Вернуть его в рот не удалось, — Соня перехватила руку и, глядя с ещё большим ужасом, прошептала:

— Нельзя!..

— Что такое?

— Нель-зя-я… Всё, что изо рта упало… оно мёртвым.

— Каким мёртвым? — Дрожь карябнула ему спину.

— Мёртвым. Они то лишь едят, что у живых изо рта падает. Иначе голодают и тогда… могут, да…

— Могут что?

— Живого съесть, — произнесла Соня одними губами.

А вот и десерт, подумал Раскольников. Стараясь не дышать на неё печёночной начинкой, он приблизил лицо и тоже перешёл на шёпот.

— То есть все крошки, капли, брызги, вообще объедки — это доля мертвецов?

— Да… Не объедки, нет, они едят то… когда случайно выпадет. А если обратно съедят, вот как вы хотели… они обижаются… даже злятся.

— Соня. А ты мёртвых видишь?

Она вцепилась в скатерть и съёжилась.

— Ты постоянно их видишь?

— Нет… Они видны только когда не глядишь.

— Это как?

— Так… Надо глядеть и не видеть… чтоб всё пусто стало… Тогда они могут… раз, и промелькнут. Они… как воздух.

— Прозрачные?

— Н-нет… Пустые. Потому и голодные, да?

— А их много вокруг?

— Не счесть, — ответила Соня бесшумным ртом. — Всё в них.

— Они нас слышат?

— И видят, да.

Значит, вот какие клиенты у вас, Софья Семёновна. Лярвы и маны. И мать их София.

— Они у всех изо рта выхватывают или каждый у своего?

— Да… Если живой виноват, то покойник ходит к нему до смерти.

— Что значит «виноват»?

— Ну… как с телёночком… или с петушком. Вы их съели, а они теперь возле вас… пасутся.

— Соня, а если человек… допустим… не только видит мёртвых, но и может с ними разговаривать?

— Родителей?

— Нет… Перед которыми виноват.

— Значит, они ещё почти неживые.

«Ещё почти не живые», как это понимать: недоумерли или недовоскресли?

— А рядом со мной есть?

— Не знаю.

— Ты приглядись, прошу тебя.

Раскольников сам похолодел и тоже стиснул в пальцах скатерть. Соня вздохнула-всхлипнула несколько раз и уставилась перед собой. Тупость почти Лизаветина проступила у неё на личике, даже челюсть отвисла. Раскольников так неотрывно смотрел на неё, что глаза заволокло слезами, а уши с наполнявшим их шумом жизни очутились где-то далеко, за несколько вёрст от него… Соня закрыла глаза и рот и потёрла виски.

— Не могу… Голова болит. Тут так густо… битком…

— Все мои?

— Нет… Тут место такое, как в бане… Заложных много.

— «Заложные» — это кто такие?

— Такие… Они до срока умерли.

Она спрятала лицо в ладонях и замерла. Кто это, думал Раскольников, растирая бровь. Персонаж из Четьих-Миней, из «Legenda aurea» (золотая легенда)? Видит иные миры, цвет как звук, живых вперемешку с мёртвыми… Это же сокровище. А ему ноги целует. Ох, в Средние века нашли бы ей применение: сожгли бы, как ведьму, или сделали Терезу Авильскую. Спиритам отдать — вот был бы медиум… Он попросил счёт и воды со льдом, а пока суд да дело, понадкусывал пирожки и задумчиво раскрошил их по тарелке. Соня, явив неожиданную рачительность, прибрала кусочки с собой, Чижику, вероятно.

— Голова ещё болит?

— Почти немного.

Ничего не объясняя, он повёл её в Юсуповский сад. Пусть подышит, посидит на травке, вчера весь день взаперти прождала. Странная, малознакомая нежность посетила душу, он то и дело прижимал её руку, продетую под локоть, к своему боку… нет, не к сердцу, к сукну пиджака. Это ж надо: Валаамова ослица, а туда же. Сивилла Петербургская. Трёхрублёвая пифия.

У решётки сада она запротестовала: не надо в туда, пожалуйста… Раскольников сообразил, что она наверняка ходила в сад подманивать клиентов; но ласково и строго уверил её, что при нём — кот он или не кот? — никто её не обидит, они немножко погуляют, съедят мороженое и пойдут восвояси.

У входа шарманка зудела «Коль славен наш Господь в Сионе». Завидев Соню, шарманщик заулыбался и переставил рычажок, меняя пьесу.

— А, барышня, моё почтение. «Шестнадцатого мая»?

Соня кивнула, шарманщик закрутил машинку и полилось:

- Шашна-а-цатава ма-ая

гулянье ввечеру-у…

Народ себе гуля-я-ет,

а я как раз умру-у…

Судьба, видать, така-а-я,

ах, где бы взя-ять друго-ой!

Шашнацата-ва ма-а-я

поставь за уу-поко-ой!..

Старик-шарманщик в затёртом капельдинерском бархате с позументом пел жёлто-бурым дискантом, вдохновенно блея на верхах. Макака в красном кафтанчике и в белой шапочке с заячьими ушками, позвякивая цепочкой, бегала у него по плечам. Раскольников покосился на Соню: так и есть, глаза на мокром месте, подбородочек дрожит…

Тоска меня-я лома-ает,

как ста-авень на ветру-у…

Шашна — цата-ава мая-я

я истинно умру-у!

Шашна-цата-ава ма-я-я

всё будет зелене-е-еть!

Земля как раз отта-а-ет,

пошто не по-о-мере-е-еть!..

— Я сама, — сказала Соня и подала монетку музыканту.

Прошлись по аллеям, обогнули пруды, свободной скамейки не нашлось, пристроились на солнцепёке к мамаше с мальчиком, возившемся в песочке. Мальчик лепил куличики и втыкал в них палочки и спички, строя флот мачтовых кораблей. На то он и был в матроске, с бескозыркой на голове; а было малютке лет пятнадцать.

— Мама, я поплыву далеко? — спрашивал он басом.

— Да, милый. Дальше всех.

У женщины был очень приятный, ласковый, струнный голос, и вся она была изящная и моложавая, без нервозности.

— Мама, а Пасха скоро? — интересовался отпрыск, помахивая соплёй под носом.

— Нет, милый. Сначала Рождество. Ну, будет, пойдём руки мыть.

Не понравился ей косой взгляд Раскольникова.

Дурачок распрямился во весь свой немалый рост — глаза навыкате, слюнявый рот — и шаркнул толстой ножкой:

— Avec plaisir, maman (с удовольствием, мама).

И косолапо зашагал, держась за ручку, выше её на полголовы.

— Не могла другого родить, — проворчал вслед Раскольников.

Соня несколько раз вздохнула, после чего осмелилась возразить:

— Тогда кто же его любить будет?

— Отлично. Разменяли молодую симпатичную женщину на бессмысленного идиота.

— Богу, значит… он нужен… зачем-то надо всех любить.

— Ну и люби. У него скоро хрен по лбу бить будет, вот любящая мамаша его к тебе и приведёт. За три рубля или за пять. Или ты по-христиански бесплатно его обслужишь? Avec plaisir!

Соня посидела, потупясь, вынула из своего мешочка объедки из кондитерской и спустилась к пруду кормить уток. Те наплыли-набежали рысью со всех сторон, она сидела среди них, маленькая и голубенькая, как принцесса утиного царства. В этом же платье и в этой же солнечной шляпке, показавшейся ему нимбом, встретилась ему у Никольского собора… Недели не прошло. Он снял картуз и пиджак, воссияв на весь сад алыми подтяжками. После беседы о вездесущих мертвецах ему было как-то не по себе: земля немножко пружинила под каблуком, и воздух уплотнился от теснящихся в нём заложных покойников. Если у неё всё время такое в голове… На пруду крутилась и звенела лодочка с дамами, похожая на вазочку с недоеденными Соней сливками. Полицейский прохаживался сбоку у каменной ограды, вдоль холстины с крупной надписью: «Полеты на воздушном шаре Берга». У стенки верёвкой на колышках была огорожена площадка. На ней два работника раскладывали чехол шара, похожий на слоновью шкуру, вокруг железной печки с рукавом от трубы. Полететь разве. Погрузиться с баулом, обрезать трос — и куда вынесет нелёгкая… Замурлыкав песенку, он тут же её оборвал, потому что сбился на «Шестнадцатое мая». Пощёлкал подтяжками, вспомнил семейство, Свидригайлова со следователем… Придётся идти, вчера он так резко сорвался, сестре бог знает что могло в голову взбрести.

— Зонтик раскрой, напечёт, — сказал он вернувшейся Соне.

Зонтик раскрываться не хотел.

— Всё у вас, Софья Семёновна, заедает — и замки, и зонтики… Бог с ним, ещё сломаем.

Она неслышно что-то пролепетала, гадать не приходилось: извечное «я скоро умру».

— Оставь. Шешнадцатое мая вон ещё как не скоро. Тем паче неизвестно какого года.

— У нас в Коломне такие георгины росли… Ещё мамины…. — ни к селу, ни к городу вспомнила она. Впрочем, Коломна и есть ни село, ни город.

Освободилась скамейка в тени, и они переместились под сень весьма пыльных крон. Вдобавок тут вились комары, пришлось обмахиваться сломанной веткой. Дерево, возможно, считает, что трава — это недоразвитые деревья, а люди — деревья срубленные, но почему-то падают долго и далеко от своих пеньков. Зато весь газон думает, что дерево — это уродская, больная травинка.

— А вот почему… вот Адам и Ева… Их прогнали, да… из рая. Потому что они виноваты. А вот за что зверей, птиц… цветы, деревья… Они тоже в раю жили, безгрешно… — Соня водила омбрелькой по песку, чертя дугу возле туфелек. — А их тоже выгнали. И они теперь тоже… друг дружку едят… За что они страдают, Родион Романович?

Ути боже мой. Ты Писание знаешь, Соня? Да, тятенька… он читал… А кто праматерь соблазнил? Змей. Что он ей вручил? Яблоко. Выходит, что существа растительные и животные — прямые соучастники. Вот и попёрли из Эдема флору и фауну вместе с вашей сестрой. И нашим братом. С той поры страждем и вожделеем, страждем и вожделеем…

Увлёкшись окормлением, он перестал обмахиваться и, ощутив укус, хлопнул по руке. Указал Соне на раздавленную в брызги тварь:

— Что, комар тоже райское животное?

— Да, — убеждённо сказала Соня, словно имела доступ к табели райских штатов. — Он там не кусал, а…

— Целовал.

Раскольников привлёк её к себе и, отогнув шляпку, чмокнул в несчастный лобик, за которым изнурялся птичкин мозг.

Из-под их скамейки, прямо от ног, вышел, словно отозвавшись на звук поцелуя, сизый голубь. Потоптался, важно пошёл по дуге, волоча хвост по песку, поднял лапку, завёл переливчатую головку… упал на бок и умер. Соня вскрикнула и тоже чуть не повалилась на сторону. Некстати он это сделал; вся прогулка насмарку. Уходим, уходим… Он потащил Соню по аллее, будто девицу, получившую солнечный удар.

Ну что ты, это же голубь, дурная птица, их каждый день по стае мрёт. Ровным счётом ничего это не значит, помнишь, ты рассказывала, как рядом с тобой лошадь пала? копытами брык-брык? И это тоже ничего не значило, ничего не предвещало, ни к чему не привело. Умрёшь, умрёшь, знаю, всех переживёшь, тогда и умирай. Ну и что, что из под нашей скамейки, вот послушай, что я тебе про этих дураков расскажу. Я до того, как к тебе перебраться, жил под самой крышей, однажды уехал на месяц, а окно затворить забыл. Вернулся — мать честная: они из комнаты голубятню устроили, помёту — по щиколотку, уже яйца в сапоги отложили, птенцов вывели…

— Вы их… убили? — Соня остановилась на Кокушкином мосту, ухватившись за перила.

— Вот ещё. Я просто сбежал. А, ты думаешь, он мне в отместку сдох? Нет, скорее извиниться хотел перед смертью.

Она всё стояла, вцепившись в перила. Дрожь вроде её попускала. Глупая птичка над мутной водичкой, до того мутной, что в ней и не отражалось ничего.

— Я на вот тут… боюсь стоять… Никогда, всегда быстро-быстро… не то прыгну…

— Иди к Неве, там вода почище.

Соня помотала головой. Нет, надо, чтоб было хуже, гаже… Раскольников потянул её прочь от очередного символизма. Прыгать ни к чему, просто выпей кружечку из канавы. Назавтра свезут в Обуховскую больницу, через два дня — на кладбище, — и никакого греха на тебе нету…

Поскольку она шла слева от него, повиснув на локте, Раскольников завёл правую руку себе за спину и, дотянувшись до Сони, легонько ткнул пальцем в бок. Она ойкнула, отскочила, оглянулась — всё на «о», всё с перепугом.

— Что с тобой, девочка моя? — спросил он задушевно, почти по-свидригайловски.

— Меня тут… кто-то… показалось…

— Конечно, показалось. — Он взял её под другую руку и через несколько шагов повторил тот же трюк.

— Меня кто-то трогает! — запищала ясновидица.

— Да ты что?! — Раскольников дёрнул ленты у неё под подбородком, снял шляпку и замахал окрест. — Кыш, кыш от нашей Сонечки!

— Это… вы, Родион Романович!

— Никогда! Это мёртвые идут за нами, ищут Сонечкиной кровушки!

И, захохотав, обнял её и повёл в подворотню с песней «Стонет сизый голубочек, стонет он и день и ночь!..»

Самолично, не доверяя подруге, отпер дверь её номера. Вот так она сюда входила кринолинейно, так же вешала шляпку, тупила глазки… а спутники принюхивались к пикантному местечку, тёрли ладони, предвкушение повизгивало в паху, ускоряло бег пальцев по жилетным пуговкам… Тьфу, надо съехать из этого лупанария, вот только пораздвинет обстоятельства, подсократит персонажей…

Он ткнул её сквозь платье в чувственные соски, она содрогнулась и припала к нему. Несколькими сборками он поднял подол, добрался до развилки, — она показалась влажней обычного, или это выпот? Представленная с орудиями производства, то бишь с другими самцами, она его будоражила сильней. Вечером, вечером обслужишь, гетерочка…

— Не скучай, поспи, я недолго, к своим и обратно.

— Да… Мама, сестра… Пётр Петрович тоже с вами?

— Пётр Петрович умер. — Раскольников тут же пожалел о необдуманных словах.

— Как?! Почему?

— Он умер, да. Потому что… под конку попал.

— Здесь, по Садовой?!

— Да, как раз возле полицейской части. Зазевался и под лошадей. А те копытами бряк, бряк…

Глазки, вестимо, прохудились. Не оттуда течёшь, милая.

— Он… очень мучился?

— Нет, недолго, несильно. Всех успел благословить и тебе приказал долго жить.

— Все, все кругом… умирают… Скоро никого не останется, — прошептала Соня с отчаяньем. — Она близко, я слышу…

— У смерти тоже есть голос? или шаги?

— Она гудит… у-у-у… как вьюшка.

— А цвета какого?

— Не знаю… Какого хочет.

— А на ощупь?

— Ой… Не надо… Она как… пенка на киселе… а внутри зазубрины…

Ах ты, умница-бедняжка. Он поцеловал её — не столько лицо, сколько выражение на нём — и велел быть осторожнее с замком, иначе так и просидит взаперти и умрёт голодной смертью.

У себя по привычке проверил кассу, с недоверием потрогал свалившийся вчера на него еврейский портфель с миллионом… и задумался, сидя на корточках перед шкафом. Как пенка на киселе, надо же. Скользишь на ней взад-вперёд, разлетишься, как лакей по паркету, — она прогибается, потом вдруг лопается, — и ты чвяк и с головой… А под ней ножи с зазубринами визжат. Такое визионерство и при её положении — будешь ходить пришибленной. Захотелось чем-нибудь её утешить, порадовать, — серьги лужинские разве подарить, привет от покойника. Хотя у неё уши не проколоты. Он вынул из кармашка баула кулон имени коллежской советницы Спицыной, — cur non? Чего мелочиться, сбыть всё равно не выйдет.

— Кто там? — откликнулась Соня на стук в дверь.

Раскольников ответил в высшей степени остроумно:

— У-у-у!.. Пенка кисельная!

Она была полураздета, перебиралась в домашнее.

— Можно не надо так… — помолила коченеющим ртом.

— Я знаю, как надо. — Раскольников повесил ей кулон на шейку. — Носи на здоровье.

— Что это?.. Мне?.. За почему?

— Тебе. За потому. Заслужила.

— Нет, нет… Я не верю… Так не бывает…

— Как бывает, ты уже пожила. С Матильданной, с Шарлоттой, с с елдаками по три рубля. Носи и не вздумай. Нравится? Почти очень?

Соня зажала кулон в кулачке и замерла, уставясь перед собой таким пустым взором, что Раскольников испугался: не увидела бы чего лишнего, не померещились бы ей заложные покойницы, что ходят за ним голыми фрейлинами. Он чмокнул её в затылок, она вздрогнула и стала стягивать цепочку.

— Возьмите, не надо… Мне никогда не дарят…

— Я тоже ни одной Соне ничего не дарил. Этот рубин сестре на свадьбу приготовил, да уж ладно, до следующего жениха разживёмся. Хватит, Соня, на коленях ты сегодня уже стояла.

Он усадил её на кровать, отнял исцелованные руки.

— Вина не пей. Вечером вместе допьём. Ну вот, опять! Украдкой скатилась красотка-слеза! — Он снял слезинку и уже с порога подмигнул: — А всё-таки камешек кисельком отдаёт, согласись.

Глава XXV. КУКОЛЬНИК

Любопытная мысль пришла ему в голову по дороге в «Варваринскую». Пришла обычной своей походкой, то есть ощупывая себя и озираясь по сторонам: а откуда я произошла? и где мои античные родственники? и вообще не галлицизм ли я? В данном случае даже латинизм: in caputa venire (придти в голову); эти чужеземные обороты взяли в оборот русский ум, добро бы лишь по форме, но ведь и содержание сплошной «изм»; одними матюками только и отбиваемся. «Мысль пришла в голову»: за тремя словами — целая философская система. У мысли, стало быть, неголовное происхождение, она является извне, в пустую голову, откуда-то из межчерепных просторов. Если повезёт и подставишь голову под удачную мысль — прослывёшь умным. А не повезёт — контузит так, что будешь слюни пускать и филином ухать. Допустим, что мысль — это дыхание богов, оно осаждается в черепных коробках туманом и сыростью, а потом зацветает плесенью, нарядной и пахучей, как публика в Пассаже…

Но тема мысли была не завозная — самобытная и даже выстраданная. А что как дурында Лизавета тоже не просто так столбенела и цепенела с раззявленной пастью, а ну как и она прозревала что-то потустороннее, порхали вокруг неё разные выморки, она с ними как-то общалась, мухами угощала… Рассказать про это ничего не умела, вероятно, вообще считала, что и все так видят. Он ведь тоже не сумел бы ей описать, какие сущности его обуревают, какая силлогистика кружит и жужжит вокруг его головы…

Сестрица с матушкой вон тоже жужжат, крылышками трепещут, жвалами в него тычутся… Ну что вы, как он мог про них забыть, днём и ночью из головы не выходите, нынче только под утро задремал, потому и припозднился, да ещё надо было дров нарубить многодетной вдове, нет, он не всем помогает, только вдовицам в безотрадном положении. А вот к ним в соседний номер сейчас огромный сундук занесли, — вместо купца из Ельца въезжают цыгане из Рязани.

Как цыгане? зачем цыгане? не дай бог цыгане, взбудоражилась мать, они у них на улице три дома обворовали.

— Братик, ты негодник, — вполголоса выговорила ему Дуня. — Вчера исчез, с утра не пришёл, я таких ужасов себе насочиняла…

Раскольников сжал ей руку со значительным лицом:

— Нас так просто не возьмёшь, сестрёнка.

— А мы уж думали без тебя уходить, — сообщила мать. — Только не знаем, куда.

Семейство Раскольниковых собралось в баню. На Успенское заговенье они всегда ходят в баню. Сначала к выносу креста, а после непременно в баню. Они, страшно сказать, с поезда толком не мылись, как чумички. Дуня вчера такое бельё чудесное купила, так хочется надеть. Ждали его, ждали, чтобы объяснил, где та баня, в которой он с Аркадием Ивановичем мылся, Дуня уж и сама к нему ходила, да только нет соседа…

У Дуни голос был пушистый, малиновый, с горностаевыми хвостиками. У матери… Раскольников прикрыл глаза, и ему представилась жидко-бурая попона с бахромой, в жёлтых кисточках… Нет, не попал.

Он попросил у сестры пилочку для ногтей (вчера царапнул Соню, колупая её лунку) и объяснил, что ехать недалеко, надо просто назвать ваньке адрес: баня на Ямской и стоять на полтиннике, иначе повезёт вкруговую и слупит червонец. Можно пойти в общее отделение, там пар лучше, или взять номер, тоже недорого, обойдётся в два-три рубля, он готов дать деньги…

— Что ты, сыночка, у нас хватит, ты и так нас балуешь, ах, какие часики Дунечке подарил, прелесть. — Мать ещё раз расцеловала его, обдав приторным дыханием. — Выпей чаю, ещё не остыл, не пил, небось, сегодня, а у нас с крендельком…

— Пил, — заверил Раскольников. — Даже киселя поел.

Но мать, наливая ему чашку, убеждала, что питается он дурно, никто о нём не заботится. Он у неё такой красавец, куда здешние невесты смотрят…

— Смотрят, матушка. Еле отбиваюсь.

Ничего удивительного, не будь он её сыном, она бы тоже в него влюбилась, потому что в нём и в Дуняше видна порода, отцовская, благородство в каждой чёрточке, только вот эта морщинка на лбу ему не к лицу, прежде её не было, вид такой, будто…

— Что — будто, матушка?

Он бросил пилить ногти. Прежде у матери тоже не наблюдалось съехавшего лица и спины жирным бугром. Он присел к столу и отхлебнул чуть тёплого сиротского чаю.

…будто… будто… Нет, она видит, что он весь в делах, в идеях, он погружён и, конечно, далеко углубился, они не посягают, но жизнь его им непонятна, он так замкнут, даже к себе их не зовёт…

— Наш Родя стал загадочной личностью, — фыркнула Дуня.

Да, да, подхватила мать, в Петербурге всё загадочно, как может ночь быть как день, почему по всей улице нет ни деревца, ни кустика, а главное, чем эта орава людей занимается, на что живёт, — вот уж загадка так загадка…

— Хотите, загадку загадаю? — предложил Раскольников. — До дела — сухой и твёрдый, после дела — мягкий и мокрый.

— Фу, бессовестный, — сказала мать, — у тебя сестра девушка.

— Даже не представляю, о чём вы подумали, матушка. — Он звякнул ложечкой о чайник. — Отгадка — чай.

Дуня, переодевавшаяся в спальне, залилась колокольчиком.

— Родя, ещё загадай!

— Пожалуйста. Что у Дуни спереди, а у жида сзади?

Сестра появилась в проёме с круглыми глазами.

— У меня и у жида? Не знаю…

— Опять что-то неприличное, — вздохнула мать.

— Буква Д.

— Ещё!

— Ещё так ещё. — Раскольников подошёл к сестре помочь затянуть шнуровку на спине. — Лежит докладчик, в задницу заглядчик.

Мать была шокирована.

— Сыночка, я тебя не узнаю! Ты ещё невозможней Аркадия Ивановича! Меня даже в жар бросило.

— А вы, матушка, веером обмахивайтесь. Его вам Петруша подарил.

— Ну скажи, я сдаюсь!

— Отгадка под ногами: это порог.

— Ах! Этому, братик, в университете учат?

Мать, и впрямь взявшаяся за веер, проворчала, что этому в любом кабаке научат.

— Вам не угодишь, матушка. Последний раз пробую: два конца, два кольца, посредине гвоздик.

— Ты, сыночка, мать совсем за дуру держишь. Ножницы, разумеется.

— Не отгадали. Это двоемужница повесилась.

После паузы мать уползла под веер, а Дуня не только залилась трелями, но и затопала в пол новенькими каблучками.

— Тихо! — Раскольников поднял руку.

Стук повторился. Он открыл дверь, — Порфирий Петрович персоной собственной и должностной.

Раскланявшись и отловив руки у обеих дам, — при этом выказана была немалая ловкость, ибо он удерживал под мышкой большой серый конверт, из руки же не выпускал котелок, — следователь отметил неизбежность в преодолении здоровыми жизненными инстинктами любых тягостных событий (Дунин смех он отметил, звеневший по всему коридору), сам же он со своей стороны…

— Почёл своим долгом, — подсказал Раскольников.

— Именно-с, почёл долгом исполнить своё обещание уведомлять почтенное семейство обо всех обстоятельствах прискорбного дела. Увы, случаются подобные непредписанные скверниссимо, что поделать, котлет без мух не бывает…

— Что вы такое говорите, Порфирий Петрович! — взвилась мать. — Мне сейчас дурно станет! Да самая последняя кухарка…

— В аллегорическом смысле, дражайшая Пульхерия Александровна! Как ни береги мясо от мух…

— А Петя кто для вас: мясо или муха? — прервала следователя Дуня угрожающим тоном.

— Помилуйте, ни то, ни другое! Аллегория! Символ тщеты деяний! Оно, конечно, неприятно — котлеты с мухами, щи с тараканами, — но ведь даже если самого насекомого не находим, то личинки-то его присутствуют в изобилии. Вот брат ваш, знаток естественных наук, с радостью подтвердит.

— Боже мой, как же вы умеете душу вымотать, — вздохнула Дуня, принимая от следователя шляпу и конверт.

Порфирий Петрович присел на диван и, выбивая длинными пальцами депешу на коленке, доложил, что с утра собиралась комиссия для медицинского освидетельствования и пришла к заключению, что господин Лужин наложил руки на себя в здравом рассудке и посему должен быть погребён как самоубийца, без церковного обряда. Он, Порфирий Петрович, со своей стороны всячески намекал, но объективная наука, вы понимаете… никаких признаков помешательства не усмотрено.

— Как?! — возмутилась мать. — Про зайчиху с этим, со львом, — это не помешательство?

— Никак нет-с. Смелый образ богатого воображения.

Дуня отвернулась к окну.

— Значит, как собаку, — глухо произнесла она.

Порфирий Петрович утёр клетчатым платком замаслившийся лоб.

— Ну зачем же так, драгоценная Авдотья Романовна. Всё будет чрезвычайно пристойно, ничего общего с собачьими похоронами, если можно так выразиться, впрочем, есть ведь выражение «собачья свадьба»…

— Нет, Порфирий Петрович, будет по-другому. — Мать выпрямилась и величаво оправила шаль на плечах. — Мы увезём тело несчастного Петра Петровича в Елец и там его похороним по-человечески. С отцом Мисаилом я договорюсь…

— Вряд ли, за такие договорённости сана лишают, — осклабился следователь. — Но если таково ваше общее решение, — позвольте мне устраниться. Благоволите сегодня же забрать труп из нашей покойницкой и поместите при какой-нибудь больнице, хоть рядом с вами, в Максимилиановской, если там, конечно, согласятся принять. Полицмейстер, думаю, подпишет разрешение в течение недели, за это время вы, возможно, успеете арендовать место в грузовом вагоне и собрать бумаги у путейского начальства. А если повезёт, может быть, закажете цинковый гроб, без которого, как вы понимаете, никак нельзя по летнему климату. Железная дорога, насколько мне известно, до вас не доходит, значит, дальше на перекладных придётся. А там — привет отцу Мисаилу.

Порфирий Петрович поднялся, мать, напротив, плюхнулась с самым обескураженным лицом.

— Господин следователь, вам совсем Петю не жалко? — спросила тихо Дуня.

— Как не жалеть, сам живу последний раз. Под служебной бронёй у меня бьётся самое отзывчивое сердце. — Порфирий Петрович похлопал себя по лацкану. — К тому же он был мой подследственный — и очень многообещающий… Вы ведь тоже ему много что обещали да потом назад взяли, — не в осуждение говорю, кто же мог предполагать…

Дуня сдержалась и не пустила в следователя вазой и даже чашкой, — лишь раздула ноздри и безоговорочным тоном объявила, что непременно должна Петю проводить.

— В котором часу состоится это… ваше?..

— С утра пораньше. По снежку, знаете, по утреннему морозцу…

— По какому снежку?! — взвыли мать с дочерью.

— Ох, зарапортовался. Жары такие стоят, что подменил мечтой действительность. Но я вам, любезнейшая Авдотья Романовна, уже имел случай объяснить, что…

— А я ещё не имела такого случая: жениха хоронить. Вы, надеюсь, тоже будете?

— Вообще-то… должность не предполагает… — Порфирий Петрович почесал лобастую голову. — Но, разумеется, буду рад, очень рад… то есть радость тут неуместное слово…

Не принимая участия в беседе, Раскольников всё подыскивал цвето-пластический эквивалент голосу следователя, — ничего, однако, не вытанцовывалось. Хотя голос был характерный, особенно интонациями, то официальными, то доброжелательными, то игривыми… и деланными и в том случае, и в другом, и в пятом, и в восьмом…

— А этот конверт вы не для нас захватили? — спросил он у полицейского чиновника.

— Благодарю за напоминание, Родион Романович. Для вас, для вас! Поскольку мы, так сказать, составляем союз друзей усопшего…

— Господи, что вы несёте, Порфирий Петрович! — заломила руки Дуня.

— Несу я вам бумаги господина Лужина, его труды и дни, ночные бдения…

— Стихи, что ли? — оборвал эту болтовню Раскольников.

— Именно: стихи! Всегда вы меня выручаете, Родион Романович, из омута моего косноязычия. Относительно литературных достоинств ничего сказать не умею, но как улика вашей юности, Авдотья Романовна, могут представлять интерес, поскольку вы в них неоднократно упомянуты.

— Вы что же, читали? — На лице у Дуни выразилось положенное негодование.

— Не любопытством движимый, но по долгу службы, на предмет некоторых указаний, способствующих если не раскрытию, то хотя бы наведению на след. Дело ведь не закрыто, об убийстве матери и тётки. Да-с, милые мои Раскольниковы, прошу извинить сердечную теплоту, исторгшую из меня эту фамильярность, что поделать: питаю, питаю я к вам симпатию, ко всем вместе, а уж в отдельности… Да и как закрыть: похищенное не найдено, убийца не изобличён…

— Наконец-то вы поняли, что это не Петя, — бросила Дуня.

— Всегда-с! с первого взгляда знал, что не он. Но так карты стасовались, почти по-шулерски… никак нельзя было не арестовать.

— А кто ж злодей? — Спрошено было таким тоном, словно матери вслух читали какие-нибудь «Парижские тайны» и оборвали на самом интригующем месте.

Порфирий Петрович развёл руками.

— Неуловим! Хитёр, жесток, теперь и богат, всех водит за нос, над всеми… ох, слово забыл, как же это… Родион Романович, не подскажете — из своего богатого запаса? Я словарный запас имею в виду. А, нет, не надо, вспомнил: глумится! Ходит и глумится, до поры до времени, поверьте моему опыту, — кара всегда настигает преступника, самым парадоксальным образом.

Раскольников потрогал иголку в брови. Он точно знал, что дай он волю своему желанию — плюнуть на шляпу в руке полицейского, — то непременно попал бы.

— Кто глумится, так это вы, Порфирий Петрович, — произнёс он с ленцой. — Над статистикой, над историей и над бедными женщинами, которым, в отличие от вас, неведомо, что половина преступлений вовсе не раскрывается, а половина остальных расследуется в интересах не потерпевших, а обвиняемых, с перекладыванием вины на случайных лиц. Кто убил мать Лужина, мы никогда не узнаем, а вот убийц императора Павла, напротив, знаем отлично, как и то, что они наказания никакого не понесли. Я-то понимаю, Порфирий Петрович, что всю эту пропаганду про неизбежность воздаяния вы развернули в утешение моим легковерным родственникам, за что вам признателен. Мы ведь с Порфирием Петровичем, — он сделал вид, что берёт следователя за талию, примерно в метре от него, — практически сообщники, да-да. Господин следователь сделал мне предложение — выпускать совместное издание, посвящённое заведомо нераскрываемым преступлениям, — там-то и можно будет разыграться полицейскому воображению нашего уважаемого Порфирия Петровича, которому мы — что? — отвечаем живейшей благодарностью и симпатией на грани привязанности. Не оставляйте нас своими заботами, милостливый государь, навещайте в скорбях и в радостях.

— Да, да, — подхватила мать, — всегда вас ждём, Порфирий Петрович, мы так благодарны за ваше внимание, без ваших советов совсем потерялись бы.

Дуня в некотором замешательстве переводила взгляд с брата на следователя и обратно. Порфирий Петрович сбил со шляпы возможную пылинку и протянул руку Раскольникову.

— Вы даже не можете представить себе, как я вас ценю, Родион Романович.

— Полноте, Порфирий Петрович, не стоит, лучше сразу деньгами, — отвечал Раскольников. И лишь сейчас, пожимая влажную полицейскую длань, сообразил, что голос Порфирия Петровича похож на самого Порфирия Петровича: этому вкрадчивому тембру, раскидистому речевому строю должны были соответствовать — именно и только — это длиннорукое ловкое тело, солидно лысеющая голова, снисходительные глазки, верхняя губа, словно размазанная облизыванием… и выжидательная бородавка на лбу, похожая на неразгуленный сосок Софьи Семёновны.

Не успела за гостем захлопнуться дверь, как мать ухватила Дуню за плечи.

— Дочка, он в тебя — по уши! Ты ему грубишь, а он лишь млеет. А как в пот-то бросает! — смаковала мать. — Помяни моё слово: в следующий раз с предложением раскатится.

— Маменька, о чём вы? Завтра Петю хороним!

— Дуняша, не вздумай, умоляю тебя. Сыночка, ну скажи ей!

— Ты почему маму не слушаешься? — нехотя выдавил Раскольников. — Нечего тебе на похоронах делать: увидишь мёртвым — хуже будешь помнить живым. Поверь моему опыту.

У Дуни подбородок поджался тугим мячиком.

— Это моё личное дело с Петей. Вас не зову и потому решаю сама. Каждый человек имеет право на собственное мнение.

Раскольникова начала раздражать вся эта вымученная театральность мещанской драмы.

— Это твоё личное мнение? Что у каждого — своё мнение?

— Да!

— А тебе не кажется, что это слишком распространённое мнение, чтобы быть только твоим?

— Ну и что? Значит, оно тем более правильно.

— Нет, это значит, что у тебя своего мнения нет, ты просто повторяешь общие места, — за каждым, как ты правильно выразилась.

Дуня подумала, то есть выпятила губки.

— Да? Но всё, что ты говоришь, — это тоже твоё мнение.

— Вовсе нет, это не мнение, а логика.

Мать не смогла долго быть в стороне.

— Доченька, ведь мы добра тебе желаем, а ты…

— А я чего — зла всем?

— Нет, ты просто хочешь во всём возражать маме.

— Упрямство тоже может сойти за мнение, — заметил Раскольников.

Стук в номер прервал перепалку. Это опять был Порфирий Петрович, — но ещё не свататься, как пророчила мать.

— Обеспоко-о-ил… — пропел он, выступив из коридорного сумрака. — Вновь вынужден стучаться в двери вашего внимания — теперь по поводу соседа вашего, господина Свидригайлова. Говорят, и не ночевал. Ни о чём вас не предуведомил?

— Я видел вчера, он чемодан собирал, — сказал Раскольников. — Возможно, уехал.

— И не попрощался! — обиделась мать.

— Нет, я справлялся, номер за ним. Да-с, странно. Не хватало ещё, чтоб и этот пропал… — И Порфирий Петрович, озабоченно покрутив головой, исчез неслышными шагами, — какими наверное подкрался под дверь исполнять служебный долг бдительным ухом.

— А кто ещё пропал? — поинтересовалась Дуня.

— Место такое, — не преминула каркнуть мать. — Люди режутся, пропадают, ума лишаются… Это всё сочинительство Петрушу довело, вот и Пушкин предупреждал. Помнишь, дочка, нам Аркадий Иванович из Пушкина читал…

— Всё, довольно! Идите вы все в баню! — возвысил голос Раскольников. — Иначе мы поссоримся.

— Ни-ког-да! — поручилась сестра и повела мать собираться.

Раскольников выглянул из окна — посмотреть, что там шлёпает и фыркает во дворе. И тут летал топор, шла рубка, но не дров, — разделывали на колоде мясные туши для ресторана. Они ожидали своей очереди в тени, прислонясь к стене, не похожие даже на призраки животных, — скорее на уродцев, завёрнутых в красно-белые, вроде польских, флаги. Или на громадные члены освежёванного циклопа. Картинку жанровую подсунули, разозлился Раскольников, ждут от него содроганий, неудержимых физиологических реакций, психоза покаяния, — дудки!

— Ушёл! — воскликнула мать, не заметив его в свитке оконной портьеры. Сестра резонно возразила, мало ли за чем ему понадобилось выйти. Мать тут же села на любимого конька: Родичка плохо выглядит, мало ест и много работает, и вообще он болен. Как он разговаривает: то ничего, то вдруг исказится так страдальчески, рот скривит, — что-то болит, ясно. И за голову хватается. Хорошо, если нервное, а то как бы не дурная болезнь. Они видели эту ужасную девку, знают, с кем он водится…

Раскольников отдёрнул драпировку. До чего ж вы проницательны, матушка. Материнское сердце не обманешь. Как же вам тяжко, должно быть, целовать заразного сына. Тут он придержал себя, не желая доводить мать до слёз, а себя остерегаясь выставить и в самом деле нервнобольным. Единственно, чем он болеет, дорогие женщины, — так это душой за долю народную, за судьбу отечества, вот Дуня знает…

— Прости, сыночка! — умилилась мать и расцеловала его во все доступные места. — А кренделёк так и не доел, только раскрошил, как воробьям.

Наглый ванька, прикормленный при гостинице, вознамерился содрать с приезжих два рубля — «потому как в объезд, потому как мосты починяют». Раскольников сбил цену до шестидесяти копеек, крякнув, подсадил мать в пролётку, на призыв придти вечером… ужинать… все вместе… помахал рукой и повернул по Вознесенскому в сторону имперских триумфальных площадей.

Необходимо было куда-то деться из этого городка в табакерке, из карантинной Спасской части, самой механикой шагов затоптать поганые язвочки, вспухавшие в нём при всяком принудительном общении, тем паче с близкими людьми, — что было особенно мучительно. Всюду ему было тесно, как дамочке, скрывающей беременность утягиванием корсета; и небо тоже накрывало душным кринолином. Пчеловечество вокруг жужжало, тёрло лапки и сучило крылышками. Куда ни глянь, чего ни коснись — отовсюду веяло тоской взаимной никчёмности. Каждый новый день был кузеном предыдущего, сюжет не то вымучивал себя, не то — своего главного героя, насылая на него тарантулов и сколопендр. То, что отщёлкал Порфирия, — это хорошо и кстати, но этот провокатор не угомонится, он ведёт какую-то свою игру. Никаких козырей у него нет, иначе выложил бы на стол, тут другое, он добивается своего собственного интереса. Дуня? Дышло ему под фалды, а не Дуню. «Чудовище с новою яростью бросалось на меня, и я посекал головы его неутомлённо», — так примерно пишут в вещих книгах, кои читают добры молодцы… Тут он неловко наступил на подол какой-то дамы промышленного масштаба, — крик её и треск платья слились воедино. Еле выскользнув из-под взмаха её зонтика, он нырнул в дверь заведения, оказавшегося «Шоколадным жуком». Сразу же огляделся в поисках Свидригайлова, — а иначе зачем была подстроена эта мизансцена. Сейчас он подсядет к шельмоватому гарибальдийцу и под уютное словоблудие «о Пальмерстоне» утихомирит демонов разума и растянет члены и извилины… Но Свидригайлов отсутствовал, уклоняясь от фарсовой интриги. Подбежал белый передничек, сделал книксен, пригласил за столик. Danke, aber Sie haben Kaffee mit Fliegen (благодарю, но у вас кофе с мухами), любезно отказался Раскольников.

Император Николай в образе кавалергарда, победившего на скачках, гарцевал на коне, с неудовольствием взирая на разномастное зодчество, окружавшее площадь по периметру замирающего копытного эха. Каска его, орлом осенённая, плыла высоко в синеве, орлу явно не доставало размаха крыльев, чтобы выдернуть императора из стремян и унести пировать куда-нибудь к олимпийским героям. К тому же царственную птицу крыл безмятежный питерский мусорный голубь, переступая лапками по раскалённой бронзе. Пара окоченелых бородатых гренадёров в медвежьих шапках, слямзенных у англичан, не обладала и толикой птичьей свободы, — делали бы уж сразу их деревянными, подумал Раскольников. Воспоминание о жуткой каске от ведьмы снова печным чугунком сплющило темя. Держаться, держаться, немного осталось, бери пример с императора, — сквозь него вместе с конём пропущены железные штыри, уходящие в постамент через задние копыта, потому и стоит, как вкопанный, рассудку вопреки, наперекор стихиям… Как он в детстве любил императора! — за то, что выше всех государей Европы, за то, что правит самой большой страной… всё это до Крымской кампании, разумеется. Тут Раскольников поймал себя на том, что ходит кругом монумента и рассказывает — не то Алёне Ивановне, не то матери с сестрой, — про царя, нанизанного наподобие жука, про жену его и дочерей в аллегориях вокруг пьедестала…

— Слюшай, дарагой! — Откуда взялся этот горный баран? — Скажи, друг, где этот столб тут, да? Самый длинный, да, до нэба, знаешь?

При баране теснилась отара: жена и две дочки в чёрных платьях и соплячок в белой черкеске и муравьиной шапочке с кисточкой.

— Гамарджоба. — Это было единственное известное Раскольникову грузинское слово, его хватило, чтобы у кавказского гостя вздыбились усы и раскинулись руки для объятий. Раскольников отстранился и повторил: — Слюшай, дарагой! Иды направеули пять минудзе, увидыш площадиани, а на ней стоит колонашвили, понял, да?

Гость всё понял. Ты грузын, да? Всё равно — джигит! Приезжай ко мне, будеш гость дорогой! Я — князь, знаешь, да? — И поскакал по горам, по долам. Цилиндр на голове обратился в папаху, на плечах вздёрнулась косматая бурка. Всё имею! Прямо из-под ног забили фонтаны кахетинского, по левую руку на месте Исаакиевского собора раскинулся необозримый виноградник, от Мойки с недорезанным блеяньем выбежали бесчисленные овцы. — Всё моё, сам увидыш, приезжай ко мне во дворец! Самый лучший баран тэбэ зарежу!

Устав от этой хвастливой лезгинки и попыток обнять его, Раскольников ещё раз указал направление на Александрийский столп, — ферштейниани, да? — и княжеское семейство ринулось в культурный набег на пастбище Дворцовой площади.

Знаем твой дворец: кривая сакля над обрывом. Как мы в щели нашей сакли запихали клочья пакли… Сам Раскольников направился по Большой Морской, дойдя до угла с Гороховой, прищурился в перспективу: отсюда магазин Дербарендикера не просматривался, идти же мимо было неблагоразумно, возможно, обездоленный еврей всё же обратился в полицию. Впервые за много дней он был волен идти, куда пожелает, Петербург расстилался вокруг площадями, утягивал в проспекты, мосты ждали его шагов, реки скучали по его праздношатающимся отражениям, — а он стоял среди прохожих как в лесу и понимал, что идти ему словно бы и некуда. Обширное доступное пространство предлагало ему себя, как шуба моли, но он чувствовал себя застрявшим в проклятом чулане, причём чулан сжимал его не только внутренней метафорой, но и снаружи сопровождал своим тесным периметром. Раскольников любил Петербург, конечно, уже не так пламенно, как в первую свою осень в нём, когда у него дух захватывало от архитектурного изобилия и исторических ассоциаций, — ещё бы, тут, как в Риме, были Сенат и Марсово поле, форумные просторы, колоннады и арки, — он гулял по городу, будто вступая во владение наследственным имением, и знакомился с домами, как с квиритами… Теперь же через муть и вонь собственной загаженности до него от города доходили только сходные впечатления: паркий смрад, липкая пыль, кривизна линялых фасадов, суета житейской непроходимости. Сама архитектура уже злила и оскорбляла, точнее, масштабное строительство вкупе с реконструкцией и сносом уютных особнячков: алчное буржуазное дурновкусие набросилось на столицу, награбленный капитал заодно расхитил хранилища архитектурного декора и теперь лепил на свои доходные дома с вонючими закоулками гипсовую чушь, рюши да фестоны, козьи морды и фальшивые гербы, — дабы за аляповатым изобилием мерещились своды базилик, мраморная роскошь ренессансных палаццо, чертоги, опирающиеся на эхо… а там кирпич, дранка, кривые дымоходы, щелястые полы, скользкие от тараканов. Не в деляческом зодчестве было дело, самого человека постигла архитектурная катастрофа: ему снесли верхний этаж со всеми навершиями — куполами, шпилями, колокольнями, оставив один ярус квадратурной геометрии на всё про всё — для жилья, работы и размножения. И пялься в пустой потолок, дыши вонью из крысиных подвалов, а для развлечения можешь лепить орнаменты из обломков поверженной верхотуры; а на крышу громоотвод поставь.

В конце концов удручённый Раскольников двинул по избитой дорожке на Невский, убеждая себя, что ему хочется заглянуть в книжный магазин, к корешкам и фолиантам, к книжникам и фарисеям… почти псом на свою блевотину. Многоглавое и многорукое народонаселение сновало вокруг, словно гекатонхейры выбрались из Тартара на воскресную прогулку, для чего и распались на россыпь краткосрочных особей. В витрине книжного был выставлен портрет почившего весной цесаревича — в роли охранной грамоты заведения, где, как знал каждый начитанный петербуржец, можно было разжиться нелегальной литературой. Цесаревич, скрестив руки и выставив плечо с эполетом, глядел понятливым и обещающим посмертным взором. Раскольников поморщился: они были ровесниками, и не раз ему говорили, что в их облике — именно во взгляде — есть что-то общее. Встать у окна, скрестить руки, — пусть прохожие идут и шеи сворачивают… Подле несостоявшегося наследника помещён был раскрашенный эстамп «Взятие аула Гуниб», — что и перехлестнуло впечатление. Как мы в щели нашей сакли запихаем клочья пакли, — потому что мы джигиты, мы джигиты из спектакля, из спектакля про джигитов… Надо было их в противоположную сторону спровадить.

Внутри магазина нос щекотнул знакомый полумёртвый запашок, в душе почему-то возникло ощущение битых чашек, зато в голову — вторая уже с утра! — забрела оригинальная мысль.

— Давно вас не видать было, — кивнул продавец. Он помнил Раскольникова с весны, когда тот привозил сюда издания из типографии Бакста. Раскольников объяснил, что оставил книготорговлю и занимается теперь колониальными товарами, — на что продавец тут же предложил ему подписной лист на воскресную школу, — пожертвуйте любую сумму.

— А давайте я подпишусь. — Не успел Раскольников отказаться, как к прилавку просунулся тугой господин в высоком жёлтом картузе и пухлыми пальцами ухватил вставочку. — Надо, надо народу жертвовать, будить надо народ, задолжали мы народу… на три рубля покамест.

— У вас Кукольник есть? — обратился Раскольников к продавцу.

— Должен быть. — Приказчик присел на корточки к книжным полкам. — Где-то был. Спросом, сами понимаете, не пользуется…

Он ещё чаще подкашливал, макушка в патлах совсем облезла и тускло светилась сквозь перхоть. Типичная «светлая личность», — у самого чахотка злая, а туда же: «воскресная школа».

— Да, отшумел Кукольник, отпылал, — закивал рядом жёлтый картуз. — А как гремел! Выше Гоголя стоял.

— Есть сочинения в десяти томах, показать? — глухо спросил из-под прилавка продавец.

Раскольников поинтересовался, приложен ли портрет. Облезлая макушка пошла вприсядку.

— Блистал в своё время Кукольник, — продолжал словоохотливый господин, доброжелательно блестя очками. — «Рука всевышнего отечество спасла» — вот был фурор! Я на спектакле лично Николая Павловича видел, — ценил царь нашего Нестора.

Перед Раскольниковым лёг пыльный том: «Сочинения Нестора Кукольника». Так он в самом деле Нестор, — Раскольников поначалу решил, что толстячок употребил это имя в нарицательном смысле. Портрет был вклеен перед титулом. Молодой длинноволосый человек с ироничным большеглазым взором держал перед собой цилиндр книзу дном с видом фокусника, собирающегося поразить публику сотворением зайца ex nihilo (из ничего).

— Чем-то конкретным интересуетесь — романами, трагедиями, стихами? — не отставал очкастый толстячок, набиваясь в Несторы своего рода.

— Ничем из. Не читал и не собираюсь.

Судя по портрету, Кукольник был непрост: глядел с таким подмигом, за которым следует высунутый язык. Сложно было определить, сущность ли тут подана как роль или роль предъявлена как сущность.

— Но одно-то его произведение вы наверняка знаете, даже наизусть, — хихикнул знаток Кукольника. — Между небом и землёй песня раздаётся…

Накренились стеллажи, книги посыпались с полок, звякнули оконные створки в косой коробке двора на Подъяческой, и взмыл над крышами хлопотливый жаворонок и запел сопливым баритоном:

— Между телом и душой жаворонок вьётся!…

Опять игла прошила бровь.

— Когда он умер?

— По сию пору живой. — Приказчик гулко прокашлялся. — Вот новый роман его только что получили, «Две сестры».

— Как?

Книжка в невзрачной серой обложке очутилась на прилавке. «Две сестры», издание 1865-ого года, с ужасом прочёл Раскольников. У него натурально задрожали руки, но он сумел раскрыть книжку, — строчки запрыгали в глазах: «Пани Матильда, несмотря на тридцать пять прожитых лет, была на чудо хороша… поклонники не раз сравнивали её с румяным спелым…»

Его вынесло наружу и куда-то повело на взбрыкивающих ногах, с бормотаньем на губах. Вот оно как, на таких, значит, верёвочках всё держится… Когда успел этот негодяйский Кукольник настрочить целый роман, — нет, он знал заранее, крепил петельки на пальчики… Никаких изобличающих подробностей в книжке быть не может, с ними в печать не пропустили бы, тут другие, подноготные ассоциации: этот Кукольник — как луч, сфокусированный в лупе и направленный с испепеляющей силой на него, как на какого-нибудь жука… вон как печёт промеж лопаток… Раскольников мельком глянул вбок и ухватил краем глаза смазанную картинку в витринном стекле: там рядом с его отражением плыли два других — ведьма и Лизка, две верных голых его Хариты. Он замотал со стоном головой и ускорил шаги, словно хотел убежать от сестричек, бросив их в стеклянной ловушке. Беги, жучок, мельтеши лапками…

Но вам, убийцы, горе, горе!

Как тень, за вами всюду мы,

с грозою мщения во взоре,

ужасные созданья тьмы…

Врёте, это всё литературные галлюцинации, шиллеровщина на постном масле…

Терзать вас будем до Коцита,

но не покинем вас и там…

Кругом всё ползло, скалилось, клокотало, рассыпалось в обломки, вновь слеплялось в непрочных уродцев… эти клочья беспамятства, архитектурные оползни, ветерок, поддувающий в щёку с Мойки, постукивание трости прохожего, облака, с шорохом роняющие свои тени на мостовую… весь этот сыпучий вихрь распада завывал о каком-то ускользающем целом и взывал, умолял Раскольникова отловить разлетающиеся страницы и заново переплести их под черепной крышкой, вернуть в утраченное единство безмятежной косности…

Отстаньте от него, тварь и утварь, он сам гоним типографским сквозняком и бежит, спотыкаясь в междустрочных траншеях, от верещанья механического жаворонка. И некуда деться из этого предусмотрительного замысла, обгоняющих его обстоятельств, от просвещённого абсолютизма текста, крутись по каббалистическим кругам, радуйся совпадениям, пугайся догадливости своей, — а она и не твоя: порвёшь эту книжку — так она про то и написана.

Аз есмь драная подкладка, завитушка риторики, молодая тухлятинка, завёрнутая в книжную страницу… Надо пустить все идеи на папильотки, и никого не слушать, то есть слушать не слова, а голос, и тот не слышать, а видеть как цвет… но и в этом усматривать не игру цвета, а судьбу света. Какой, кстати, голос был у этого толстячка в книжном? Мыльные пузыри цепочкой срывались с губ, лишь один шарик в этой дутой веренице был плотный, как рыбий пузырь: Кукольник.

— Я даже запыхался, очень резво изволите шагать.

Раскольников прянул, почти как лошадь: вплотную к нему нарисовался только что помянутый господин из книжного магазина, — улыбаясь, отдуваясь и напрашиваясь.

— Вы приставлены следить за мною? — спросил резко Раскольников.

— Что вы, просто решил, что нам по пути, в некотором роде… Но вы такой иноходью взяли, что… хе-хе…

Толстячок приподнял свой жёлтый картуз, не то рекомендуясь, не то для того, чтобы промокнуть взмокший лоб. Под картузом причёска с коком, улыбочка радушная, щёчки пухлые. Гладкий, как фурункул.

— Вряд ли нам по пути. Я сейчас иду… на воздушном шаре кататься.

— О, у вас широкие интересы. Но интерес к литературе, вообще к изящному, я полагаю, у нас общий. В частности, про Кукольника мог бы вам рассказать много любопытного — с непубличной стороны. В своё время был вхож и вёл, в некотором роде, наблюдения. Возможно, вам известно, что Нестор Васильевич женился на проститутке?

Раскольникова снова шатнуло.

— Как её звали?

— Если не ошибаюсь, Амалией. Да и сейчас, вероятно, зовут.

Раскольников оскалился: так вот куда задумано его завести. Затем и Соню подпихнули, — чтоб след в след шёл и чужую судьбу на себя принял.

— Я в магазине обратил внимание на вашу вдумчивость, — говорил, доверительно моргая, толстячок. Длинные ресницы его загибались изнутри о стёкла очков. — Вот, думаю, молодой человек, которому я хотел бы показать свою библиотеку. У меня замечательное собрание, есть редчайшие издания — для знатоков, для избранных, к коим вы безусловно… Мы могли бы прямо сейчас пройти ко мне, ознакомиться. Это не слишком далеко, в Шестилавочной…

— А французские гравюрки у вас есть? Такие, знаете, рискованные, не для дам?

— Именно, именно не для дам! Богатейший подбор, этакое европейское гурманство. От «Нескромных картинок» Аретино — только у меня да князя Юсупова полный комплект — до последних парижских литографий — на все вкусы…

Под такое любезное урчание толстячок мягко взял его под локоток, и они сделали несколько совместных шагов по направлению к Невскому.

— В вас сразу чувствуется порода, — заливался пухленький господин, касаясь Раскольникова то бёдрышком, то плечиком. — В пьесах из испанской жизни вы могли бы играть гордого идальго…

Раскольников поощрительно кивнул, купидонно улыбнулся и, освободив руку, впился в тугую ягодицу книголюба.

- Да, я урнинг, я содомит, каких мало, - зашептал он со слюнявым жаром на ухо спутнику, - я педераст, каких свет не видывал… Толстячок, пища, пытался вырвать филей из хватки, но гордый идальго сжимал пальцы тисками всё сильней. - Нет, не дойду я до вашей Шестилавочной, хочу прямо тут, хочу разодрать ваш сфинктер… - Судари, вы что себе позволяете! – гаркнул на них, остановившись, высокий пожилой господин с офицерской выправкой. - Да, мы, мужеложцы, совсем стыд потеряли! – крикнул Раскольников. – Присоединяйтесь, полковник! Тут толстячку удалось вырвать ягодицу из тисков Раскольникова, и, подвывая и спотыкаясь, он помчался прочь. Раскольников достал платок и протёр руку.

- Учить, учить их надо, - наставительно заявил оторопевшему прохожему. – А то развели содомитов на свою задницу. Честь имею, господин полковник. — Он вскинул руку. — Да здравствуют Гармодий и Аристогитон! — И пошёл вдоль по Мойке, на каждом третьем шаге виляя задом.

Где-то под ногами грянул дружный грубый хохот, — нет, не над ним, это на барже с дровами веселились грузчики. Раскольников брёл, продолжая тереть осквернённую ладонь о штанину, и вскоре с облегчением обнаружил, что уханье в его голове издавала землечерпалка, пыхтевшая возле Поцелуева моста. Машина чадила, гавкала и отплёвывалась, а Раскольников почему-то не мог глаз отвести от её равномерно-поступательной цикличности: ковши гуськом ехали вверх, как на незримый зиккурат, у них отверзалось дно, земля высыпалась на баржу, они сползали за новой порцией, вновь опрастывались… Machina mundi (машина мира). Он стоял и глядел зачарованно на это цепное безостановочное движение, в себе самом ощущая сходную сизифову механику, — и никак не мог стронуться с места, хотя вонючий дым то и дело надувало в лицо.

— Машина, а!

Рядом встал простолюдин с котомкой и тоже с восхищением глядел на землеройное чудовище.

— Вот где б я поработал!

— Попроси — может, возьмут.

— Когда кто утонет или черпаком зашибёт — тогда, говорят, приходи. Эхма! А вы, сударь, тутошний?

— Да, а ты откуда?

— С Великих Лук, деревня Клёвники, речка Ловать, — слыхали?

— А в Питер зачем?

— Так это… надел заложили… за долги… Эхма!

— Интересно тебе тут?

— Слов таких нет! Камня-то, камня сколько! Это ж какая гора была, что из неё столько камня вышло! У нас по всем болотам столько камня не найти.

Парень был прост и неказист: нос пяткой, чуйка латаная, — но держался свободно и говорил хорошо.

— Так иди в каменщики, коли камень нравится. Или мостовые класть.

— Пытал — не берут. Все своей артелью. Сударь, а вы, к примеру, знаете, где тут Сенная площадь?

Раскольников объяснил простаку развилки и повороты.

— Зачем тебе на Сенную?

— Спать надо где-то. Там, говорят, самый дешёвый ночлег дают.

— Дают. Только котомку береги и пить не садись, — водка с дурью, проснёшься босой и голый, — это если проснёшься.

— Спасибо, сударь, я с понятием. Хотите яичко печёное, от своей куры?

— Давай, раз от своей. — Парень вынул из котомки тряпицу, из неё крапчатое яйцо. — Только я заплачу.

Раскольников протянул ему радужную. Тот в оторопи отодвинулся:

— Бог с вами, я ж угостить.

— Бери-бери. Яйца из Великих Лук здесь так и идут — червонец штука. Зайди в любую лавку, спроси, почём яйца из Великих Лук: червонец твёрдая цена. Прибереги красненькую на чёрный день. Бери, разбогатеешь — кому-нибудь отдашь.

Раскольников сунул яйцо в карман и пошёл по берегу, пока не упёрся в Крюков канал. Та ещё лохань, набитая барками и лайбами. На противоположном берегу нависали мощного мясистого кирпича стены Новой Голландии, — не той, что в антиподах, а другой, придуманной Кукольником этого города по имени Пётр Алексеевич. Под стенами на траве пёстрыми мшистыми камнями лежала стая бродячих собак, — как они там очутились, не вплавь же. Всё логично: грузчики, собаки, — мелкий стаффаж необходим для правдоподобия и оживления картины. Раскольников глядел на вереницу посудин, протянувшуюся от Невы до Фонтанки, на брёвна, бочки, мешки, шалашики, будки, штабеля, на муравьиную суету снующих с бортов на берег кривоногих и сутулых деепричастий и придаточных сложного и хитрого экономического трактата, по букве которого всерьёз шла местная самозабвенная жизнь… и проще и яснее делалось у него на душе… придуманной, вероятно, ещё египтянами.

Да, живём под диктовку, по писаному, по описанному, по предписанному… Библией ли, Кораном, римским правом, аристотелевой логикой, французскими романами, немецкими философами… Подобно тому, как он ходит в подержанном платье с чужого плеча и спит с проходным двором имени Софи Мармеладовой. Свидригайлов прав, — и он сам всегда это чувствовал, — что всё кругом и внутри: и Питер, и его самого, всех его знакомцев, историю, погоду — мог сочинить всего один писатель, даже не гений, а так, средней руки, — прострочил сюжеты, налепил фигурантов, нашпиговал цитатами из меню начитанного каннибала… Словами о людях, людьми о словах. Человек изнемогает над загадками судьбы: за что это с ним, к чему это? — а человека-то и нет, есть фигура речи, блудящая в игривом синтаксисе. Роковая встреча — подстроена единственно для рифмы, высокие страсти нагнетаются для закругления периода, круговерть событий — всего лишь требование сравнительного оборота. Всё в рамках неведомых художественных задач, служа вящей выразительности невменяемого замысла. Скуки ради: пнул камешек, персонажи пошли соударяться, от искры занялась интрига, наложение тем дало глумливый колорит, все друг друга процитируют и умрут. Что текст может знать о своём авторе? Агностос Теос, неведомый бог, творческая воля, действующая своим кардинальным отсутствием. Даже если автор пишет о себе от первого лица, — текст не различит его в колыхании словесных масс. Эх, Кукольник, Кукольник, кто тебя самого выдумал, редкий персонаж доползёт до середины твоего воображения. Тоже ведь дурацкий Петрушка, надет на паучью лапу ещё более ушлой ядовитой гадины…

Раскольников очистил яйцо и раскрошил его стайке скачущих воробьишек. Комочки жизни бросились на кусочки пищи. Тут же откуда ни возьмись налетели голуби и вмиг всё сожрали. Вот-вот: живи просто, выживешь лет со сто. Ну что он, в самом деле, как клоп в чужой постели. Душа и без того таскает на себе собственный труп, как говорил Марк Аврелий вслед за Эпиктетом, — снесёт и ещё два бабьих трупа. Раскольников ухмыльнулся, вообразив Марка Аврелия с трупом Эпиктета на горбу, и отправился вспять по Мойке, а дойдя до Фонарного переулка, заглянул в угловой трактир. Назывался он «Сеновал», кормил русской кухней, но Раскольников, усевшись за столом в длинном помещении с подвальными сводами, убедился, что с кем поведёшься, от того и наберёшься: Соня усмирила в нём не только похоть, но и аппетит, по крайней мере, о мясе и думать не хотелось. Выбрал гречневую кашу с грибами, давно её не ел, Лизавета однажды приготовила — было вкусно. Никто при нём, слава богу, не подрался, не пристал с представлением, — посетители были народ окрестный, в основном сюртучный, от двух блузников тоже ворванью не несло. Хорошо, что этого книжного содомита зажевал простым русским мужиком, рассуждал он, осмысляя свою прогулку. Здоровая, нравственная, чистая порода, такой не пропадёт, вработается, выгрызет место под солнцем. Дети у него будут уже горожане, учиться пойдут; а внук, может, и университет окончит… и сделается педерастом. Отец был дуб, сынок фанера, а внук картон. Тут же за едой, которую и жевать-то не требовалось, постигло огорчение: зашатался зуб, тот самый, дурындой почти выбитый, ведьмой залеченный. Присыпал десну солью, поуговаривал силы тайные, святых да угодников укрепить кости белые в пасти раба божия. Соль крупного помола была такая горькая и едкая, что пришлось перебить привкус миской клюквенного киселя. В одолении этой утренней метафоры присутствовал своеобразный задор несгибаемой справедливости. Если Соне смерть мерещится пенкой на киселе, то это лишь оттого, что сходная пенка ewigen Jungfräulichkeit (вечная девственность) ежедневно лопается в ней самой…

— Не помешаю?

Нет, не сбылось; сейчас пойдут разговоры ценой в чекушку.

— Смотря чем, — бесцеремонно отозвался Раскольников, скребя дно миски.

— Да я, собственно, без намерения обеспокоить, — сказал подсевший, пытаясь ласковой улыбкой вызвать расположение. Помоложе Раскольникова, светленький, чистенький, бельё под шарфиком вроде тоже. Есть и такой тип вымогателя, сейчас станет письма от невесты показывать, — ей, бедной, приехать к нему не на что; или ему к ней — на похороны.

— Я вижу — сидит образованный человек, почему бы не свести знакомство. Вы ведь образованный человек, не правда ли?

Молодой человек продолжал улыбаться не без искательства. Э, да ты не попрошайка, скорей всего какой-нибудь кружковый агитатор за счастье народное. Точно: тужурка студенческая, речь с подходцем, прыщи непуганые.

— Ишшо какой, — ответил Раскольников и шмыгнул носом. — Кучеру завсегда письма в деревню писал.

— Вы служите?

— Отслужил. И-эхма — в хорошем доме, у его светлости графа Шувалова. Камердинером у его сыночка был. А как сыночек поступил нынче в артиллерийское училище, так и погнали — как собаку. Спасибо, Родивон, и пошёл ты вон.

Раскольников хлопнул по столу так, что фуражка молодого человека, положенная с краю, едва не слетела на пол.

— Вас Родионом зовут? А меня Сергеем.

Раскольников погрозил ему пальцем.

— Знаю я вас, Сергеев. Намедни ходил места искать к Никольскому рынку. Подкатил один такой… селезень, тоже Сергеем звать, Фёдоровичем, что ли. Вроде вас, в стёклышках, кругленький. Что могёшь, интересуется. Я ему, значит, рекомендацию из графского дома, — знамо дело, зря не держали. Он глянул и спрашивает: а как к женскому сословию относишься? Как следует, говорю, — в плепорции. А к мужскому? А чего мне к нему относится, коли я сам в нём состою. Нет, говорит, я в симпатичном смысле, вот я, к примеру, кажусь тебе? А, нет-нет, отвечаю, под такие антресоли мы не подписываемся, у вас денег столько нет, чтоб я смутился. А? Чего деется? Эхма! Я расценку себе знаю, я человек с выделкой, вы не смотрите на одёжку, это я для застенчивости, иначе и рядить не подойдут. У меня всё есть, одних жилетов шесть штук, пальто бархатное, граф подарил, сапоги лаковые, сапоги опойковые, часы с цепкой… Я как причепурюсь, — Раскольников поплевал на пальцы и пригладил волосы, — да как шаркну по мостовой, — отбою нет, вся эта бабья нация вот тут у меня.

— А вам, Родион, непременно хочется лакеем быть?

Раскольников, деликатно прикрывшись ладонью, рыгнул в сторону.

— Пардон, мусью, а вы чего другого предлагаете?

— Есть много разных занятий, которые не вынуждают человека унижаться в лакействе, — вдохновенно произнёс агитатор.

— Это как?

— Ведь вам приходится пресмыкаться, вы, скорее всего, и горшок за своим барчуком выносили.

— Горшок, это конечно… Дело божие, перестаньтика. Так и за вами, поди, кто выносит.

— Я сам себя обслуживаю.

— Ну да, раз средствов нет, тады конечно. Так и мне горшок не на голову надевают. Вынес — а потом сидишь, кофий господский пьёшь, сигарки тоже графские… Марципаны, почитай, всякий день ел. Эхма!

И Раскольников, отставив воспитанно мизинец, хлебнул кваса из кружки, заодно шумно прополоскав рот.

— Вы поймите, Родион, я рассуждаю в ваших интересах. Скоро такой профессии, как лакей, слуга, камердинер, вовсе не будет. Люди сами станут чистить себе одежду, стелить постель, выносить горшок…

— И граф Шувалов?

— И граф Шувалов.

— И царь?

— А что, разве царь не человек? Все будут равны, никто никого не будет угнетать, все начнут дружно работать и помогать друг другу. Вот у меня с собой как раз есть книжечка, в ней всё изложено, как следует жить и как этого добиться. Вы ведь грамотный, книжки читать любите?

— Случается. Недавно книжку читал, как муж жену застукал, — она мертвяков ела. Завлекательная штука. А так я больше песенниками увлекаюсь, петь люблю. Между телом и душой жа-а!-воронок вьётся-я… Лучше вы мне на своих словах скажите, каким манером жить станем.

— А знаете, Родион, вы приходите к нам. Мы по воскресеньям собираемся, люди самые разные: есть приказчики, есть фабричные, есть, как вы, из прислуги…

— Студенты, небось. Вот как вы.

— Всякие люди, главное, честные и добрые и знать желающие, как жизнь правильно устроить. Водку не пьём, но самовар обязательно, и песни поём, и девушки есть.

— Ишь ты, лампедуаза какая. — Раскольников поковырял ногтем в зубах. — Ты, студент, мне главное скажи. Вот все заживём, как в сказке, ни царей, ни графьёв. А полиция будет?

— Ну, в какой-то форме, вероятно, — для тех, кто не соблюдает…

— А вот мы тебя туда сейчас и сведём, чтобы, значит, соблюдал. Православные, гляньте, — смутьян! Супротив царя! Апраксин двор поджигал!

Агитатор побелел до прыщей, схватил фуражку и бросился к выходу.

— Вали отсюда, темнота ниверситетская! — наподдал Раскольников.

Всё так быстро произошло, что посетители ничего в толк взять не успели.

— О чём кричим? Кого ловим? Стянул чего?

Раскольников подтвердил: да, мазурик, да, хотел стянуть, но он пресёк; расплатился и покинул «Сеновал». Залихватская гармошка встретила его, как гостя дорогого, она наяривала неподалёку, будто лоб себе хотела расшибить о каменные стены переулка. Наискосок, на углу Фонарного с Глухим, гомонила толпа, собравшаяся возле двухэтажного дома с красными шторами в окнах. Визгливые голоса надрывались под разухабистые переборы. Перед гармонистом выкаблучивалось несколько размалёванных распустёх. Раскольников присмотрелся: не гармонист это был, а толстая бабища в сапогах, с окурком на губе.

— Антиресный кавалер, куда трафишь например? — крикнула ему разбитная девка. — Ишь, глазки завёл! Страсть скромных люблю, сама такуцкая!

Бабища сплюнула окурок и заорала казачьим голосом:

— Пошла Марья за овин,

повстречала хрен с аршин!

Ай, люли-люли,

вся жопа в пыли!

Другая шалава дробным шагом двинулась на Раскольникова, выколачивая пыль и размётывая подолом.

— Ай, люли-люли,

подари три рубли!

Девки заулюлюкали:

— Захирел мальчонка! Айда полечим! Ай, люли! Давай к нам на балешник! Ходи ближе, смотри ниже!

Пошла Марья за коровой —

повстречала хрен вершковый!

Шалава отчебучивала перед ним с совершенно огненным лицом и сумасшедшими глазами. Cur non… Раскольников заложил руки за спину, выбил ответную дробь и прокричал:

— Сарафан не так

и в руке пятак!

Ой, кажись, во сне

кто-то был на мне!

Девки завизжали, как резаные, зеваки выразили народное одобрение.

— Могёт! Отмочил!

— А пошто за бабу держишь?

Их правда. Раскольников стянул картуз — и с притопом:

— Был я в бане на Ямской!

Мылся тама со вдовой!

Показал ей петушка —

дали шайкой по башка!

После чего триумфально удалился под зазывное верещание менад. «Вернись — приплатим!». Чужая пьяная удаль костром зажглась на щеках, ошарашила по хребту банным веником. Приятно ощутить себя русским, иногда надо побыть своим со свояси. Уж какой народ есть — смачный, охальный, бесшабашный, заскорузлый, опасный, чреватый… Шлюхи бесстрашны, потому что им открыто бессмертие этой минуты… Какой-то прохожий пристроился к нему вплотную. Раскольников покосился на него, — здоровенный усатый детина не отставал, тесня плечом к стене.

— Слышь, отскреби целкач.

— С какой стати?

Усатый вдавил его в подворотню и зажал между стеной и створкой ворот.

— А с никакой. Можешь не давать. Только я в харю плюну. А во мне болестей прорва, струпьями изойдёшь. — И, всхрапнув, мерзавец потянул носом мокроту, готовя харчок.

Откуда-то сверху забренчал рояль, и сочный, сбрызнутый водочкой голос горестно взвыл:

— Уймитесь, волнения страсти!

Замри, безнадёжное сердце!

Я плачу, я стражду…

Зябкий спазм пробежал по телу и захолодел в ключицах. Положение было безвыходное. Куда ни дёрнись, плюнуть он всё равно успеет, вон катает слюни за гнилозубым оскалом, вон какая лазурная болячка на отвисшей губище…

— Нет-нет, пожалуйста, не надо, дяденька, — заскулил Раскольников, шаря по карманам, — я дам, я понимаю, всё из-за безвыходного положения…

Из кармана на землю выпала смятая трёхрублёвка. Верзила живо нагнулся за ней, и Раскольников, качнувшись вбок, ударил резко носком сапога в рожу шаромыжнику. Тот рухнул, схватившись за лицо, что интересно, не пикнув, только часто-часто засучил ногами, словно пытаясь лёжа убежать от нестерпимой боли.

…Душа истомилась в разлуке,

я стражду, я плачу, —

не выплакать горя в слезах…

Всё случилось мгновенно, в пределах одного куплета. Раскольников вывернулся из подворотни и зашагал, не оглядываясь, на Офицерской срезал проходным двором путь и лишь в Мещанских улицах сбавил ход. Всё в нём подрагивало, а нога просто пела, — удачно он мерзавцу въехал, что-то хрустнуло-ёкнуло — то ли в носу, то ли в глазнице. Он даже глянул на свой сапог, — не прилип ли к нему кусок губы с клочком усов, не растёкся ли слизью выбитый глаз, — только радость в стопе, торжество безупречной мести. Пусть теперь мразь поправляется на три рубля. Хынча! — крикнул он, никого не замечая, и добавил восторгу коленцем из перепляса.

Однако уже в следующем проходном дворе эмоция раскололась, заставив его самого сморщиться, как пнутого. Ведь он испугался, прямо скажем, вплоть до того, что позабыл про полный карман денег; или не забыл, а пожалел? Раскольников со злостью заехал кулаком в дощатую морду подвернувшегося под руку каретного сарая, — за стеной неожиданно заорал петух. Нет, не пожалел! он до того червонец крестьянину подарил! А зачем тогда бил, ведь тот за трёшницу уже не плюнул бы. Выходит, для наслаждения ноги? А хоть бы и так. Зачем он это сделал, его не касается. Он не такой ещё идиот, чтобы объяснять свои поступки.

Взамен утраченной радости в голову полезли навязчивые озабоченности. Нынче, как закатится ничуть не подобревшее к августу солнце, пойти утопить чоботы маляра, завтра купить билеты на поезд матери с сестрой, далее заняться, наконец, капитализацией и обуржуазиванием… пока же зайдём в лавку, купим на поесть его маленькой Пенелопе. Кстати сказать, ожидая Одиссея, Пенелопа по непроверенным слухам не отказывала себе в утехах с женихами, плодом чего стало такое скверниссимо, как диковинный и фаллически неутомимый бог Пан…

Вовсе не по этому хитроумному соображению Раскольников свернул от съестной лавки «Густав Маух и К» к магазинчику писчебумажных товаров «Уринсон и сын»: в последнем он никогда не бывал, но в чернилах и перьях по-прежнему нуждалась его неисправимо студенческая душа. Купив ещё полдести бумаги и отбрыкавшись от чернильного прибора в виде двух лебедей, шеи которых созданы были для подставочек под перьевые ручки, а также песочницы, сургучницы, ножа для разрезания страниц и прочего кабинетного безобразия, он всё же был задержан болтливым евреем-хозяином.

— Осмелюсь знать: молодой господин — учёный?

— Студент.

— Так-так, я не ошибся. Что-то мне подсказывает, что вы будете медик?.. И напрасно! Это верное дело, я хотел быть доктор, но стал, кем стал. Я торговец, мне дают кредит под имущество, — а доктору открывают кредит под одни обещания, и он не платит проценты и сам кредит не обязан возвращать. Так вы будете инженер?

— Юрист.

— Это почти так же хорошо, как доктор. Доктор объясняет, почему мы болеем, а юрист объясняет, почему мы виноваты.

Был ли это Уринсон-старший или уже его сын, — Иегова знает. Уринсон и означает «сын Урии». Лысоватое сутулое создание со шлёпающим ртом и унылыми чёрными глазами под набрякшими ламбрекенами огромных век. Но жид цивилизованный, под стать своему товару, то есть без пейсов и ермолки, хотя сюртук длинный, как лапсердак, и застёгнут на бабью сторону. Версия, что Раскольников обладает загадочной силой, неотразимо действующей на еврейское племя, не подтвердилась: в отличие от Давид Мордыча, вчера пожертвовавшего ему своё достояние, Уринсон дневную выручку не преподнёс, но услуги предложил. Если молодому господину придёт нужда в деньгах, — о, мы знаем, как они нужны молодым людям! — он сможет найти их у Соломона Уринсона. Он не царь Соломон, простой Соломон Маркович, у него нет сокровищ, но учёным людям он даёт в кредит, под удобный процент, залог берёт самыми разными предметами…

Раскольников в упор посмотрел в развесистые глаза Уринсона, моргавшие из тысячелетней тьмы с единственной мессианской одержимостью.

— Я учту. А сейчас позвольте мне идти, я ещё у Мауха должен купить себе на ужин.

Уринсон взволновался, заскорбел и ужаснулся, даже сделал движение к двери, словно блудному сыну пытаясь загородить путь к погибели.

— Я бы на вашем месте — и на своём тоже — ничего не стал бы покупать у Мауха. Он нехороший человек.

— Шлемазл?

— Господин юрист, вы только поглядите в это окно. Просто поглядите! Видите? На той стороне?

Напротив видна была немецкая лавка Густава Мауха, с рекламным изображением между окон весёлой свинки с морковкой в зубах.

— Теперь вы меня понимаете? Этот кусок идиота перешёл все законы, только не знаю, какие.

Раскольников никак не мог уловить, на что сетует жид. Да, он видит свинью, но в Российской империи свинья не является трефным животным, поэтому если досточтимому Соломону Марковичу картинка не по сердцу… Нет, беда не в свинье, он вырос на Украине, там свиней больше, чем людей, да и люди тоже, по правде сказать… И на немецких свиней ему тоже плевать, но обратите внимание, в какой она раме! Раскольников прищурился: вокруг был пущен орнамент в виде цепочки звёзд. Это не просто звёзды, — это Могендовид, звезда Давида! Прямое оскорбление! Он уже ходил к квартальному. Мало того, что тот не может ни выговорить, ни запомнить, — он велел в магазине повесить икону! Должно быть, тоже украинец. Господин Уринсон хотел писать прямо в Сенат, но вдруг там такие же квартальные, — надо указать закон, по которому он имеет право на защиту от оскорблений…

Раскольников еле отвязался от липкого иудея обещанием за пять пёрышек просмотреть все пятнадцать томов Свода законов в поисках подходящего для управы Мауха… даже не за пёрышки, а если Соломон Маркович уступит подешевле вот это калейдоскоп…

К тевтону Раскольников всё же завернул, хотел взять для разборчивой подружки-малоежки что-нибудь экзотическое, остановился на маслинах, и усатенький аккуратный Густав уже стал черпать из бочки, — но как поглядел, до чего они похожи на жирные смуглые зрачки Уринсона: целая бочка скорбных иудейских глаз, — как передумал и купил ананас. До дому шёл с приставленным к глазу калейдоскопом, любуясь неистощимо-прихотливым изобилием узоров. В детстве он мог лишь мечтать о такой диковине, видя её в Ельце у зажиточных одноклассников. Софье Семёновне понравится: блеск и пестрота, — колонизаторы знали, чем обворожить дикарок.

Двор был оглашаем очередной арией сапожника без сапог, без ног и без совести.

— Как по радостному случаю

подрались цыганка с кучером!

Эх, мать вашу ети

каблуком по роже!

А ты мимо иди,

человек прохожий!

Но к соседу-студенту это не относилось: поскакал за ним, покушаясь на ананас, чем и выгрыз себе отступной гривенник.

На лестнице встретилась Шарлотта с корытом, шедшая, между прочим, на чердак развешивать бельё Раскольникова.

— Не болит?

— Не-ет! — расцвела татарка: глазки-гусеницы, щёчки кочками, рот ятаганом, — и чуть ли не в пояс поклонилась ему за данный утром совет: не пришлось погребать дохлую тварь, Матильданна согласилась на чучело, и уже приходил Сонин ата и унёс с собой мопсу.

Ишь: не болит. Зато у него шатается. Не по душе ему такой баланс. Нехай у всей татарвы зубы сгниют, чем у него один выпадет. Ибо зубы есть орган познания, любая кошка подтвердит. Он свалил покупки на стол и потрогал зуб перед зеркалом: держись, нам с тобой ещё кусаться и кусаться. Хотя победа уже одержана на всех фронтах. Наполеон одолел Александра Македонского при Фермопилах. Ку-ка-реку! — произнёс он значительно, выражая большую и правильную эмоцию петуха, снёсшего страусиное яйцо. В сегодняшнюю прогулку тоже начудесил вполне триумфально: прошёлся и гоголем, и кукольником, и Гаруном аль Рашидом, и Чурилой Плёнковичем. Приятная судорога стиснула ему боевую ногу. Харчкун остался с битой мордой, книжный содомит — с синей ягодицей, глупый пропагандист — с испугом на всю жизнь; а он — при своих. Отперев шкаф, Раскольников раскрыл баул и долго пялился на свои сокровища. Калейдоскоп несколько ярче, зато баул несколько дороже.

Глава XXVI. ДНО

Ладно, вчера Тася умерла, — сегодня-то что стряслось? Раскольников обогнул валявшиеся на полу ширмы, хотел положить ананас и калейдоскоп на стол, но на нем разлита была лужа с размякшими в ней конфетами. Порожняя бутылка укатилась из-под ноги.

— Я не сплю, — прозвучал тусклый голос от кровати. Соня лежала, замотавшись с головой в серое покрывало, похожая на кокон бабочки.

Раскольников нашёл какую-то жёлтую тряпку на окне и стал протирать стол.

— Уходите… Родион… Ром-мыч… — отрывисто, почти лая, раздалось из-под покрывала.

Он поднял ширмы, но поставить на место не удалось, — одна створка была отломана; прислонил к стене. Под ноги попалось что-то твёрдое: отлетевшая накладка с дверного косяка под язычок замка; сходил к себе за инструментами и приладил кое-как на место; теперь запор держался не на честном слове, а милостью божьей. Присев на кровать к Соне, коснулся её плеча. Та дёрнулась, как от удара, и забормотала:

— Нет… нет… не надо…

— Как хочешь. — Раскольников зевнул. — Кто приходил, какого цвета?

Под покрывальцем завыли и засучили ногами, как давешний мазурик, схлопотавший сапогом в рыло.

— Уходите… нет-нет… ради бога…

— Ухожу. Ты только понюхай — и я уйду.

Он подсунул ей ананас. Соня, повсхлипывав, через щёлочку потянула носом заманчивый дух.

— Ой… что это…

— Зверь такой — ананас. Из Индии на слонах везли. А то как же, говорят, барышне помирать шестнадцатого мая, а они ананас ещё не кушали.

Соня вновь зарыдала, хоронясь под своей накидкой.

— Не надо… нет… ничего… Я умру… хочу умереть…

Раскольников встал от дурочки, напилил, как сумел, ананас, вернулся к ней с тарелкой, хлопнул по тазобедренному холмику и тут же сдёрнул одеяло с головы.

— Встать! Не рыдать! Кота не сердить!

Зарёванную, растрёпанную, в расстёгнутом платье усадил в кровати и кусочками стал скармливать деликатес.

— Вкусно?

— Да… А почему он жёлтый? Пахнет, как белый…

И прямо с ананасом во рту вдруг опять горько заскулила и обхватила его за шею, точа слёзы за воротник. Вином от неё не пахло. Он потянул с неё платье через голову.

— Нет, нет, — забилась она, — не надо, не могу…

Такое сопротивление было всяко возбудительней её обычной податливости тряпичной куклы. Он сунулся под подол.

— Не надо, прошу… через потом… пожалуйста…

Раскольников поднялся и поставил тарелку на стол.

— Кто к тебе приходил?

Она длинно, остро, мучительно застонала и потянула на лицо подушку.

— Кто приходил? Отец, кто ещё?

Соня перекатилась на край кровати и ровно, как лежала, упала брёвнышком на пол. Удар был сильный, но она не пискнула. Воздух в комнате зашипел и побагровел, углы и стыки крякнули, едва не сложившись, как ширмы. Какие-то валуны и каменья обваливались с грохотом перед Раскольниковым в мрачное ущелье, — и там на дне лежало это детское тельце с сучьим выменем, даже не тело: несчастная оболочка исстрадавшейся души. Он-то думал, что землечерпалка нынче была просто декорацией, ан нет: велись дноуглубительные работы, и вот оно, дно, — ниже низкого, сравнимое с тем, на котором он сам прозябал недавно.

Он подошёл к окну. Небо густо синело, но совсем не как голос Свидригайлова. Эта синева плыла, покачиваясь в своём прохладном равнодушии, и очертания домов мохнато растворялись в ней, словно обросли к ночи густым бурым газоном. А линия крыш в точности повторяла извилистую линию отступления Наполеона от Москвы, как она рисуется в учебнике истории.

Да, это серьёзно; хоть и гадко. Но крупно, по-античному мощно. Трагедийно? Возможно. Только и такая трагедия у нас не в диковину.

Он переложил Соню с пола на постель. Всё в ней было плотно сжато — рот, глаза, ноги. Он взял её за руку.

— Слушай меня, Соня. Я тебя не оставлю. Но ты ответь мне на несколько вопросов. Сильно ушиблась?

Она отрицательно мотнула головой.

— Второй вопрос. Ты давно спишь с отцом? Не плакать, а отвечать! Можешь кивать. Он твой первый мужчина? Тебе сколько было? Ладно: месячные уже были? Да, нет?

Не выдержав, он заходил по комнате под её тихое безотчётное постанывание. Ах ты старая гнида… лампедуаза, да. Семён Захарычу не вполцены, ему задаром и с присыпочкой.

— Я заперлась… а он сломал… — еле слышно выговорила Соня. — Я не пускала, я не хотела…

Раскольников тоже не хотел ничего слышать и, подойдя к Соне, заткнул ей рот чем под руку пришлось. Трудись, сучка, отрабатывай ананасы. И угль, пылающий огнём, в уста отверстые водвинул. Оторопью, дуростью, шуточкой, ужасом — надо было выкарабкиваться из этой пакости. Однако угль стал затухать, даже без шипения, и съёжился в отсыревшую головёшку. Нет, Софья Семёновна, вы не для упоительного разврата, не про череверебеньчики с аршинными хреновинами, — метафизическая течка сочится и пузырится через этого зверька, демоны-ангелы волоком таскают её по границе меж живыми и мёртвыми, распинают отцовским фаллосом. Она пыталась что-то объяснить, повиниться, пожаловаться… в обычной своей рассогласованной манере, пугливым полуподземным синтаксисом; сейчас кстати был бы алкоголь, две рюмки влили бы в неё смелости. Раскольников уже привык к этой речевой панике, к тому же по формуле из «Пандект» — речь, которая не содержит логической связи и нечленораздельная, воспринимается как логически связная и членораздельная — исходя из интересов произносящего её…

Произносящим был мокрый безнадёжный сгусток горести и вины, детского морока и неискупимой обречённости.

…это всё ради мамы, мы так тосковали, я о ней только слезами думала… а он говорил, что я ему маму напоминаю, он её любить во мне хотел… мы с тобой одни остались на свете родные, а когда так, заодно… она тоже с нами… ей оттуда тоже приятно, что мы вот так, вместе, в семье… Подожди, но у него же вроде другая семья? Да, но это посестрие… Что? Это когда живут как муж с женой, но как брат с сестрой… Без общей постели? Так у староверов? Да… посестрие, одна вдова в Коломне, мы с ней съехались… А с ней не живёт, потому что ты обслуживаешь? Нет, нет! я не так… мы оба плачем, каждый раз… Нынче тоже поразвратничали со слезой? Я не пускала, я просила… у меня вы… я ждала… А почему раньше не отказывала — нравилось? Что вы, я все время… я умоляла… но он иначе с Глашей будет, так он сказал… А это ещё кто? Это дочка той вдовы… у которой мы живём… Она мне как сестра, я её вырастила… Ей одиннадцать всего… Я больше никогда… я лучше умру… очень, очень лучше, Родион Роман-ныч… Оставьте меня, не пачкайтесь… Я, я… самая подлая, самая грязная… Меня убить мало! Уйдите, Родион Ром-маны-ы-ыч…

Раскольников ощутил резкий скотский запах собственного пота, — а может, не только своего: тут, на этой постели возился и сопел мерзкий чучельник, и сейчас этот багровый хрюкающий членистоног словно нежился между ними пикантной вонючей прослойкой их жалких объятий. Он прошёл к рукомойнику за занавеской, велел Соне полить и вымылся над тазом. У Сони руки ходили ходуном, расплёскивая воду из кувшина, и вся она дрожала в своей бездне низостей и несчастий…

Он закутал её в покрывало, усадил к столу и опять стал угощать ананасом. Она покорно открывала рот, но жевать и глотать толком не могла, словно забыла, как это делается. Настороженно глядя на ананас, пальчиком опасливо потрогала свирепую растопыренную верхушку заморского фрукта.

— Это он так растёт? На дереве?

— Да. На древе познанья добра и зла. Страшный?

— Нет… Он сам нас боится, потому пугает.

Раскольников утёр ей подбородок жёлтым лоскутом со спинки стула.

— Ой… Это я платье… вы сказали: выброси… а я думала — кофточку для дома… Я больше никогда… ни с кем!.. Вы мне не верите, Родион Романыч…

— Ты лучше бельё сменила бы на постели.

— Нет! Он не ложился!.. Я, я… как могла… Я только сказала про чучело, а он потом… пришёл, дверь сломал… Я просила, а он…

— Не просить надо, а вот этот нож ему в брюхо воткнуть! — крикнул Раскольников. — Поняла, кретинка?

Губы, глаза, мокрые ресницы — всё в ней ужаснулось.

— Как можно… он же отец…

— Отцы с дочерьми такое не вытворяют!

— Я лучше себя убью, — прошептала Соня. — Отца нельзя, грех… Чти отца своего… Повинуйтесь родителям…

— А для папаши твоего никакого греха нет. Забил голову идиотке всякой чушью и пользуется. Скотина твой папаша, а скотину надо резать.

— Он ведь меня родил! Дети должны почитать… Жена взята от ребра мужа… чтобы слушалась… — В этой скудоумной головке смешались, как в жизни, оба мужских амплуа. — Так в Писании… так Бог решил… значит, так надо…

— Чтоб ты со своим отцом сношалась — это Божья воля?!

— Да… Хотел бы по-другому — я бы тогда сыном родилась…

Аргумент неубиваемый.

— А вот что я тебе ещё купил! — оборвал эти трепыхания Раскольников и показал ей калейдоскоп.

Она и тут испугалась, должно быть, приняла его за какую-то эротическую игрушку, например, расширитель для её створок. Он поставил её у окна и показал, куда глядеть. Девушка вперилась и остолбенела. Её сейчас можно было кормить ананасом во все дырки. В ответ на её заикания Раскольников, — он был недостаточно безумен, чтобы объяснять ей призматическое устройство оптической трубки, — поведал, что калейдоскоп — нет, не «налейдоскоп», а калейдоскоп, от греческого «красивый образ», — это игрушка для начинающих разбойников, чтобы они привыкали к блеску самоцветов и не ослепли на первом же награбленном сундуке. К сожалению, как он убедился, сам глянув в окуляр, половина эффектного зрелища пропадала в быстро блекнущем, в тон Сониного покрывала, вечере. Через два часа можно будет сапоги выносить.

Внезапно Соня сползла на пол и ухватилась за его колени.

— Родион Романович, миленький… Христа ради, не бросайте меня ещё маленько… Я всё-всё для вас буду… стирать, убирать… всё, что угодно… Только ещё чуточку… Если вам надо…

Она вскочила на ноги и содрала с себя платье.

— Ничего мне от тебя не надо. Тебя нынче уже обидели.

Соня уткнула лицо в платье и зарыдала. Она так и знала… она гадкая, самая последняя… зачем ему такая… Увещевания не действовали, калейдоскоп и ананас растратили свою прельщающую силу. Раскольников уложил её в постель, она вцепилась в подтяжки и стала умолять посидеть, полежать с ней… ей так страшно одной!.. чуточку, просто так… Он разделся, лёг рядом. Спать с ней он больше не будет, это он знал твёрдо, и мужской его аппетит, втянувшийся, как черепаха под панцирь, был в том порукой. Одна задушевность, без грана чувственности, ощущение почти детское, почти как с котёнком.

…Спи, Соня, баюшки-баю. Хочешь, сказку расскажу? Да… Только не про дочь Сеяна!.. Надо же, запомнила имя, дочь Семёна. Ну, слушай. Одна девушка попала в плен к разбойникам. Они притащили её в свою пещеру и стали там мучить, но не до смерти, а в своё удовольствие, сзади и спереди, а смазывать ничем не давали. Она плакала, как одна моя знакомая мармеладка, умоляла отпустить, — а они от этого ещё больше распалялись. Убежать не получалось, они её по очереди сторожили. А сколько их было? Двое. Два брата. Всего? — Замечательная реакция потаскухи: что ей пара? — дневная норма. — Да, Соня, всего двое, а ты сколько бы хотела? Я думала, семеро, как в про царевну. Ты знаешь, ей хватало, она только и мечтала, как бы улизнуть. И вот что придумала: стала делать вид, что её всё устраивает, что братья ей любы, хозяйство принялась вести, песенки с ними петь, в шашки играть… Они и поверили и бдительность — что? — утратили. И однажды утром, когда один разбойник спал, а другой пошёл на рынок, она взяла топор и спящего зарубила. Потом подождала, когда вернётся брат с кошёлкой, и его зарубила тоже. И убежала. Вот такая сказка. Как думаешь, она правильно сделала, что их убила? Или надо было дальше терпеть? Конечно, правильно, это же разбойники! А вот полиция считала по-другому и стала эту девушку — ну, не совсем уже девушку — разыскивать, чтобы арестовать, судить и упечь на каторгу. Почему? За убийство и ограбление. Она с собой самоцветы разбойничьи прихватила, не зря же она там мучилась. Это тоже правильно? А почему полиция её не искала, чтобы освободить? А ещё раньше этих злодеев не поймала? Понимаешь, они были злодеи по модусу, но очень добропорядочные граждане по статусу. Все в городе их уважали, деньги под залог брали… Они же в пещере жили? Ну да, пещера неподалёку тут была, на Подъяческой. Всё, Соня, спи.

Слезливость, слава богу, иссякла, но Соня чересчур близко приняла к сердцу девичью судьбу. Повозившись, она спросила тревожным шёпотом:

— А её уже поймали?

— Ищут.

— Если поймают — она расскажет, как всё было, и её отпустят.

— Кто ж ей поверит. Скажут, что она нарочно к добрым людям устроилась, чтобы их убить и ограбить.

Соня примолкла, ещё покрутилась и задала самый точный вопрос:

— А эта девушка — вы её знали?

Не слишком ли много он сболтнул этой блаженной.

— Чуточку.

— А где она сейчас прячется?

— У знакомых каких-нибудь. Я её плохо знал, ещё в девушках.

Соня вдруг обхватила его руками и ногами и стала сыпать поцелуи на лицо и плечи.

— Я вас так заполюбила, Родион Романович! Так люблю, будто… Я для вас — умру! И только обрадуюсь. А если воскресну — опять ради вас умру! И ещё больше обрадуюсь. Я всегда…

На полуслове оборвав свои признания, она вдруг спрятала голову под подушку и замерла ничком. Возможно, испугалась такой страстности в себе. Раскольников погладил её и почувствовал мелкую дрожь, её сотрясавшую. Он убрал подушку. Что с тобой? Даже в полумраке видно было, как ужас распахнул ей зрачки.

— Я не воскресну, — с неслыханным ещё отчаянием погибельным шёпотом сказала она.

Наоборот, она много страдала и по воскресении ей должно воздасться, заверил Раскольников. Нет! Потому что для неё не будет тела воскресения! Тело воскресения собирается из хлеба причастия, из всех частиц, которыми человек причащается за свою жизнь. Вот вы, Родион Романыч, когда причащались? Давно. Как поступил в университет, так отстоял благодарственную службу в церкви при нём, исповедовался и причастился. Но он может пойти, когда хочет, и принять тело Божие! — а она — нет! Много лет… круглый год не причащается! Таких страшных грешниц не допускают! Все воскреснут, а она… Она проклята! Но она даже на ад согласна, лишь бы одной не быть…

— Ты сама это придумала?

Выяснилось, что нет, не сама, ей так объяснил один поп. Ваш, староверческий? Нет, ваш… фицальный… Какой? «Фицальный» значил официальный: «который от царя». Где ж она с ним говорила, если на службы не ходит? Соня умолкла, но Раскольников уже знал, по какому случаю она цепенеет. Так к ней и попы разговляться ходят? Ловко! Нет, нет!.. Один раз, от Матильды Иванны, она не знала, что это поп, думала — просто бородатый, он после сказал… Ну да, сперва причастил толстой елдой, а затем проповедь произнёс. Нашла кому верить — греховодному попу. Хочешь, сказку расскажу про попа? Тогда не дрожи. В некотором царстве, в некотором государстве был принят закон, по которому запрещалось просить милостыню. Совсем? А если он голодный? Иди работай. А если он больной? Пусть родня помогает. А если он сирота? Ну, вот одна такая голодная и больная сиротинушка всё же просила украдкой подаяния. А мимо шёл поп. А что Христос говорит о милостыне? Надо беспременно… чем можешь… всегда! Ну, поп и подал монетку во славу Божью. А после пошёл в полицию и заявил, что там-то такой-то нарушает закон — попрошайничает.

Соня подскочила и схватилась за голову.

— Зачем он так сделал?!

— Всё по закону: он ведь не только поп, но и гражданин. Ситуайен, подданный и налогоплательщик. А попрошайка нарушал общественный порядок.

Соню опять заколотило, на сей раз — дрожью негодования.

— Так нельзя! Это грех! Как ему не стыдно!

— Ничуть. Знаешь, куда он далее пошёл? К тебе. А от тебя в церковь, грехи отпускать и паству причащать.

Соня посидела в страданиях и затрясла кулачками:

— Всё равно!.. Я всегда даю… каждым людям! И буду давать!

Сдерживая смех, Раскольников привлёк её к себе.

— И правильно. Вот ты мне милостыню подала — помнишь, у Никольского…

— Но вы не взяли!

— Не взял, но оценил. И тебе воздалось. Или тебе мало? — Раскольников прогулялся по гладкой фигурке пальцами от сосков до лобка, — на нём уже пробивалась крохотная щетинка.

Третий вид дрожи пробежал по ней.

— Родион Романович! Я вам скажу… потому что себе… не верю. Я после Бога больше всех — вас люблю! Мне больше ничего не надо, только чтобы при вас всегда-нибудь… кусочком, ниточкой… Знаете, какие я голоса сейчас красивые слышу!..

— Что говорят?

— Поют! Почти как из вашего… скорейдоскопа. Бог есть любо-овь… Жена да убоится-я… мужа своего-о… потому что взята из ребра-а…

— Вот из этого?

— Из этого тоже!

И поползла вниз по его телу. Да она, никак, хочет им тятеньку зашкурить. Раскольников выдернул её наверх и стал разбирать спутанные пряди.

— Да, жена взята из ребра. А что Адам делал, когда бог из него ребро извлекал?

— Адам? Что? Плакал?

— Адам спал. Значит, Ева была сделана не столько из ребра, сколько из сна Адама. Ферштейн? Женщина — это сон мужчины, просто ему просыпаться неохота. Исходя из вышеизложенного — спи.

Он повернул Соню к себе задом, так что она, лёжа на боку, очутилась у него будто на коленях. Спи, Соня, тебе на роду написано спать. Весь дом давно спит, и Шарлотта, и Матильданна, и Капустина, и Чижик… Даже полиция спит, одна Соня себе спать не даёт. …К тебе я стану прилетать, гостить я буду до денницы и на шелко-овые ресницы сны золотые навева-ать…

Голова её стала тяжелеть у него на руке. Сны, как мысли, — тоже являются со стороны, добавляя весомости в череп… Она внезапно и резко дёрнулась всем телом — и наконец задышала ровно и еле слышно. К нему же сон не шёл, кто шёл — так это вонючий осклабившийся чучельник. Гадина почти библейская, устроился, как праотец Лот с дочерьми. Вот, дщерь моя, — венозный сизый мускул полез из порток и выпучился на Соню, — откуда ты пришла в юдоль сию. Аз есмь Творец твой, ты моё чадо, забава и услада. А уж как матушка твоя любила сие пособие — ангелы поют на небеси…

Вдруг лёгкая струйка кишечного воздуха вышла из Сониного зада и щекотнула ему пах. Он усмехнулся — прежде всего тому, что ему не сделалось противно. Люблю я её, что ли, подумал он и усмехнулся и этой глупой мысли. Вспомнилось гейневское: «Любовь их была глубока и сильна: мошенник был он, проститутка она». Сказку ей расскажи. Без того живёт в страшной сказке. Золушка, Сандрильона, замарашка… Полоса неба сбоку от шторы налилась замечательным синим светом, каким окрашивается умирающий фитиль. Волшебный цвет, должно быть, в Индии такого оттенка небеса… а под ними идут слоны, гружёные ананасами.

Раскольников вытянул руку из-под горемычной своей подруги, перебросил себя через спящую на прикроватный сбитый коврик. Спать следует в своём чулане, со своими тараканами, охраняя самоцветы в шкафу. Замок защёлкнуть остерёгся, наревевшаяся, собственным отцом изнасилованная простушка не проснулась.

В номере у него было душно, пахло отнюдь не ананасами. Раскрыв окно, он пожевал предусмотрительно оставленный калач, щедро одаряя крошками вьющиеся вокруг заложные души. Между небом и землёй мёртвенькие вьются. Кукольником, отделившим свет от тьмы, определено было поспать несколько часов до утра. Раскольников скорчился на своём запечном ложе, ощутил в паху тяжесть неупотреблённого семени, зато в ноге вновь загудела радость от точного, удалого движения, с каким она врезалась в морду харчкуна. В этом праведном жесте было не только физическое, но и логическое изящество, — нога словно полетела по контрадикторной диагонали категорического силлогизма. Подманивая сон, он стал забормотывать себя модусами: Barbara, Celarent, Darii, Ferio, Cesare… Тут ему представилось, что эти фигуры можно наложить на жизнь в целом, особенно на человеческие отношения, получив тем самым логическую сетку для всевозможных сюжетов. И «ignorans logica» (незнающие логику) будут читать роман, смотреть пьесу, где действуют мадам Barbara, сеньор Boccardo, месье Felapton, пара комиков Cesare и Dimasis, красотка Ferio, швед Ferison… — будут следить за перипетиями, гадать об интриге, переживать… хотя всё уже фигуративно предопределено и завязано дедуктивным бантиком.

Зачем далеко ходить — эти схемы можно опрокинуть на его собственное положение и расписать персонажей по модусам, чтоб не лезли беспорядочной толпой: Сухая Шлюха, Дура с Флюсом, Ведьма, Дурында, Вологодский Кондотьер… Елецкое Отродье… Всяк из них сам себе сон, а он сам — спящий снущих, снущий спящих… Не сущий, но снущий. Это более точное тождество: снущий есть сущий, dormio ergo sum (сплю, значит, существую)…

Он почти уже уплыл по сонной протоке, как вдруг из-за стены донеслись человечьи звуки. Между его номером и Сониным пустовала комната, но сейчас в ней явно ходили, переговаривались, что-то двигали… Стена была толщиной в эрекцию, слов было не разобрать, но один голос был мужской, довольно резкий, ему иногда отвечал женский… Что-то зазвенело, потом раздался детский плач. Этого ещё не хватало: номер сдали семье с младенцем. Нет, съезжать пора отсюда…

Сапоги! Раскольников заполошно соскочил с постели. Избавиться тотчас во что бы то ни стало. С мешком подмышкой он тихо сошёл по лестнице. Вопрос был в том, заперты ли ворота и что сказать дворнику, если придётся его будить.

Будить не пришлось, его вдруг окликнули за спиной. Белая фигура в исподнем стояла возле отхожего места и его приглашала туда же. Мустафа поднялся среди ночи по нужде и, справив дело, увидел господина студента, — который просил смазать дверь нужника: Мустафа смазал, дверь не скрипит, и в эту сторону, и в другую, якши, да? Раскольников похвалил, но татарин не унимался: Мустафа взял сало — не свиное, юк-юк, алла быр-быр-быр! — у Мустафы баранье есть, натопил, потом с воском смешал, ага… якши, хам? Что делает студент среди ночи во дворе, дворника не интересовало, — глубоко национальное, степное восприятие мира, не угнетённое причинными связями: вот возник суслик посреди бесконечного простора или перекати-поле катится по горизонту, — зачем, куда? — какая разница. Раскольников попросил отпереть ворота. Да-да, хам-хам, Мустафа и за извозчиком сбегает, и поклажу донесёт, — и, стянув тюбетейку с лысой головы, — он и до ветру в ней ходил — почтительнейше попросил господина студента ответить на один ма-аленький вопросик. Господин студент очень умный, зубы лечит, может новые вырастить, а вот может ли он… Татарин замялся и потянул Раскольникова за узел к скамеечке у подворотни. Нет-нет, юк-юк, не про зубы, — а вот нельзя ли ему, Мустафе… кутак нарастить? Несмотря на впервые слышанное слово, Раскольников смысл понял, и он его рассмешил. Его тут уже за Калиостро держат. Что, настолько маленький? Татарин показал на черенке метлы. И чем Шарафат не довольна? Вай, если б она была не довольна, он бы её зарезал. Дело не в жене, дело в гуриях. Они ожидают его в джаннате — в раю, ему как праведнику их отпустят много, все они девственницы, — и он, Мустафа, боится не справиться, ага. Ведь по семьдесят гурий в семидесяти комнатах! — такова щедрость аллаха. Раскольникову самому стало любопытно, что он ответит татарину. Нарастить, конечно, можно, надо подвесить гирьку и смазывать барсучьим жиром, — но это недостойно магометанина. Вот скажи, у самого Магомета большой кутак был? А откуда это Мустафе известно? Обязательно, у пророка, аляй салам, всё самое лучшее. Вот, Мустафа! В раю у всех всё будет самое лучшее. Вай, неужто он так мало верит аллаху, что полагает его неспособным учесть такое важное обстоятельство? В раю каждому будет дано по мере его, и если кутак маленький, то и гурии будут небольшие, с одиннадцатилетних девочек. Нравятся Мустафе такие девочки? Ай, маладца, ты джигит, Мустафа. И учти: в раю времени не будет, одна вечность, и кутак у тебя тоже будет торчать вечно. Аллах акбар! А теперь отпирай ворота.

Рахмат, большой рахмат! На здоровье. Дворник зашаркал своими восточными шлёпанцами с задранными носами и тут же вернулся к Раскольникову. Если господин студент хочет продать эти сапоги, то у Мустафы брат шурум-бурум, он за них три рубля даст. Какие сапоги? Вот эти, татарин потыкал туфлей узел, хорошие сапоги, он видит, ага, даже пять рублей могут дать. Это не сапоги, сдуру брякнул Раскольников, то есть не мои, юк-юк, он ничего не продаёт и вообще раздумал идти. Что было правдой: стремительно светало, пока дойдёт до Обводного, кругом вовсю будут тараканить фабричные и подёнщицы.

Вернувшись к себе, он с раздражением сунул проклятые чоботы в шкаф. Собственно, что он себя с ними так изводит: найдут сапоги с баулом или один баул — всё един конец. Баулика и сапогибель. Хотя теперь, когда с Лужиным всё шито-крыто… Можно будет сказать, что тот-де пришёл к нему в этих сапогах и попросил оставить баул на хранение. И он, по-родственному, ничего не подозревая… а в дальнейшем оберегая честное имя сестры… Вот так, Порфирий свет-Петрович.

Он опять лёг и попытался подгрести под себя сны запоздалые ночи хиреющей. …Зато татарина как воодушевил. Волна познанья затопила могучий разум гамадрила. Хотя скорей всего муллы напутали: вместо семидесяти девственниц будет одна семидесятилетняя, которая стоит их всех. Неужели сыны Востока все такие глупые. Не может быть, это какой-то татарин-выродок. А кто не выродок? Вон Мармеладов — чистый выродок. Или харчкун — тоже нелюдь. Вся шатия, что плясала у борделя, — тоже негодная, порченая порода, отребье русского племени. Частушки, которые они орали, это тоже вырождение русской песни, распевной, задушевной, — а ныне растленной и обтрепавшейся в клочья на городских побегушках. Или инсектоморфная «благородная публика» в Пассаже или «Бонифатий, держи себя в руках» — отбросы прямо-таки отборные. А может, всё дело в том, что русский человек не боится быть хуже себя самого? Как ни хорохорься, образ божий поруган загодя и непоправимо...

Сон, естественно, приснился тоже ублюдочный и такой неприятный, что пришлось самому будить себя от него своим вскриком. Эмблематическая картинка: будто причиндалы его уложены на разворот огромной книги, вроде Лютеровой библии, и кто-то, стоя за его спиной, — от него лишь руки видны — со всего маху захлопывает массивные створки переплёта, размозжая в слякоть и стручок, и клубни… Он схватился за пах, — причиндалы были на месте, вспухшие от ужаса. Вот, господа, к чему приводит аскеза верхом на проститутке.

Причёсываясь перед зеркалом, вспомнил причитания матери — «зачем тебе эта складочка на лбу» и т. д. — и впервые за долгое время — пристально, как глядят в туман над рекой, откуда должна показаться лодка перевозчика, — вгляделся в своё отражение. Навстречу выплыло напряжённое лицо с брезгливым ртом, болезненным прищуром и рассёкшей межбровье резкой складкой. Он смолоду полагал свою романтическую внешность — чёрныё волосы, тёмные глаза, упрямая пропорциональность черт — некоторым приятным залогом предстоящего пусть небольшого, но титанизма. И вот теперь этот титанизм вылепился в маску затравленной агрессивности, — словно тщащейся мстить своему оскорбительному облику. Он потёр лоб, разглаживая складку, но она никуда не делась, — вся середина лба была залубеневшей, сведённой до омертвелости внутренней гримасой; в лоб ему словно втачали заплату из чужой, грубой, сапожной кожи. Оч-чаровательно, подумал он в бешенстве и оскалил зубы: Ромео, превратившийся в Ричарда III-его. Кстати же покачал зуб: увы, он был нетвёрд. В ожидании чего-нибудь утешительного раскрыл гримуар, но romani spiritus (римский дух) сегодня был тоже невразумителен и зловещ, прокаркав Овидием, что «мнение есть, что когда догниёт позвоночник в могиле, мозг человека спинной в змею превратится».

Истолковать и не пытался. Дельфийский оракул никогда не ошибался, его просто неправильно понимали.

Пока спускался во двор, закапал дождик. Небольшой, похожий на тихое помешательство, но оба отделения ретирадника были заняты, и у него намокли плечи. Шарафат почти на горбу утягивала сумасшедшую няньку с мороси. Раскольников направился к служанке расспросить о жильцах за стеной, Николавна, завидя его, вдруг завопила на весь двор:

— Вот он! Он, он, погубитель! Салоп мой украл! Обидел сироту! Вяжите его, вора лютого!

Прибежал Мустафа, вдвоём с женой они попытались усовестить бабку, но та, загребая валенками, упиралась и требовала правежа и шубу. Наконец татарка втащила её в подъезд и, возможно, легонько пристукнула, потому что вопли как обрезало. Дворник поклонился ему, в своей тюбетейке с багровыми узорами похожий на дурня с отпиленной макушкой, и опять стал талдычить, что за крепкие сапоги и пять рублей могут дать. Если и были у Раскольникова небольшие сомнения в том, что бредовый ночной разговор о члене в раю не приснился ему, то теперь они развеялись. Какие-то незнакомые дворовые статисты выскочили из нужника: — Кого вяжем? — и Раскольников наконец смог ни в чём себе не отказывать. От чего бы он ещё не отказался, так это от зонта, никогда не имел, в чем промокал, в том и сох. А в Пассаже в англйском магазине такие солидные зонты продаются, с ручкой из какого-то клыка…

В коридоре его караулила Соня у своей двери. Подобострастно взирая снизу, залепетала, что позавтракать можно у неё, она всё прибрала, и Шарлотте про чай наказала… Она и сама была прибрана — в домашнем платье с белым воротничком, заплетённой косой, худенькая да бледненькая, — ни дать, ни взять, институтка, изнурённая экзаменами. Раскольников обещался, зашёл к себе переменить промокшую рубашку; запирая дверь, увидел татарку с чайным подносом.

— Это что ж за семейку мне в соседи определили?

Та никак не могла уразуметь, о чём толкует господин студент, а затем наотрез открестилась — или как будет правильно для магометан: отнамазалась? — никаких новых жильцов не прибыло, номер стоит пустой, — и для убедительности попинала дверь. Никто не отозвался; странно, неужели приснилось, с такой реалистичной партитурой…

Откуда-то у Сони взялись крендели маковые, и сыр, и варенье, — у Шарлотты заняла или сама в лавочку бегала. Птичка божия что-то поклёвывала, вздыхала, замирала… Надо ей денег дать, решил Раскольников, лопая почти всё в одиночку, коломенская семейка её высасывает подчистую, — и улыбнулся ей подбадривающе; впрочем, вспомнив свой оскал в зеркале, подумал, что теперь его улыбочка способна более напугать, — вон как девушка колыхается, «как ставень на ветру» из песни шарманщика. Наконец Соня и сама запела: возьмите её с собой, Родион Романович, она не будет мешать, если ему в куда-то надо, она подождёт на улице, ей нетрудно… Уж конечно, профессия такая. На улице моросит, сказал он. А у неё омбрелька! И башмачки долго не промокают!

— Я тебе зачем калейдоскоп подарил? Сиди, любуйся. Знаешь, сколько там узоров? N+1.

Ясно было, что она попросту боялась одна оставаться дома. Что за притча: либо он под надзором, либо сам должен за кем-то приглядывать.

— Хорошо. Отгадаешь загадку — возьму с собой. Стоит баба на юру, расщеперила дыру. Всех кормит, сама всегда голодная.

Соня покраснела, как снегирь, встала из-за стола и стала расстёгивать пуговки на груди, бормоча при этом, что она сегодня уже может… ничего… наверное… Не хочу быть закладкой в Лютеровой библии, возопил орган у него в штанах. Раскольников тоже поднялся.

— Соня: это мельница. — И развернул её к себе задом.

Пояснения не требовались, она аккуратно задрала юбки и опёрлась локтями на стол. Он впервые употреблял шлюшку при дневном свете, в створках открылся яркий, почти редисочный цвет; как, впрочем, и у его собственной оконечности. Народная тропа уже заросла волшебным образом, как у богородицы после родов; с грехом пополам с пальцем он проложил себе путь. Входите тесными вратами, но не настолько же. Кто ж тебя зааминил так, красна девица… Соня слегка посапывала, терпеливо пережидая надругательство, то водила взглядом по столешнице, то поднимала его к заоконному пространству. Могла бы для симметрии уткнуться в калейдоскоп. Крошечное её заднепроходное отверстие пугливо жмурилось в розовых сборках. Как мы в щели нашей сакли… Ей-богу, свинью-копилку дрючить веселей. Неведома вам, Софья Семёновна, ars amandi, наука страсти нежной, тупы вы и неразвиты, никто вами толком не занимался. Придёт титулярный советник, уложит белёсое брюшко вот так же на копчик и не шатко-не валко… то есть и шатко, и валко, а при этом прикидывает в уме — не много ли три рубля за процедуру… Или пять? Или ты столько берёшь, сколько фрау велит? В Риме самые дешёвые проститутки обслуживали за два асса — цена фунта хлеба… Тут Раскольникова передёрнуло от видения вчерашнего визитера — проспиртованного чучела, рыгающего лешего из подвала. Спасая положение, стал выкликать Алёну Ивановну, но вместо ведьмы представилась сцена в окне борделя, недавно виденная, когда бравый усач пристроился сзади к хорошенькой шалаве для упоительного диалога. Вот где была гармония, как она вскрикивала, как моталась по подоконнику… Там собранье, там веселье, там все радости живут… Увы, увы, не для него подобные радости, сами ешьте ваш блуд всухомятку.

Он извлёк разочарованный орган из негостеприимного пристанища, упрятал в чехол панталон и опустился на постель в телесно-моральном неудовольствии. Каренгаппух — как хрен опух. Понурая Соня, оправив юбки, пошла в свой гигиенический закуток, вынесла кувшин и стала поливать цветок на окне. Наверняка, пока её пользовали, размышляла о том, что надо ваньку-мокрого полить не забыть. Равнодушная придурковатая тварь… хотя нет, не в этом дело, она из параллельного существования, где звуки светятся, души летают, рыбы разговаривают…

— Послушай, дитя моё, у тебя евреи были? — спросил он.

— Не знаю… — прошелестела Соня, устыжённая и самим вопросом, и тем, что по тупости своей не могла определить еврея.

— Ну, у них член обрезан.

— Такой длинный?! — ужаснулась подруга.

Раскольников рассмеялся и встал с постели.

— Собирайся. Пойдёшь со мной.

Он знал, куда её поведёт.

На монетном дворе отщипнул сумму побольше, — неизвестно, сколько стоят билеты до Москвы, а родных он собирался отправить в мягком вагоне. Ещё раз вгляделся в зеркало, растирая лицо от внутренней остервенелости. Надо подумать о чём-нибудь милом, поэтическом, не всё же о том, как приятно бить ногой в лицо, крушить стулом, махать топором. Не всё, что приходит в голову, должно в неё приходить. Он перевёл взгляд на окно и проникновенно произнёс:

— Русалка плыла по реке голубой,

озаряема полной луной,

и мечтала она доплеснуть до луны

серебристую пену воды…

Сзади хихикнули. Он обернулся, — ведьма стояла у печки, прижавшись к ней голой задницей и ладошками, будто грелась.

— Нетоплено у нас, Алёна Ивановна, — сказал он тем же задушевным тоном, каким декламировал.

— Люблю печку пирогами топить, — то ли невпопад, то ли двусмысленно ответствовала ведьма.

Пререкаться с ней Раскольникову не хотелось, весь лоб того гляди в складку уйдёт.

— А скажи, Алёна Ивановна, тебе что-нибудь перепадает из того, что я тебе крошу?

Ведьма фыркнула:

— Как же, твоими молитвами.

В комнате потемнело, это Лизка застила свет, очутившись у него за спиной.

— Я тебя звал недавно, да ты, видать, занята была. — Он старался говорить с небрежным спокойствием, но голос съезжал на хрипы. — И там, выходит, вся в делах, вся в заботах.

Лизавета фыркнула откуда-то с потолка и, кажется, не только глоткой. Как это она умудрилась воздух испортить с того света, то есть как это он смог просочиться… Ведьма воззрилась на него с презрительным умилением, как на нашкодившего щеночка.

— Дела у нас с тобой общие, милок. Эх ты…

— Темнота ниверситетская, знаю, — перебил Раскольников, хорохорясь на холодном сквознячке за шкиркой. — Мало ли что у нас с тобой было, Алёна Ивановна…

— Мало, — оскалилась ведьма. — И не было, а будет, голубок.

Раздался стук в дверь. Несвоевременная Соня стояла на пороге в голубеньком платье, и глаза её трогательно сияли из-под шляпки. Потянулась нитка за иголкой.

— Ну, пойдём, жертва инцеста, — сказал в сердцах Раскольников, зная, что она всё равно ничего не поймёт и ни на что не обидится. — Первая выйдешь?

Нет, вместе, у неё же зонтик, а там капает. Пока вышли — дождик кончился, умыв и проветрив взопрелый город.

— Ай да парочка — гусак да ярочка! — завистливо крикнул пёс-Антип, высунувшись, как из будки, из своего подвального окна. Раскольников не имел намерения заводить с ним разговоры, но добрая до приторности самаритянка несла уроду гостинец — половину своего кренделя.

— Сонька, за мной не пропадёт! Корабль вот сделаю, и тебе копытца подобью. — На утоптанной площадке перед окошком среди щепок и инструментов у него лежало полешко из вчерашних дров, уже ошкуренное, с закруглёнными концами. — Бриг буду делать, двадцатипушечный.

Вонь возле логова урода напомнила Раскольникову запахи в углу гимназического двора, где за поленницей старшие ученики покуривали и мочились. Стелясь, как раболепный канцелярист, явился Чижик и стал с мурлыканьем тереться об ноги. Раскольникову удалось наконец погладить его по спине с богатым рисунком — будто наложили жилки палого листа с длинным черенком хвоста; кот передёргивал шкуркой, но терпел, ожидая от Провидения ветчины.

— Ваше студетство! — заканючил Антип. — Усыновили б вы меня! Я ребёночек холёсенький, проказить не буду, на одних сапожках выгадаете. Сейчас повезли бы меня в колясочке на гулянье, — я бы вам на балалайке пел.

Раскольникову эти непрерывные дурацкие разговоры с полудикими персонажами уже оскомину набили. Каждый полип требовал себе роли со словами. Он был не в духе после посулов ведьмы; ещё и остановленный ванька заупрямился поднимать верх пролётки: «так распогодилось же!». Не зли меня, я нынче не выспался, отрезал Раскольников, велел поднять кузов и ехать по Гороховой.

— Вы больше не боитесь? — робко спросила Соня.

— Чего?

— Лошадей.

— С какой стати?

— Но ваша матушка… просила…

Тут до него дошло, — вспомнил их первый разговор на Садовой, когда наплёл ей про понёсших лошадей, разбитый экипаж… Нет, больше не боится, а матушка приехала, увидела, как здесь осторожно ездят, и разрешила.

— Какой вы счастливый… У вас мама есть…

Пришлось погладить ей руку, подышать в ушко, дабы не разнюнилась, — у него были сейчас свои планы на неё. За Мойкой велел перейти на шаг, да там иначе было не протиснуться. Вжавшись поглубже под навес, он поглядывал из-под Сониного зонтика, когда покажется магазин Дербарендикера, — и едва не пропустил, не узнав: огромные окна были закрыты ставнями, хотя время было самое торговое. Жидовин не обманул, судя по всему, — бежал двумя оставшимися коленами. Не пришлось просить подружку зайти присмотреть колечко и справиться о здоровье хозяина.

— А теперича куда? — спросил возница, когда прикатили к Малой Морской.

Раскольников поглядел по сторонам.

— Налево.

Что делать с подружкой далее, он ещё не придумал. Хочешь? — показал ей рекламу, приглашавшую полюбоваться ацтеками-лилипутами. Нет, перепугалась она, даром что не знала, кто это такие. Выехали на площадь к Исаакиевскому собору. Ты здесь была? Давай зайдём, посмотришь главный храм империи. Соня ужаснулась: ей нельзя… Бог всё видит… В конце концов, когда упёрлись в казармы Флотского экипажа, велел ей вылезать. А вот не главный храм империи, повернул он её к стройному белому корпусу Благовещенской церкви, сюда-то можно зайти. Нет-нет-нет, ни за что… Вот именно: ни за что, даром, по благодати, тем более знает ли она, что это храм Конногвардейского полка? А конногвардейцы ведут известно какую жизнь: пьют, гуляют, ходят к проституткам, — у неё, кстати, гвардейчики были? — а после сюда, к Богу, Бог всех принимает, да не упрямься ты, тем более он тоже тут не был никогда, а что зонтик не закрывается, так мы его в притворе оставим, украдут — туда и дорога, он ей новый купит…

Народу между службами было немного — несколько чахлых кустиков заблудших упований. Пусто, гулко; запах сладковатый и лесной; но вообще что-то аквариумное в этом воздетом светлом объёме. Как две рыбки, доплыли они до скамьи. Соню колотило почти неприлично, купол рушился на неё громовыми слуховыми галлюцинациями. Сгорбившись под сводами, стиснутая изукрашенными стенами, она не знала, куда деться от собственного существования, боялась повернуть голову к иконостасу, и ни досок в сверкающих серебряных рамах со списками гвардейских героев, ни полковых стягов, свешивающихся над ней, — ничего не замечала. Всё в порядке, шепнул ей Раскольников, фицальный священник приходил к ней в гости, теперь она в официальной церкви с ответным визитом. Грех вам, Родион Романович… в храме… ведь Бог всё слышит… А то Бог без слов не знает. Знает… и зачем Ему напоминать…

Ночью ему довелось быть мусульманским проповедником, днём — утешать блудницу в христианском храме. Иудея он тоже на днях исповедовал. Дербарендикерно и мармеладно.

Солнечный свет, рушась из высокого окна, дымился на полу шестёркой бубей золотой масти. Тётка, ковырявшая огарки из подсвечника, с елейной злобой шикнула: тут церква, обжиматься пусть на бульвар ходят. Соня шевелила губами, креститься двуперстием не решалась. Раскольников попробовал объяснять ей сюжеты росписей, она делала вид, что слушает, но когда увидела на западной стене фреску Страшного суда с огромным кольчатым змием, готова была бежать… рыдать… падать ниц… Самому Раскольникову здешняя живопись — умильное академическое иллюстраторство — нравилась немногим более базарной суздальщины. Иконопись ведь настаивает на том, что она не искусство: икона — не живопись, а лик, и писала его не рука богомаза, а дух святой; тоже по сути проповедь вменяемости для самоутверждающегося субъекта. Но дело не в росписях, ему никак не удавалось настроиться на подходящий лад не только hic et nunc (здесь и теперь), — давно, лет с четырнадцати. В отрочестве он изредка испытывал, чаще не на службе, а в пустой церкви, состояние странное, возможно, святоотческое, причем оно охватывало и душу и тело: всё замирало, проваливалось, возносилось, было разом внутри и снаружи, сверху и внизу… Перспектива будто выворачивалась, имея теперь точкой схода не далёкое надмирие, а его собственное сердце. Те же иконы превращались из плоских картинок в распахнутые окна живота вечного, оттуда с понимающим бесчувствием, как на рыбок в аквариуме, взирали святые и мученики, а образа в рост казались дверями из заочных коридоров, и по ним снисходили из безмерного окоёма к земной ничтожности дева с младенцем, пророк со своей головой в руках, апостолы в таинственных складках… И словно щёлканье бичей доносилось из-за их спин, то ли тех, которыми их мучили, то ли тех, что они сами обещали в наказание грешникам, — да пронзительные их очи сами бичевали взглядами со светлых ликов.

Какая Мария, Магдалина? — уточнил он у Сони, которая еле слышно шелестела что-то о преподобной Марии. Она грешила… а потом в пустыне… сорок лет… Что-то Соня путала, Мария Магдалина в пустыне не отсиживалась, Раскольников про неё твёрдо помнил, что она поднесла императору Тиберию крашеное яичко. Другая… её Великим постом поминают… у неё дома икона с ней… А здесь есть?.. Раскольников украдкой ткнул ойкнувшую подругу в сосок и пошёл вдоль ликов. Что-то он смутно припоминал о блуднице Марии, которая в Египте замаливала грехи в пустыне. Так вот чья иконка стояла рядом с ёжиком, — заросшая, как зверь, женщина, — причём то появлялась, то исчезала: Соня, должно быть, клала её лицом вниз на время пылких встреч, навязанных объятий… А вся в волосах была, потому что одежды истлели, и ангелы её одели «вмиг произросшей шевелюрой».

Не найдя искомого, Раскольников взял в свечном ящике десяток свечей и спросил служительницу, ту самую осадившую их тётку, есть ли в храме образ Марии, не Магдалины, а которую Великим постом поминают. Нету отдельной Марии Египетской, пусть перед «Всех святых» ставит. Как вас величать, поинтересовался Раскольников. Так вот, матушка Устинья, польстил, обращаясь к тётке как к попадье, у барышни горе, вы понимаете… Нагуляла, чего ж не понять, с удовольствием произнесла тётка. Раскольников выложил на прилавок червонец: это и за свечи, и на храм, и за срам, — а сдачу дайте просвиркою.

Он вернулся к Соне, поймал её мутный взор. Не доходит… молитва моя… не доходит… Не греши, у тебя Бог либо глухой, либо спесивый — слышит только тех, кого полиция одобрит; и повёл её ставить свечи в поминанье. Неизвестно, кому она ставила, кроме матери, — он поставил отцу, рабе божией Елене и рабе божией Елизавете, — их точно опричь него помянуть некому, пусть мерцает им хоть что-то в потусторонней кромешности… Тут он круто обернулся, но ни ту, ни другую усопшую не застиг. А, нет вам доступа в святые места, оглоедины. …Лужину? Того наверняка патронирует сестра… да, ведь нынче похороны. Прощай, Петруша. И последнюю свечу возжёг Моисею Угрину, это важно: то, что сам Раскольников избегнул чудом, преподобный претерпел со смирением. Надо ещё Якову Крюкову свечку поставить, подумал Раскольников, и за здравие своим…

Вдруг мимо с топотом пробежала Устинья, раздувая юбки. В притворе послышалась разноголосица, вошла группа людей — мужчин и женщин — и стала в дверях. Одна из женщин держала свёрток с младенцем. Опять Устинья метнулась из алтаря, повела пришедших в боковой придел. В аквариуме как воду спустили, проснулось эхо, и сделалось шумно, будто рыбы колотились хвостами на сухом дне. Прямо из иконостаса из-за дверцы с архангелом выскочил оборотнем мужичонка в подряснике, на ходу надевая стихарь через голову, за ним священник в седой бороде. Обрядовая суета нарастала, с железным плеском хлынула в купель вода, дьякон таскал ведро за ведром. Раздался надрывный плач среди увещеваний и причитаний. Опять мелькнула Устинья, приговаривая: помрёт, беспременно помрёт, Господи, спаси и сохрани…

Соню каким-то образом занесло к собравшимся возле купели. «…Сотвори ю нетления источник, освящения дар, грехов решительну, — частил священник, — недугов лечительну, демонов губительну, противным силам неприступну, ангельской кротости исполнену…». Вновь возопил отчаянный женский голос: — Господи, не допусти! Послышался плеск, младенца окунали, но он молчал. Миро! — крикнул священник, и, едва не влетев в Раскольникова, дьякон помчался в алтарь. Раскольников извлёк обомлевшую Соню из этой прискорбной композиции и вывел из храма. Зонтик никто не украл.

Она шла, как деревянная, и, кажется, ничего не видела кругом. Все скамейки на Конногвардейском бульваре были заняты, он усадил её рядом со стариком, спящим с откинутой головой. Соня была в состоянии, близком к тому, в каком Раскольников неделю назад добрёл до Никольского собора. У неё никак не получалось толком выдохнуть, — немудрено: умирающий младенец впечатлял и символически угнетал больше дохлого голубя. У Раскольникова у самого в ушах продолжала шуметь вода, льющаяся в купель. Неплохо было бы по жаре тоже окунуться туда же и чтоб попы в два ковшика поливали его святой водой. Маркион, кажется, учил, что после тяжких грехов дозволительно новое крещение.

— Может, ещё и не умрёт, — сказал он. — Раз миром мажут, значит, ещё жив. А миро чудеса творит. — Соня наконец выдохнула и тихо заструила тоску-печаль. — Даже если умрёт — но уже крещёный, за него молиться можно и как собаку не похоронят.

Нельзя сказать, что сам он в это сильно верил; он и рвение священства склонен был объяснять интересами производства: получат за крещение, потом за отпевание, за молебен, далее всю жизнь несчастные родители будут подавать им за упокой. Где-то он читал даже, что проникновенные французские клирики сообразили впрыскивать святую воду клизмой во влагалище, если велика вероятность, что плод родится мёртвым: baptismo in utero (крещение в матке).

Старик рядом вдруг пробудился, на них не глянул, из ноздрей вынул клочки ваты в пятнах крови, понюхал их и, засунув обратно, вновь уснул и седой подбородок отвесил.

Не сговариваясь, Раскольников и Соня встали и прошли до свободной скамейки ближе к концу бульвара, против дома графа Кочубея с чёрными бюстами эфиопов на ограде.

— Демоны, — показал Раскольников на эфиопов, будто сбежавших из исполинских шахмат. — Боишься их? — Соня закивала. — Больше не будешь. — Он вынул кулёчек из кармана. — Погляди сюда. Что это? Да, Соня, хлеб причастия. Мне велено тебе передать, — объяснил он потрясённой девушке. — Когда свечи брал, подошёл батюшка, спросил о тебе: что это за чистая душа в храм зашла? Вижу, говорит, что страдала много раба божия Софья, — и вручил мне тело Христово, дабы ты вкусила его.

Соня не верила ни глазам своим, ни ушам. Только и смогла выдавить:

— А… вино?..

Раскольников расхохотался так, что воробьёв спугнул, а сидящий на скамейке напротив пожилой господин нацепил пенсне и пристально их обозрел.

— Узнаю нашу мармеладку! Нет, Соня, пока малым чином, без крови. Я тебя вчера исповедовал, грехи отпустил, теперь можешь принять тело Божие, и в тебе начнётся — что? — преображение. И постепенно слепим мы тебе тело воскресения в жизни будущего века.

Соня перекрестилась и с трепетом коснулась просфоры.

— А… крест не восьмиконечный…

— Так и Бог не осьминог. Клади в рот и рассасывай.

Соня послушно отломила кусочек просфоры и замерла со сжатым ртом и потемневшими глазами. Тело Христово приимите, источника бессмертного вкусите… — тихонько загудел Раскольников, наблюдая за ней почти с умилением. Я дитя перед ней, думал он. За одну доктрину евхаристического сотворения тела воскресения она уже заслуживает почитания. Этой идеей уравновешивается другой её принцип: нельзя есть убоину, — так крепится тело погибели. …Тело Христово приимите… Может, она ангел, косился он на спутницу, застывшую в пресуществлении. В самом деле, если Бога, явившегося на Землю, умертвили, то ангела должны по меньшей мере насилывать. …Источника бессмертного вкусите… Странно ждать от ангела телесных экстазов, она и без того вся в спиритуальных содроганиях; не от мира сего — вот и мучается этой плоской жизнью, среди распалённых единорогов.

Он попытался сложить её омбрельку — безуспешно: спица выскочила из крепления и не давала зонтику закрыться. Голыми руками не получалось, только ноготь сломал.

— У тебя ножницы есть? Пилочка?

Соня, сжав губы, покачала головой: наверняка заложные души, мошкарой вьющиеся вокруг, мечтали выхватить священную крошку изо рта.

По аллее между липовых лампасов, громко скрипя сапогами в гармошку, шествовали трое бравых молодцев — мастеровые или фабричные, явно на гулянье: один, несмотря на жару, в красном гарусном шарфе, у другого пояс с кистями на шёлковой косоворотке, третий, в пиджаке внакидку, держал перед собой картуз, — откуда все дружно гребли семечки и пускали веером лузгу перед собой.

— Ребята, — окликнул их Раскольников, — ножа не найдётся?

— Днём не носим! — цыкнул парень в шарфе, и троица ухарей, загоготав, наплевательски двинула дальше, в сторону Дворцовой площади; из грязи в князи без всяких гимназий.

— Прошу прощения. — Рядом послышался скрипучий голос, в том же регистре, что шаги по песку, — принадлежал он пожилому господину, поднявшемуся со скамейки напротив. — Будучи в достижении вашего вопрошания… имея искомый предмет в наличии, счёл возможным оный предложить вам к применению.

Он и в самом деле протягивал складной нож, ласково поглядывая из-под козырька на Соню с Раскольниковым. Голос, впрочем, ласковым быть не умел: жёсткий, с коваными шипящими.

Околыш у его фуражки был красный, топыривший размашистые уши; красным же был крестик на парусиновом кителе и шнурок, на котором болталось пенсне. Продуманный был господин, ярким аккордом восполняя бледное лицо с седыми узкими грядками старорежимных бакенбард: типичный отставник не выше надворного советника.

Раскольников с благодарностью воспользовался ножом и приступил к ремонту зонтика.

— Какие охальники! — с чувством выговорил пожилой господин. — Творят, что хотят. Разве в прежние времена такой публике на бульвар дозволялось. При Николае Павловиче таких шелапутов… чтоб не своевольничали… пинком на цугундер!

Имелась в виду удалая троица, только что прокатившая мимо на сапожных рысях. Раскольников издал абстрактный звук, сочтённый отставником за одобрение образа мыслей и потому развитых далее со всей социальной остротой.

— Тут культурнейшее место! Гвардия квартирует, там великого князя дворец. Детишки гуляют, вон девочки в каких платьицах. А эти хари… Весь песок заплевали, дармоеды.

Наконец один металл совладал с другим, спица распрямилась, зонтик сложился, и нож с признательностью возвращен был услужливому господину. Который, понизив голос и косясь на Соню, сделал неожиданное предложение.

— Ежели барышня направляется, так сказать, к себе, то мог бы… сопроводить эскортом. В том случае, если вы распоряжаетесь… ангажементом, то готов арендовать… по разумному курсу… — И, не найдя со стороны Раскольникова знаков понимания, поспешил уточнить: — Барышня достопамятная, доводилось осматривать… по служебным обязанностям…

Соня, до того сидевшая с остановившимся лицом, вскочила и быстро пошла прочь.

— Ан-гаже-мент? — процедил Раскольников, ощутив с радостью жаркую вспышку под ложечкой. — Ах ты крысёныш мразотный! Скорлупа недодавленная!

Пятясь от скверного воодушевления Раскольникова, отставник закрякал, что он служил в полиции… он полицейский врач… не сметь на него покушаться, не то!..

Раскольников схватился за фуражку блудодея обеими руками и с такой силой дёрнул книзу, что внутри лопнул подклад и она съехала до бакенбард. Побежав за Соней, он всё же кинул взгляд через плечо на заячье верещанье позади: отставник криво сидел на песке и водил вразнобой руками, — либо фуражку не мог сдёрнуть, либо он ему шею свернул.

Голубенькое платьице настиг уже за Конногвардейским манежем, Соня вырвала руку и почти побежала, низко опустив пунцовое лицо и то и дело натыкаясь на прохожих. Он поймал зверюшку, прижал к себе и что-то забормотал в ухо, бог знает, каким цветом, самого его слегка передёргивало от публичности и дурновкусия этой мелодраматичной сцены. Соня тряслась и молчала, то ли всё ещё сосала тело Божие, то ли святая плотоядность стала кляпом в горле грешницы.

Какое-то подпитое шныряло закачалось перед ними, делая реверансы ободранной шляпой, и радостно проблеяло:

— Мамзель-стриказель, козьи ножки, мужу рожки!

Соня опять рванулась, Раскольников перехватил, она, кажется, готова была спрятаться под свои юбки, как Лизавета в минуту жизни трудную. Ему надо к матери и сестре, она с ними знакома, может пойти с ним, говорил он, зная, что она откажется. Тогда он берёт извозчика, и она едет домой, и не спорь: мало ли кто привяжется. Рядом как раз дежурил лихач, поджидая золотую клиентуру.

— Свободен?

— От трёх рубликов, — ответствовал возница-аристократ, блюдя репутацию статного коня в яблоках и лакированной коляски. Они сели вдвоём, но Раскольников доехал лишь до Мойки.

— Знаешь, почему всё так? — сказал он на прощанье немотствующей подруге. — Потому что в тебе тело соблазна борется с телом воскресения.

Соня чуть приподняла голову из своей согбённости, посмотрела омытым детским взором, даже, кажется, молвить что-то собралась, какой-нибудь несообразный доморощенный оборот: «если как бы чем для потом»… Но Раскольников уже соскочил с коляски и повернул в Вознесенский проспект.

Глава XXVII. ЗЕВОТА

— А вот с глянцем, с румянцем, своим и иностранцам! Чистим да ваксим, для службы и вакаций!

Раскольников поставил ногу на ящик чистильщика-прибауточника. Сапоги ни разу ещё не чистил, а после дождя не мешало.

— Что, сильно вонючая у тебя вакса?

— Ни в коем разе! У меня без ворвани, товар накожный, прямиком с таможни, хоть усы перед поцелуями мажь, — частил бойкий мужичок. — Эх, сапожки караковы, будут как лаковы. — Замелькали тряпки-щётки. — Я, сударь, давно на вашу обувочку поглядываю, — пора уж лоск навести.

— Так я у тебя под надзором. Ты, часом, не в полиции служишь?

— Угадали. Сапоги квартальному задаром полирую. За семейством вашим опять же бесплатно присматриваю. Разрешите доложить: сестрица ваша с два часа как воротилась, откуда — сказать не могу.

Ишь ты, соглядатай выискался. С противоположной стороны улицы донеслась злая ругань: у овощной лавки разгружали фуру и грохнули арбуз о мостовую. Чистильщик закончил свои фокусы — он и дул, и плевал, только что не лизал, — полюбовался своим отражением в сапогах и запросил полтинник. По мнению Раскольникова, двугривенного было за глаза. За глаза ничего не возьму, только за сапоги, возразил деляга, и ещё за рапорт.

Раскольников перешёл улицу и купил в лавке арбуз, — а то он вечно к своим с пустыми руками приходит. Арбуз тянул на полпуда, примерно как титька Лизаветы. От какового сравнения едва не выпал из рук на мостовую. Но Раскольников удержал, донёс, перед дверью напялил на зелёный шар картуз и заслонил им лицо, после чего постучал. Мать открыла, охнула и чинно ввела в гостиную, — у неё в гостях были две соседки, вчера въехавшие в лужинский номер.

— Да у вас тут журфикс.

Соседки были захолустные сёстры-помещицы откуда-то из-под Рыльска. Представляешь, Родя, они чуть было через Елец не проехали. Фамилия сестёр была Зарубины; ничего гаже придумать было нельзя. Мать показывала им кружева, предназначавшиеся «в подарок сватье», — с явной целью тоже сшибить копеечку. Кто же из вас Алёна Ивановна, кто — Лизавета, прикидывал Раскольников, разглядывая сестёр. До такого безобразия не дошло: старшую звали Домна, младшую Пиама. Похожие, уже подсыхающие провинциальные дуры, у старшей бородавок больше, у младшей нос толще; обе в тускло-зелёных платьях, с рыжими шиньонами. Приехали в Петербург отстаивать родовое имение в Опекунском совете, — оно у них заложено-перезаложено, кроме того тяжбы с крестьянством, с соседями, с земством… а пуще всего боятся понаехавших перекупщиков земли, обещающих пустить через их владения чугунку. Всё это рыльские Коробочки тут же вывалили на Раскольникова, поскольку неисправимая мать успела уже им наболтать про гениального сына-юриста. Опекунский совет на днях упразднят, объявил Раскольников, крестьян переселят по новой чугунке к Тихому океану, а пахать и сеять будут сами земцы. И вообще, матушка, где Дуня? А вы, сударыни, угощайтесь арбузом.

Мать зашептала, что Дуняша как пришла с похорон, так слегла и не выходит, как бы не заболела… Сёстры-ящерки поднялись и распрощались. «Две сестры», роман с продолжением. Чимборасо ты, Кукольник.

— Деликатные какие женщины, — порадовалась мать. — Арбуз есть отказались.

— Их пучит от арбуза.

— Фу, Родя, с чего ты взял.

— А они его с корками едят.

— Боже мой, что за фантазии.

— Точно, матушка. Потому и сами с прозеленью, и несварение на рожах.

— Родя, я не сплю, зайди ко мне, — прозвучал вполне себе бодрый голос сестры.

В полумраке — шторы задёрнуты — она лежала на кровати, не сняв платья.

— Братик, посиди со мной.

Дрожа и всхлипывая, но без слёз, она обхватила его и уткнулась в колени.

— Как прошло? — спросил Раскольников, поглаживая по густющим волосам. Цвет тоже был густой, между вороным и гнедым, кажется, такой называют караковым.

Дуня дёрнула плечами: не спрашивай. И то верно. Раскольников зевнул, — недоспал нынче из-за жильцов за стеной, неужто это померещилось, трудно поверить.

Сестру можно было только пожалеть. Ему самому пришлось однажды провожать товарища, свёдшего счёты с жизнью, и он помнил кривой полупомоечный участок по царскосельской ветке, отведённый под такое «скверниссимо» (а рядом через забор было именно собачье кладбище). Лужин хоть летом зарезался, — товарищ Раскольникова (да и не товарищ, а знакомец) удавился ранней весной, и тело между двумя досками было сброшено в слякотный ров и присыпано грязным снегом. В смерти тоже не всем везёт; а в жизни был он сыном заштатного пономаря, явился в Петербург пешком и сделался здесь центром притяжения всевозможных несчастий — в учёбе, в деньгах, в любви, даже чахотка открывалась. В конце концов не снёс, когда ещё и в полиции выпороли, хотя особого бесчестья не было: пороли не его лично, попал под общую порку, когда хватали скопом всех, в ком подозревали поджигателей и погромщиков. Может быть, ему тоже мерещилось за лихоимством его судьбы развлекательное творчество какого-нибудь Кукольника…

— Да, вот так… сильней… ещё… и вот тут… — мурлыкала Дуня под его почёсываниями. — Родя… поцелуй меня…

Не успел к ней склониться, как сама прижалась к нему губами. От неё попахивало алкоголем.

— Помянула?

— Пришлось.

— Тогда пойдём арбуз есть. А то мать думает, что ты заболела.

— Она и про тебя так думает. Теперь вообразила, что у тебя водянка.

— Да: водянка головного мозга и сухотка спинного. Вставай, мне некогда, надо вам билеты на поезд купить.

— Родя, Родя, Родя, — залепетала сестра, удерживая его, — я не поеду… я уже за гостиницу деньги внесла… Мне следователь деньги Петины отдал, много… надолго хватит…

— А мать что?

— Я не знаю, как ей сказать. Скажи ты, будто с твоего одобрения…

Но одобрить этого Раскольников никак не мог. Он в состоянии был купить им даже домик в Питере, — но приплачивать пришлось бы собственной свободой. А сейчас не до них, слишком много щупалец предстоит ещё обрубить. От родственного внимания не продохнёшь, вразумить нельзя ни ту, ни другую. У Дуни инстинкт как у бабочки, он сам был такой: мог ведь в Московский университет поступить или в Демидовский лицей в Ярославле, где отец учился, — мать умоляла, всё ближе к дому, — нет же, подавай столицу. Но матери Питер противопоказан… Он опять зевнул, аж со слезами. Лучше бы ему это всё снилось.

— Ты, вероятно, всю ночь не спал, — озаботилась Дуня. — Это всё ваши дела, да? Для народа?

— Ш-ш. Только между нами: всю ночь подкоп рыли в Литовский замок. Там наши товарищи… в казематах томятся… Эхма!.. а я вынужден вас ходить развлекать. Надеялся — уедете, разверну подпольную работу, а ты…

Дуня поджала подбородок и надула губки.

— Ну и уеду, раз так… Нет, наоборот: я тебе помогать буду, во всём!

Прямо через стенку, у изголовья кровати, послышались голоса, звуки… затем слишком характерный скрип.

— Кто у тебя там?

И в полумраке заметно было, как сестра покраснела.

— Молодожёны из Варшавы. У них свадебное путешествие.

— Спать не мешают?

— Ночью — нет.

Она протянула ему свой раздушенный платок.

— Нравится? — Пахло приятно. — «Eden Rose», райская роза, ты мне в Пассаже купил. Я думала, лучше будет, — сказала Дуня с обидой. — А вот мыло, из испанского жасмина… Ой, кто там?

В гостиной шумно заговорила мать, ей вторил раскатистый баритон.

— Свидригайлов объявился.

Так и есть: Аркадий Иванович собственной оживлённой, посвежевшей и уже слегка обросшей персоной, в новом пиджаке оттенков волчьего пуза.

— А мы-то думали: покинул нас Аркадий Иванович и даже не попрощался, — говорила мать, по-водевильному заводя глазки.

— Разве я бы мог! После всего, что вы для меня сделали? –раскланивался вологодский кабальеро Лопе да Вегой. — Как здоровье, как ваши переменчивые дела? Впрочем, обо всём поведаете во время обеда, — настоятельно вас приглашаю, ибо два дня не вкушал не токмо яств, но корки сухой не глодал.

— Поешьте с нами арбуза, — предложил Раскольников.

— Да, уж не откажите напоследок, — подхватила мать. — Нынче медовый спас, арбуз должен быть сладкий, как мёд.

Свидригайлов с удовольствием не отказался, мать захлопотала с тарелками, но нож, ею выданный, оказался никуда не годным и лишь царапал толстую кожуру.

— Аркадий Иванович, у вас ножа с собой нет? — поинтересовался Раскольников. — Или днём не носите?

Так и оказалось, и Свидригайлов отправился к себе за ножом.

— Матушка, насчёт «напоследок». — Раскольников взял её руку в свою и как можно ласковей объяснил, что придётся задержаться, у них с Дуней есть некоторые обязательства… ненадолго… — Дуня, сколько ты оплатила?

— Ещё неделю, — объявила Дуня, выйдя из спальни.

— Как неделю? — Мать заслезилась. — Я думала на Преображенье дома быть…

Пока сестра утешала мать, Раскольников процарапывал на арбузе рожицу, — перед кончиной арбуз обретал глаза… уши… рот…

— …А мы, Аркадий Иванович, нынче Петра Петровича схоронили, — повествовала мать со святой уверенностью, что сама на кладбище была и землицу на гроб кинула. — Бедный, бедный Петруша…

— Прискорбно. Что наша жизнь? Волна из-под весла Харона, — напыщенно отвечал Свидригайлов, раскрывая свой бандитский нож. — Мне однажды довелось сопровождать тело нашего корпусного командира, он три месяца на рыбном складе хранился, пока путь не подморозило…

— Где же вы пропадали эти дни, Аркадий Иванович? — оборвала Дуня такой тематически уместный, но бестактный рассказ.

— Ничто человеческое не должно быть регулярным, — снёс очередную сентенцию Свидригайлов, попутно потроша арбуз. Арбуз кряхтел почти по-людски, распадаясь полумесяцами, — он был малиново-алый, спелый, сладкий и сам себя оплакивал чёрными слёзками. Во рту у Раскольникова образовался мясной привкус.

А как прошёл набег на Пассаж, в свой черёд справился Свидригайлов, он их с того дня не видел. Дуня выставила ножку в новом полусапожке и с удовольствием её оглядела. Свидригайлов также похвалил обнову и походя, как обычно, поведал историю о своём приятеле, который коллекционировал слепки с ножек своих пассий. Поскольку он посещал скульптурные классы Академии художеств, у него были и гипс, и навык, — собралась целая коллекция весьма изящных отливок; а потом он женился на женщине с уродливыми ступнями: широкие, плоские, с такими вот шишками, — он, Свидригайлов то есть, имел случай наблюдать эти утиные лапки.

— Вы тоже скульптурой занимались?

— Нет, я в рисовальные классы ходил.

Махровая свидригайловщина продолжалась. И академик, и герой, и мореплаватель, и плотник.

— Зачем же такой ценитель на косолапке женился? — удивилась мать, поджимая ноги под стул.

— Увы, обнаружилось при вскрытии. Разочарование, постигающее каждого второго мужа. Оттого так и беспокоятся о приданом: страховая выплата на подобный случай.

— Просто жениться надо по любви, — изрекла поразительную мысль Дуня.

— Смотря что под этим понимать. Целесообразнее всего жениться на вдове: с ней можно предварительно всё обсудить, и en detail (в деталях). Даже босая крестьянская девка предпочтительней, там и нога видна, и фигура, и какая кожа. А то посватаешься к девушке из хорошего общества, а она под фижмами кривобокая и пупырчатая.

— Аркадий Иванович! Опять!

— Виноват, Пульхерия Александровна, не прогневайтесь. Искренность — враг откровенности.

Мать, уводя разговор с неделикатной темы, пустилась в рассуждения о том, что в Ельце тоже уже арбузы продают, и хорошо, когда его на лёд положишь, или в погреб, как у них… Тут она всхлипнула и уронила нож на пол. Дуня взвилась: сколько можно, выбрались в кои веки, так нет, надо опрометью в норку… Мать, куксясь, оправдывалась, что Петербург-де хорош всем, да зелени нет, ни деревца под окном, птички не поют, спать нельзя, всё время утро, и люди такие на улицах, словно бегут и зубами клацают… Свидригайлов успокоительным своим баритоном сообщил, что Пульхерию Александровну вполне понимает, потому что у него в Москве был приятель-грек, который страшно страдал в нашем климате, и как-то раз, в феврале, когда у нас, знаете, все прелести разом — стужа, ветер, тьма, снег, лёд, грязь, слякоть, — грек сказал ему, что всегда недоумевал, зачем русские оставили благодатный Киев, где и тепло, и солнце, и пошли на север, чтобы основать новую столицу в Москве. Аркадий, сообщил грек сквозь сопли, теперь я понял, почему: потому что здесь плохо! Христофор, ты равноапостольно прав, отвечал ему Свидригайлов, потому что русские на этом не успокоились и двинулись ещё далее на север и устроили столицу в Петербурге, — потому что здесь ещё хуже! Зато с осени здесь всё время будет не утро, а ночь, и Пульхерия Александровна будет спать на оба уха…

— Нет уж, не приведи Господь! — всполошилась мать. — Зимовать ещё здесь. Мы с Дуняшей через недельку…

— Мама, я отсюда не уеду!

— Что ты, дочка, мало того, что Петю тут схоронили…

— Хоть три Пети! Я здесь жить буду!

В дверь постучали, — в гости к ним пожаловал чёрный сюртук, черный котелок, белые манжеты, — их личный полицейский, — не просто так нож упал. Цепко и остро, как к делу подшил, глянул он на общество вокруг арбуза, наклоном головы выразил понимание, уголками губ — одобрение, взглядом поведал о сожалении, что принадлежит к службе, ограничивающей приватные удовольствия, — в связи с чем вынужден отказаться от приглашения к столу; он вообще-то целенаправленно к господину Свидригайлову, с приятным известием о касающемся его деле…

Неужели Крюков нашёлся, ударило Раскольникова, — и вновь игла кольнула его в бровь. Дуня встала из-за стола и, ни слова не проронив, скрылась в своей комнате. В самом деле, если следователь и явился свататься, то явно не при Свидригайлове намерен был делать предложение, тем более — выслушивать отказ. Entre nous (между нами), предложил Свидригайлов. Indubitablement (несомненно), кивнул следователь, как-то весь передёрнулся ото рта до колена, достал из кармана газету и протянул Раскольникову: тут напечатана статья, могущая представлять для собравшихся живой интерес, на третьей странице… её стоит даже прочесть вслух, например, Родион Романович, с его талантом декламации, замечательно с этим справится. Он и сам рад бы присутствовать, но дела общественного порядка призывают его… лишь мысль об их милом семействе скрашивает ему служебные будни…

Запенив таким образом речевой поток, следователь выплыл вместе со Свидригайловым из номера, оставив странное впечатление своим кратким визитом и неожиданным смущением, обычно Порфирию Петровичу не присущим. Матери всё было ясно.

— Это он к Дуняше пришёл, да Аркадий Иванович помешал.

— Мама, можно без глупостей, — довольно грубо сказала Дуня, выходя из спальни.

— А, так вот в чём дело! — сказал Раскольников, просматривая статью.

— Вот и Родя так думает, — подхватила мать. — Порфирий Петрович просто не знает, как подступиться. Человек солидный, дело щекотливое, на отказ не рассчитывает. Если, Дуняша, тебя это здесь держит, тогда, разумеется…

Дуня вспыхнула и невесть что наговорила бы матери, но вернулся Свидригайлов, довольно потирая ладони.

— Арбуз — это прекрасно, господа Раскольниковы, но обеда не заменит. Уверен, что ни у Дюссо, ни у Данона, ни у Дюме вы ещё не бывали, так сделайте одолжение голодному мужчине.

— Все на «Д», — фыркнула Дуня. — Родя, ты там бывал?

— Любимые места, — отозвался Раскольников. — Пятый год мимо хожу.

— Это французские рестораны? — жеманясь, спросила мать.

— Парижские. В меню лягушки во всех видах, — вдохновил её Свидригайлов.

— Почему бы не пойти. — Раскольников зашуршал газетой. — Сейчас вот только ознакомимся со статьёй от Порфирия Петровича. — Он откашлялся с таким надсадом, что мать забеспокоилась, и с назначенным ему талантом декламатора возгласил: «Свободная клетка»!

«Свободолюбие на Руси достигло степеней удивительных. Освободив крестьян от крепостного тягла, промышленников — от совести и молодёжь от приличий, общественная наша мысль оглянулась окрест и уязвилась страданиями четырёхлапых и косматых соотечественников. Нет, мы не имеем в виду тот слой удручённых граждан, которые привыкли возвращаться в зверином облике — нечёсанными и на четырёх конечностях — из многочисленных питейных заведений, прославивших столицу наряду с Александровским столпом и Петропавловской крепостью. Речь идёт о действительных зверях, которыми изобилуют дебри нашей славной державы, — там, среди болот и снегов ведут они жизнь, полную лишений, как положено им теорией естественного отбора, и с диким упорством, напоминающим крестьянскую несговорчивость, всячески уклоняются от благодеяний цивилизации и неоспоримых выгод просвещения».

Мать завозилась.

— Пожалуй, я собираться пойду.

— Придётся дослушать, матушка, это полицейское предписание.

Свидригайлов, приканчивая арбуз, предложил взять газету с собой в ресторан и дочитать там, за пиршественным столом.

— Пиршество уже началось, — пояснил Раскольников. — Самая лучшая закуска и аперитив. «Посудите сами — есть ли счастье выше для простого медведя, чем съедать в день несколько фунтов дарового мяса, сидеть под непротекающей крышей, общаться с чистой публикой в образовательных целях, — и всё это в полной безопасности, за регулярными прутьями, нисколько не мешающими взаимному обозрению и вентиляции. Приходится со всей гласностью признать, что пока такие исключительные условия доступны для немногих представителей звериного царства, — в основном усилиями энтузиастов-цивилизаторов, открывающих зоологические сады, где экономическими способами воскрешают миф об Эдеме, когда животные и люди прибывали в блаженстве замысла, не ведая страстей охоты и гастрономии. Причём гуманность подобных доброхотов простирается до того, что они возят свои питомцев по городам и весям для ознакомления пытливых животных с достопримечательностями России и видами двуногих, в ней обитающих».

Свидригайлов тихонько засвистал и встал у окна.

— Ничего не понимаю, — пожаловалась мать. — Это про кого?

— Родя, там ещё много? — спросила Дуня, надевая шляпку перед зеркалом.

«К сожалению! — грянул Раскольников, — путь прогресса усыпан не столько лепестками роз, сколько битым стеклом. Общество наше всё ещё богато различного рода ретроградами и мракобесами, которым не по душе (есть ли у них душа — вопрос дискуссионный) величественный ход реформ, поставивших наше отечество вровень с современным развитием цивилизации, а в иных отношениях — в её авангард. Эти отжившие типы знакомы каждому, они злопыхательствуют, требуют попятного движения, зарево просвещения принимают за отблески грядущих мятежей и вставляют палки в колесо Истории, — они и есть осколки битой посуды, из которой давно испарилось вино, перед тем превратившееся в уксус.

Не далее как в воскресенье такое битое стекло ярко и опасно сверкнуло в зоологическом саду, открытие которого мы подробно освещали во вчерашнем номере. Да, есть отныне в столице заведение одновременно увеселительное и познавательное, где твари божии предстают в натуральном виде, а не нашпигованными чучелами, — без сомнения, зоосад сделается излюбленным местом для петербуржцев и гостей столицы».

— Давайте туда сходим, — оживилась Дуня. — Я крокодила и жирафа только на картинках видела.

«Вчера мы предпочли не касаться досадного казуса, омрачившего праздник открытия, сегодня же позволим осветить его лучом социологического анализа. Представьте: в разгар чудесного дня, наполненного детским щебетом и доброжелательным родительским говором, вдруг по аллеям, по нарядным шляпкам, пёстрым зонтикам, воздушным шарикам пронёсся, как Тамерлан над Азией, вихрь паники и, разом превратив благодушных обывателей в испуганно вопящее стадо, погнал его, путей не разбирая, через кусты, клумбы, скамейки врассыпную. «Караул, спасайтесь, медведь!» — неслось со всех сторон. Да, медведь, могучий Потапыч выбрался на свободу из своего решётчатого обиталища и предпринял попытку активного знакомства с посетителями.

Вся эта галдящая мешанина, признаемся, могла бы выглядеть чрезвычайно комично. Но не до смеху было полной даме, упавшей в пруд с утками; невесело сделалось пожилому господину, сломавшему ногу; чувство юмора отказало даже передовым барышням, прижатым к клетке с обезьянами и исцарапанным ими в кровь. Синяков, ушибов, порванных платьев, потерянной обуви, улетевших шляп было не счесть».

— Вот он, ваш Петербург! — злорадно перекрестилась мать. — Что делается: звери на людей кидаются.

— Ай-яй-яй! — поддержал её Свидригайлов.

«Самое прискорбное состояло в том, что мишка выбрался на волю вовсе не самостоятельно. Некий осанистый господин, прилично одетый, зрелых лет, перелез через барьер и отпер клетку, предоставив зверю неограниченное поле действия. К великому счастью, Потапыч был либо сыт, либо ленив, либо хорошо воспитан, в отличие от освободителя, подстрекавшего его к буйству, — так или иначе, хищник никого не убил, даже не подрал, всё ограничилось описанными выше бедами.

Мы вынуждены признать, что служители зоосада явили отменное малодушие и даже возглавили паническое бегство; да и полиция прибыла не так скоро, как от неё ожидаешь. К этому времени медведь был уже водворён на место, причём тем же самым безобразником, даровавшим ему волю: орудуя метлой на манер рогатины, он загнал перепуганного мишку в клетку. Разумеется, полиция задержала удальца. Им оказался отставной ротмистр С., прибывший в столицу из своей вологодской вотчины. Вероятно, господин С. привык быть в вологодской глуши накоротке с медведями. Ещё более вероятно, что господин С. был пьян».

Дуня уставила круглые, с черешню, глаза на Свидригайлова, — тот покаянно развёл руками. Дуня, зайдясь от смеха, повалилась на диван лицом в подушки.

«Нашей газете стали доступны некоторые пикантные факты из биографии отставного ротмистра, что позволяет взглянуть на этот возмутительный эпизод шире, через социально-психологическую призму.

Репутация господина С. чрезвычайно сомнительна. Он уже состоял под судом; армейский его послужной список весьма небезупречен. Усадьба его в Вологодской губернии была сожжена крестьянами, которых, бессомненно, подвигла к тому жестокость и бесцеремонность их бывшего владельца. Иными словами, перед нами типичный образец уездного самодура, оставшегося не у дел крепостника, привыкшего воротить то, что левая нога захочет. О, как нам знаком этот господин С! (Нет, не Собакевич, не угадали). Зарвавшийся барич, с младых ногтей испорченный безнаказанностью, предки которого, а возможно, и он сам меняли крепостных на щенков, а выросшими из них псами травили тех же поселян; алкоголики, драчуны, картёжники, развратники, державшие гаремы под видом крепостных театров, поровшие своих подданных на конюшнях, выжимая недоимки, чтобы проматывать народные труд и скорбь по злачным местам Европы, проигрывать в казино, прогуливать с одалисками и баядерками, — от этих упоённых собой персонажей с нерассуждающими глазами совсем недавно было трудно дышать.

Теперь этот злокозненный тип сходит с исторической сцены; но напоследок в лице господина С. решил покуражиться над столичными жителями, потравить их диким зверем, согласно старым традициям провинциального барства. За дебош вологодскому помещику предстоит раскошелиться, выплатив штраф в пользу пострадавших и содержателей зоосада, понёсших убытки. Но правильнее всего было бы соорудить для этого образчика национального варварства, пошлости и эгоизма клетку рядом с медвежьей и посадить его туда под этикеткой: «Помещик-самодур. Вымирающий тип». Тут ещё постскриптум. «P.S. Редакция не публикует полного имени буяна не по той причине, что опасается субъекта, с метлой ходящего на медведя, — просто наше кредо — вскрывать сущность, не переходя на личность. Наше оружие — перо, наша сила — в идеалах. Петербургская полиция превосходно умеет укрощать подобных добрых (?) молодцев; вот и господина С. приструнят и поставят на место. Хотя, повторим, по нашему мнению лучше не поставить, а посадить».

Раскольников закончил чтение, налил себе воды смочить горло и из того же стакана напоил сестру, икавшую от смеха. Арбузные корки беззубо улыбались со стола.

Статья была подписана буквой «Z», как и та, что рассказывала про убийство в Подъяческой.

— Из жидков, — уверенно сказал Свидригайлов. — Знаю я этих газетных наездников.

— Так это вы, Аркадий Иванович… медведя выпустили? — испуганно спросила мать. Свидригайлов сокрушённо склонил щетинистый череп. — А… зачем?

— Он попросил — я и выпустил. Все вокруг такие радостные, он один грустил. Я ведь гарибальдиец, не могу снести страдания угнетённых. Evviva la libertà! Befreiung! Элефтерия!(да здравствует свобода). Гегель так и учит: человек — это раб свободы, куда ж мне против Гегеля. Я бы и вас, Пульхерия Александровна, выпустил, окажись вы в подобном положении, — добавил он с изумительной развязностью, целуя руку взволнованной женщине.

— Как это — я в подобном положении? В клетке?

Раскольников спешно перевёл разговор.

— Значит, вы с воскресенья на съезжей сидели?

— Увы. Я дал знать нашему любезному Порфирию, но это Петербургская часть, только вчера к ночи он меня извлёк, я до гостиницы добрался и рухнул, — до того изнемог в битве с клопами. С утра, естественно, в баню — и et me voila (и вот я тут), в предвкушении обеда, там крошки в рот не мог взять.

Дуня вдруг затопала каблучками.

— Не могу! Хочу-хочу! Хочу видеть Аркадия Ивановича в клетке! Я вам конфеты носить буду! — И тут же стала пытать, какие звери ещё содержатся в зоосаде. — Или слона вы тоже не приметили?

Этот ковчег ещё только загружается, доложил Свидригайлов. Пока там есть волк, лиса, козы, фазаны, макаки…

— Ну и выпустили бы кого-нибудь нестрашного. — Здравый смысл в матери героически боролся с нагрянувшим абсурдом. — А то сразу медведя.

Медведь — это почти человек, объяснил Свидригайлов и почесался очень похоже на косолапого. Он сам людей боится, никого не укусил даже, — в отличие от Свидригайлова, который точно всех перекусает, если они тотчас не отправятся обедать.

Мать поджала подбородок почти как Дуня.

— Не знаю… Я наверно не пойду, есть совсем не хочется.

— Бывает, — покивал Свидригайлов. — Вот в газетах пишут, что и у медведей аппетит пропадает.

Эта колкость окончательно вывела мать из себя.

— А это верно, господин Запрягайлов, что вы под судом состояли?

— Состоял. Как всякий честный человек.

— А! Мы, стало быть, нечестные, коли не состоим.

— Мама, не вам бы это говорить! — зло крикнула Дуня.

— Аркадий Иванович, я с удовольствием с вами пообедаю, — сказал Раскольников.

Свидригайлов пообещал ждать их внизу в любом вербовочном составе и ушёл с прихваченной газетой.

— Ты, сын, иди, если хочешь, а я свою дочь с этим каторжником не отпущу! — кипятилась мать, маша веером. — Ишь, забавник, с медведем меня сравнил! Самого в газетах пропечатали, на весь свет ославили, а он и в ус не дует! Не человек, а рыба какая-то: ему что хула, что похвала — всюду вода. Я чувствовала, предупреждала… Он и тебя, Родя, под монастырь подведёт. Держись от него подальше, скажи ему: так, мол, и так, мил человек, нечего вам у нас пастись. Сестра моя почти просватана…

— Мама, побойтесь бога! — застонала Дуня. — Петю только нынче схоронили. Вот вам — честный человек, а в кутузке умер!

У матери задрожали руки, веер, голос…

— Деточки мои… я же хочу как лучше… Сыночка, смотри, что я придумала. У тебя занятия с осени, а пока с нами можешь поехать, хоть на месяц. У нас сейчас так хорошо, сады ломятся, с утра птички поют, вечером девки, курочки свои, спать покойно, в доме ни клопика…

Раскольников обещал обдумать такой заманчивый план, вечером, наоборот, зайти не обещал, расцеловался с семейством и с облегчением удалился. Родня из Ельца утомила молодца.

Со Свидригайловым порешили к Данону не идти, а пообедать где-нибудь поблизости, — Раскольников имел в виду ресторан «Арабеск» опробованный недавно с елецким купечеством. Они зашагали к Садовой. Allons enfants de la Patrie (вперёд, сыны отечества).

— Вашу сестрицу, кажется, можно поздравить с метким выстрелом?

— Никак Порфирий вам признался в своих намерениях?

— Пусть он девушкам признаётся. А для меня и без того интрига, как на ладони. Пикантный сюжет, мог бы дать хорошие сборы на театре: следователь ложным обвинением уморил соперника и добивается предмета вожделений.

— Ничего он не добьётся. Сам предмет не согласен, брат предмета тем более. Это матушка наша марьяжи строит.

Свидригайлов посочувствовал Пульхерии Александровне. Если б у него была такая дочь, он бы держал её под замком и сам наслаждался ею; а соискателей отстреливал. В каком смысле наслаждался? Эстетически, разумеется. С другой стороны, что делать матери с красавицей-дочерью, как не волочить её на рынок невольниц. Да женишок нынче жидкий пошёл.

Свидригайлов простёр руку и, обличительно тыча в прохожих, продекламировал:

— Тот всем хорош, да денег мало!

Тот с деньгами, да без зубов!

И все хотят, во что б ни стало,

вблизи понюхать облаков!

— «Вблизи понюхать облаков»? Что означает сей смелый образ богатого воображения?

— Лиризм. Один мой приятель так выразился.

— Бросьте, Аркадий Иванович, это вы сами накропали.

— Клянусь своим отсутствием! Сочинил мой приятель по Московскому университету. Оригинальный малый был. Потом помешался и уехал в Малороссию. Или прежде уехал, а там помешался, не помню.

Свидригайлов опять нечувствительно завирался. Он уже забыл, что учился в Берлинском университете. Да, но это после первой отставки. А до службы он окончил философский факультет Московского университета. После которого только и оставалось, что юнкером идти.

Раскольникову оставалось только вздохнуть. Завтра неистощимый господин С. окажется генералом Ордена иезуитов.

— А вы заметили, что Порфирий Петрович видит в вас соперника? Газетку подсунул с вашим некрологом. Он, конечно, вас выручил, но в статье есть выражения, ему свойственные. Да и откуда у писаки такие сведения о вас, как не от полицейского.

Возможно; да пусть даже и несомненно; зато Порфирий Петрович сумел договориться с хозяевами зоосада: дело в суд передавать не будут, при условии, что Свидригайлов выплатит сумму, из которой они и будут утешать всех потерпевших.

— Но мне-то можете признаться: ведь выпивши были?

— Никто не верит! А я в рот не брал, ни капли.

— Клянётесь своим отсутствием?

— Естественно. Я уже объяснял: просто панэротизм одолел — любовь ко всему живущему.

— Забавная у вас клятва. Что-то масонское?

— Моя собственная формула. Клянусь самым дорогим, что у меня отнять никто не может, даже вечность. Вот попробуйте-ка, отнимите у меня моё отсутствие. Если и отнимите, то уже не у меня.

Общение со Свидригайловым напоминало ярмарочную карусель: мишура, но праздничная; лошадки игрушечные, но скачут головокружительно. Он так талантливо морочил собеседника, что тому оставалось только радоваться и завидовать.

— Держи бродягу! — заорал мужик возле телеги на углу, и другой, в клеёнчатом фартуке, кинулся им наперерез и выхватил из-под ног у них здоровенного путешествующего рака. После чего сунул его под крышку лохани, — штабель их стоял на повозке. Свидригайлов пальцем указал поднять крышку, — под ней копошились пятнистые, грозно растопыренные чудища. Пахнуло болотом и пятым днём творенья.

— Не могу! Хочу-хочу-хочу! — Свидригайлов тоже затопал ногами. — Я сейчас захлебнусь, Родион Романович! Сто лет раков не ел!

Ничего не поделаешь, спустились в очередной полуподвальчик, где почему-то пахло не раками, а псарней. Пока Свидригайлов своим властным баритоном, почти распекающим тоном давал указания трактирщику, Раскольников прошёл к дубовому столу в углу, сел спиной к окну и огляделся. Рядом за столом, заваленным рыбьей чешуёй, дремал над пустым графинчиком небритый субъект, надвинув на нос фуражку с битым козырьком. Чешуя, казалось, дымилась в солнечной струе. А вот напротив, действительно, лакомились раками: два углублённых господина в сюртуках цвета живых раков молча, хрустко, истово ели раков пунцовых, причём если блюдо с раками было одно на двоих, то штоф у каждого был свой, что позволяло обоим лакать водку в своём темпе. Так, видимо, и в канцелярии сидят друг против друга, чирикают формуляры, а чернильница у каждого своя.

— Тут недурно, да? — заметил Свидригайлов, размещаясь на скрипучем стуле.

— Да уж не погребок Ауэрбаха. Я вас тоже в достойное место вёл.

— Экий вы сноб. Опять себя самоуважать изволите. Самоуважение — порок хуже каннибализма. Присмотритесь — qui e molto pittoresco (здесь очень живописно). Типажи почти теньеровские. Малые голландцы. Вон тот натюрморт — это не раки, это настурции! Такой боковой свет только венецианцы умели писать, чтоб каждая пылинка золотилась.

Чёрт его знает, может, и вправду живописью занимался. Сам Свидригайлов со своей эффектной внешностью словно был вклеен фрагментом другого полотна в этот кабацкий жанр и выглядел случайно забредшим иностранцем, которого, как стемнеет, непременно надо тюкнуть гирькой по голове и обчистить, как рака. Впрочем, как щегольской его пиджак был обшит блестящей тесьмой, так и весь его кондотьерский облик словно охвачен был неприступным кантом. А также Гегелем. Косой свет золотил щетину на его голове в лучших венецианских традициях.

Угрюмый долговязый малый с синяком под глазом, шаркая сапогами и шмыгая носом, — звук выходил единообразный, — застелил стол чистой клеёнкой и положил перед каждым по полотенцу, играющему роль салфетки. Сам трактирщик подошёл к почётным гостям, — боковое освещение и ему, в стиле старых мастеров, набросило бликов на золотую цепь поперёк пуза и выхватило рытвины жизненного опыта на черепе, — глазки, однако, из-под мятого лба сияли самостоятельной умильностью.

— Пиво, господа, — свежайшее! Раки — свежайшие! Ещё что-нибудь желаете?

— Желаем. Лимон подай к ракам, и пусть твой малый сопли подберёт. — Свидригайлов сунул усы в пену. Пиво в кружке вспыхнуло, как лиса на закате. — E vero (правда), свежайшее.

— Немного потеряли, не пойдя к Данону.

— Чистый выигрыш. Там таких зверей не подадут, — они еще с утра утопленников кушали. — Свидригайлов заправил полотенце за ворот. — Ну, иди ко мне, усатенький.

Как кричат раки? Соня бежала бы, заткнув уши. Верещат, когда варят, стонут, когда чистят.

— Аркадий Иванович, вы слышали о такой способности — видеть звук как цвет?

— Допустим, — проурчал Свидригайлов.

— Мне, например, ваш голос представляется тёмно-синим, с бархатистым мерцанием на сгибах. Вы так можете?

— Надо подумать.

— Наоборот, думать не надо, сразу — поверх понятий, интуитивный образ. Вот на что, например, похож мой голос?

— На вечереющий пармезан.

— Почему?

— Откуда мне знать. Сами велели: не думать.

— Да, но почему вечереющий, а не утренний?

— А! То есть с пармезаном вы согласны. Вы неправильно чистите, надо не голову отрывать, а панцырь снять. — Свидригайлов с хлюпаньем всосался в рака. — Раки отменные. И вообще здесь чудесно.

— Замечательно, — согласился Раскольников. — Ещё бы стул из-под кого-нибудь выбить да по шеям надавать, — то-то радость для озверевшего крепостника.

— Согласен. Равно как и нет. Всё по обстоятельствам, Родион Романович. Сообразно и вытекая.

Раскольников фыркнул в кружку. Брызги наверняка слизнула дежурная заложная душа, может быть, та же Лизавета. Если обстоятельства всякий раз подбирать ниже уровня тротуара, поглубже в народную толщу… хотя какой уж тут народ: придонные твари. А ведь час назад Аркадием Ивановичем были сказаны правильные слова о том, что ничто человеческое не должно быть регулярным. Свидригайлов почмокал и облизнулся, как кот. Во-первых, это слова не его, а Краузе. Во-вторых, цветы навоз не презирают. В-третьих, судя по всему, Родион Романович давно не перечитывал святых отцов, — а они учили, что ангел и посередь ада всё равно в раю, а бес и в рай несёт своё пекло. Знаем-знаем: «и ад следовал за ним». Надо ли так понимать, что и в каталажке Аркадий Иванович пребывал в эмпиреях? Увы, с сожалением признал Свидригайлов, на клопов богословие совершенно не действует. А вот этот кишечник с раковой шейки вы лучше выплюньте.

За соседним столом очнулся малый голландец. Мутным взором повёл из-под ломаного козырька, упёрся в натюрморт с раками и просипел, не вопрошая, но утверждая:

— Вкусные ра-аки-и…

Свидригайлов, как цветок через рампу, перебросил ему экземпляр, и небритый субъект слопал его, как собака, не дав упасть и чуть ли не в скорлупе. Раскольников тоже приноровился и поглощал раков, стараясь не обращать внимания на привкус распаренных женских гениталий в их нежном мясе. Но до мастерства парочки ракофагов напротив было далеко: они лущили, сплёвывали и опрокидывали, как автоматы.

— Пожалуй! — воскликнул вдруг сосед с битым козырьком — с такой интонацией, будто его целый час к чему-то склоняли и наконец вырвали согласие. — Пожалуй, мне домой пора, — а не могу! — Он развернулся со стулом к Свидригайлову и скорчил плаксивую рожу. — Не могу — не добрал порциону! А дома ждут, жена, детишки возле самовара: когда тятька придёт? когда чай пить будем? — Он вытащил из кармана металлическую закорюку, похожую на ключ. — Я затычку от самовара завсегда с собой уношу, хе-хе! Чтоб ждали, значит, тятьку, чтоб не смели, сукины дети, чаи гонять без отца! У меня этого нет, чтоб семью позабыть!

— Вот хотя бы ради таких деталей, — заметил Свидригайлов Раскольникову. — И сколько ты не добрал, тятенька?

— М-мерзавчик!

— Когномен, значит. А стакан выжечь — кишка тонка?

Малый голландец возмущённо воздел руки к закопчённой арке над собой. Свидригайлов звяком ножа о кружку позвал полового; тот, по-прежнему шмыгая, притащил графинчик. Свидригайлов сам перелил водку в стакан, выжал лимон и размешал клешнёй.

— А ну сел, где сидел. Соси. И смотри: губ не отрывать. Иначе всю эту скорлупу тебе в пасть запихаю.

Даже чиновнички в сюртуках заинтересовалась. «Выпьет. — Прольёт. — Блеванёт. — Помажем по рублику? — По полтине.» Небритый-сиплый принял стакан в руку, мало чем отличную от клешни и уверенно поднёс ко рту. На середине процесса уверенность пошатнулась, он ухватился за стол, но влил в себя всё до капли; даже сумел поставить стакан. Далее рыгнул, удержал, взор явил живую муку, и на столешницу глава упала с деревянным стуком.

— Ракалья, — с чувством произнёс Свидригайлов.

Им принесли пиво и новую клумбу с раками. Чиновнички, усладив очи зрелищем, а чрево мякотью, свернулись и враскачку потопали к выходу, поддерживая друг друга за локотки. Раскольникова опять одолела зевота, он тоже не прочь был преклонить голову; но существовал какой-то важный вопрос, который он собирался задать Свидригайлову; какой, — не мог вспомнить.

— Ангелы и бесы — создания не свободные, они всегда с поручением, — сказал он, давя зевок. — Вы-то с какой целью резвитесь?

— Из философского интереса. А философия наука экспериментальная.

Скажите, какие шнурки с бантиками, удивился Раскольников, он-то полагал, что философский интерес вызывает Гегель, а не эта ракалья. Это не просто ракалья, а философема национального духа, заявил отставной ротмистр: философема, исполненная воли к понятию рода в чувственно-конкретной форме семьи. Попытка пить чай без главы фамилии есть покушение неразумия на тотальность и должна быть пресечена посредством философского ключа от самовара.

— Вот что я вам скажу, Аркадий Иванович: вас, может, и надо держать в клетке, но желательно иногда выпускать на театральные подмостки с лекциями о национальном духе.

— Вот что я вам отвечу, Родион Романович: русскому человеку, пока он не испорчен университетской премудростью, ничего объяснять не надо, он и без того о себе превосходно всё знает и в лекциях не нуждается.

— Русскому человеку не идёт быть философом, — зевнул Раскольников.

— Ещё менее русскому человеку идёт быть юристом. Ему вообще мало что идёт. Русскому человеку, например, не идёт быть. И он это знает.

— Кто, ракалья знает?

— И он, и они все, и эти тоже. — Свидригайлов кивнул на компанию из трёх потёртых личностей, занимавших наново стол напротив. Один из них, лысый и курносый, как нарочно, смахивал на Сократа. — Иначе что бы они тут делали. Вот Гамлет пытает Шекспира: быть ему или не быть? И все внимают с трепетом, — в самом деле, либо жив, либо мёртв. А русский человек открыл третье агрегатное состояние: пьян! Вроде ты жив, но в то же время тебя как бы и нет, сплошное als ob (якобы), творческое ощупывание границ небытия. И где это третье агрегатное изучать, как не по кабакам. Кабак для русского человека — место подвига, где он может сквитаться с навязанной ему чуждой объективностью. У большинства людей не получается искажать истину в трезвом виде.

— А истину требуется искажать, потому что…

— Это требуется самой истине, — она иначе не существует. Нет, вы поглядите на этого великана! А усищи! Наверняка полицмейстером был у себя в болоте.

— Я словно фельетон в газете опять читаю, — вздохнул Раскольников. — И фельетон скверный. Ведь сами знаете, что англичане пьют не меньше нашего.

— Пьют не меньше, — согласился Свидригайлов. — И причины сходные: с горя, от тоски, по традиции, от неумения жить… Только англичанин в свои причины верит, а наш — ими отговаривается.

— То, чем вы наделяете русского человека, это, Аркадий Иванович, не философия, а алиби безответственности. — Раскольников показал на спящего рядом «тятеньку». — Я пьян — и взятки гладки.

— Охота вам, Родион Романович, мыслить в толщину. Его потому и тянет в безответственность, что в ней можно удержать сущностную вопросительность. А ответственные люди пусть ответствуют без тени сомнений. Русский человек саму свою субъектность ставит под вопрос, пусть и в форме невменяемости. Это очень здоровое любопытство — посмотреть, а ну как кто другой вместо mein ich (моё я) явится. Тут он глубоко прав, — настолько глубоко, что и выразить ему мудрено. Кстати, в Европе отдают должное такому своеобразию нашего человека. Для них русский — уже само по себе алиби. Ах, он русский! — ну, взятки гладки, как вы точно подметили, пиши пропало, держись подальше и прочий не дай бог.

По мнению Раскольникова, длительное проживание в Европах не прошло безнаказанно для Аркадия Ивановича: он усвоил себе именно западное непонимание России, по которому она есть исторический выкидыш и географическое недоразумение. Свидригайлов сплюнул. Так ведь и сам русский человек с этим согласен. Что он выкидыш, недоразумение и не достоин ни своих просторов, ни своего языка. Однако: у него, Свидригайлова, большие разногласия с покойным императором Николаем Павловичем, но под его словами «Наши несовершенства лучше их совершенств» — он готов подписаться.

— Русский народ молод, — сказал, зевая, Раскольников. — Ему ещё предстоит развиться в невиданном масштабе. Мы перспективный недоносок.

— Не ешьте этого рака, — озаботился Свидригайлов, — видите — хвост не скручен: значит, уже дохлого варили. Кто из нас гегельянец, так это вы, соратник мой по ракоблудию. Вы смотрите на русский народ как на действительность, которой предстоит стать разумной. Abenland (запад) так и глядит на нас, как на неразумную действительность. Только сомневается, что мы когда-нибудь вразумимся. По их критериям разумности, конечно. А по Гегелю неразумная действительность вообще не имеет права на существование. Тем более та, которая и не хочет стать разумной в предписанных смыслах. Такая действительность, такой народ попросту вредны и опасны для истинного разума и должны быть уничтожены. О чём Европа и мечтает. И лучше, чтоб сделали это сами варвары своими собственными руками. На кой чёрт сдалась такая дурища, — раскинулась на пол-мира, а проку нет, — то бишь им выгоды. Мы для них чудище, вредная химера… Кто Химеру убил?

— Беллерофонт.

— Да, вспомнил. Верхом на Пегасе. Вот они таким Беллерофонтом на нас ополчаются регулярно.

— Он плохо кончил. Зевс наслал на Пегаса овода, и Пегас сбросил Беллерофонта с небес на землю. Где он охромел и ослеп.

— Приятно вспомнить, ещё приятней надеяться. Эй, братец, ещё пива! Что до пресловутой молодости нашего народа — это если от Петра считать. А разве до него русские люди не жили? Но что до Петра было — мы уже толком не помним. А уж что было до Орды — какие-то басни. Про то же, что до крещения Руси творилось, даже басен не дошло, лишь бред сивой кобылы при дворе царя Гороха. История у нас длинная, но обрывистая. На колу мочало — начинай сначала, это мы любим. Беспамятство как легчайший способ обретения целостности. Да и то сказать: жить подряд не так уж интересно.

— В жизни человека такие обрывы — сплошь и рядом, и совсем не по любви к ним, — насупился Раскольников. — Живёшь-живёшь — вдруг хлобысь — и всё вдребезги. Костей не соберёшь, а собрал — сам себя не узнал.

— Так и есть. Но если это «хлобысь» запаздывает, русский человек скучать начинает и уж тогда сам пускает всё вверх тормашками вниз по косогору. Это в нас и пугает. Другие народы полны достоинства и сами себя уважают — хотя бы за то, что живут лучше нас. Мы-то живём плохо, потому и не учим их жить. Пусть живут лучше нас, коли такие хорошие. Но в силу того, что они такие хорошие, они хотят, чтоб и мы жили лучше самих себя. Они научат, они ведь уже живут лучше нас. Поэтому самое лучшее — чтоб они жили вместо нас…

Под урчание Свидригайлова Раскольникова совсем разморило. Зевки шли цугом и раздирали рот, как Самсон — пасть льву. Пиво, раки, табачный дым, чмокающая философия — в такой подмышке национального духа хотелось заснуть и не просыпаться.

— …Русский народ — гегельянец почище Гегеля. Гегель себя рационально выделал, а наш народ прямо урождён в стихии абсолютной отрицательности. Он вообще положенное не ценит, ему интересно только недолжное. Но он, народ, ещё и кантианец, конечно, только пошёл дальше Канта. Канта интересует Чистый Разум, а русского человека — только Пречистый: что же Он о нём думает. А Пречистый Разум, скорее всего, думает о нём не слишком весёлую думу…

— В вас, Аркадий Иванович, поселилась сама душа убедительности, — съязвил Раскольников при помощи Цицерона. — Однако если русский народ такой сугубый философ, то почему же ему не удалось создать собственной философии или развить то же богословие?

— Зачем? Он жизнью философствует, смертью богословит. Всё прямо в шкуру впечатано. Фрикции не требуют дикции. Один немец… Что ж вы выплёвываете! — огорчился Свидригайлов. — Вам попалась самочка с икрой, это самое вкусное, — а вы выплёвываете. Да, так вот, один немец предположил, что народы — это мысли Бога о человечестве.

— Краузе? — уточнил Раскольников через зевок.

— Были и другие немецкие философы. И вот сдаётся, что о русском народе Господь подумал в момент зевоты, то есть зевком-то и подумал. А согласитесь, мысль — любая — много уступает зевоте в естественности, у мысли, может, усердия и много, да полноты и непринуждённости меньше…

Издевается, понимал Раскольников, но одолеть собственной зевоты не мог. Только было он решил ответить, что мир вообще может быть зевком бога: прозевал он нас, никак челюстей не сведёт, — как был прерван философски одарённым ракальей. Довольно давно и упорно полз тот вдоль границы небытия и наконец рухнул на пол. Свидригайлов нравоучительно выставил палец:

— Вот: и стул выбивать не пришлось.

Раскольников выразил надежду, что Аркадий Иванович сумеет подыскать для неминуемой блевоты метафизическое основание не хуже, чем для зеванья. Свидригайлов кликнул полового и велел убрать мусор, сопливец принялся вытирать тряпкой со стола. С пола! — рявкнул Свидригайлов, — вот этот фламандской школы пёстрый сор! Ракалья оказался не под силу половому, но за обещанный хозяином шкалик троица ближних посетителей живо сграбастала бесчувственного собрата и трансцендировала по ту сторону наличия.

— Мне один любитель третьего агрегатного, — с иронией продолжил Раскольников, — поведал, как он пса своего в собутыльники произвёл. Поначалу хлеб в водке вымачивал, а потом пёс пристрастился, и начали они лакать ноздря в ноздрю. По-вашему, видимо, псина тоже к метафизическому заданию приобщилась, а по мне — обычное русское безобразие.

Свидригайлов пристально поглядел на Раскольникова и спросил с участием, как тот себя чувствует.

— Я чувствую себя разговаривающим с крупнейшим философом современности.

— А голова не кружится, как намедни? Не подташнивает?

— Нет, всё как обычно. Недоспал, правда, но…

— Это бывает. Недоспишь и грезишь наяву, как морфинист. Я к тому спрашиваю, что историю про спившегося пса вы от меня услыхали, помните, у Дюваля сидели всей фамилией?

Раскольникова слегка затошнило, — он мгновенно вспомнил рассказ Свидригайлова про полкового лекаря, даже кличку собаки вспомнил — Дибич. Неудобно ему сделалось почти до слёз.

— Фу, что это со мной… Простите, сам не пойму, как я так оплошал. Я на воздух выйду…

Он спросил у полового, где тут оправляются, тот вывел его через кухню, где толстуха в чаду, сама красней рака, палкой мешала в чанах с кипящими тварями, — во двор, где телеги с задранными оглоблями тоже походили на встопорщенных раков.

Как же это он так обмишулился! Раскольников пнул дощатую стенку нужника, — сам ракалья! Он был смущён, словно пойманный с ворованным мылом. Ведь полная уверенность была, что эту чушь он слышал от скота Мармеладова.

Назад вернулся через вход с улицы. Там, возле спуска в погребок, пресмыкался органический момент тотальности, иначе сказать, ракалья, силясь встать на ноги.

— М-молодой, руку… Детишки, самовар… отбблаг-годарю-ю… Р-руку, сука! — сипел он, хлопая ладонями по пыли.

Внутри было трудно дышать. Троица по соседству субстанционально слилась в общую телесность, разившую в три трубки едким табачищем. Свидригайлов забавлялся на досуге с раками — выстроил их в две красномундирных шеренги друг против друга.

— Это новая философия, или мы в шашки играть будем?

— Пусть они думают, что погибли в бою, — важно сказал Свидригайлов и содрал кирасу с правофлангового.

Софье Семёновне под пару. У той еда кричит, а у этого думает. Раскольников распахнул окно настежь и, сев, тоже взял на расправу зверя с краю.

— А то им не всё равно.

— Разумеется, не всё равно. Для любой твари быть съеденной человеком — величайшая честь и единственная надежда на спасение.

— Какое ещё спасение? В жизнь вечную?

— В неё. Рака может съесть и рыба, а корову медведь задрать. Но это просто круговорот веществ в природе, тогда как в составе человека… Правда, человек при этом должен быть сам поглощён — волей к смыслу и страстью к совершенствованию.

— То есть если рака съест Моцарт, это честь выше, чем быть съеденным обывателем?

— Вовсе нет. Обыватель может съесть с молитвой, сочувствием и благодарностью и пойти делать добрые дела. А Моцарт слопает по пьяни, как свинья, и ударится в непотребства — и никуда рачью сущность не вознесёт. Думаю, Моцарт так по большей части себя и вёл, значит, и ел.

— Вы и с ним служили?

— А как ещё должен вести себя человек, сочиняющий каноны для задницы? Leck mich im Arsch (лизни меня в зад)!

Вдруг три оставшихся рака сгрудились в центре блюда и, задрав острые мордочки, жалобно запели тонкими детскими голосами:

— Рака Христова прими-ите, источником бессмертия соде-ейтесь…

— Знаете, Аркадий Иванович, я уже по горло сыт и раками, и русской философией. Пойдёмте отсюда, а то голова вправду закружится.

Свидригайлов изъявил желание прежде отлучиться по стопам Раскольникова и, выяснив, как пройти в библиотеку, удалился, хрустя хитином под каблуками. Раковые обломки устилали стол, походя на лепестки отвергнутых роз и битое стекло праздничных лампионов. Троица за столом через проход ржала громче и дрянней любых трёх копытных. Раскольников ощущал себя флагманом национального духа, ибо зевал глубоко и смачно, под стать божьему промыслу о русском народе. На который гарибальдиец клевещет ради красного словца. Русский народ, как бы он ни был силён в третьем агрегатном, мозгов не пропил и хочет сам отвечать за свою судьбу, — это власти держат его в безответном состоянии. Были случаи, когда целые деревни отказывались от кабаков, уходили в трезвость, как в раскол, — а кончалось одним: вводились войска, смутьянов пороли и ссылали, и над крестьянской долей опять восходило мурло целовальника. Да, это сильный ответ, социологически подкреплённый, озверевшему крепостнику крыть будет нечем…

— А чего это вы раков не доели? — удивился вернувшийся Свидригайлов. — Нет, я сироток оставить не могу.

— Только умоляю вас: с молитвой и добрыми делами следом. — И Раскольников приступил к изложению своего взгляда на национальный вопрос. Излагал недолго: взглянув на Свидригайлова, увидел у того на лице такое тупое выражение беспробудного идиотизма, какое и у ракалий редко встретишь. Наконец-то отставной ротмистр устал притворяться умником и явил свою подлинную физиономию, промелькнула мысль у Раскольникова, — и тут же он сообразил, что в лице Свидригайлова один в один, как в зеркале, отражалось отменное качество выслушиваемых рассуждений, — на чём их и прекратил.

— Ну вы и продукт, Родион Романович, — сказал Свидригайлов, ковыряя в зубах осколком клешни. — Не ожидал.

— А вы не продукт? — окрысился Раскольников. — Вы товар из какой лавки — книжной? скобяной? москательной?

— У вас, должно быть, голова часто болит, — с сочувствием предположил Свидригайлов. — Вот видите, бывает. Потому что у вас в череп вбита жёсткая стоечно-балочная конструкция. Между тем голова — это купольная архитектура, образуемая вращением меридиональной кривой вокруг вертикальной оси…

Лекция оборвалась, толком не начавшись: за столом напротив с места в карьер началась вдохновенная ссора. Звуковые содрогания сразу же перешли в двигательную форму целеполагания: один из троицы плеснул из кружки в сократическое рыло товарища, тот вскочил и в ответ задрал край стола, так что вся посуда, пиво и раки со звоном слетели на обидчика и загрохотали на полу. Товарищество тут же слепилось в азартную и сложную лаокооновскую композицию. К бурному спазму национального духа присоединились с криками трактирщик и половой, даже из кухни выплеснулась красномордая бабища.

Свидригайлов любовался побоищем, подперев свою бороду в плотных завитках вроде аканта на римских капителях.

— Стопроцентный эффект вашего присутствия: где б вы не появлялись, начинаются бурление вод и движение народов.

— С той же вероятностью можно утверждать обратное, что это вы повсеместно провоцируете общественность на высшую форму деликатности.

— Никак нет, я всего лишь офицер эскорта. Avecque la marmotte (и мой сурок со мной). Но ваша правда, Родион Романович: русский народ абсолютный безобразник. Прежде всего в коренном смысле слова: он борется с собственным образом, рушит внешний факт человечности. Всё негероическое на Руси немедленно обращается в подлое, потому наш человек и не нравится сам себе в земных пропорциях. А с учётом того, что человек — единственное существо, способное быть ниже самого себя…

— Сколько можно эти пустые бочки катать! — устало рассердился Раскольников. — Вот я — русский народ, вы — русский народ, и почему-то мы не безобразничаем.

— Верно. И сидим мы с вами, два русских народа, и о народе же рассуждаем. И чем больше мы о народе рассуждаем, тем меньше им являемся.

Еретический бунт был тем временем подавлен, упившихся спиритуалов сопроводили к выходу пинками вкупе со сложными онтологическими пожеланиями, на что двойник Сократа орал: «Ажур, славяне!».

— Эй, Фигаро! — позвал Свидригайлов и велел подать счёт и миски с водой ополоснуть пальцы.

Заплатил Раскольников, убедив уездного самодура копить деньги на штраф зоосаду. Не тревожьте моего посмертного медведя, ворчал Свидригайлов, выбираясь из погребка. Наверху за приступочком спал в глубоком третьем агрегатном так и не поднявшийся на ноги «тятенька» — в позе правильно сваренного рака, то есть калачиком с поджатыми ногами. Провалил философское задание, прокомментировал Раскольников, не пить детишкам чаю вразумленья. Не в этом суть, возразил Свидригайлов: смысл философии в том, что она учит быть неправым. В ракалье субстанция боролась со своим субъектом, — а победил субстрат.

— Свинья он трикратная, — выругался Раскольников на всё сразу. — За чекушку дочь родную продаст.

— Эк в вас моралист подпрыгивает. А взгляните метафизически: как бы вы сами себя вели, если бы вам за Царство Божие предложили, допустим, Царство Польское? Ведь заплакали бы в тоске и отчаянии, а затем напились бы в стельку.

Из всех нелепиц, выслушанных нынче от Свидригайлова, эта была воистину королевской.

— Но мы-то, империя наша богохранимая, Польшу, однако, взяли.

— Выхода не было. Сами поляки попросили. Два века слёзно умоляли, обещали жестоко отомстить. Ни земли, ни веры, ни языка вам не оставим, превратим в хлопов и сдадим в аренду жидам, — если вы нас не раскромсаете и не завоюете.

— Будет вам за квасными патриотами повторять, сами знаете, что в реальности всё по-другому.

— Именно так в реальности. Я поляков хорошо знаю, несколько лет в Варшаве пробыл, и они меня весьма привечали, ибо род мой восходит к литовскому князю 13-ого, кажется, века — Свидригайле. Польша — это славянское туловище, римская голова и волчье сердце.

— Ещё змеиный шип.

— И змеиный шип. Не помню, кто так сказал, но полностью согласен. С такой химерой договориться нельзя, она зла не по нужде, а по природе, зла на саму свою химеричность. Быть оборотнем тяжело и обидно, вот и остаётся вечно напрашиваться на осиновый кол, домогаться серебряной пули. Славянским туловищем можно пользоваться, особенно женским; с римской головой надо разговаривать через Ватикан; а с волками известно что — капканы ставить. — Тут Свидригайлов отрыгнул в сторону, прикрывшись ладонью. — Уф. После раков только с русалками целоваться. Ну-с, куда влечёт нас рок событий? Я бы даже сказал: не рок, а рак событий. После созвездия Рака — Льва опускаем — следует Дева. Я угадал?

— Если насчёт того, чтобы самочек обеспокоить, то нет. Спать хочу.

Свидригайлов зевнул и по-простонародному закрестил рот: вы меня заразили, Родион Романович. Не столь постыдная вещь, как те, которые пытались привить вы, господин ромистр. Не торопясь, нога за ногу, отяжелев и надругавшись, enfants de la Patrie (сыны отечества) брели по Вознесенскому. Пиво булькало, раки ёрзали, а Раскольников всё пытался припомнить, какой же важный вопрос он должен был задать Свидригайлову. Не вспомнил, задал другой, напрашивающийся.

— Почему же вы, Аркадий Иванович, не сделались сами великим русским философом? Вам бы это пошло.

— Сами же сказали, что русскому человеку не идёт быть философом.

— Так у вас ведь немецкая выучка.

— Вы, мой друг, в Германии не бывали и немцев худо знаете. У них какое устройство? Крыша черепичная, перед домом плац, позади птичник, под окнами цветы; какая-нибудь фисгармония — обязательно, или скрипка там, флейта, по крайности губная гармошка. И есть специальная комната, где можно биться головой об стену. На ней так и написано: «Философия». Ну, немцы и об стену бьются по-немецки. Постучал-постучал, глядишь, настучал трактат «Теория правильного стука». Ещё постучал — «Пролегомены к теории правильного стука». И дальше, во славу лобной кости: «Критика чистого стука», «Опыт о стене как органе стука»… Помилуй бог, хотя и заразительно.

— Но Гегеля-то вы любите.

— Я и кобылу свою любил, но жениться на ней мне в голову не приходило. Если же серьёзно, — не было на то божьего соизволения.

— В чём это выразилось?

— Ясное, как солнце, сообщение: усадьба сгорела. А в ней переводы мои из Гегеля.

— Много перевели?

— Требник пилигрима: «Феноменология», «Энциклопедия», «Эстетика».

— Жалеете?

— Чего мне вас жалеть. Я-то всё это уже прочитал. И вам советую, но без фанатизма. Гегель — это такая колоссальная философская мельница, размером с Кёльнский собор. Что хочешь смелет, но хлеб не печёт.

— Тогда позвольте вопрос из конкретной метафизики. Вчера сидел на скамейке, вышел из-под неё голубь, походил передо мной, потом брык и упал замертво. Как бы Гегель или Краузе оценили этот факт?

— Вы, стало быть, присвоили голубю символизм, а отвечает пусть Гегель. Толкуйте, как хотите, чем я вам, например, не голубь. Сами сказали, что на сегодня пустопорожних разговоров достаточно.

— Но ведь вам надо меня к себе расположить. В известных целях, — сказал Раскольников с дальновидной неосторожностью.

Свидригайлов посмотрел на него пристально зелёными глазами. Выражения в них было не больше, чем в рачьих.

— Я вам отвечу от себя. Человек способен засунуть смысл в самые дурные и неподходящие предметы — даже в самого себя — и потом насилывать их в извращённой форме, как козу пистолетом. Любой символ — это письмо без адреса. Вы его взяли, вскрыли, прочитали, — стало быть, оно вам и предназначалось. Вот и вступайте теперь в обмен корреспонденциями. А лучше пусть лежит, пока в него нос кто-нибудь другой не сунет. Голубь издыхающий, перст указующий, глаз подмигивающий… Всё это подмётные письма, Родион Романович. Вот с утра мимо меня два раза дроги проехали, — и что мне, третьи себе нанимать?

В этот миг вдруг что-то произошло, причём с самим мигом: он вспух и растянулся, словно в меркаторовой проекции, вода в канаве остекленела, дома по берегам заструились быстрее своих отражений, солнечное марево, искря, как железный обод по булыжнику, несколько раз обежало пейзаж по контуру… а воздух из синего сделался белёсым, под ним просвечивал левкас, под левкасом проступало плетение холста… Всего один миг, и он тут же убрался в себя, напустив комариного звона в уши. Раскольников оторвал руку от перил моста и потёр лицо: у него почему-то явилось ощущение, что он перепачкан зелёными пятнами, вроде варёного рака. Нет, он ещё в этом мире, на скрещеньи Екатерининского канала и Вознесенского проспекта. Седьмой час, между «будет» и «прошло» жаворонок вьётся.

— Хочу вам признаться, Аркадий Иванович, что поначалу счёл вас за фанфарона, такой, думаю, армейский фразёр, фигляр… Всё на «ф» почему-то.

— Ферт, короче. Фанабер, фат…

— Оказалось, вы действительно на «ф»: философ.

— Ещё «хер» недурная буква: хлюст, хлыщ, хват, хам…

— Короче говоря, одухотворили вы меня до чрезвычайности. До отрыжки головного мозга. Пойду переваривать.

— К своим не зайдёте? Тогда ауффидерзейн. — Свидригайлов вновь зевнул. — Ох, кажется, никогда так сильно не хотел есть, как сейчас спать. Кстати, знаете, как китайцы называют пещеру? Небесная гора.

— Это вы к чему?

— К чему-нибудь. — Свидригайлов подмигнул. — Духовной пищею томим, в Санкт-Петербурге он влачился!

И пошёл себе вразвалочку, шляпа набекрень, и мост пружинил под ним, а извозчики зазывали, — гарибальдиец и гегельянец, ферт и хлыщ, пожиратель раков, с медведями на дружеской ноге… И вологодский серафим на перепутье вдруг явился! Запоздалое остроумие, Родион Романович, улетело даже эхо свидригайловских рулад. Нету смысла, кроме смеха вопреки и невпопад.

И как только Свидригайлов скрылся за углом, мелкая газетная печать побежала по глазам Раскольникова, и он враз припомнил допекавший его вопрос. За что был под судом бравый ротмистр? По какому делу привлекался, не в связи ли с этим оказался в Сибири? Было, было в даровитом Аркадии Ивановиче что-то противузаконное, а для Раскольникова даже и обнадёживающее. Ах, как бы хорошо в его положении иметь такого ловкого и смышлёного сообщника. Ферт, фарт, фрукт.

Глава XXVIII. ЛАМПЕДУАЗА

Голова у Раскольникова тоже близка была к завороту кишок — что-то вроде тяжёлого баула с комом спутанных золотых цепочек. Но в отличие от баула, притаившегося под замком в шкафу, в этом, наплечном, золотишко было дутым, поддельным и запутанным преднамеренно. Он сделал глубокий вдох и расставил руки; тень, на пару саженей выползавшая из-под ног, приобрела стреловидное окончание. Правильно: тень — вещь посущественней своего предмета; например, её отсутствие у субъекта выдаёт его как нежить; а вот форма стрелы свидетельствует промыслительное задание человека: он есть наконечник света, — о чём полуденной бестеневой порой часто забывает. Раскольников выдохнул, стараясь изгнать из себя рассуждальческий морок имени Свидригайлова, и поплёлся вдоль канавы в германо-татарский пансион — спать, и ничего кроме. Он тоже против страданий угнетённых, сам недавно сверг половое рабство, так что дрожите свободно, Софья Семёновна, тем более, что…

— Взялся — ходи, чичирка! За фук возьму!

— Я тя за нос щас возьму! Какую ты полную праву имеешь!…

Это вздорили сидельцы у питейной лавки, днём и ночью игравшие в шашки, — а нынче даже до озлобления. Уже доска слетела с колен, уже каждый примеривался к носу другого… — «стопроцентный эффект присутствия», «бурление вод и движение народов». Чем-то запахло —не сказать, чтобы маняще, но и не зловеще, — будто предвкушение и неотвратимость, сжавшись, как две ягодицы, испустили тревожный душок обещания.

Вначале он обратил внимание на коробку, — в похожей Шарлотта принесла пирожные поминать мопса, а сейчас, поддев за такую же синюю ленточку, её нёс неопрятный тип, косолапивший мимо Раскольникова. Диковатый головной убор, будто сшитый из мехов старой гармошки, кривился на седых лохмах, гундосое бормотание прихрамывало следом в скользком воздухе, — Раскольников обернулся, всё припомнил, совместил видимость с логикой и, догнав косолапого, встал у того на пути. Маленькие глазки с недоброй мутью закачались под жёваными полями шляпы, — «шляпенбург», вот как она называется.

— Чего надо?

— А я знаю, что в этой коробке.

— Знаешь — проваливай.

Раскольников шагнул вбок, не давая проходу.

— Давай на спор. Ставлю штоф.

Багровое рыло осклабилось. Вздутая лапа поскребла по пузу.

— Уже булькает. Ни в жисть не угадаешь.

Мармеладов напрочь его не узнавал. Тем злорадней предстоял триумф.

— А как угадаю?

— На куски меня режь. Бочку сороковую выставлю. За ангела почту, ибо не в силах человечьих…

— Так помазали?

Хлопнули по рукам.

— В этой коробке… раньше были… пирожные… — Раскольников тёр платком свою руку, — а теперь…

Мармеладов упоённо захихикал и выставил ладонь:

— Мухортик! Клади денюжку, молодой-бесхвостый!

— А теперь в ней… дохлая псина.

Мармеладов чуть не уронил коробку и тут же прижал к груди обеими лапами.

— Нет! Не псина! Пусти! Отыди! Не убоюся беса полуденного!

— А ну покажь мне эту не псину, — с угрозой сказал Раскольников.

— Отстань! Знать тя не хочу! — заметался Мармеладов. — Не можешь ты проницать, ирод!

— На куски, значит, тебя режем. Или в бочке топим? — Очень был по душе Раскольникову этот зловещий тон.

— А! Проследил! Вынюхал! Я сам тебя на чистую воду… Полиция!

— А ещё громче?

— Полиция… — пробубнил Мармеладов и тут же скукожился в обиженного пасечника. — Чего привязались, судырь-шпандырь, к хворому да старому…

Раскольников клекотнул и хлопнул чучело по плечу, сальному до склизкости, и опять обтёр руку.

— Брось, старче. Уговорил: я ставлю. Пойдём разопьём.

«Каналето» было в двух шагах. Раскольников влёк за собой семенящего Мармеладова, подцепив пальцем за ленточку на зажатой у того под мышкой коробке.

— Дело богоугодное, — лопотал, опасливо поглядывая на Раскольникова, выжига, — почему не угоститься, коли всё в семью, до гнутой копеечки…

Полуподземное locatio далеко от себя не отпускало: часу не прошло, как Раскольников сидел в рачьем погребке, и вот опять сходил долу в похожее заведение, где, правда, было не столь накурено, но болотцем отдавало.

— Опять эта падаль здесь, — приветствовал буфетчик Мармеладова.

— Вонми, целовальник! — вскинул длань пропойца. — Дай сикеру нам с другом во славу Богородицы, ибо оплакать желаем Успенье нашей заступницы.

Сели за тот же стол, за которым в прошлый раз таксидермист всея Руси раскладывал перед Раскольниковым тушки и трупики. Народу было пять человек на шесть столов, все, разумеется, горькие диалектики и непросыхающие трансценденталы, сосредоточенно и плавно подбиравшиеся к полынье третьего агрегатного. Раскольников снял картуз, — экспонат решительно его не узнавал.

— Именно-с! Именно-с успение приснодевы веселит мою душу ныне более, нежели рождество Христово! Ибо не душой одной ушла на небеса, но во плоти была взята, не быв источена червем гробовым. Сие и в нас, грешных, зароняет упование, ибо есть, стало быть, лазейка в жизнь вечную и для телесного нашего состава, — а уж куда блаженней было бы восстать там в возлюбленном своём теле, очищенном… до хрустального вот такого градуса, — Мармеладов приголубил очутившийся перед ним графинчик, — и не только от грехов и недугов очищенном, но и у-совер-шен-ствованном! Признайтесь, сударь, ведь желали бы во плоти воскреснуть?

— И чтоб семьдесят прекрасных дев ласкали меня под журчание фонтана.

Мармеладов аж затрясся в восторге понимания, не капли, однако, не пролив мимо рюмки.

— Вот-с! Вот чем потщусь угодить за угощение, мой друг! Так отплачу, что сдачу девать некуда будет! Есть для вас девица — цветок ненюханный, три грации в одной фигурации… тает во рту и не только… сейчас распишу по всем суставчикам. Ну-с, за заступницу нашу Божью Матерь!

— Стоя, сукин сын! — гаркнул Раскольников.

Мармеладов подскочил, но не растерялся, по-военному задрал кадык и опрокинул в пасть водку, сел и тут же налил вновь.

— А вы что же не пьёте? Прополаскивать надо перестаньтику.

Раскольников помотал головой. Ни в коем случае пальцем не касаться этой мрази, он его ногами будет бить, исполнит на этой жабе все фигуры котильона.

— Так я про девицу — пальчики оближете, и даже на ногах.

Раскольников врезал по столу.

— Хватит про девицу! Про другое трынди.

Мармеладов съёжился и подтянул к себе поближе графин, — забеспокоился, бестия, что гневливый благодетель может дармовщинку и отобрать.

— Извольте, сударь. Любите ли вы пожары? — Толстый витой палец уставился на Раскольникова. Тот клекотнул, — смех ему не давался.

— Как люблю их я? Когда лахудры бордельные из окон сигали? Когда Апраксин двор поджигал?

Мармеладов напрягся, выпучась не только глазами, но и носом, и бровями, и губными отворотами.

— Студент! — вскричал, радуясь ему, как Гамлет — Горацио. — Сейчас помереть! А я-то гляжу… Охо-хо-хо! Второе пришествие! Намедни… на этом же месте… имели с вами миловидный разговор. О-хо-хо-хо! — В раззявленной пасти его среди чёрных оглодышей мелькал неожиданно белый одинокий зуб в нижней челюсти. — Как вы меня-то — за шкирку да к водочке! Я и фамилию вашу вспомню — такая… острая, колкая, несъедобная, не чета моей: мягкая да вкусная да ладная — Марме-ладов!

— Помню: Семён Захарович. И про «Семён, скидай портки», и про барсука, — много чего помню.

— Вот уж лампедуаза! Как тут не пригубить. Вот так укорачиваешь себя, сберегаешь для семейства, — и вдруг такие именины, что не отвертишься. Ну какой разговор насухо, — охолостите рюмашку. Напрасно вы водочку боитесь, не она нас пьёт, а мы её.

Он слопал рюмку и, замычав, похлопал по кондитерской коробке на стуле рядом.

— Так как же изволили про пёсика разузнать?

— Вхож.

Мармеладов погрозил пальцем.

— Чуял я, что дело нечисто. Так вы к этой жирняге, к немке вхожи?

— И к ней.

— Вон оно как. А известна ли вам девица её, Соней звать?

— Известна.

— А с какой, примерно, стороны? Не с плотской ли?

— И с этой тоже.

— Лампедуа-аза. — Мармеладов споро налил рюмку. — И изолью фиалу свою в уста! Значит, и до особенностей доходило? Куриный бог, помилуй яйца!

Раскольников зажмурился и сжал кулаки. У него всё тело зудело, так хотелось опрокинуть на гадину стол и прыгать, прыгать на туше, и бить с носка в оба виска… Давно, ещё с Подъяческой не душило его такое омерзение; но месяц муштры там же научил выдержке. Exerceamur ad palem (будем же упражняться на чучеле), как советовал Сенека.

— Что ж ты — старый хрен — дочурку свою — на панель выгнал?

Но старого хрена было не пронять.

— Отвергаю ваш антифон! Где ж панель? Немка к ней только чистую публику подпускает. Доктор её смотрит, сыта, на всём готовом, одета барыней. Всяко лучше, чем прачкой горбатиться или над шитьём слепнуть, — никак честной девушке больше десяти рублей не заработать, — в месяц, сударь, а не за полчасика внимания.

— А! Так ты благодетель.

Чучело крякнуло, наполняя рюмку, и, выпив, тоже крякнуло.

— Ну хотите, сами станьте ей благодетелем. Пятьдесят рубликов благодеяния в месяц, — и дщерь моя вернётся в невинное состояние, обещаю. А того лучше — женитесь на ней, сударь, не возгнушайтесь. Я тесть, вы зять, — породнюсь с превеликим наслаждением, господин Раскольников, — что, верно я вашу фамилию вспомнил? Оно конечно, вы человек высокоумный, а дочь моя бестолочь, зато женой будет вернейшей, и никогда рогов на своей голове вы не обрящете. И совсем не потому, что, как вы изволили подумать, пресыщена увеселениями гнусности, — по другой, высочайшей причине: ибо сохранила в себе чистоту голубиную, пренепорочность в нашей юдоли неслыханную. Меня, старого греховодника, как вы справедливо указали, и то пробирает до брыжейки чистотой душевной. Даже не верится, что от трухлявого пня, — Мармеладов нанёс умеренный удар себе в грудь, — такой побег возрос благоуханный, в цветах и бабочках. Истинно, сударь, божье дуновение на ней почиет. На подобные души Христос стопы опирал, когда по морю, аки посуху… — Чувствительный папаша затрясся и пустил слезу. — И они же неопалимой стеной Сына Божия окружали, когда Он во ад сходил! Понимаешь ли ты, студиозус, что тут вечность разверзает своё влагалище? Святцы! Четьи-Минеи! Кунсткамера! По Соне моей убогой евангелие, как на пособии, можно изучать. Что там Мария Магдалина! Та грешила с упоением, блудодействовала да подхрюкивала, а как спрос поник, так и спастись возжелала. А к дщери моей никакая грязь не липнет, потому и ждёт каждым лепесточком, когда Господь к ней Сына Своего пошлёт, и явится Он в стигматах рубиновых и слёзы её горькие обратит в росу воскресения… Эх, да что там!

— А как не явится?

— Явится. Не Сыном, так сифилисом. Ну, за Софью-то Семёновну — грех не выпить?

— Сам соси. У меня изжога от водки.

— Не от водки, сударь! Вы сами себя перевариваете. Своей кислотой себя же и вытравляете. Ну, будь здрава, возлюбленная дщерь моя и мое в ней благословение!

И трухлявый пень окатил себя влагой вдохновения.

Изумительна была лихость, с какой бесстыжий паяц продавал собственную дочурку-шлюху под видом христовой невесты. Qualis artifex pareo (какой артист погибает). Раскольников дивился ему, как в пять лет дивился трюкачам на ярмарке. Но того, кто видел голую Алёну Ивановну с огурцом, никаким бесам не смутить.

— Ты ж сам, паскудник, её растлил, — а теперь богу всучить хочешь?

Стервец в свою очередь изобразил изумление.

— Я? Оговор, равный Иудиному! Поклёп-с, и ангелы от него жмурятся. Это она вам наплела, чтобы разжалобить, — у-у, вы её ещё плохо знаете, та ещё зверушка. Но не виню дочь свою за клевету на отца единоутробного, как и Лот простил дщерям совокупительное падение! Ибо, аки Лот, был искушён, соблазнён, принуждён…

Белый клык, мелькавший в слюнявой пасти Мармеладова, выводил Раскольникова из себя едва ли не больше его разлагольствований. В прошлый раз клыка как будто не было, — уж не отрастил ли он его себе, как вампир. Раскольников надавил языком на собственный еретический зуб — нетвёрдый в вере и склонный к побегу: шатается, сволочь. Он вылил водку из рюмки за щёку и тут же спохватился, что прежде надо было посолить. Начал проговаривать заклинания, но фиоритуры Мармеладова мешали сосредоточиться. Голос у чучела был мясистый, с жирком, но нечистый, с гадостными сизыми повизгиваниями: словно суп, сваренный из неощипанной курицы. Внешность и того гаже, особенно толстый, раздвоенный на конце нос, похожий на задницу ошпаренного гнома, присевшего опростаться посередь рыла. Паршивец тряс лысиной в косматом венчике и вещал, распоясавшись даже и теологически.

— …И заметьте, господин студент, что почтенный Лот так почтенным и пребывает — праведником и праотцем. Я-то чем хуже? Иго моё благо и бремя моё легко есть! И как он дочерей своих ангелам предлагал, так и я вам второстепенно дитя своё рекомендую, во еже отгребатися греха любодеяния……

— Бей! Туда! В угол! Сбоку заходи! Дави хвостатую!

У Раскольникова от неожиданности водка скакнула в глотку. Публика возликовала при виде метавшейся крысы. Половой нырял под столы со шваброй, буфетчик пинал стулья.

— Ату её! — заверещал Мармеладов. — Зажимай родимую!

Поносившись по залу, крыса юркнула в дверь на кухню, — и долго ещё там звенела утварь и под дружное улюлюканье гвоздили кочергой.

— А ты не нахальствуй, знай, когда из норы вылезать, — рассудил Мармеладов, утирая рукавом физиономию. — Вот кого не делал, так это крысу. Мышей, да, довелось. Барин один для детишек сценку заказал: «Лиса мышкует». Ух, как я лисоньку красиво изогнул! И хвостище рыжий султаном. Ну, опрокимен глас шестый!

С таким напутствием чучельник прикончил графинчик. Горло Раскольникову разъедал невыносимо жуткий вкус, — видимо, к принудительной водке подмешалась разлившаяся в нём желчь. Заедая обязательными здесь сухариками со смальцем, он кликнул полового. Мармеладов льстиво засуетился.

— Верно, сударь: бутылочку успокоительного и ломтик питательного возьмите себе. А я всяким угощением заимствуюсь, но! — опять кафедрально воздетый перст, — не блюдолиз есмь! — И с библейским прямодушием запел: — Жаждущую душу мою благочестия напой водами!

Раскольникову принесли бутылку пива и два крутых яйца, чучелу — штоф с водами благочестия. Раскольников, луща яйцо, вспоминал, что дочка ересиарха утверждала, — у яиц даже скорлупа кричит?

— Дочь твоя ни яиц, ни мяса не ест, — ты тоже?

— Всё ем, пью только одно, — хихикнула скотина. — В дочке моей дитячий страх говорит, — боится, что её саму слопают. Потому как выливок она есть! — вижу, что не все слова студентам ведомы: сие означает яйцо, снесённое курой без скорлупы. Вот она и содрогается птенчиком под тоненькой своей шкуркой. А я как раз детёнышей предпочитаю — и в сём не одинок.

— То есть яйца?

— Зародышей предпочитаю. К детоубийству склонен! — развеселился мерзавец.

— На что ты намекаешь?

— На вас, сударь, щедро руку мне отверзающий! — Раскольников и пивом чуть не захлебнулся. — Яички — оно понятно, вку-у-сные эмбриончики. Но вот вы хлебушек жуёте, пивом запиваете, — а ведь это всё зерно, семя, зародыши несбывшихся колосьев. Огурчиком закусите — так и он есть семяхранилише. Всё изобилие плодов земных, что мы благоутробим ненасытно, — всё пропитанство наше есть зародыши, дитёныши, выкидыши, семена жизни вечнобудущей. А мы её — ам! Не со зла — во имя удобства и прельстительных ощущений. Лучших башмачков хотим — а подать на них шкуру с неродившегося телёнка! Идёшь, допустим, к самочке, — на ей в морду букет попышней: нюхай, стерва, чем пахнет муде природы, прежде чем истечение моих семенников принять. И такая лампедуаза кишит во весь земной предел. Избиение младенцев! — непрестанное и аппетитное! — и несть ему конца. Тут закон-с, сударь, а где закон, там тайна, а где тайна, там мука, а где мука, там сладость…

И наглый пустобрёх опрокинул в себя единство муки и сладости. Что ж такое: нельзя шагу сделать, чтобы в русскую философию не вступить.

— А вот я тебя сейчас бутылкой по башке огрею. Тебе мука, мне сладость.

— Хе-хе. — Мармеладов отодвинулся со стулом на всякий случай. — Коли такое ваше намерение, то оно не для сладости, а от страха. Да-с! — от страха и невмещения глаголемой истины. Мудрость — мать всех пороков!

Обтёрханный тип подволочился к их столу, стараясь казаться ещё ничтожнее, чем был.

— Третьего дня схоронил жену на сносях, — и ничего не берёт, — обратился он к Раскольникову, и крупные слёзы полились по бороздам запавшего лица. — Мне б забыться хоть на минуточку, может, из ваших щедрот захмелею…

— А мне чего сморозишь, Агафошка? — громогласно вопросил Мармеладов.

Попрошайка перепугался.

— Семён Захарыч… не признал… как есть… богатым будешь…

— Я-то буду, а ты ступай, душа портяночная, у пьяного козла вымя соси. Ишь, прихлебатель выискался. Жена и верно померла, он погоревал да и понравилось. Дал Бог дар — слёзы с кошачьи яйца, тем и промышляет. Эх, людишки! Стадо свиноподобий, господин студент. Пробки винные! Мокрые спички! Богопротивны мне все! Ангелы взирают сверху на жизнь идольскую, и у них от изжоги перья жухнут.

— Один ты им в радость.

— И в том не потаюсь! Божьим благоволением за то и взыскан. — В подтверждение чего распахнул полы засаленного мундирчика, явив неожиданно чистое бельё. — Ибо не скучно Господу со мной. Да-с, с Мармеладовым не скучно! Выпукло живу! Бог глянет в наше миромутство и что зрит творящим глазом? Одноногие души, червивые возжеланья. Богохулы и вероломы! Род лукавый и прелюбодейный! А что делает возлюбленный сын наш Симеон Мармеладов? А Мармеладов… Рассказывал вам, как ангел ко мне по золотому лучу нисходил? То-то же! И далеко мы по тому лучу ушли, в самую, почитай, бездну, до скверны безглазой добрались, — а свет и во тьме светит, и тьма его не объяла! Потому я и Бога не боюсь и смерти не чураюсь. Я только за Бога боюсь. Один я у него!

— Это ты так бога развлекаешь — что дочку насилуешь?

— Сударь! Из мелкой тарелки изволите есть. Господь сам себя испытует! Ибо как иначе узнать, что у бездны дна нету? — Плут тем временем уполовинил и второй графинчик. — Надо вам знать, господин Раскольников, что ангел входит в человека через маковку, — он похлопал себя по вытоптанному темени, — через родничок, а не в сердце, как немочь монашья учит, и начинает беса выжимать книзу, до самого срама. А бес гонимый и в сердце прячется, и в горле печной заслонкой стоит, и за каждый позвонок цепляется, да ещё и «Спаси и сохрани» читает. А как его до мудей додавят, тут бес и ярится напоследок, а бабьё глупое его за ангела принимает и без блесны косяком плывёт.

— Ага: ты, значит, уд господень.

— Хорошо сказали, сударь! Люди суть образы членов Божиих. Но — в адском своём помрачении. Кто ухо, кто брюхо, кто руки загребущие, у кого клыки волчьи, а другой вообще седалище неумытое.

— А я какой член представляю?

Чучело захихикало и приосанилось, взирая на Раскольникова с горделивой снисходительностью, как Ренессанс на готику.

— Удовольствуйте ещё колбочкой — и отверста будет вам тайна предназначении.

Какой-то Приап непросыхающий. У любого другого уже делирий был бы. Ох, не в утробу он льёт, а какую-то иную, потустороннюю ёмкость наполняет. Раскольников сделал знак половому.

— Я тебе, Семён Захарыч, сам твою тайну открою. Ты и уд вонючий, и глотка лужёная, а в целом ты паук мохнатый. Тарантул — и давить тебя надо сапогами с железным подбоем.

Мармеладов с восторгом потёр ладони.

— У паука восемь лап, — я б не отказался! На четырех лапах бежишь — ни один фараон не догонит, а уж четыре руки — прелесть что такое: в одной рюмка, в другой закуска, третьей от мух отмахиваешься, а четвёртой крестное знамение творишь, таинство благословляя.

И придвинул к себе волшебный сосуд, появившийся на столе, нимало не сомневаясь, что удостоен за перлы премудрости, коими осыпал желторотого студента.

— А ты, студиозус, не член, нет, и не орган. Ты язва! Себя сам язвишь, и разговор с тобой, как у босого с битым стеклом. Учен-то ты учён, но и верблюд много клади берёт, — а в Царствие Божие горбы не пускают. Вот скажи: что есть шар? Вопрос не понял? Так и ответ не вместишь. Шар есть совершенство! Божественная вещь! Ни убавить, ни прибавить! — Мармеладов воздел кулаки. — О том и естествословлю! Что может быть краше шара? Солнце — шар! Луна — шар! И нам в жительство назначен земельный шар. А человек, венец творения, — не удостоен шаром быть. А теперь вы, мудрый, ответьте мне, неучу: что в человеке есть шар? Голова, мните? Три ха-ха! Смешно Семёну, смешно Захарычу, смешно Мармеладову. Голове до шара, как пиву до водки: вся в дырьях и вмятинах, голова сахарная или головка сыру поизящней будут. Нет, у смертного лишь две вещи как шар — глазные яблоки и пустикулы.

— Чего?

— Пустикулы по-научному, сиречь шулята, удесные близнята в муде нашем закадычном. Не смейтесь, сударь, я в человеке всю картину нутра превзошёл, нет в нём более ничего шаровидного. Все прочее сплющенное, гнутое и кручёное, — проще разрубить, чем распутать. А к чему Господь-живодавец содеял нам такое устроение? Понеже только круглому может открыться совершенство творения, и только круглым может продолжаться. Затем и глаза пуще всего бережём, а пустикулы — как зеницу ока. И настоящую нашу фигуру лишь в шаре зрим, а в себе имеем вонючий узел потрохов. Да-с, это я вам как раскольник Раскольникову… говорю…

Тут Мармеладов уронил голову на грудь и мерно засопел. Заснул, подлец, сном праведника. Философ помоечный, чучело Парменида. Не для того вливали в него штоф за штофом, чтобы… А за окном уже вечер румянился, как проститутка на гулянье, буфетчик зажёг лампу над стойкой, багровый череп чучельника, не будь седой оторочки, слился бы с пурпурной стеной. Не голова — пособие, мечта френолога, со всеми мыслимыми шишками пороков. Лишь с одним можно сравнить это алчное жерло — с ненасытной маткой пожилой девушки с Подьяческой, они и по летам ровесники, а по смачности чуть ли не родственники… Раскольников вновь потрогал зуб, посыпал щепоткой из солонки и залил водкой. Не смей выпадать, крепись, как божья рать, цепляйся за десну, как дятел за сосну, стой дубом Мамврийским, портиком дорийским… Странно, что он в первый вечер не углядел клык у подонка, такой большой и белый, как у пса… Почему всё на «п»: пьянь, подлец, плут, подонок, пройдоха… паскуда… А у Свидригайлова всё на «ф». Из-под какой скамейки тянутся вереницей эти аллегорические голуби… Положим, «ф» — это от фырканья, тогда «п», скорей всего, плевательная артикуляция… Раскольников пригнулся и выплюнул загустевшую солёную водку в угол, а распрямившись, угодил под мятежный взгляд очухавшегося чучела.

— Да-с, шар… содеял Господь… — просипел тот и перекрестился. — Духовным оком прозреваю… Душою шаровидной… во все стороны… равномерно, из средостения…

И откупорил графин, приступая к завершающему циклу возлияний. Алкоголь на него, точно, действовал, как горячий воздух на шар-монгольфьер.

— А не лопнет ли твой шар в лоскуты на все стороны?

— Не… Я человек обоюдный, иындюобок еволеч… Уразумел, студент, речёное? Я то и сказал, что человек я обоюдный, только в обратную сторону. То-то же. Ну, чтоб спать крепко, плевать метко, самому уворачиваться.

— Ты сходу так можешь — задом наперёд? — заинтересовался Раскольников новой способностью выпивохи.

— Перевёртыши? Удохс. Преисполнен изобилием дарований! Вот как вас полностью, господин Раскольников?

— Родион Романович.

— Вокиньлоксар Ноидор Чивонамор. Ещё что спросите.

— Третье агрегатное состояние.

— Еиняотсос еонтагерга етерт. Желаете ещё подвергнуть?

— Нет. Понятно, почему у тебя зад и перед похожи.

— Ижохоп дерепид азябету. Ну как же не шар? Смлада был и хвалим и секом за сей дар двусторонности. Шиворот-навыворот, торовыван торовиш.

Чёрт побери, оно ещё и палиндромит. Как это делается, да ещё по пьяной лавочке?

— В оба уха слушаю, — тоже непонятным образом ответил Мармеладов на непрозвучавший вопрос и в два заглота уничтожил водку. — Эх, хорошо, просто хоть не умирай. Взыграся младенец во чреве моём! Благодарствую, сударь, насытили душу жаждущую и душу алчущую исполнили благами. Ныне влеком к домочадцам своим и пуще того — сим мопсом убиенным. — Он поднял коробку и расцеловал её. — Не рыдайте, ангелы собачьи, воскресит искусник Мармеладов вашего пёсика лучше живого! Имею замысел придать ему образ льва: с головкой лукаво повёрнутой и лапкой приподнятой, а под лапку шар подкатить, чтобы был как скульптура у дворца.

Раскольников поглядел в окно.

— Рано ещё, посиди. Ещё мерзавчик?

— Щедрот не отвергаю, но меру жадности своей ведаю. Всегда пью меньше, чем могу, хоть и свыше положенного. Потому как рек апостол: ничто не должно обладать мною!

Мармеладов встал с кряхтеньем, одной рукой прихватив коробку, а другой ссыпая в карман оставшиеся сухарики. Далеко не шаром, а кривобоким крабом добрался он к выходу, и Раскольников, уже расплатившись с зевающим буфетчиком, всё ждал, пока это членистоногое одолеет эволюционную лестницу.

Выбравшись наружу, чучельник вдруг стал икать, как нахлёстываемый, даже шляпенбург пришлось придерживать. Предвкушая блевоту, Раскольников дотолкал его к ограде канавы. Удивительно, как тварь вообще держалась на ногах после выпитого. А она держалась, привалившись к граниту, икала, вздрагивала и что-то ещё лопотала в направлении богородицы. В конце концов пьяный урод отдышался, отплевался, заявил, что икота на него напала с чьей-то зависти, и стал прощаться с Раскольниковым опасным для себя и мопса образом: он и поклон желал отвесить, и шляпу приподнять, и книксен делал, и лапкой махал. Нам по пути, сказал Раскольников. Я далеко живу, на Пряжке. Помню: кругом дрова, один ты мясо. От столь лестной характеристики Мармеладов взыграл духом и запел гнусаво, размахивая коробкой с падалью:

— Едут с товарами в путь из Касимова

муромским лесом купцы!

И они поплелись вдоль канавы мимо набухшей сумерками застройки точно на закатный всполох, где утомлённое солнце, согласно читанному в ведьминой библиотеке старинному роману, спускалось в раковинный дворец свой на дне моря. Туда же на закат, как мертвецы на кровь в античном загробье, крались сутулые шаткие тени, выползавшие из питейных нор с тихим чертыханьем и сивушным порыгиванием.

Мармеладов ковылял тяжело, то и дело останавливался и утирал пот, ободряя себя тем, что претерпевый до конца спасётся. Душно было, как перед грозой. Не потому душно, что гроза идёт, а потому что в городе Бога нет, оттого и дышать нечем, сообщил, отдуваясь, русский философский свинтус. Бог душу в мир вдунул, а сам принуждён вдыхать те души, которые Ему навстречу испаряются. Вот Господь и задыхается от греховного нашего зловония, у Него тоже одышка, хе-хе. Тут чучело весьма уместно испустило ветры, приспослав им напутствие, что всяко дыхание да хвалит Господа.

Раскольников вполуха слышал старого балабола, из которого пьяный гнозис пёр пузырями с кишечной непринуждённостью, — как и в случае со Свидригайловым, не давала покоя какая-то ускользавшая мысль. Что-то с чем-то не сцеплялось, выпадало из причинно-следственной шеренги, заблудилось по ходу действия…

На мосту чучело приосанилось, воздело длань:

— Семь дев умоляло пророка Исайю избавить их от позора девства! Поелику Бог поругаем не бывает!

Тут чуть ли не по ним протрещали две битком набитые пролётки, заливаясь дурным ресторанным смехом. Раскольникову пришлось за шкирку выдёргивать Мармеладова из-под колёс и затем подавать свалившийся шляпенбург. Пожелав от души гулякам дышло во все отверстия, пропойца взглянул на Раскольникова сквозь вылезший из шляпы клок подкладки просветлёнными почти до Сониной голубизны глазками и просипел:

— Слышь, студент: я тебя полюбил. Вот те крест! Возьми мою Соньку за себя, не пожалеешь, ей-богу. Женись! Одену в пурпур и в виссон! Я тебя чучела научу делать, потом ты меня забла… забаз… тьфу, паклей набьёшь и буду у вас в прихожей вместо мишки стоять.

Он изобразил, как будет чучелом держать поднос, и побрёл дальше, бормоча «благословен грядый во имя Господне»… и всё пытался уклониться вправо, чтобы идти в Коломну по прямой, то есть по Офицерской, а Раскольников ловко смещал его влево, заслоняя перспективу и поддакивая болтовне, в которой божий промысел мешался с соображениями коммерции.

— …Вот кабысдоха сделаю — и на птичек перейду. Самое выгодное дело; крыльев на Щукином — любых: и вороньих, и чаек, хоть хвост глухариный. Зимой корзины с головами, тушками подводами идут, уже ватой набитые. В Париже воробьёв под райских птиц красят, — а мы чем хуже. Пять копеек десяток! Тысячное дело, всякая мадама обязательно хочет птичку на шляпу, — своих мозгов нет, пусть хоть птичьи будут. Разделимся: я, так и быть, с мышьяком буду работать, а ты, студент, перья разрисовывай. Тетёркино крыло, петуший хвост, страусово перо, павлиний глаз… Даром — только Господь всё делает. Это каша сама себя хвалит, а товару купец нужен! А я дщерью не торгую, она сама цену берёт! Плод от семечка моего христолюбивого… Иуда тоже не из одних грехов состоял…

Поганцу опять захотелось пустить слезу, но, обнаружив себя на Театральной площади, он впал в некоторое недоумение. Ненадолго: требовательно воззрившись на небо, спросил, видит ли Раскольников Большую Медведицу. Небо было слишком светлым для звёзд.

— А ведь она там! И все звёзды тоже! — тревожно забубнил забулдыга, полоумно тряся головой. — Вот скажи: ты о ней часто думаешь?

— О ком, о Медведице? — уточнил Раскольников, отступая на шаг.

— О ней! Вообще ведь не думаешь. А она на нас смотрит всё время, значит — думает. Мы, значит, связаны, а не чуем! Да что Медведица! — Тут Мармеладову удалось прихватить Раскольникова за полу. — Вот, к примеру, ты про свою печень часто думаешь? А чуешь? Видишь, даже не чуешь. Она у тебя внутри, а получается чуть ли не дальше Медведицы. А ведь плоть и кровь твоя, служит тебе верой и правдой, не покладая рук! Вот лампедуаза — ничего не чуем! Со всем повязаны и ничего не чуем!

Под причитания «чуем-не чуем» Раскольников за ленточку на коробке дотащил кликушу до Крюкова канала. Тут было почти безлюдно, и в дальтонических сумерках за пятьдесят метров человека было уже не различить. Однако внизу, на тесно сцепленных на воде барках, лодках, плотах ещё ёрзала какая-то ночная жизнь под плеск и скрип канатов, даже с балалаечным дрязгом, пуская табачную вонь со смехом и перебранками.

— Нет, Семён Захарыч, нам не туда. — Раскольников повернул Мармеладова, порывавшегося вправо, где, единственные на всём канале, горели два фонаря у бочонка Литовского замка. — Я тебе хочу одно место показать, удивишься, до чего интересное.

Ничем не интересуюсь, ничему не удивляюсь, ворчал Мармеладов, но лишь до той минуты, как увидел в руке у Раскольникова чекушку (купленную при расчёте в «Каналето»), за ней-то он пошёл, как ослик за морковкой, и даже, вдохновясь, заголосил:

— Шумел, горел пожар московский!

Дым расстилался по реке!..

Что, хорошо тяну?

— Хорошо, отлично, — торопливо сказал Раскольников, уводя его от загоготавшей на воде публики. Но и дальше шныряли какие-то тёмные личности, впрочем, при таком свете иных и быть не могло, — вечерние поскрёбыши, романтики, похожие на мазуриков, Сонины соратницы, служанки, припозднившиеся с выгулом, и теперь тащившие визжащих псов внатяг, как на живодёрню, кто-то грозно требовал закурить… Пересекли Садовую, и тут Мармеладов заартачился и потребовал распить чекушку, не сходя с места. Эх, был бы ты шар, Семён Захарыч, как сподручно было бы тебя катить. Старый сатир развеселился, стал воображать себя то ядром, то ежом… вдруг остановился и самым серьёзным тоном попросил глянуть, что у него на плече. А на другом? Ничего? Врёшь. У меня на каждом плече по ангелу. И не в затрапез я облачён, а фелонь на мне парчовая. Проковыляли мимо Никольского собора, одолели трёхмостье и уже вблизи Фонтанки Раскольников поставил чекушку на парапет, а сам по мощёной дуге спустился к воде и стал мочиться между челноком и помостом для прачек. Вечер впадал в ислам, который, как известно, запрещает изображать людей. Их и не было. Все оттенки кругом размазались в густую сепию, лишь в чердачном окошке дома над каналом дотлевало розовое небо. Сама тишь словно присела на корточки и журчала под сумеречной юбкой раскольниковской струёй. И даже с трудом различалось, куда она долетала. Раскольников склонился к воде и вдруг громко охнул:

— Утопленник! Семён Захарыч, утопленник тут!

— Где?! — Мармеладов живо подхватился и с коробкой и чекушкой протрюхал рысцой по спуску. За неимением пожара и утопленник возбуждал.

— Да вот же он.

Раскольников ткнул пальцем вниз. Мармеладов ступил на край портомойного мостка, наклонился, — и Раскольников сильным пинком отправил его в канал. Если чучельник и успел крикнуть, то не громче плеска, с каким ушёл под воду. Раскольников замер. Через несколько секунд раздался гулкий удар в доски, настил вздрогнул, — на этом всё стихло. Раскольников оглянулся: никто не бежал, не кричал, не хлопнуло ни одно окно, нигде не вспыхнул огонь. Он присел на корточки и сощурился на мутные воды, — не вынырнет ли где бестия. Но не увидел ни кругов, ни пузырей. Чекушка так и не пошла ко дну и поплавком крутилась у мостков кверху горлышком; коробка с мопсом, перекосясь, уплывала на середину канала. Герасим на сей раз утонул вместе с Муму.

Глава XXIX. НОКТЮРН

Уговаривая себя не спешить, Раскольников прогулочным шагом двинулся в сторону Фонтанки. Быстрее и не получилось бы на жидковатых ногах. Ещё и плечи почему-то подёргивались, словно отряхали перелетевших к нему мармеладовских ангелов. Он не оглядывался, но глаза, косясь по сторонам, оттянулись к ушам, как у кошки. Сзади было тихо, впереди безлюдно, и уже на мосту над впадением канала в Фонтанку он повернулся и нашёл взглядом роковое место. Сумерки густели, как снегопад, затягивая пейзаж бурой вуалью. «Прикажете подать, господин хороший?» — крикнул кативший мимо ванька. Раскольников сделал шагов двадцать вдоль реки, снова остановился, затем вернулся на мост и стал вглядываться сквозь муть. Что, если каналья не захлебнулась, а выждала под мостками, а сейчас вылезла и воду из сапог выливает?

Сцепив руки за спиной почти так же плотно, как челюсти стиснул, он совершил моцион в обратном направлении. Ему вдруг стало мерещиться, что на мостках кто-то есть, и чем ближе он к ним подходил, тем более в том уверялся. Точно: что-то новое, допреждь не бывшее темнело на досках. Не человек, предмет, но чучело и не было человеком; а сейчас могло притаиться в воде, чтобы сдёрнуть Раскольникова за ногу. Осторожно ступил он на мостки, но пока не присел над предметом, так и не понял, что это мармеладовский «шляпенбург». Покрышка скотских мыслей и библейских цитат; соскочил с лысины покойника. Получай, Семён Захарыч! — Раскольников пнул мятую кастрюлю и уже лёгкой, необременённой походкой зашагал прочь.

Там, где Крюков-канал и Фонтанка-река,

словно брат и сестра, обнимаются,

от зари до зари, чуть зажгут фонари,

вереницей студенты шатаются…

Не любил он глупых песен студенческого застолья, но до чего же уместно эта пришлась.

Они горькую пьют, они песни поют

и ещё кое-чем занимаются…

Вот именно: кое-чем, хехекс. Дышалось тяжеловато, и кончики пальцев зудели и тукали, будто целый день ногтями тараканов давил; но он был доволен. Жил да пил Семён Захарыч, был да сплыл Семён Захарыч… Мерзавец был достоин смерти в суперлативе. Хотя чёрт его знает, чего каждый достоин. Человек — существо на двух ногах без перьев и недостойное. Даже перьев.

Через тумбу, тумбу раз,

через тумбу, тумбу два,

через тумбу три-четыре

спотыкаются…

Сам Раскольников шёл, вовсе не спотыкаясь и положив себе избегать сего даже биографически. Промахнув Египетский мост и очутившись на Загородном проспекте, он уже достаточно сбил с толку предположительных преследователей и соглядатаев, — отсюда можно было брать извозчика до дому. Тут он остановлен был малонезначительной мыслью: а какой именно ногой пнул он уважаемое чучело? Что шляпу — левой, он помнил, а какая нога отправила в последний путь Сониного батюшку — в том уверенности не было. И радостного спазма в икре, как после удара в рыло харчкуна, тоже не ощущалось. Не в трёх соснах заплутал, так в собственных ногах запутался. За спиной заскрипела-задребезжала дикая расстроенная музыка, с ним поравнялась фура собачника, на ней кренилась отвратительная музыкальная шкатулка — огромная клеть, набитая отловленными тварями. Псы уже не лаяли, они слиплись в пёстрого многомордого страдальца, который лишь выл и повизгивал, образуя с тарахтящими колёсами мучительный панихидный распев. Вот ещё фурманщика хорошо бы утопить — или выкупить у него хвостатых смертников… Вдруг впереди мелькнула фигура в мундире, и непонятная паника бросила Раскольникова в боковой проулок. Пробежав по нему, он свернул в улицу из глухих ворот и тёмных домишек и пошёл по ней, ругая себя за опрометчивость. Следовало проволочиться мимо полицейского усталой походкой мечтательного студента, — да и кто сказал, что это был страж порядка: вполне мог быть вояка в таком же дурном кепи нового образца, даже скорее всего он и был, тут ведь рядом Измайловские роты… На двух ногах без перьев и пугливое. Хотя пугаться нечего, всё шито-крыто… отыркотиш. Ему вздумалось перевернуть фамилию Мармеладова, — после умственных усилий вышло «водалемрам». Вода! Ну, значит, на роду написано. Огнём себя почитал, вот и залили. Зашипела головёшка и потухла. Лучом был ведом, говоришь? Упёрся божий луч с шипеньем в воды сточны, и ангел отлетел во области заочны…

— Мужчина, папироской не угостите?

Фу ты пакость. Удачно он загодя помочился.

— Не курю.

— Тогда винишком.

Прилипчивая тварь. Лицо в потёмках с провалами, как у черепа. Голос шершавый, пахнет золой.

— И не пью.

— Тю, чего ж ты могёшь, молодой-болезный?

— Ничегошеньки. Ни на гитарке сыграть, ни ходики починять, — дал ответ Раскольников и ускорил шаг: из обочинных теней мог материализоваться дружок потаскухи и тоже захотеть угоститься. Но она семенила рядом, уверяя со смешком, что ей-де очень хорошо известно, чего на самом деле он отлично может. Раскольников остановился.

— Топором я хорошо владею. Показать? — Лахудра попятилась. — Ладно, не бойся. Что это за улица?

— Дровяная.

Раскольников рассвирепел.

— Что ты брешешь, сука! Дровяная в Коломне!

— Не знаю в Коломне… Как есть Дровяная…

Устрашённая потаскуха растворилась в сумеречной взвеси. Что за бред: Дровяной в Коломне, не мог он там оказаться, нарочно вёл чучело подальше… По сторонам тянулись глухие стены лабазов. Неожиданно он вышел к воде — неужто Пряжка? Как его занесло в вотчину Мармеладова? Он утёр враз вспотевшее лицо — и выдохнул с облегчением: перед ним была не узкая дуга Пряжки, а длинная в обе стороны, ровная полоса Обводного канала. Вдалеке направо битая фабричная застройка рисовалась на красном околыше заката, кое-где вдоль берега на баржах мерцали фонарики. Правильно: шлюха назвала Дровяную улицу, а в Коломне-то Дровяной переулок. Обводный канал — это ободочная кишка Петербурга, а Коломна совсем в другом отделе кишечника.

Раскольников пошёл по берегу вдоль приземистых складов, чтобы с угла свернуть в город. Под ногой хрустела-пружинила щепа, — потому и Дровяная, что здесь сгружают дрова с барок. Ночь снизилась, местность быстро мрачнела, как статистика по крестьянскому вопросу. На откосе горел костерок, уютно озаряя чёрные фигуры вокруг него, будто ожидающие своей очереди на растопку. Рядом зашуршало, зарычало, с подвизгом залаяло, — собаке он не понравился, так и заливалась, пока не сделал вид, что наклоняется за камнем. С невидимой посудины загундосила гармошка, переборы её, сразу отсыревая, плашмя ложились на воду. Внезапно охнув, она придушенно заткнулась, и высокий задорный голос запел:

— …Пойду я по бережку,

холостой — безденежный!..

Раскольников прислушался.

…Кину я колечко

да в пучину водную,

чтоб забыть навечно

змеюку подколодную!..

Слышал он уже эти страдания, и голос этот, молодой да звонкий, показался знакомым. Он постарался убедить себя, свой глотошно-желудочный спазм, что это кто-то другой поёт, не маляр, — он стукнутого дядьку в Волочок повёз. Обернуться бы не успел, — он в полиции их видел в субботу, перед баней, а нынче вроде вторник. А может, и мог: привалил дядьку к печке и тут же назад, нанялся грузчиком ли, плотовщиком… Тут его самого как доской по голове хватили. Вторник? Но Мармеладов забрал мопса ещё вчера, так татарка сказала. Не мог же он сутки Раскольникова с падалью караулить. Куда-то из календаря выпал день: diem perdidi. Или сам Раскольников выпал во вчерашний день. Но время не способно на палиндром, оно лишь в одну сторону пинками гонит… Ты чего удумал, Кукольник?

Раскольникова стало потряхивать, и дрожь всё укрупнялась, пока не вынудила его осклабить пасть в тоскливом вое. Бог если и думал о нём, то уже не зевотой, а тошнотой. «И отрыгну тебя от уст моих». Зачем, зачем? Что — зачем? Зачем он поломал этот сюжет. Жил себе и мирно гадил под себя любопытный представитель питерской фауны, отряд непросыхающих, семейство инцестуозных. Плох тот отец, который не мечтает спать с собственной дочерью. Вся его хитрая истовость, наглая велеречивость канули на дно. Раскольникову тут же захотелось достать Мармеладова из воды и размозжить ему голову топором. Вкус всё решает, господа, вкус не обманешь. Что предпочёл бы сам Раскольников: быть зарубленным или утопленным? Надо подумать, сейчас ясно одно: необходимо любой ценой укротить эти содрогания, хоть напиться, как сапожник.

Ему удалось преобразовать скулёж в мерно-успокоительный гекзаметр, что благоприятно сказалось на поступательном движении вдоль бесконечных фасадов провиантских магазинов. Гнев, о богиня, — воспой Ахиллеса — Пелева сына — грозный — который ахеянам — тысячи бедствий соделал — многие души — славных героев — низринул в мрачный Аид…

Он свернул в переулок, внезапно просунувшийся в сплошную складскую застройку, и пошёл вспять от Обводного. Начались обитаемые места, огней в окнах было раз-два и обчёлся, зато собаки не спали и методичным брёхом передавали от ворот до ворот подозрительного полуночника с нездешней походкой. Сумерки утоптались в бурый студень, он подрагивал и растягивался, но и удерживал своею вязкостью. Шепеляво покачивалась короткая летняя питерская ночь с полуприкрытыми плёнкой, как у курицы, глазами; в отёчные тени укрупнившейся застройки тугим профилем упиралось густо насупленное синее небо. Сразу четыре освещённых окна легли бликами на дорогу, из них доносилась посудо-рюмочная трактирная музыка. Значит, полуночи ещё нет, вторая стража, entre chien et loup (между собакой и волком). У входа стояла пролётка, силуэт извозчика карабкался на силуэт облучка. Харчевня, спросил Раскольников, чтобы услышать собственный голос. Она. А то давайте до города подрядимся, по-божески, чтоб не порожнячком. За полцены — за треть цены — за четверть…

Да уж, тут не город: провинция, предместье, Вышний Волочок. Дверь мявкнула, тёмные сени дыхнули прошлогодней капустой, заквашенной вместе с окурками. «Зала» освещена была двумя лампами под потолком, от мерцающих теней он казался грязнее зашарканного пола; ещё светильник стоял на стойке у буфетчика. Колорит был далёк от венецианского, но близок к рембрандтовскому. Раскольников спросил рюмку водки; присесть отказался во избежание бесед на три рубля. По такому позднему часу посетителей хватало. Народ понятный, грубый, но не мазуристый: складские приказчики, угольщики, грузчики, гондольеры Северной Венеции, голь пореформенная, цепкие отходники с тысячевёрстного радиуса. Сидели компаниями, артельно гоготали, звенели, шаркали и дымили едкой махоркой, благо дым уходил в окна. До третьего агрегатного никто, кажется, ещё не добрался.

Кто похож был на мазурика, так это ферт бесхвостый, что стоял у прилавка с рюмкой и зыркал по сторонам, делая вид, что он заглянул на огонёк, гуляючи по живописным окраинам, и вообще он студент многообещающего будущего и никогда никого в канал не спихивал. Водка проскочила, как вода; пришлось повторить.

Кожей — не кожей, каким-то температурным касанием ощутил он на себе чей-то взгляд; скосился и перехватил. Смотрела женщина, вроде молодая, вроде тёмноглазая, — она тут же склонила голову к тарелке. Сидела за дальним столом, спиной к стене и не одна, с каким-то пожилым типом с седым вихрастым зачёсом. Удивительно, что привело её в такое время в такое место; ещё удивительней был наряд: малиновый берет и жилетка, шитая канителью.

Я присяду, сказал Раскольников буфетчику. Графинчик? Маленький. И холодный. Закусить балычка возьмите. А лягушачья икра есть? Шутить изволите; есть паюсная. Давай, коли не тухлая. И он сел за незанятый стол как раз перед любопытной парочкой.

Да, она была совсем ещё девушка: тёмные волосы стрижены под пажа или убраны под берет, весь облик лёгкий и изящный. На Раскольникова больше не глядела, сосредоточась на трапезе. Спутник её разделывал курёнка, выбирая ей мясцо, довольствуясь сам шкуркой и косточками. То ли отец с дочерью, то ли… А может, тоже «совмещают». Раскольников выпил-закусил: водка была питкая, икра солоновата. На стуле перед странной парой заметил скрипичный футляр, и малиновый берет мигом увязался с бархатным сюртуком спутника: явно уличные музыканты, напиликавшие себе на цыплёнка и стакан вина, — пожилой напарник, облизав пальцы, то и дело к нему прикладывался. Неотрывный взгляд Раскольникова заставил девушку поднять глаза — тёмные, большие, очень спокойные, с ночным фонарным блеском.

Он выбрался со своего места и подошёл к их столу. Не сказать, что выпито было много, однако шатнуло, и он ухватился за спинку стула со скрипкой. Парочка замерла над куриными косточками, у пожилого забавно двигались рот и нос, ритмично перекашиваясь к правой щеке. Девушка вблизи оказалась ещё милей, Раскольникову понравилась её смуглость: пусть это был уличный загар, но он её итальянил; жёлтый помпон на берете тоже восхищал его.

— Музыканты, да, — произнёс Раскольников.

Вышло грубовато, но ему понравилось.

— Музыканты, — нахохлился пожилой, пряча испуг под пасмурностью. — Чем обязаны?

— Ничем. А вот как сыграете мне, буду я вам обязан… — он вытянул из-за борта пиджака кредитку, — …тремя рублями.

— Никак невозможно, сударь. Мы тут ужинаем, а концертируем в отведённых местах, куда вас и просим.

— А если ещё синичку… Итого…

— Восемь рублёв, — радостно пробасили от столов у окошек.

У пожилого рыльце заходило ходуном. Обеими руками он упёрся в столешницу.

— Нет-с, никак нельзя… Мы, видите ли, устали…

— Ну и зря, — укорили в публике.

— Папаша, давайте сыграем, — вдруг строгим голосом сказала барышня.

По трактиру пошло общее одобрение.

— Дело! Брось кобениться, старый! На восемь целковых ведро возьмёшь.

— Что вам сыграть? — Девушка щёлкнула застёжками футляра.

Раскольников уселся на освободившийся стул.

— Я думал, ты поёшь.

— Нет-нет, она на скрипке, а я… — зачастил папаша.

— Ты что ли поёшь?

Вокруг загоготали. Раскольникову положительно нравилось выделывать из себя подгулявшего купчика.

— Нет-с, я играю… — Папаша полез в глубины сюртука, но дочка перехватила руку и обтёрла жирные пальцы, после чего из-за пазухи извлечено было нечто продолговатое, в чёрный лоскут замотанное, — оказалась флейта в разобранном виде. — Вот-с…

Барышня меж тем вынула скрипку и приладила её под щёку. Папаша, шустро скрутив колена, тоже встал и приосанился.

— Так что играем-то? — обратился он к дочери, но та уже повела смычком, и флейтист заспешил за музыкой.

Интересная акустика оказалась в этой забегаловке: исполнители находились прямо перед Раскольниковым, а звук шёл больше из-за спины. Барышня вела мелодию не бог весть какую, обычную сонатную тему: скрипка то жалобилась, то заносилась, а флейта сочувственно подсвистывала и осторожно распутывала плаксивые локоны. На музыкантов увлекательней было смотреть. Подёргивающийся нос папаши самостоятельно бегал над клапанами, словно ноты брались не на слух, а на нюх. У дочурки музыка жила прямо в позвоночнике и заставляла её скручиваться, качаться, подныривать плечиками… Посетители и полминуты не высидели смирно, поднялась разноголосица, кто-то засвистал не хуже флейты, другой пристукивал сапогом, звякали чашки, протираемые в буфете, — вся эта вздорная трактирная оркестровка вкупе с музыкой образовала подлинный симфонизм всхлипов и причитаний. Скрипка в ответ повела вызывающий сюжет: пропустив вперед мечтательную флейту, она принялась передразнивать её, то задом виляя, то ножку поднимая, а то и подставляя, иногда забегала перед ней и иезуитски уверяла, что идти-то и некуда, они уже пришли и пора остановиться…

Раскольников особым меломаном не был: несколько раз «для всесторонности» слушал оперу с галерки, иногда заходил к лютеранам ради органа; присутствовал, бывало, при домашнем музицировании семейства Фунтусовых. Последний раз услаждал слух на благотворительном концерте в пользу нуждающихся приезжих барышень, которых ему поручено было привезти из меблирашек. А так — обычный питерский полупьяный контрапункт: гитара и гармошка и дудочка немножко. От чего не страдал. У него была та особенность, что он откликался на музыку не собственным внутренним звуком и даже не картинками воображения, а двигательной пластикой, безмолвным балетом из глубин организма, то есть тянуло не подпевать, но изгибаться. Но тут он ненароком впустил её в себя, и она засвербела в крестце и чуть ли не в почках (неспроста они на уши похожи — парные органы), а затем скользнула ниже и стиснула пах. Он почувствовал, что становится пернатым: по всему телу стали прорастать с щекотаньем пёрышки…

— Мухи дохнут! — рявкнуло от окна.

Публика с охотой поддержала.

— Тоска берёт! Скука подколодная! Ты для души дай, ковыряло! Точно! «Барыню» давай! Камаринского!

Тут же затопали в пол каблуки, дурным голосом заверещали «Барыня, барыня, сударыня-барыня!», что-то упало и разбилось со звоном…

— Не баловать у меня! — Посередь залы выросла дородная фигура буфетчика, лысина его сверкнула под лампой, в руках загремели огромные окованные счёты. Фартук-полуюбка, как это присуще длиннополым одеяниям, придавал его бородатому облику жречески-внушительный вид. — Заткнись, давно в участке не пел? — Сапожищем потыкал в осколки. — Кто стакан кокнул? На всю шатию запишу. — Затем развернулся к тёплой компании возле углового окна: — Карты убрать!

— Так мы ж гадаем.

— Кому сказал!

Народ примолк. Но не успел трактирщик вернуться за свой прилавок, как опять зазвенела посуда об пол, и женский пьяный голос, — была какая-то шалава в той же компании, — завопил:

— А чего он меня папироской!.. прям горящей!.. прям в губы!..

— Цыц, поганка!

Флейтист тем временем, допив свой стакан сикеру… как выражался один водоплавающий… принялся разбирать на части инструмент. Раскольников, не вставая, дотянулся до посуды на своём столе и переставил её к музыкантам.

— Ай, Игнатьич, чего смекнул! — выкрикнул козлиным голосом и юмористическим тоном мужичок за дымным столом. — Это ж, братцы, Игнатьич игрунов нанял! Они, значит, потренькают, за душу возьмут, а мы, значит, слезу пусти-им… Мамку вспомним, деревню, как телок в ухо дышал… А как слеза пойдёт, так тут, значит, чарочку, потом штофик… А денюжка Игнатьичу в мошну. Ловкая штука!

Музыкант протянул руку к кредиткам на столе.

— Мы, так сказать, имеем право на, так сказать…

Взыскательное общество вмиг ожесточилось.

— Куды грабли тянешь, свистулькин! Судырь, вы с ними строго! Они и на рупь не наярили!

Скрипачка равнодушным взором обвела тусклое помещение, взмахнула смычком, и полилось что-то цыганистое. Папаша её опять впопыхах скручивал флейту. Народ закрякал и заухал в удовлетворении.

— Ой, мамочка, покажь, как замуж выходить! — крикнул зубоскал.

Раскольников съел ломоть хлеба с икрой и запил спиртным, — слишком крутого она была посола. Почти все гуляки уже хлопали в ладоши и по голенищам под знойный напев.

— Стой! — махнул он дуэту. — Вы такую песню знаете: «Пойду я по бережку…»? А «Полюбила я любовничка, полицейского чиновничка»? Чего вы вообще знаете? Вы немцы, что ли?

— Нет-нет, мы не немцы, — заволновался папаша.

— А я говорю — немцы! Дойчланд швайне. Старый Фриц и фройляйн Марта.

— Немчура, — подтвердили мысль Раскольникова в публике. — «Барыни» не знают.

— Видал я их, кажись. В Екатерингофе церемонят.

— Уверяю вас, мы не немцы, а природные русские. — Национальная принадлежность почему-то волновала старого флейтиста. — Я коренной москвич, служил в оркестре графа Панина, это дочь моя…

— От графа! — брякнул кто-то.

— А, так ты крепостной музыкант! — крикнул Раскольников сквозь гогот. — Деньги можешь взять. — И тут же накрыл бумажки. — Но сперва прясядь, вопрос задам. Вот ты всю жизнь был на барских хлебах. А теперь на своих. И когда лучше жилось?

У флейтиста лицо запрыгало так сильно, что зубы клацнули.

— Так ведь это такие обстоятельства… мы их не выбирали…

— Вестимо, при графе лучше было, — рассудили в публике. — Тут тебе и ливрея, и шампанея, и сапогом в харю…

— А плёточек не хочешь?

— А как розги-то запарят — вот где банька!

— Умели — в два смычка без канифоли на кожаной скрипке!

— Битого за версту видать, а у меня три поколения не пороты.

— Брешешь! Сымай рубаху — небось хребтина в ёлочку.

Кривоногий тип в клетчатой жилетке, по-плясовому охлопывая себя ладонями, подскочил к их столу и уставился на клапаны флейты.

— Братцы, а ведь серебряная!

— Нет, что вы! — испугался флейтист. — Это никель, он тоже блестит…

— Никель! Секель! — проблеял балясник.

Лахудра залилась визгливым смехом. Но, кажется, это была не та, что приставала к Раскольникову на Дровяной.

— А верно, что струны из кишок сделаны?

Кто-то, кого проняла музыка, завёл с печальной удалью, пристукивая ложками:

— Я катался на запятках,

я со звонницы летел!

До сих пор мне непонятно,

как я мальчик уцелел!..

Раскольников подвинул деньги музыканту.

— Бери. Могу больше дать. Не за музыку — за дочку. Ну чего набух, кондрашка хватит. — Старик, кусая воздух, пеленал флейту. — Ты лучше спроси — почём. — Раскольников значительно поднял палец. — Пятьдесят рублей! Что, не деньги для тебя, скряга? Дочку на ночку!

— Я с вами… и говорить… не желаю… — У папаши всё тряслось, от кончика носа до писклявого голоса. Дочка, сощурясь, глядела с брезгливостью и в то же время будто что-то прикидывая.

— А вот она-то согласная. Пойдёшь, черноглазая?

— За сто рублей пойдёт, — с уверенностью сказал кто-то из посетителей.

— Не стоит она ста рублёв! — взвилась обиженно лахудра.

— Уговорили. — Раскольников хлопнул по столу. — Сто рублей — и скрипку в койку! Застоялся мой смычок, инда заиндевел. — Тянуло заломить на затылок фуражку с пером, плюнуть и растереть, выбить стул из-под кого-нибудь. Да, купчики-чубчики, молодчики-голубчики, есть в пьяном кутеже своя поганая сладость. Похабень с цукатами, задушевное кощунство. На что такая мастерица была Алёна Ивановна.

— Я б её тоже отканифолил, — размечтался с причмоком балясник.

— Зря от выгоды бежишь, музыкой ведь торгуешь, а она — дар богов. — Раскольников, сам себе удивляясь, ударил по столешнице. — Экстаз Аполлона! — Ещё удар. — А дочурка-то не от бога и не от тебя, пень трухлявый, она, как углядел наш сметливый народ, от графа.

— Вы, вы… мерзавец! — выдавил загнанный папаша. Он был красней рака, зачёс размотался и свисал со лба горестной прядью.

— А за пятьсот? — крикнул вслед Раскольников.

Народ возбудился и стал мешать проходу музыкантов.

— За пятьсот соглашайся! — Братцы, я в обморок! — Судырь, уважьте обчество, не пожалейте денежек! — Пущай деньги покажет! — Вот те крест, продаст! — Куды прёшь, мочалка старая, за одну ночь — дочке приданое. Да я сам сутрева посватаюсь!

— Не стоит она пятьсот целковых, — проворчал угрюмый бас. — У ей ноги кривые.

— Ты почём знаешь? Видал рази?

— А я скрозь юбки вижу. Кривей коромысла.

Барышня в беретике уже у дверей, не обернувшись, захлестнула юбку между колен и прихватила её так, что ноги её обтянулись, явив стройность по всей длине.

— Ничо так подставочки.

— Хороша симпатия!

— Всё одно не дам. У ей титьки набекрень. Одна шишкой, другая подмышкой.

— Откель у тебя пять сотен, только что блохами.

Под это безобразное улюлюканье отец с дочкой удалились.

— Ну, вы, господин залётный, того, охальник… — заметил трактирщик с недоброй усмешкой подошедшему расплатиться Раскольникову. Однако после того, как Раскольников пренебрёг сдачей, мигом выскочил из-за стойки и зашептал, провожая на крыльцо: — А ежели припекло, то имеется один бабец, маков цвет…

— Цветок ненюханный?

На улице уже никого не было, но вряд ли они пошли к складам на Обводный. Рассудив так, Раскольников поспешил в противоположном направлении и через пару минут увидел парочку сворачивающей за угол. На коротких разграфлённых улицах измайловских рот всё хорошо просматривалось в рыхлых сумерках. Торопливые его шаги словно составили партию ударных к скрипке и флейте. Догнав музыкантов, он пристроился рядом с девушкой и заговорил не через губу, как в харчевне, а обычным своим, хотя слегка и севшим голосом.

— Прошу меня простить, я виноват перед вами. Не знаю, что на меня нашло, genius loci (дух места), не иначе, я совсем другой человек… Я дворянин, студент, учусь в университете, знаю языки. Quo usque tandem abutere, Catilina, patientia nostra? quam diu etiam furor iste tuus nos eludet? quem ad finem sese effrenata iactabit audacia? ( Доколе же ты, Катилина, будешь злоупотреблять нашим терпением? Как долго еще ты, в своем бешенстве, будешь издеваться над нами? До каких пределов ты будешь кичиться своей дерзостью, не знающей узды?)

Почему-то по водочному ручейку к нему выплыл Цицерон. Музыканты шли молча, не обращая на него внимания. На какое-то время шаги всех троих совпали в гулком унисоне на каменной просеке, затем Раскольников забежал со стороны флейтиста.

— Ваше право мне не отвечать, я всё понимаю. Но не откажите принять… — Он достал из кармана смятые ассигнации, вытянул несколько червонцев, если правильно их различил в полутьме. — Вот, пятьдесят рублей, не во искупление, но от души, возьмите, умоляю…

— Папаша, не слушайте этого урода, все они одинаковы.

Какой ровный, немилосердный, певучий и нежный голос. Раскольников вновь засеменил сбоку от барышни да и сам двигался боком, вглядываясь в непреклонный профиль под беретом, и потому то и дело спотыкался. Ночь была безлунная и спёртая, уже не столько белая, сколько грязно-белая. Небо и мостовая были светлей длинных казарменных строений, возле которых кое-где горели пуншевыми огоньками газовые рожки. Они втроём, чудилось Раскольникову, как-то очень быстро промахивали улицу за улицей, словно три облака, подгоняемых сумрачным ветром, случайно придавшим им человекообразные очертания, — и не каблуки их стучали по камням, — какие же каблуки у облаков, — а мгла за спиной хлопала по их следу чем-то вроде мухобойки.

— Мадмуазель, вы ведь меня не знаете. Я даже сам себя не знаю, вот до нынешнего вечера не представлял, что способен быть таким. Сжальтесь, сударыня, я очень несчастен… Я с фикусом на брудершафт пил…

Фикус выскочил ещё неожиданней Цицерона. Барышня остановилась и взглянула ему в лицо. Удивительные у неё были эти тёмные внимательные глаза под наплывом берета. Раскрыты они были, как у наивной девочки, но смотрели из такого непростого далека, что Раскольников ничего не мог в них прочитать, меж тем чуял, что она видит его потроха насквозь.

— Я вам верю, — сказала она серьёзно и коснулась его руки. — Вы другой, я видела, как вы слушали музыку.

Дрожь прокатилась по Раскольникову в несколько зубчатых колёсиков. Острая, калёная, равнодушная женственность поблёскивала в глазах скрипачки. Она влекла в той же степени, в какой и настораживала, а уж хотел он её так, что просто впихивай в первую же подворотню, ладонь на рот, другой рукой под юбки и… и… И ведь она может согласиться, это-то он чувствует. Он прокашлял запершившее горло.

— Да, я другой. Как сказал ваш отец, обстоятельства мы не выбирали. У меня убили мать и тётку, один мой друг зарезался, другой утонул. Мне есть куда идти, но незачем.

Тут Раскольников ощутил, как потянулись кредитки из его кулака. Он перехватил её руку за запястье.

— У вас всё будет хорошо, — сказала девушка спокойно и убедительно и тем же струнным голосом отнеслась к переминавшемуся рядом флейтисту: — Папаша, не надо, я сама.

— Чтобы было хорошо — исполните одну просьбу. Это проще, чем исполнить сонату. — Руку её Раскольников не выпускал, да она и не отнимала, и ему казалось, что он держит всю девушку целиком, как скрипач, взявши скрипку за гриф. — Поцелуйте меня. Это необходимо. Один поцелуй — и я стану человеком. Как в сказке: из чудовища — добрым молодцем.

Барышня потупилась, потом повела взглядом по сторонам. Ясно было, что просьба не показалась ей оскорбительной.

— Папаша, возьмите футляр.

Шмыгающий флейтист забрал скрипку и отошёл шагов на десять. Барышня взглянула на Раскольникова искоса, ему померещилась улыбка в её глазах, хотя губы были плотно сжаты; их сомкнутый контур с пухлой верхней губкой действовал на него магически.

— Хорошо, я вас поцелую.

Сказав это, она потянула его к стене дома и усадила на подоконник низкого тёмного окна. Теперь их головы приходились вровень. Она стянула перчатки, а с его головы картуз и опустила руки ему на плечи.

— Поцелую, и всё, — раздумчиво произнесла она, то ли обращаясь к Раскольникову, то ли себе что-то объясняя. Долго, безвременно долго лица их плавали на невозможно близкой, расплывающейся дистанции; однако же он видел девушку с удивительной ясностью, каждую ресничку, — впрочем, во сне так и бывает, — и жидкие потёмки тому не мешали. Что-то непонятное происходило с ним, и он тоже был на это согласен. Сиплым голосом, одолевая морок этого зависания-колыхания, он выговорил:

— Я могу с вами тоже выступать, хотите?

— Хочу. — И её губы опустились на его рот.

Такого поцелуя в его жизни не было, да и вопрос, состоялся ли он в жизни или где-то уже за её подогнувшейся кромкой. Поцелуй кончился — дыханье вернулось, и судя по тому, как трудно и долго воздух вновь набирался в грудь, слипались они надолго. Но поцелуй этот, мучительно-музыкальный, как всё, что исходило от этой манящей твари, имел отношение больше к пространству, чем ко времени: далеко побывали его губы, попутешествовали в невесть каких морях, и раковины с жемчугами касались их, и ласкали их упругие моллюски.

Раскольников подвигал губами, проверяя, не сделался ли его рот сам моллюском, затем сжал её руки над локтями.

— Как тебя зовут? Как твоё имя?

Зубы её блеснули в первой улыбке.

— Лизавета, — ответила она, склонив голову на плечо, как к скрипке.

Он тоже оскалился.

— Лизавета? — И оттолкнул её от себя. — Ты — Лизавета?! — Чужой каркающий смех грянул по всей улице. — Какая же ты Лизавета! Разве Лизавета такая! У неё ноги — во! руки –вот такие! Она тебя — на одну ладошку, папашку — на другую и разотрёт в сопли! Вот какая Лизавета! — орал он и топал ногами вслед улепётывающей парочке.

— Нет, ты не Лизавета!

Наконец он тронулся с места, тут же вернулся за картузом на подоконнике и, крутанувшись вокруг своего поцелуя, закричал вдруг небывалым ором на всю округу:

— Это я! Это я всех убил, всех утопил и повесил!

Но никто не заинтересовался. Дрыхли пузатые и тощие, складчатые, бородавчатые, ребристые и плешивые, в подусниках и чепчиках, прели в перинах, жались на драных тюфячках, хрипели, скреблись, пускали слюни, охали и вздрагивали, напуганные снами, жизнью, смертью, бессмертием, — в вонючих их комнатёнках попискивают, спариваясь под щелястыми полами, крысы, а из-под обойных свитков маршируют в три колонны клопы, нацелясь на дебелую старушенцию, что раскинула усатые подмышки и попукивает призывно в мятую промежность.

Никого не помилую, пробормотал Раскольников и пошёл наобум святых. Измайловские улицы должны были быстро выгнать его под прямым углом к Фонтанке, однако казарменная сетка скрутилась в дурной лабиринт и мотала его вокруг одних и тех же углов, цоколей, выбоин на тротуарах, — он всё чаще запинался, ноги вело, как в чугунных ботфортах маляра, и ещё страшно хотелось пить. В глотку как крупы насыпали, и такое же зернистое крошево застило глаза, и мозги тоже. И зачем он только графинчик допивал. Ночной кисель густел и даже чавкал под ногами. Питерская летняя ночь и без того похожа на наводнение, город плавает в ней, как обломки кораблеру… корабликрушуся… Ну ты, Кукольник, крикнул он и пнул студень.

Два силуэта мелькнули впереди и уплыли за угол, — ага, вот они, гуси-лебеди, графские музыкантики, тоже блукают в этом киселе в ортогональной нарезке сумрака. Тумба, тумба, тумба раз, тумба, тумба, тумба, два… Никак не получалось нагнать парочку, они скользили легко, как воздушные шарики на поводках. Он наддал шагу и за поворотом вылетел на широкую улицу, совершенно пустую: две тени, за которыми он гнался, — одна крупная, другая вдвое меньше, — попав в бельмо фонаря, растворились бесследно. Ой, не просто папаша с дочкой то были, — нимфа Эхо с отцом своим Паном… Или заложные сестрички выползли оборотнями прогуляться выморочной питерской ночью.

Покрутив головой, Раскольников сообразил, что снова попал на Загородный проспект, взял резко вправо и парой минут спустя форсировал Фонтанку и очутился на Обуховской площади. Тут медленно замирала суета ночного бивака, тускло светились лишь окна трактира, видимо, извозчичьего, — рядом стояло несколько запряжек со спящими лошадьми. Это было кстати. Он зашёл, у буфета спросил квасу и выдул сразу две кружки. Газовый рожок холодным зимним клоком освещал помещение, местные малые голландцы дремали в пятнистых тенях по углам, воздух был настоян на портянках и пивной отрыжке. Молодой буфетчик, грызя спичку и удивительным образом не опаляя бородёнку о свечу, читал книжку, должно быть, захватывающую, одним пальцем водя по строчкам, другим ковыряя в ухе.

— Про что книжка? — спросил Раскольников. Буфетчик молча показал обложку: «Тайны из жизни кушетки». — Интересная?

Буфетчик вздохнул:

— Живут же люди!

Предвидя грядущую жажду, Раскольников попросил с собой две бутылки сельтерской. Буфетчик заложил страницы спичкой изо рта, подал бутылки и вновь углубился в чтение. Из теней за спиной материализовался лохматый мужик и потянулся через прилавок с самокруткой. Буфетчик, не поднимая головы, поднёс ему свечу прикурить. Мужик пыхнул дымом на Раскольникова и внезапно схватил его за плечо.

— Друг! Сколько лет, сколько зим! Во встреча! Выпить надо по такому случаю! Действуйте нам по стопочке, господин буфетчик.

Раскольников стряхнул его лапищу и полез в карман за деньгами.

— Где ж пропадал, друг ситный? — щерился мужик из бороды. — Не признаешь или уже намок? Мы ж с тобой столько раз, из всех передряг… Ну, квакнем — за тебя, за меня, чтобы фарт не изменял.

Между тем Раскольников не находил денег. Плотный комок ассигнаций исчез бесследно из внутреннего кармана.

— Потеряли-с? — озаботился буфетчик.

— Кой чёрт потерял! — крикнул злобно Раскольников, шлепая по карманам. — Обокрала, стерва, пиликалка драная!

— Эх, друг, горе не беда, лишь бы на поминках не спутали. Огорчимся по чарочке!

Лохматый мужик протянул ему стопку в толстых пальцах. Раскольников оттолкнул его руку так, что водка выплеснулась.

— Отстань! Первый раз тебя вижу! И последний!

Медяков еле наскрёб за квас, на сельтерскую не хватило. Вот они почём нынче, поцелуйчики. Рублей двести было, не меньше, первым классом хотел отправить семейство.

— Ещё за водочку поищите, — сказал буфетчик.

— Какая водочка? Я не пил и не заказывал.

— Как же-с, за встречу с товарищем.

— Не скупись, старина, не ломай фасоны, — посоветовал лохматый. — У тебя ж бабки есть, ты в подклад всегда зашивал.

— А, так вы заодно! — Раскольников сжал кулаки. — Он пил — он и платит. А я по вторникам не подаю.

Лапища косматого прохиндея легла на прилавок, перегораживая дорогу Раскольникову.

— Вот завсегда он так, господин буфетчик. Насосётся, а платить жмотится. Вы с него часы стребуйте, он при веснухах, зуб даю.

Трактир, как ярмарочный балаган, закрутился в радужном дыму. Хищная ярость, она же радость, воспламенилась и забушевала в Раскольникове. Он оглянулся, схватил с грязной тарелки на прилавке вилку и с размаху загнал в руку лохматого. Тот взвыл, как телок, и прижал руку к животу. Тут же подскочил какой-то маленький, поганенький, не поймёшь, молодой ли, старый, без зубов, зашипел, замахал кулаками в безопасном отдалении. Лохматый, зажимая руку, крыл Раскольникова на все корки, но тоже не приближался. Кровь у него текла по пальцам и шлёпалась на пол чёрными кляксами.

— Молись, падла! Счас в глотку… по рукоять… Попомнишь лиговских…

— Только не здесь! — закричал буфетчик. — Не балуй, Евсей, сам напросился.

Раскольников переложил вилку в левую руку, а правую сунул в карман.

— Что, пирожки с ливером, начинку вам вашу показать?

— Не на того напали, — протянул из угла небрежный голос, с сочувствием непонятно кому.

Раскольников сплюнул на пол и с вилкой наперевес прошёл к выходу меж двух подавшихся мазуриков, в дверях оглянулся и швырнул её с силой оземь. Ноги легко и быстро понесли его прочь. Топота за собой он не слышал, но продолжал сжимать в кармане воображаемый нож. Чем дальше он забирался, тем плотней лип к лицу ночной кисель, тем сильней гнулась и делалась спотыкучей мостовая, и дома, кренясь над подвалами, толстыми углами выпирали на его пути. Он догадался, что так происходило в силу неверно выбранного направления, надо было вернуться назад, в измайловские роты и отловить там скрипачку-воровку. Ах ты подлый оборотень, хитрая женская тварь! Догнать, расколошматить скрипку об голову… тумба, тумба, тумба-тум! — а под лобковую кость вбить папашину дудку по самый мундштук…

Тут он явственно услышал гнусавую скрипичную руладу, за ней ещё… и снова дёрнулась струна. Сомнений не было: мерзавка продолжала играть с ним, заманивая добычу в ловушки своих ноктюрнов. Он побежал, отпихиваясь плечом от домов, громыхая котурнами эха, и выскочил точно на глумливый звук… всмотрелся… и плюхнулся на ближайшее крыльцо. Скрипел под сквознячком с реки ставень на полуразвалившемся нежилом домишке. Небо было совершенно волчьего цвета, в углу его мерцала крысиная мордочка. Стояла глубокая ночь, он тоже был глубоко пьян, и сам вопрос — кто из них глубже? — тоже был чрезвычайно глубок. Кругом теснились не дома, а мрачные ложи закрытого на ночной антракт театра: такие подмостки отведены под пьяную гастроль. Сумрак курился, полз, хлюпал в горле и в этой, как её… брыжейке. Сум-рак. Sum рак. Если он рак, то будем пятиться, пятиться… а затем прыгнем. Не уйдут, он запомнил, где они церемонят, в этом, ну, в том самом… Да, вот тебе и малиновый беретик. Глазки тёмненькие, ножки стройные, пальчики шаловливые. Виртуоз, что сказать. «Папаша, я сама». Слив дыханья в ток восторга, — сыграла на нём своё каприччо. Ведь во внутреннем кармане были! Откуда у бабья такая сладострастная техника во всём? Ну да больше у них ничего нет.

Губы его запульсировали и вспухли от дивного воспоминания, и услада с лёгким покалыванием заполнила всё его тело. Боже, как хочется такого совершенства, музыкального, пластического удовлетворения, оно же и нравственное. Вилкой в руку — хорошо, но коротко. Ногой в рыло много лучше, до дрожи в икре. Почему-то пинок под зад ныряльщику не прозвучал так триумфально, как полагалось бы. Но тогда, в Подъяческой… Какая была волшебная грациозность в полётах топора, какие чистые дуги топор описывал, он ещё там отметил амплитуду по промельку в зеркале; и потом это идеальное боевое движение, секущее плоскость выброса, а далее удар с вращением по конусной спирали, — какая стройная графика, незамутнённая гармония, не иначе ангел парил над ним, цепкими лапками направляя обводы топора…

Чувство опасности вдруг пробежало по хребту и высунуло змеиную головку из потного ворота: кто-то следил за ним. Очень может быть, что крадётся вслед лохматый из трактира с подходящим камешком в окровавленной руке. Раскольников тоже крадучись двинулся вдоль стеночек… и тут же чуть не упал, зацепившись за какой-то хлам, охнувший под ногой, — потревожил сон прикорнувшей швали. Пройдя до угла, он остановился и упёрся струёй в стену. Нет, никто не крадётся, кроме его боязни, ни тени, ни звука, кроме журчанья струи. Теперь надлежало выйти на какой-нибудь понятный перекрёсток и взять курс на своё обиталище. Но пошли странные улицы-штанины, его мотало в их тенётах, как блоху внутри шерстяных шаровар, ноги проваливались в звуковые ямки, эхо словно прибили к беглым ушам. Дома в плотных шеренгах с сопеньем тягали крыши друг с друга, как вповалку спящие — уползающее одеяло. Наконец добрался до канавы, перешёл мост — и остановился, ничего не узнавая: откуда-то взялась площадь, по левую руку взрытая земля…

— А ну стой! — скомандовал повелительный голос.

Через площадь к нему шёл полицейский. Площадь, широкая, как река, неслась и мерцала булыжной рябью. А за ней тянулось длинное о двух этажах казенное здание, хорошо освещённое сразу с четырёх фонарных столбов.

Полицейский приближался, скрипя нечётным сапогом. Внушительная особь, поперёк себя шире, а уж Раскольникова раза в три. Шашка под рукой, усы врастопырку. Сердце у Раскольникова крутилось, как цыплёнок на вертеле.

— Куда идёшь?

— Вы меня… спрашиваете?

— Нет, с собой беседую. Что делаешь тут?

— Где?

Раскольников и вправду никак не мог уяснить, где он очутился. Неужели это Царскосельский вокзал? Получается, он миновал не канаву, а Введенский канал. Как мог он так спутать улицы?

— Сейчас уши прочищу, коли плохо слышишь, — пообещал городовой. — Откель идешь?

— Я там… раков ел. — Раскольников махнул рукой и пошатнулся.

— А раки пьяные были. Живешь где?

— Тут, на канаве.

— Так канава тебе не тут, а вона где.

— Да, заблудился слегка. Благодарю вас. — Раскольников устремился прочь.

— Куда без команды. Карманы вывернул.

— Вы это… того… не преступайте. Я права знаю.

Полицейский поднёс кулак к его носу.

— Ты знаешь, а я применяю.

Раскольников подался от кулака.

— Не смейте! Я благородный человек, я… музыкант! Играл в оркестре графа Панина. И вообще… я немец!

— Немец. Немцы выпьют и спать ложатся, а не шастают. Ну скажи что по-немецки.

У Раскольникова как на грех улетучилась из головы вся германистика.

— Айн-цвай-драй, — с трудом выдавил он.

— Штаны не обмарай. — Блюститель порядка прихватил его за полу пиджака и ощупал карманы. — А вот и нож! — Он запустил руку в карман и, разодрав в нём дырку ещё обширней, вытянул металлическую пластинку. — Чего это? — Городовой приблизил её к глазам, потом отстранил, пытаясь поймать ею дальний фонарный блик. — Дэ… Ме… Дыр… Быр… Хрен поймёшь. Никак серебряная? Стибрил у кого?

— Нет! Нашёл! Давно! Не помню, где! Vertrauen Sie mir, Herr polizist (верьте мне, господин полицейский)!

— Это я нашел. В твоём кармане. — Страж закона сунул пластинку себе куда-то за пуговицы мундира. — Проваливай, пока на ночлег не пристроил.

Раскольников зашагал на неожиданно кривых, «кривей коромысла», ногах, торопясь нырнуть в тень погуще.

— Эй, немец! — окликнул его зычный глас. — Мимо Вяземской не ходи, капут тебе будет!

Столько-то и сам Раскольников понимал, несмотря на выпитое. Вяземская лавра не пощадит ни немца, ни музыканта, ни студента императорского университета. Не понимал другого: как мог не почувствовать, что табличка с портфеля Давид Мордыча провалилась в дыру в кармане. Ведь улика кошмарная, наповал, ещё бы очную ставку и…

Тут он едва устоял на ногах, чуть не упав мордой в булыжник, и обнаружил, что размахался уже до Садовой. Отсюда рукой было подать до канавы. Тумба-тумба-тумба-тум… Но этот короткий отрезок неожиданно закудрявился и встопорщился, ноги разъезжались, зрение заплыло, как от синяков, лицо покалывало, как от снежной крупы ветреной зимой. Силы покидали его, причём наглядным образом: они отслаивались на уровне бёдер в виде энергетических существ со смятыми гнилушечными очертаниями и убегали куда-то за спину. На мосту водка всё-таки догнала его, Раскольникова окончательно повело, каким-то образом он оказался возле запертых ворот, полагая себя в нужной подворотне, и тряс прутья, вопия: — Ордынец, отвори! Затем одним скачком угодил прямо на этаж и кого-то отпихивал, запрещая входить в свой номер. Потом упал на что-то твёрдое, оно, однако, выгибалось, как волна, и он вынужден был держаться за неё из последних сил. Далее силы иссякли, полил дождь, даже из него самого, он понял, что распадается на капли, на атомы… как Лукреций Кар… Кар, кар, кар! Вороньими клювами раздёргивали его на клочки, пока не остался отвратительный ошмёток, падающий в бездну дурноты, он летел, захлёбывался, зачем-то вынырнул и, уже взобравшись на верхушку дерева, услышал, что медведь ушёл, и ему тоже можно слезть. Он наверное слез, потому что попал в коридор, длинней университетского и уже, чем в «Варваринской», и понёсся по нему со страшной быстротой, будто кровать поставили на рельсы. По обеим сторонам хлопали двери, он пытался ухватиться за ручки, но не получалось зацепиться, а в проёмах мелькали то нужник, то чулан, то комната с коврами и пальмами, то гульбище трактирное… Наконец принесло к двери, за которой открылся гардероб, из него вываливались кофры, чемоданы, коробки, баулы, саквояжи… И урчливым сытым голосом Алёны Ивановны сообщили, что вот с этой сумкой он сможет путешествовать за границу.

Глава XXX. ПОМИНКИ

К утру грифели, росшие у него из глаз, почти сточились до коротких тупых огрызков, дальше его ожидала непоправимая слепота… В панике он нащупал бугры глаз и, вероятно, надавил карандашами на мозг, отчего взвыл в голос. Страшно было поднять шкурки век, — вдруг над ним опять клонится подвязанная ветка фикуса, и не со двора доносятся звяки и скрипы, а ведьмы собирают посуду на стол, чтобы разложить его по кусочкам да по тарелочкам. Он всё же вытаращился перед собой, — вокруг закачалась каюта в немкином борделе, где он отныне имел честь влачить… Штормило страшно, вдоль и поперёк, ноги то и дело вздымались выше головы, кровать коварно меняла углы наклона, норовя сбросить его на пол.

Раскольников зажмурился, клубящаяся свистопляска, визжа и гримасничая, как гимназисты на перемене, неслась сквозь него, никак не выстраиваясь во что-то связное и последовательное. Что-то ведь случилось… что? Он резко сбросил одеяло, на этом порыв и кончился: провернулись карандаши в голове и, ломая кость, полезли из висков, обмотанные склизкими жгутами. Он застонал, вцепившись в уносящееся ложе — и не только от боли: его же ограбили! До нитки! У него ничего нет! Он лежит абсолютно голый, — кто его раздел? Голова была тяжёлой, как колодезное ведро в детстве, но он сумел повернуть её на комкастой подушке и присмотрелся к проносящейся комнате: нигде его одежды не было. Хлопотали над ним ночью, это он помнил, вытряхивали из платья шустрые женские руки… Все они заодно, твари. Медленно, толчками — так, должно быть, Александровскую колонну водружали — он сел, затем снёс ноги на пол и, наконец, встал. Двойным встречным прибоем — крови в уши и желудочной дряни в глотку — его чуть не сбросило на пол, но устоял, вслепую сделал два шага к гардеробу, нашарил ключ сверху на нём. Что там, под простынёй с голубиными отметинами? — а баульчик с мелочишкой, камешки-бумажки, пожертвования герою гражданской войны от финансистов города Питера. Не вышло у вас ничего, ни у чаровницы со скрипочкой, ни у этого… лешего, превратившегося в водяного, хе! хе! ещё раз хе!

Он схватился за вогнутую голову — как же болит! Нащупай на ней кирасирскую тесную каску — не удивился бы. Ухает, как Марсово поле после марша столичного гарнизона. Почему у всех предметов — радужные искрящиеся контуры? И платье — где оно, куда дела, Сонька, шлюха… Постанывая, он обмотался одеялом, добрел до двери — она была незаперта — и далее по стеночке до Сониного номера. Но не отозвалась конкубина, ускакала, стерва, по стервозным своим делам. Он сипло выругался и ударил кулаком по шаткой двери, — пусть трещит так же, как его голова. Дверь распахнулась, но Соня каким-то способом появилась из-за спины, из комнаты напротив.

— Родион Романович!

Подбежала, подхватила, залепетала, повела обратно. Раскольников выдернулся, сделал ручкой пялившейся из своих дверей вдове Капустиной. Такая галантность привела к тому, что одеяло, тогой прикрывавшее его, упало на пол, явив его перед соседкой во всей бесцеремонности, — тем большей, что он был не просто в чём мать родила, но ещё и одет «в одежды юношеской тревоги», как выражался краснобай Августин. Соня с писком прикрыла его, довела до кровати, он рухнул ничком и вновь поплыл средь бушующих волн, вцепившись в обломок мачты. Соня хлопотала вокруг, предлагая то умыться, то накрыться, то напиться.

— Сушит, да?

Сколько сочувствия в тоненьком голоске, ещё бы, пьяное чучело наверняка приучило её ко всем видам похмельных услуг, и не только. «Сушь, как у тебя между ног», так следовало ответить, но удержался, кто ж ему воды ещё поднесёт. Где платье? Платье отдано Шарлотте в чистку-стирку. Да, такое грязное, и вся комната тоже… ужасти какой была, они с татаркой всю ночь за ним убирали. Она ночью услыхала, как падает, а поднять одна не могла, а он не давался, уйди, говорил, Лизавета, а потом сюда поди, тоже Лизавета… Раскольникову смутно припомнилось, как он тащил кого-то, да Соню же, в постель. Все было смутно, мутно, муторно, его мутило, мотало, наволочка была набита гнилой картошкой, блики стаями, отсверкивая с медной каски, носились по стенам и потолку. Он сунул руку под кровать, — урыльника не было. Наказал Соне, помимо судна, принести платье, пусть и мокрое, и воды для умывания. Оставшись один, опять залез в шкаф и, с плотно сжатым ртом, качаясь, как ставень на ветру, натянул запасную пару белья.

В коридоре затопали, явилась целая депутация: помимо Сони, дворник с ведром воды и служанка с костюмчиком. Предупредила, что ещё не высох; а вот это в кармане было, не знам чего, может, нужное, — и протянула ему металлическую пластинку с портфеля Дербарендикера. Он не поверил своим глазам, — так положено описывать изумление в книжках. Глазам, разуму, времени и пространству, Кукольнику, водке, — в ночного городового, сунувшего пластинку за пазуху мундира, не верилось слабее всего. Да это так, нашёл, сам не знам чего, протянул он, держась за голову и вдавливая грифели в виски. А уж как ему было ночью плохо, яман-яман, смаковала татарка, шумел страшно так, она только молилась, чтобы фрау не услыхала. Я тебе вечером заплачу, сама видела — в карманах ни копейки, оборвал Раскольников её белиберду. Вечером, так вечером, а пока выпей вот этого. Что это, поглядел он с отвращением на кружку с белым пойлом. Сама делала, с ледника, выпьешь и голову отпустит, Мустафе всегда помогает. Мустафа соболезнующе покивал ушастой башкой в этой, как её… юрте. Это ихнее кислое молоко, как простокваша, сказала Соня, оно вправду… сразу легче, выпейте, Родион Романович… Родион Романович изволили, все перекосившись. На половине кружки припомнилось, как давился водкой малый голландец с самоварной затычкой в рачьем заведении… тоже чуть не вывернуло… но допил, пал на подушку, вялым мановением услал челядь.

Татарка безграмотна, ей надпись на табличке до фонаря. Как она вновь попала к нему в карман — задача не для похмельной головы, поставим в очередь сразу за вопросом о смысле жизни. Сейчас он соображает не больше, чем рыбка в устройстве затонувшего корабля. А вот что он спьяну мог наболтать… Уж наверное не Соне про утопшего тятеньку. Плывёт теперь огнепоклонник по водам стиксовым, а впереди немецкий мопс лоцманом. Может, всё же зашипел в воде огненный луч. На этом можно примирить нептунистов и вулканистов. Мармело, Барбело, в воде угорело… Череп раздувался; каково же было Зевсу, когда у него из головы рождалась Афина Паллада в полном вооружении. А, так ему же Гефест расколол голову топором.

В комнату заглянула Соня: вам Капустина лекарство передала, называется — «магрезия», сказала, что ее муж им лечился. Вот потому и вдова. Весь дом уже камлает, чтобы его возобновить. Но магнезию он знал, её пила мать, называя английской солью, поэтому принял порошок без ропота. Вот он единственный человек в околотке, знающий, что Магнезия — это город, — зачем, спрашивается? Соня, взяв у него кружку из-под кислого молока, уставилась в неё поучительно бессмысленным взором.

— Родион Романович, а почему… вот корова… и когда молоко… ведь трава не белая…

Короче говоря: почему корова даёт белое молоко, хотя ест зелёную траву. Свидригайлов прав: русский человек — конкретный метафизик. Слова «химия», она, ясное дело, не знает.

— Это просто, Соня: молоко — это анти-кровь, понятно?

Утвердительно закивала.

— А что такое «анти» — знаешь?

Теперь замотала отрицательно.

— Это значит — противоположность крови. Кровь красная, молоко, значит, белое. Кровь по всему организму течёт, а молоко — только из вымени. Кровь не пьют, а молоко… Хотя есть такие, что кровь сосут и причмокивают… Всё, иди, голова болит.

Голова, однако, болела уже не столь мучительно, примерно как у рака, когда ему её отрывают. Всё он помнил прекрасно, хотя и неясно. Даже не мог сосчитать, в скольких харчевнях вчера побывал. Солнечные часы на потолке сообщали, что день в разгаре, но что входило в сегодняшнее меню, он обдумать был не состоянии, — мешало скрипичное пиликанье в ушах, долго он будет помнить этот концерт и солистку. Не денег жаль, для него сейчас двести рублей равны двадцати копейкам; за ночь со скрипачкой он бы их без раздумий отдал. Ночная фиалка, цветок ненюханный. Все женщины — цветы. А все цветы — либо сорняки, либо хищники.

В дверь постучали, в ответ на голос вошла вдова Капустина, скорее, даже вплыла траурной наядой. Узнав, что ему лучше, перешла к делу. Сегодня рано утром похоронила дочку, вы помните Тасю? Раскольников понял, что речь пойдёт о вспомоществовании, но не угадал: соседка приглашала на поминки. Он, Соня, Шарлотта — последние, кого знала Тася, кого она любила, — кого же ещё звать помянуть. Да, разумеется, он бы рад… то есть «рад» неподходящее слово… но у него всё платье сырое, и больше надеть нечего. Она может дать ему свой капот! Он широкий, длинный, придётся впору. Раскольников зажмурился. Те же и другие. Будьте архиереем на наших поминках.

— Это исключено, вы бы… госпожа Капустина (он не мог вспомнить её имени), тоже не пошли в гости в мужском костюме.

— Я бы пошла! Ну хорошо, накиньте одеяло.

— Кхе… А без одеяла я вам не нравлюсь?

— Ах, ну пожалуйста, Родион Романович, хоть в чём, только стул захватите, у меня всего два.

Слава богу, Капустина держалась без трагедийного жеманства, и вообще выглядела недурно: чёрное платье её стройнило, да, стан полноват, но не знал бы — не догадался.

Раскольников пообещал прийти, предупредив, что пить здоровье не позволяет. Брюки были сыроваты в поясе, у пиджака влажные ворот и лацканы, — мощно, видать, облевал он вчера благородную грудь. Решил идти в жилете, прикрывавшем подтяжки. Настроение приподнялось, карандаши более не скребли черепную коробку, растворившись не то в кумысе, не то в магнезии, — стоит запатентовать это сочетание. Пришёл в себя, а кто пришёл и где он отсутствовал, — об этом молчок-с… Тело — алиби души, страдающая плоть застит горизонт и не подпускает ум ни к морали, ни к логике. Ко вчерашней лампедуазе он относился с правильной безучастностью, весь минувший день превратился в трухлявое чучело, набитое сухими минутами и прозрачными жестами. Упился амбивалентностью и заел антиномией; и хватит об этом. Что было важным и интересным — это разговор о печени и Большой Медведице; последнее, что молвил проспиртованный ересиарх: если вы не будете думать о своей печени, то о ней помыслит Большая Медведица… К этому стоит вернуться.

Человек приходит со своим стулом; это верно даже физиологически. Стол был отодвинут от окна, но солнце всё равно досягало пышными лучами до скудной тризны, превращая её в праздничный натюрморт, и скользило блестящими змейками по чёрному люстриновому платью Капустиной. Юная Соня при сём казалась робкой невестой при помолвке. Поминкам не идёт лето, им подобает вечер осени ненастной или голый примороженный мартовский неуют. Блины, пирог, корзинка с крохотными пирожными — от немки-хозяйки, «а это лично вам, Родион Романович»: бутылка пива, за ней служанку нарочно в лавку посылали. Софья Семёновна собственноручно откупорила её и поднесла стакан страдающему другу. Прошло хор-рошо, главное, мокрое и не очень тёплое. Заскочила второпях Шарафат, как ни удивительно, тоже взялась за рюмку. Раскольников пить остерёгся, но поднять поднял. Капустина сказала несколько душещипательных слов, но коротко, не рассусоливая: была у неё дочка, у дочки была мама, отныне дочка у Отца Небесного, без мамы, но у мамы дочка останется навсегда, пока, дескать, стучит её материнское сердце. Татарка лихо выпила, раздула щёки и выбежала: явно лечить зуб, поить крысят. Соня всхлипнула с подвывом и закусила пирожным. Раскольников принялся за пирог, оказался с капустой, — что за намёк? атрибутивная полнота сущностной номинации? Капустиной — капустное? Как же всё-таки её зовут, ведь не Кавалерия же, в самом деле… Капустина развернула лоскуток и прижала к губам беленький локон дочурки: «а портретик не успела с неё снять…». От Раскольникова тоже ожидали каких-то слов. Месяц назад он уже держал речь перед бабами — на «именинах», чуть не оказавшимися его поминками.

— Милая Клеопатра Касьяновна! — вот и имя проклюнулось. — Любите ли вы кладбища, как люблю их я? — Что-то его не туда понесло. — Я задал этот неуместный на первый взгляд вопрос, потому что имею склонность проводить свободное время вблизи надгробий и усыпальниц, — идеже несть болезни и воздыхания. Там мне лучше всего отдыхается от научных трудов, я общаюсь с ушедшими, чаю воскресения мёртвых и дышу вечностью полной грудью. И вот на одном из петербургских некрополей, уж не упомню, где именно, на маленькой надгробной плите я прочёл следующие строки, глубоко кх-кхе… врезавшиеся мне в душу. Простите, я волнуюсь… — Он отхлебнул пива. Соня сидела, умываясь слезами, в своей манере: глаза широко распахнуты, из них половодье по шекам. — Эпитафия такова: «Бог ангелов считал. Одного не доставало. И смертная стрела на Тасеньку упала». Ну, Тасю я сейчас от себя вставил, но суть, убеждён, именно в этом: она теперь ангел, Клеопатра Касьяновна, необязательно с крылышками, но чистый дух самых милосердных намерений, — через кого ещё Богу излучать свою благосклонность, как не через эту крошку, претерпевшую, отстрадавшую, не свои грехи искупившую, — откуда они у неё, — но, может быть, ваши, Клеопатра Касьяновна. Так или иначе, но у вас теперь есть собственный ангел, небесный заступник и ходатай. Я прямо так и вижу, как идёт она к вам по золотому лучу, а луч этот упирается вам в сердце…

Пришлось прерваться во избежание икоты у рыдающих дам. Долго они хлюпали, не могли сказать ни слова, хотя и порывались, пока не выпили по рюмочке из рук Раскольникова. Одну из них — рук то есть — Капустина перехватила и чуть ли не к груди прижала.

— Родион Романович, дорогой, как вы божественно сказали! Всё верно! Она ангел, моя Тасечка, она там за меня — уже заступилась! Позвольте я у вас сниму…

Она пальчиками сняла капустину со щетинистого подбородка Раскольникова и поведала, что лишь небесным заступничеством дело её в департаменте решилось в благоприятную сторону. Вчера, уже после того, как Тасечка отлетела, зашла она с горя в присутствие, и там некий важный чин, вышедший из отпуска, принял её с отменной любезностью, вник, разобрался, приказал выдать ей пособие в пятьдесят рублей, а послезавтра она совершенно точно получит бумаги на пенсион.

— Её, её молитвами! Она боженьку упросила! Только не ясно, восемьдесят семь или девяносто семь рублей в год положат.

За поразительный факт прямого действия благодати соседки выпили по маленькой. Эге, сказал себе Раскольников, глядя, как Соня с упорным выражением лица лопает безостановочно пирожные из корзинки, будто три дня не ела, — тебе, дорогая, больше наливать нельзя. Сам он к сладостям не притронулся, вовремя сообразив, что это попросту объедки с собачьих поминок. Под восторженный щебет Капустиной, напоминавшей богомолку, сходившую в монастырь в соседней губернии и теперь вещающей о чудесах Иерусалима, — Раскольников, испытуя протрезвевшую голову, переворачивал её имя и фамилию. Получилось Артапоелк Анитсупак, — так могли бы звать принцессу в индейском племени. В одиночку он доел пирог и допил пиво.

— Дабы развеять некоторое недоразумение, связанное с моим нездоровьем… — Соня вдруг захихикала. — …сообщаю вам, Клеопатра Касьяновна, что вчера я уже имел несчастье присутствовать на подобном мероприятии. Скончался близкий мне человек, можно сказать, трагедия всей нашей семьи. Я про Петра Петровича говорю, помните его, Софья Семёновна? А с вашей Тасей он, кстати, в лошадки играл.

— Боже мой, что с ним случилось? — вопросила Капустина со страстной вежливостью.

— Долго рассказывать. Ураган несчастий. Я это к тому, что вчера, несколько увлёкшись скорбью…

— И его помянем. — Капустина взялась за бутылку.

— Мне кажется, что Софье Семёновне на сегодня достаточно, — заметил Раскольников.

Соня удержала бутылку над рюмкой, пока та не наполнилась всклень.

— За Петра Петровича! — закричала она звонко и грозно. — Не чокаясь! Стоя-я! До дна! Чтоб закуска не всплывала!

Унять её не удалось, — встала и хлопнула по-мармеладовски. После чего погрозила кому-то пальцем в пустоте перед собой.

— Нельз-зя Бога ни о ч-чём просить! Бог нам — всё! Столько дал! Деваться некуда! А все — дай! ещ-щё! А Бог, — она раскинула руки в стороны, — на кресте! Бедняжечка! Ему ручки и ножки — гвоздями! Люди! И все кусают — мухи, комары, пауки… бабочки… Кровь его пьют! Люди! Мокрые спички! И ещё чего-то там… Помоги и помилуй! А сами — не помогаем и не милуем! Просить — нельз-зя! Не сметь Бога мучи-и-ть…

Раскольников поймал её и усадил на стул. Она рыдала, стучала по столу, — а головку всё роняла на руки, вздёргивалась, пыталась проповедывать и опять никла.

— Быстро она.

— Бедная девочка, — вздохнула Капустина.

— Нам холера, а им мадера, — всхлипнула бедная девочка.

Повели девочку спать в её комнату, но она тут же повисла на Раскольникове с такими неприличными поцелуями, что Капустина отступилась. Он усадил её на кровать и стал разувать, при этом она разгульным жестом рвала на себе ворот, пока с платья не полетели пуговицы.

— Сиди смирно, дурында!

Она принялась ловить его руку, желая поцеловать.

— Я вас так люблю-ю-ю, Рродион Ромманыч! Так люблю-ю! Вы мне — просвирку поднесли! Я теперь друг-гая буду, да-а!

— Оно и видно. — Раскольников турнул её в постель, накрыл покрывалом. — Давай — от Бахуса к Морфею, из объятий в объятья, тебе не привыкать.

Она послушно закрыла глаза, но сразу же открыла и попросила рассказать сказку. Раскольников согласился, но попозже, когда Сонечка поспит и станет хорошей девочкой.

Соня опять закрыла глазки и тут же, ловко схватив руку Раскольникова, потянула его на себя и громко спросила, полагая, вероятно, что шепчет:

— А вы меня сношать будете?

— Когда? — оторопел Раскольников.

— Всегда-а…

— Поглядим. Через оттуда.

— А ночью хоте-е -ли-и… — пропела шлюшка.

— Ещё что хотел?

— Купа-а-ться…

— Всё, спать! — Раскольников решительно поднялся. — Иначе ничего не будет.

Уже на пороге, распахнув дверь, он обернулся на её голос — печальный, даже несчастный:

— Родион Романыч… А вам тоже Бога жалко?

— Спи, сиротка.

Резковато он прикрыл дверь, замок едва не соскочил. Как она, высунулась Капустина. Сказку просила рассказать. Несчастное дитя, это я не углядела, ведь слышала, что у неё отец страшный пьяница. Я тоже слышал, ей ни капли наливать нельзя. Вы блинов не попробовали, Капустина придвинула ему тарелку. Благодарю, сыт. Тогда, может быть, рюмочку? Воздержусь. Ах, Родион Романович, как вы замечательно о Тасе говорили! Я будто воочию увидела: луч, и по нему идёт ко мне моя милая девочка. Представляете, Клеопатра Касьяновна, Софья Семёновна тоже была милой девочкой. И Матильда Ивановна. Вы что же — хотите сказать, что Тася должна была стать… такой? А кем тогда — графиней Шуваловой? Боже мой, Родион Романович, неужели вы считаете — она вовремя умерла? Это греки так считали: высшее счастье — не родиться, а коли уж рождён — поскорее умереть. Я же полагаю, что ваша девочка была чрезвычайно умным ребёнком. Заглянула к нам ненадолго, погуляла, поиграла, разобралась, что к чему и чем пахнет, — и назад, пока не заскорузла тут, как все мы…

Капустина в волнении стянула с головы траурную наколку, волосы её распушились, щёки полыхали. А как же «дети — образ божий»? святость материнства, таинство зачатия? Нет, она не может согласиться с уважаемым Родионом Романовичем. Да я сам не согласен, только что это меняет. Про таинство зачатия Клеопатре Касьяновне, разумеется, виднее, но тут, скорее, таинство непонимания, и, возможно, этим непониманием мы и живы, по какому случаю позвольте вам налить. Капустина закивала, как будто что-то уразумела. А вы рюмочку? Опять же принуждён воздержаться, хотя на брудершафт с вами выпил бы с удовольствием. Кстати, о непонимании: объясните мне, как ваших родителей угораздило назвать вас Клеопатрой. Ой, да ну… Мой брат вообще Помпей. Имя-то такое, ответственное. Ну, значит, я особа безответственная, захохотала Капустина, раскрыв белозубый ротик с кошачьим язычком. А как вас в детстве называли? А вот не скажу-у. И не надо, я и так знаю. А когда уезжаете — скажете? Завтра пойду за билетом, до Москвы чугункой, а дальше, ох, на перекладных. Вы позволите, я вас покину на минуту, но не надейтесь: я вернусь.

У себя Раскольников полез в гардероб, порылся в бауле и без стука зашёл к соседке. Капустина, высокая, чёрным обтянутая, с хвостом, перед зеркалом двумя щупальцами поправляла кудряшки на голове. Подойдя к ней, Раскольников протянул раскрытую ладонь.

— Что это?

— Подарок мёртвого жениха своей невесте. Дар Петра Петровича моей сестре. Но свадьба расстроилась, и Пётр Петрович тоже… так расстроился, что оборвал свой жизненный путь. Сестра, избегая тягостных воспоминаний, передала серьги мне, а я дарю вам.

— Почему… мне?

— Мне так хочется. На память о Петербурге, о нашем знакомстве. И в честь Таси. И ещё — потому что эти рубины чрезвычайно идут к вашему огненному румянцу.

Капустина прижала к щекам узкие ладони.

— Нет, я не могу…

— А вы попробуйте. Можете сами носить, можете продать. Но это не дешёвка, ниже ста рублей не спускайте.

Он положил серьги на стол. Капустина какой-то салфеткой обмахивала свои растрёпанные чувства.

— Ой… Это так внезапно… я так разволновалась…

— А уж как я волнуюсь… — Раскольников взял со стола рюмку и выпил её.

— Боже мой, что вы сделали! Это Тасина рюмка!

— Виноват, я же говорю: волнуюсь. Но, между прочим, детям и ангелам водка не положена. Как и одной нашей соседке. Засим, Клеопатра Касьяновна, позвольте пожелать вам всяческих благ, и мы со стулом пойдём — отмаливать… печалиться… сопереживать…

Каждый глагол сопровождался аккуратным поцелуем ручки соседки. Далее последовала ручка её двери, ручка его номера… Настроение было самое водевильное. Во-первых, водка проскочила без последствий для желудка и головы, во-вторых, от этих злосчастных лужинских серёг обязательно надо было избавиться. Пусть увозит в свою Чухлому, щеголяет в них по пыльным тротуарам вдоль косых лабазов под драным зонтиком… Не успел он оправить постель, как в дверь постучали, даже скорее, чем ожидалось.

Нет-нет-нет, она не может это принять, и ещё нет-нет-нет, и вообще лучше ему подарить эти серёжки Софье Семёновне. Знаете, милая соседка, если это единственная причина вашего отказа, то она называется «ревность» и действует на меня вдохновляюще. Ах, Родион Романович, у вас дар — смущать женщин. Представьте, Клеопатра Касьяновна, что мы играем эту сцену на театре, представили? Так вот, зрители уже заскучали бы от наших препирательств. Ах, мне так неудобно, даже не знаю, как вас благодарить. Полно, будто не знаете. Ах, как угодно! Как женщины благодарят — так и угодно. Ну, хотите, я вас… расцелую. Хочу. Всего.

Высказав это пожелание, он запер дверь за спиной у Капустиной.

— Ой… что это вы делаете…

— Всего лишь отзываюсь на ваше предложение благодарности, форму которой вы затрудняетесь найти.

— Нет-нет-нет, ни за что!

— Вы дивная. — Раскольников вынул у неё из руки серьги, положил их на стол и стал водить её пальчиками себе по губам. — И вы Клеопатра. Вас ничто не должно останавливать.

— Как, и даже… моё положение?

— И оно. Вы просто сообразите, как сильно меня к вам влечёт, если и такое обстоятельство меня не смущает. Или вам действительно серьги не нужны?

— Вы меня… покупаете?

Раскольникову понравился заинтересованный тон вопроса. Она ему и вся нравилась — быстроглазая, лёгкая, с узкой лукавой улыбкой и изящной пропорцией кокетства с податливостью.

— Во-первых, вы стоите дороже. Во-вторых — тут другое. Не знаю, есть ли у меня дар смущать женщин, но вы совершенно точно обладаете даром губить мужчин. Что вы творите со мной, царица египетская…

— Нет-нет-нет, не надо… — дёргаясь под поцелуями, причитала вдова, — не так… не тут… не сейчас… Может быть, позже… после родов…

— Несколько месяцев до взаимного блаженства! Я не выдержу. — Раскольников крутанул её и стал расстёгивать пуговки на спине. — Уверяю вас, я не причиню вам ничего дурного, просто воздам должное вашей красоте… Вы хороши, как дева рая…

Капустина содрогалась, как весенняя ящерица, меняющая кожу.

— Пустите, я закричу!

— У вас есть ещё один дар, блаженная Клеопатра, — затягивать мизансцену. Зрители уже шикают, оно нам надо?

Она с силой развернулась к Раскольникову, положила руки ему на плечи и, глядя в упор длинными своими, немножко по-лисьи посаженными глазами, сказала спокойно и рассудительно:

— Ну пойми, я не могу так… сразу. И сегодня.

Раскольников понял. Но его уже била дрожь.

— Хорошо, давай не сразу. Давай по частям.

И самая напрашивающаяся часть немедленно была извлечена на свет божий из узилища панталон. Капустина ойкнула, Раскольников направил её руку к насущному пункту и, удерживая эту мучительно-сладкую хватку, повёл её в поцелуе к постели, словно вдова сама влекла его туда, разворачивая за дышло колесницу страсти.

— Нет-нет-нет! — вдруг вспомнила она и в панике так стиснула вручённое ей достояние, что Раскольников застонал.

Он усадил её на кровать. Панталоны держались на одних подтяжках. Магнитная стрелка вожделения сама притягивала к себе соответственный полюс. Полюс был растрёпан, разрумянен, то и дело уводил глаза к благочестивым потолочным углам и вновь впадал в возмутительную завороженность.

— Ты по-французски говоришь? — спросил Раскольников, только что не булькая.

— Bien sûr (конечно), — выдохнула Капустина.

— А еще что-нибудь по-французски умеешь? — Он придержал её пушистый затылок, направляя фаллическую мордочку к сохнувшим устам обречённой вдовушки.

— У меня не получится, я никогда…

— Учись!

И поучительный хобот заткнул наглухо источник женских благоглупостей. Ой, врёшь, что дебютантка, кусаешь нежно, давление регулируешь, муде голубишь… — или так инстинктивно на запасном ходу воспроизводится исконный трепет предназначения… Какая глубокая… мысль! Ну, Клёпа, шлёпай, липко, лепко, лепота телячья, сосунковая…

Трепету и усердия в ней было всё же больше, чем мастерства, — завершилось всё не очень хорошо: в апогее выплеска она поперхнулась, закашлялась, и слюна богов окропила её фонтаном с головы до ног.

— Ах, царица египетская! — выругался Раскольников.

— Прости, миленький, — сказала вдова басом после кашля и облизнулась. — У тебя как из брандспойта — целый стакан, не меньше, — я столько не могу.

Раскольников со вздохом повалился на кровать рядом с ней. Капустина потянулась к нему с поцелуями, но он такого не любил. Ведьма, высосав его, тоже норовила поцеловать со впрыском. Царица египетская поднялась и ушла умываться за ширмы. Раскольников остался лежать, проветривая ублажённые пустикулы. Умри, Семён, лучше не придумаешь. Да ты и умер. Он вынул носовой платок, выстиранный татаркой, и вытер причиндалы. Надо выяснить у Сони, какого рода заложные души лакают пролитое семя. Монограмму AS на платке, как всё свидригайловское, можно было понимать двояко: аs по латыни — грош, но по-французски-то — туз; знать бы, из какой колоды. «Со вдовой можно договориться, даже и в деталях», напомнил уверенный баритон теперь уже бесспорную истину. Где-то в компендиуме средневекового мракобеса описывалось, как спариваются гадюки: самец извергает семя, засунув в рот самки голову. Которую ему в раже откусывают. Клеопатра всё плескалась и шуршала у рукомойника, зад её, выглядывавший из-за ширм, подстрекал к новому приступу, но Раскольников отклонил ходатайство: вон Марк Антоний не совладал — и скверно кончил.

Капустина вернулась, села рядом и прижалась к плечу.

— Боже мой, у тебя такое семя пьяное… Мне так в голову ударило! Представляю, что было бы, если б я всё выпила.

— Закусывать надо, — посоветовал Раскольников.

Она засмеялась уютным грудным смехом. И вправду похожа на картинку в окне немецкой кондитерской. Тоже ямочки на щеках, только кудряшки темней. Глаза, как две лодочки, и улыбка тоже. Раскольников поцелуем опрокинул её на постель и, губами удерживая, стал задирать на ней платье.

— Родион! Не надо…

— Я не настолько невежлив, чтобы манкировать ответным визитом.

Пальцы его быстро путешествовали по роскошному распадку, поднимая траурный полог над скользящим атласом ляжек. Клеопатра Касьяновна, сбросив туфли, подтянула ноги и развалила колени. Лодочки её глаз, полные предвкушения, закачались на обомлевшей волне. А вот и ещё одна лодочка, застрявшая в камышах. Да она протекает, дала течь, дно совсем проху-дилось… Капустина застонала, — рука его добралась до устья и хозяйничала там в лепестках потайных её губ, похожих на тугие сопливые шляпки бочковых маслят. И какой же русский не любит мокрой езды… Чухломское земноводье всосало его пальцы с жадным вдовьим чмоканьем. Капустина заходила ходуном, застонала лебедью… На ногах выше колен виднелись розовые перетяжки от недавно снятых чулочных подвязок. Как недавно — да только что, перед тем, как к нему явилась. Ты знала, на что идёшь, заранее стянула чулочки, ты ждала, лукавая Клеопатра! И теперь она купалась в невменяемом буйстве своих недр, так бурно изъявляя свои восторги, что Раскольникову приходилось свободной рукой прикрывать ей рот, пока госпожа Капустина самозабвенно оправдывала своё обязывающее имя, отринув вдовью честь, гражданский долг, материнскую скорбь и дойдя, к восхищению Раскольникова, до утраты человеческого облика, выгнувшись в праведном вакхическом спазме. Клеопатра, царица египетская, я твой Цезарь, твой Антоний, твой сосед по этажу…

Не будучи пианистом-виртуозом, Раскольников исполнил серию пассажей и извлёк усталую руку из мокрого кустарника. Тем же склизким двуперстием мазнул Капустину по губам. Она повела носом и облизнулась.

— Ну и что? — сказала с вызовом. — И очень даже вкусно пахнет. Всем бы так.

Её правда: букет был богатый. Пахло болотом, рассолом, весенней прелью… Наверное и эмбрион, которого потусторонняя сила с четверть часа пугала «козой», тоже добавил своих ферментов в ароматную композицию.

Он помог ей оправить платье, застегнул пуговки сзади. Она вновь положила ему руки на плечи и, туманясь глазами, спросила:

— Если мальчик родится — хочешь, Родионом назову?

— Это именно то, что я хотел услышать, — отвечал Раскольников.

— Ты не думай, я не такая… — Капустина поцеловала его. — Просто ты мне чересчур понравился. Уеду — всё будет казаться волшебным сном.

— Я не при чём, это место такое. Тут проститутки гостей принимали, аура заразительная. И зачем вам уезжать, Клеопатра Касьяновна? Вы можете отлично устроиться при Матильде. Ей такие особы весьма нужны, скоро клиенты повалят с дач. А вы пока попрактикуетесь, я от себя дам наилучшие рекомендации. Вам когда рожать?

Капустина смотрела на него, оцепенев. Раскольников послюнил палец и стёр у неё со щеки похожее на лишай пятнышко засохшей спермы.

— Но во французском способе вы можете практиковаться не взирая. Это нынче вы кашлем отделались, а могло и не в то горло попасть. Задохнулись бы, как при глотошной.

Капустину шатнуло, она раскрыла рот, но звук не пошёл из горла.

— Не стоит, Клеопатра Касьяновна. У нас ведь с вами фарс, а не мелодрама.

Он взял со стола серьги, вложил ей в руку, в другую сунул деньги, вынутые из пиджака, рублей сто.

— Привет Чухломе. Берегите себя, Клеопатра Касьяновна. В вашем положении, знаете… лучше злоупотреблять пореже.

— Я не из Чухломы, я из Костромы, — выдавила вдова с помертвевшим лицом.

— Так бывает. Значит, двойной привет. Не смею препятствовать.

Он распахнул дверь, и она выплыла лунатически, выставив перед собой сжатые кулачки с гонораром.

Оставшись один, он прошёлся несколько раз по комнате, принюхиваясь к пальцам. Он чувствовал себя разом довольным и обгаженным. Не в такой степени, как милейшая вдовушка, — та сейчас под толстой коркой дерьма с головы до пят. Но пройдёт время — и она будет эротически беситься от воспоминаний. Тоже ведь почти ведьма — и ещё наберёт. Ох и мстить будет за него — страшно! Ничего не поделаешь, одно должно обязательно оттенять другое. Не умеешь извлекать наслаждение из гадости, а мысль из дерьма, — ну и гуляй евнухом.

Тумба-тумба-тумба раз,

тумба-тумба-тумба два…

Там, где по песне положено спотыкаться, он перепрыгнул через стул и крикнул:

— Ну что, утёрлись, суки?

Неизвестно, к кому был была обращена инвектива, возможно, к проживавшим здесь до него потаскухам и их клиентам. Ох, много повидало это зеркало с парикмахерскими картинками: случки кентавров, игрища осьминогов… «Вы меня сношать будете?» И не только тебя, бульварная шлюшка.

Он спустился с этажа, отыскал Шуру-Шарафат, взял у неё свежее постельное бельё. Сам всё перестелил, потом встал перед зеркалом, полюбовался своей противопоказанностью, потрогал зуб, проверил, не заросла ли дырка в голове… Подмигнул своему отражению в стекле с помадными рыльцами по углам вместо евангелистов и вопросил:

— Ты мной доволен ли, взыскательный художник?

Тут же в зеркале отразилась голая громадина, пытавшаяся взбить подушки на кровати, — враньё, что призраки не отражаются в зеркалах, они, может, оттуда и являются.

— Чего тебе надо, дура? — крикнул он Лизке.

— Тихо, тихо, щи прольёшь, — заворчала Алёна Ивановна, но по-доброму.

— Ты видела? Ну и как тебе? — спросил Раскольников.

— Горько проглотить, да сладко выплюнуть, — причмокнув, ответила ведьма.

Оказывается, юмор — вещь нетленная; или с того света всё смешным кажется.

— А вообще — как там вам: лихо приходится или терпимо? — поинтересовался Раскольников, боясь спугнуть сестричек как нечуткостью, так и дерзостью.

— У-у! — провыла Лизка, мотая обвисшими гирями грудей в разные стороны. Ведьма завела глаза, будто новую шутку придумывала, и неожиданно пропела:

— Я жила-была у матери дрочёное дитя!

После чего поставила ногу на край кровати и, морщась и постанывая, стала чесать между пальцами. Должно быть, червяки начали её с ног глодать, догадался Раскольников, но выразить сочувствия не удалось: резкий позыв, на сей раз из брюха, заставил его самого скорчиться. Поминальный пирог не мог ужиться со вчерашними раками… и что он ещё там ел…

Он оторвал клок газеты и побежал на двор.

Удалые вышли поминки, капуста с мармеладом.

Глава XXXI. ПЕРЕЛОМ

В нужник было не попасть, — шуршали и кряхтели за обеими дощатыми дверьми.

— Туда-сюда, а то как же, ага, — объяснил Мустафа, сидевший рядом на крышке помойной ямы в грязном белом халате, почёсывая то башку, то бородёнку скудного подмышечного волоса, с регалиями своего сословия — метлой и совком — ошую и одесную.

«Лизавета, а ну подать сюда лохань». Раскольников ослабил подтяжки и задышал носом.

— Петли смазал, а то как же. Теперь не скрипит, ага, Мустафа смазал. Мустафа всё может. Если вам сапоги продать, мой брат — он пять рублей даст за хорошие сапоги.

От злости Раскольников чуть не упустил поджатый кишечник.

— Ничего я не продаю, нету у меня никаких сапог!

Татарин поплевал на рукав и стал натирать им нагрудную бляху.

— А если сапоги хорошие, зачем продавать, сами носите, а то как же без сапог, ага.

Взвизгнула дверь, из нужника вывалилась Шарлотта-Шарафат во всём своём щербатом очаровании.

— Ай, шайтан, опять скрипит! — взвыл ответно Мустафа.

Раскольников заскочил в дощатник и, шумно вознегодовав, отвёл наконец душу, жаль, не в тюбетейку идиота-дворника. Мухи закружились вокруг, гудя исследовательским интересом. Взбудораженный костромской клеопатрой яйцеклад не успел втянуться, его приходилось придерживать рукой, чтобы не коснулся загаженной кромки отверстия. А вот если завести другую руку за спину… и нащупать там кирпичную кладку с вензелем ЯК… а ниже тюфячок… Или дверь распахнется сейчас — а за ней кухня с чугунками, бельём на верёвке, веничками трав по стенам… Дудки, это всё остаточные явления, ирония игривого воображения. Раскольников чувствовал, что впервые после спасения его отпускают зловещие тиски, дело не только в эротическом и кишечном облегчении, вообще внутренний кавардак успокаивался, неудобье души в кочках и рытвинах стало медленно зарастать травкой, как череп Свидригайлова щетиной. Ни сегодня, ни вчера ничего не буду делать, пообещал он себе и, вынув из кармана металлический ромбик с портфеля Дербарендикера, бросил в подземелье. Каким образом пластинка вторично попала к нему, оставалось загадкой мироздания, но он уверен был, что из помойной ямы ей будет вернуться затруднительней. За перегородкой завозились, скорбный голос с надрывом произнёс «чтоб тебя разорвало, родимый», проклятье, что называется, возымело, и в духмяные наваристые щи в аршине под ногами зашлёпала требушиная начинка. Дышу вечностью полной грудью.

Он уже влезал в подтяжки, как вдруг послышалось, что кто-то снаружи упомянул его фамилию — девичьим малокультурным голосом. Это кто ж его мог спрашивать. Сквозь щели ничего нельзя было разглядеть. Снова сдавили тиски, не так жутко, как тогда, в нужнике у ведьмы в подъезде, где он хоронился с баулом после рубки… но судорога пробежала. Мустафа важно рассказывал, что «господина Раскольникова прохватило». Раскольников, сердясь на себя за то, что сердится на идиота, вышел из укрытия. Вместо девицы подбежал конопатый мальчишка, вручивший ему бумажку с возгласом «из Варваринской!». Листок пересекали две строчки быстрого почерка: «Родион Романович, дела вашего семейства требуют вашего безотлагательного присутствия. Свидригайлов». Немедленно кольнуло в левую бровь. Мальчишку Раскольников признал: сынок чистильщика обуви. Мелочи у него со вчерашнего вечера не было, пообещал гривенник вечером, и мальчишка ушёл недовольный, косясь, как волчонок. Вот, значит, к чему судорога по хребту. Догадок не было никаких, на всякий случай изъял из баула рублей пятьсот, мало ли что случилось. Но не Лужин ведь воскрес, в самом-то деле.

Зачем-то вернулся зной. Недовольное человечеством небо пыхало, как Змей-Горыныч на добра молодца. Раскольников был весь в поту, добежав до гостиницы.

— Сударь, вам в Максимильяновскую, они там! — радостно закричал ему чистильщик от входа, маша в сторону больницы — наискосок по другую сторону проспекта.

В Раскольникове всё обвалилось сверху донизу, как полки в буфете. Только бы не Дуня, только бы не Дуня, твердил он на бегу и уже прибежав, мечась по коридорам больницы; ему представилось, что сестра с её девичьей беспечностью попала под извозчика, ей копытом пробило грудь, колено хрустнуло под колесом…

Почему-то было много народу, простолюдины с узелками, как в родительский день на кладбище. Вместо пенья птичек — надсадный чахоточный кашель, вместо весенней травки — всё серое, землистое, от лиц до формы санитаров. Взлетев по парадной лестнице к портретам августейших покровителей Максимилиановской больницы, он попал в коечное отделение и стал заглядывать во все подряд палаты и звать Дуню. Сам он ничего, кроме бесчисленных кроватных спинок, не различал. Ему отвечали визгом и смехом. «А Манька не подойдёт?», крикнула какая-то веселуха. Медики в заляпанных фартуках пожимали плечами, пациенты, расплывчатые, как тени Елисейских полей, тупо плыли мимо, разило карболкой и створоженной мочёй. Он стал посреди коридора и гаркнул: «Дуня, где ты?!». Тут же набежали шустрые санитарки в серых косынках: «Вы что себе позволяете?». Мать ищу и сестру, исказился Раскольников. Санитарки переглянулись, разбежались, — минутой спустя появилась Дуня, бледная и раздёрганная, но всё равно умопомрачительно красивая в своём парадном платье.

«Мать», сказал Раскольникову спазм, перемещаясь в горло. Дуня, дрожа, заскулила у него на груди. Он выдохнул и усадил её на деревянный диван в простенке.

Мать всё-таки накаркала себе беду, предчувствуя, что столица выйдет ей боком. Вышло даже хуже, чем боком.

Всякий день слушая её причитания, как ей не достаёт кусочка природы в этом каменном городе, сестра решила повести её в Юсуповский сад, — помнишь, на конке мимо ехали? Мать была довольна донельзя: погуляла, полюбовалась зеленью, цветочки понюхала, уточек покормила… И на мостике через ручей, почти у выхода, упала, как подкошенная, — нога то ли подвернулась, то ли поехала. Лежит и плачет, мостик перегородила, тронуть себя не даёт, кричит, будто режут. Народ сбежался, советы подают, а Дуня вообще не понимает, что делать, то ридикюль проверяет, то мать платочком утирает. Высунулся какой-то отставной-усатый, в шинели прямо на белье, расстелил её, стали мать на неё перетягивать, а та в голос кричит, ей же больно, ужас, Родя, она же всё себе поломала-а… Оттянули её на шинели с мостика, все говорят: в больницу. Называют какие-то госпитали, а Дуне невдомёк, наконец догадалась сказать, что остановились в «Варваринской», — так вам в Максимилиановскую. Извозчики тут как тут — я, я! доставим в лучшем виде. А в каком лучшем виде, когда она пластом, сидеть не может, ни в одну коляску не погрузишь. Тут этот отставник говорит: сударыня, я осушу ваши слёзы. И убежал. А сестра стоит над маменькой, тень на неё наводит, — и так им страшно! Родя, ведь никого и ничего не знаем, а все пялятся, как в зверинце. Вернулся доброхот, экипаж, говорит, подан. И понесли маменьку — шесть человек, каждому по рублю. А у входа стоит телега, такая, на которых бочки возят, мешки, ужас. Зато ровная, грузите тело, говорит этот отставной, пропали бы без него. И маменьку вот так подняли и, знаешь, как охотники кабана, — плюх! Она на всю улицу — это Садовая, да? — а-а-а! А возчик, такой гадкий, вонючий, наверное рыбу возит, — я, говорит, возьму три рубля за пуд.

— Это как? — не понял Раскольников.

— А так. В вашей мамаше восемь пудов, кладь деликатная, потому три рубля за пуд и рубль на сено. Я как взъелась: какие восемь пудов, в ней и пяти нет! И этот, чья шинель, тоже: нет таких цен, чтобы три рубля за пуд! Сошлись на двух рублях за шесть пудов. И поехали, то есть мы рядом шли, я ей пот утирала, слёзы, маменька-маменька… А этот гадкий возчик, ещё и пьяный наверное, иначе как можно так утешать, — у него тётка так же расшиблась и, говорит, слава богу, мучалась всего ничего. Час ехали, не меньше. Сюда прибыли — санитары сразу: дай, дай, за тяжесть, за труды, на поправку… Черничка какая-то убогая тоже лезет, дай, я прямо сейчас в Соловки иду, там за вас помолюсь. Сиделкам ещё не давала, меня уже предупредили, что — надо, иначе пить не допросишься. Что за люди! Как крысы! А этот, отставной, — ты знаешь, сколько он с меня требовал? Двадцать рублей! Я, говорит, из-за вас со своей добротой в департамент с докладом опоздал, и вообще вы мне шинель испортили, но ведь, Родя, он же сам предложил и где же испортили? в одном месте только промокло, ведь она же, Родичка, бедная, от боли обмочила-ась…

— Дала?

— Дала, чтоб он… Ой, нет, он же помог всё-таки. — Дуня вытерла слёзы. — Братик, в твоём Петербурге никаких денег не напасёшься.

На этих словах хмыкнуло и завозилось сидевшее на том же диване существо, внимательно прислушивавшееся к Дуниному рассказу. Голова у существа была сильно набекрень и почти вся забинтована, только пучки волос топорщились между бинтами и глаза смотрели щёлочками сквозь тугие отёки цвета сазаньей спинки; обе руки тоже были обмотаны грязным тряпьём.

— И что доктора говорят?

— Ой, братик, ты лучше сам с ними… Я ничего не понимаю, но всё так страшно, так страшно… Там всё, всё вдребезги. Что будет, что будет…

Существо снова замычало, — говорить оно не могло, изо рта у него торчала розовая вата, — и приложило к груди скрещенные руки-культяпки, изобразив покойника.

— А ну брысь отсюда, тварь шелудивая! — цыкнул Раскольников. — Тебя самого крысы в мертвецкой заждались.

Существо сползло с дивана и заковыляло прочь по коридору, шаркая громадными тапками. Не столь давно Раскольникову самому довелось шлёпать в подобных, таким же синяком господним. Сестра тоже испугалась и принялась гладить руки брату.

— Слава богу, ты пришёл, мне так страшно одной было…

— Я сам ног не чуял. Почему-то решил, что ты под лошадь попала.

— Разве Аркадий Иванович тебе не сказал?

— Нет, он мальчишку с запиской прислал.

— Ах, Родичка, так нельзя! Я ведь так и не знаю, где ты живёшь, как тебя искать. А если б я его не встретила? Хорошо, он из гостиницы выходил, когда мы мимо катили. Я думала, он сам к тебе пошёл.

Раскольников пообещал сказать адрес, а пока если что — посылать к нему сына чистильщика, он знает. Дуня повела его взглянуть на мать, но в палату их не пустили, — кому-то ставили клистир. Оттуда пахнуло, как, должно быть, пахло на римской сукновальне, где топтали босыми ногами шерсть, залитую мочой. Он лишь увидел, что лежит мать в огромном помещении коек на двадцать, головой к двери, этакая груда под серой байкой, может, и вправду шесть пудов. Пока сестра отыскивала доктора, смотревшего мать, он под истошный женский крик во весь коридор читал на стене расписание местных эскулапов. Китер, Блашке, Брун, Ханкин, Барч, Янушкевич, Кохендерфер, Левес, Каменецкий… Болезни женские, детские, дыхательных органов, грудные и внутренние, глаза, хирургия… Манкевич, Персон, Вие, Заблоцкий, Вальчковский, Гендель, Гугенбергер, Здекауэр… Песня. Доктор Бренер ведал новомодной электротерапией. Директор Ф. П. Окель. Слова и музыка немецкие, публика туземная.

Дуня привела доктора, явно Ханкин или Манкевич; представился Ефимом Самойловичем.

— Курите? — спросил Раскольникова и повёл его на больничный двор. — Я в женском отделении не курю, у мужчин — другое дело, даже туберкулёзные просят, чтоб на них дымил.

Во внутреннем дворе тоже дымило: устроено было что-то вроде открытого очага, на камнях стоял чан, в нём кипятили бельё. В помощниках у истопника в фартуке был тощий, из больничных, в сером халате, он с натугой вращал в чане веслом.

Доктор был, что называется, сундучок на ножках, с перекошенным плечом и горбиком, выпиравшим под серой блузой. Тут всё было серое, подавляющий больничный цвет. Борода, впрочем, у него была чёрная, а усы рыжие от крепчайшего табаку. Обдавая им Раскольникова, как чахоточного, он объяснил, что у Пелагеи Александровны перелом шейки бедра. Пульхерии. Да-да, Пульхерии, редкое имя, легко запомнить. Нет, само не срастётся, перелом оскольчатый, со смещением. Операция? Нет таких операций, на кошке ещё можно попробовать, но пожилая полная женщина заведомо умрёт на столе. Что же делать, ампутировать? Это было бы прекрасно, но, увы, невозможно: там и таз разлетелся. То есть она уже не встанет? Боюсь, что уже и не сядет. Так что же остаётся? Плечо доктора вздёрнулось выше уха. Наблюдать. А ей-то что делать? Как что — лежать. Сколько? Зависит от скорости патологических процессов в тканях. Это что значит? Например, пролежни. Вентиляция лёгких. Ослабление сердечной мышцы. Иными словами, она обречена? Мы все, кхе-кхе, обречены, батенька. Другой бы вам сказал: молитесь; но он не другой. Разумеется, надо поддерживать в Прасковье Александровне надежду, вселять уверенность, утешать. Насколько ему знакомо христианское вероучение, всех по воскресении ожидают новые с иголочки тела, без переломов и смещений.

Раскольникову захотелось ударом кулака вогнать эту учёную голову в кривые плечи, Ефима в Самойловича.

— Это не у вас сейчас женщина кричала?

— Закричишь, если тебе в глаза жавельной водой плеснут. Прачки кавалера делили, — теперь ни одной не достанется.

Тощий помощник в сером халате, надсаживаясь с веслом, завёл хрипло, танцуя на тесёмках подштаников:

— Не ходи, милок, в больницу,

там отрежут пятки!

А беги скорей домой,

домой без оглядки!

Доктор по-мастеровому затушил папиросу, пустив в неё длинную жёлтую слюну, и кинул окурок в сухую чашу фонтана, которая, видимо, для того и служила.

— Опять спирт спёрли. Когда уж захлебнутся, сволочи.

Передав сестре разговор вкратце: верить, бодрить, лежать, что-то срастётся, — а сейчас, пока мать спит, пойдём в гостиницу, тебе самой надо отдохнуть. Как же, спит, уже звала дочку во всё горло. Но в гостиницу пошла — переодеться. По дороге опять с рыданьем припала брату на грудь: лучше б это она, Дуня, попала под лошадь, потому что всё из-за неё, — отдала матери свои ботинки, а там каблук чуть выше, вот она и споткну-у-ла-ась…

Прохожие приостанавливались с интересом: красивая, растерзанная, простоволосая, в слезах, а этот негодяй её бросает… Уловив взгляды, Дуня тут же просохла и твёрдо сказала, что ночует при матери, он же пусть идёт по своим делам, его присутствие ничему не поможет, если что — вызовет запиской. Раскольников расцеловал сестру, отдал рублёвки для подачек персоналу и велел денег не жалеть, — ничего утешительней он не мог ни сказать, ни сделать. Начался день с поминок и кончается за упокой.

Он постоял на перекрёстке, не вполне понимая, куда же ему податься. Двинулся было вперёд по проспекту, но передумал и по Мещанской пошёл к себе. Пере-лом, пере-крёсток, пере-думал…

Жизнь тягала от напасти к мерзости, но то его, мать-то здесь причём. Эта лампедуаза с переломом — зачем она, с какой стати. Куда они гнут, эти кукольники? Голубок из-под скамьи — знак несчастья для семьи…

День клонился к вечеру, солнце бликовало на козырьке горизонта, но зной не спадал. Уж август нас тупил. Околыш картуза был влажный, мозги тоже мыслили каким-то выпотом. Раскольников купил в лавке у Мауха лимонаду, Соне фруктов и конфет, себе сыра-ветчины и сардинок.

— Крале своей набрал?

Настасья, выдра косорылая, таращилась на него сбоку, впрочем, по-иному у неё и не получалось.

— Не твоё дело, — ответил Раскольников грубостью на ехидство.

— Я ж говорила: подженился. Молодец, не посмотрел, что гулящая. Или наоборот, посмотрел?

— Чего ты мелешь?

— Да уж знаем. Ты ей винишко прикупи. Такие бабочки ой винишко уважают.

— Да ты сама пьяна. Какие ещё бабочки.

— Да уж видали, — не отставала Настасья, тоже купившая что-то в лавке. — Видали твою миллионщицу, только не рублёв у ней, а мужиков.

— Ну ты дура, — бросил Раскольников, подбавляя ходу.

— Я дура, да? — забазарила во всю Мещанскую Настасья. — Дура и есть, вот мыло купила, а не апельсины, потому как руками зарабатываю, а не ноги врастопырку!

— Слышь, Настасья, — Раскольников остановился и поглядел в её плоское глупое переносье, которое у неё было вровень с дутыми щеками, — ты на один глаз косая, а хочешь, на оба будешь? Перелом шейки матки не желаешь?

— А ты не пужай! Меня есть кому оберечь! А ты гуляй, милок, напоследях! — крикнула она вслед. — Недолго, чай, осталось!

От этого оголтелого бабья просто деться некуда. Когда уж слесарь на цепь дуру посадит. Он поначалу подумал, что она с Дуней его видела, а она, значит, с Соней… и всё про неё знает. Ославить его решила, за то, что самой не обломилось. Как же допекли эти нарицательные типы, аллегорические встречи, риторика вместо смысла, иллюстрации взамен реальности, вкус папье-маше во рту, словарная бессонница, пересмешничающий синтаксис распада… Время ходит вокруг вприсядку, как истопник. Земля, может, и круглая, но мир плосок, сверху донизу, вдоль и поперёк. Глубина — иллюзия перспективы, всё равномерно размазано по потной плоскости и находится на одной и той же дистанции отчуждения.

Сони дома не было, даже если б ещё дрыхла с перепою, должна была услышать стук. Он сложил у себя покупки, проверил содержимое шкафа и спустился к Шарлотте насчёт чаю. Та всплеснула руками по локоть в муке, — чего-то она месила в германскую утробу, — залопотала о беде, вот уж беда, жалко как девка… Откуда ей известно, удивился Раскольников, относя татарское волнение к несчастью с матерью; но речь шла о Соне. …Как прибежала из полиции, вся плачет, собралась и к своя родня… Да разве господин Раскольников не знает? Она думала, что уже знает, иначе почему лицо такое мрачное. Ата у Сони утонулся! Прямо в вода! Так и плавал, пока не выловили. А дочку позвали, потому что дочка знает, что это её ата, а не чей другой. Ай-яй-яй, Шарафат ему коробка с собака отдала, пропал мопса, что теперь будет… А разве господин студент не знал ата Сони? Она-то думала, что знал…

— В глаза не видал.

Завертелась, стало быть, машина. Впрочем, ей и вертеться всего два оборота: опознание — отсутствие corpus delicti (состав преступления), и забирайте дорогое чучело, скончавшееся ввиду заполнения лёгких водой. Подозревать некого, заурядный конец выпивохи. Интересно, его в Фонтанке выудили или доплыл до Новой Голландии.

Шура-Шара доставила чай и продолжила слезливый разговор — уже только про мопсу. Как же фрау сказать, ведь сама ей посоветовала чучело сделать… Шарафат, что значит твоё имя на татарском? Служанка задумалась и мучительно стала объяснять, какая она хорошая, как уважает ата и ани, отца и мать… Раскольников решил, что имя её значит «почтительная». А Мустафа? Из восточной женщины опять полезла билингвальная каша, он уже не рад был, что спросил. Из всего её бешбармака уяснил, что Мустафа — это какой-то «особый», чуть ли не самый лучший. Что особый дурень — это верно. Ну и люби самого лучшего со всем почтением. А немке котёнка подари.

Как повелось последнее время, поел, сам не замечая, чего и сколько. В голове, как в чане с бельём, тоже непрерывно вертели веслом. Встал, походил, в зеркале заметил, каким неказистым стало платье после татарской чистки: панталоны на коленях оттянулись волдырями, пиджачок сделался кургузым. Что значит купить ношеное, да ещё у армянина. Сменить на такое же — смысла нет; а купить новенькое — насторожить Порфирия. Со двора донеслись весёлые голоса и конское фырканье. Высунувшись в окно, увидел, что фыркал не конь, а полупёс Антип, голый по пояс: татарка поливала его водой из ковша. Раскольников крикнул, чтоб ему принесли горячей воды. Что и было исполнено Мустафой. Вымывшись, как немец, в тазике, и смыв пот «мармеладовский» и «клеопатрин», Раскольников почувствовал себя посвежевшим во всех отношениях. Пойти что ли к царице египетской: не вы ли хотели мне глаза выцарапать? Соня в Коломне, оплакивает тятеньку с толстой елдой. «У нас с мамой первый мужчина общий был. А вы меня сношать будете?».

Как был голый, сел к столу, разложил бумагу-чернила и новеньким жидовским пёрышком принялся писать и довольно долго и сладко писал… А потом большим усилием воли подавил в себе порыв, такой страстный, что испугался. А порыв был — ткнуть себя пером в глаз. Он встал и с мычанием упёрся головой в печной выступ. «Це закінчится колись чи ні?» — так взывал к гомонящему классу гимназический географ, и класс дружно отвечал: — Ни! Несчастный был тип, малоросс, пьющий, однажды указку по обмолвке назвал указивкой, тем кличку себе и обеспечил.

Сумерки постепенно просачивались в комнату, как вода в коробку с мопсом. Мать сейчас тоже не спит, лежит в слезах, в поту, в отчаянии. Смерть пожаловала к ней, как циклоп, и для начала выдрала ногу. Дуня смотрит и обливается… Сейчас всё от него зависит, потому что от него и произошло, он causa formalis, а также effeciens и finalis, даже и materialis, если разобраться, — все четыре аристотелевы причины, а говоря точнее, вины: causa causalis (причина причин). Мать и сестру просто втянуло в его переплёт. Что же от него зависит? — будто он знает, по чьей указивке всё это творится. Это ведь не просто перелом, попробуй не читай этот символизм, когда тебе его подают в таком с хрустом распечатанном конверте. А он-то с утра воспрял, заскакал мартышкой в жилетке с заячьими ушками, — и тут же его за цепочку дёрг! — знай своё место, образина.

Успокойся, Родя, не пори горячку, Бонифатий держит себя в руках, и ты сможешь. Сам не лезь в очередной чулан, а постарайся очутиться там, где находишься. Это сложно: не говоря про трудноописуемое «где», большие сомнения вызывало первое лицо единственного числа. Его собственное «я» загоняли в узкий коридор невозможностей то пинками, то волоком, то за ухо тянули… если б только за ухо. Он сам не свой — но чей же? Он и прежде ощущал себя под покровительством благодеющего замысла, — не какой-то незадачливый Кукольник, а сам мировой разум возлагал на него свою тоску по воплощению, душа человечества невестилась с ним, ожидая от него невероятных свершений, — куда-то он должен был взобраться, сорвать покровы, прогреметь, возвести храм, увенчанный… не вполне ясно, чем, может быть, и собственной статуей. А потом ведьма отловила его, как глупого мышонка… Bene navigavi cum naufragium feci (удачно я плыл, когда потерпел кораблекрушение). Что это значило? То, что всё предыдущее не имело никакого значения? Неужели смысл в этом — в отмене всех значений, вообще в отсутствии значимости как таковой? Очередной бездетный вопрос. Господи, до чего осточертел этот солилоквий. Пока он умничает, судьба валяет дурака.

Он откупорил лимонад и в два глотка всосал бутылку. «Объяли меня воды до души моей», сказал Мармеладов. Нет, не сказал, это сам Раскольников за него кривляется. Семён Захарович являться не может, потому что он не заложная душа, а давно и многократно себя пережившая. Его даже подкармливать не придётся. Теперь поганец, возможно, уже обрёл искомую идеальную форму потустороннего шара, летает в компании таких же вонючих спиритуалов, на манер воздушных шаров над Петергофским гуляньем.

Раскольников выглянул в окно со дна своего обиходства, словно ожидая увидеть в вечереющих небесах разноцветные шарики. Вот, допустим, небо синее, но нельзя же сказать, что оно похоже на баритон Свидригайлова. Нет обоюдности между стихией и человеком. Хотя если б корова давала зелёное молоко, а кровь была бы белого цвета, то небо… Хрустящие звуки послышались из коридора. Он обрадовался, что вернулась Соня; если, конечно, это не костромская вдова орехи давит. Но в коридоре никого не оказалось, — на первый взгляд: какой-то напольный огонёк светился у Сониной двери. Да это Чижик со своим единственным глазом. «Маух», сказал кот. Да ты, тварь, точно у немцев жил. Раскольников вынес ему остатки ветчины и заманил к себе в номер. Кот сожрал всё без церемоний, закусил сыром и попросился на волю. Не «маух», а «maul halten» (заткнись), велел Раскольников и стал его гладить, пока тот не дался на руки, и носил его у груди, наслаждаясь пушистым теплом и мурлыканьем. Что, рыжий, тоже, небось, чуешь трансцендентные сущности или нас, людишек, видишь в разноцветных очертаниях… Тут его будто боднула зелёнодойная корова: чего прохлаждаешься, самое время сапоги топить. На сей раз придумал нести их не в простыне, а в ящике из-под сапожных инструментов: вывалил молотки-клещи на дно шкафа, и сапоги прекрасно улеглись, скромно накрывшись голенищами. Пару камней добавить, и пойдут на дно, как миленькие, на примерку к утопленникам. Кот тоже забрался в шкаф на ночлег и сильно возражал, когда его оттуда выволокли, — после чего забился под кровать и перестал откликаться и на русский, и на немецкий. Не было печали: у Раскольникова совершенно не оставалось времени на игры в прятки; так и запер номер вместе со скотиной.

Дом спал, двор зевал квадратной пастью. Если ордынец сунется с расспросами, то… Но ворота были нараспашку, Раскольников заспешил, пока татарин не выглянул из дворницкой. …И отпрянул, и вжался в тень, и тихо-медленно отступил из подворотни назад во двор. Его не заметили, к счастью, потому что он заметил их раньше: дворник стоял тут же за углом и разговаривал с полицейским. Неужто это по его душу, после вчерашнего обыска у вокзала? Он скрутил козырёк на ухо и осторожно высунулся из арки. Полицейский был другой, не столь внушительный, от разговора доносились лишь интонации, довольно озабоченные. Но откуда они могли узнать место его обитания? Вчера ещё проследили или просто ведут расспросы? Отыскали жидовина, тот признал табличку с портфеля… Нет, на это суток мало. Или это в связи с Мармеладовым? Видели утопленника последний раз в «Каналето» с молодым-бесхвостым, вот и рыщут вдоль канавы.

Мустафа угодливо стал желать здоровья «вашей благородии», затопали, удаляясь, полицейские сапоги, — Раскольников со своим ящиком метнулся от подворотни и и под скрип запираемых ворот заскочил в скрипучую дверь нужника. Дворник, громко зевая, прошёлся по двору, пробормотал по-басурмански, как ему надоело его социальное положение, не дающее карьерно расти и интеллектуально развиваться, и неотвратимо стал приближаться к нужнику. Только не в левую, умолял неизвестно кого Раскольников и был услышен: татарин избрал соседнее купе и, напевая какой-то бешбармак, пустил струю буквально под Раскольникова. Рукой подать. Да что ж такое, всё через отхожее место второй месяц: нюхай, бойся и терпи. Чтоб тебя гурии за твой хоботок в выгребную яму утянули, — от такого пожелания Мустафа враз иссяк и ушаркал к себе в дворницкую, избежав опасности. Собственно, и самому Раскольникову он был не страшен. Ну подумаешь, у господина студента опять живот прихватило. А что в ящике — не твоё баранье дело. Но о чём они с полицейским сговаривались — вот где загвоздка…

Он вернулся к себе и проклял от души Чижика, напугавшего его хуже всякого полицейского, — выпрыгнул чёртом в ноги из дверей и унёсся с гневным мявом. Что за наказание с этими ботфортами! — Нет, не сметь! Никакого наказания! Ибо не было преступления. Vim vi repellere licet (насилие позволено отражать силой). Он спасся от неслыханных тварей, для которых мало всего музея пыток Порфирия Петровича. Всё наоборот: он, ни в чём не повинный, был подвергнут наказанию, его мучили, как преподобного Моисея Угрина или даже как Дамьяна, пусть не конями на разрыв, но того лишь один день, а его, Раскольникова, — целый месяц. Логика вверх ногами, палиндром смысла: он претерпел наказание — теперь должен заслужить его достойным преступлением. Тяжесть — ad arbitrium (на усмотрение). Но мать тут каким боком, за какие грехи? Non bis in idem (нельзя дважды за одно и то же). Пусть тогда и первородный грех на него вешают. А мармеладное чучело вообще не считается, его Соня давно должна была зарезать.

Для успокоения он поиграл в Saligia: superbia, avaritia, luxuria, invidia, gula, ira и acedia (гордыня, жадность, похоть, гнев, чревоугодие, зависть, печаль); ему присущи, конечно, все семь грехов, но умеренно, без генерализации; затем перевернул акроним и прошёлся, спотыкаясь, в обратную сторону, без мармеладовской лихости. Сон, однако, на латинские игры не клюнул. Возможно, он ведёт себя со сном слишком по-мужски, пытаясь им принудительно овладеть; а надо по-женски, отдаваясь дремотным ласкам, расстилаясь полковой шлюхой, делаясь гулким колодцем. И он прилетит, помесь ангела с комаром, с длинным гипнотическим жалом…

Лёжа на постели, он водил перед собой растопыренной рукой, размазывая густеющие ночные чернила. Вспомнился Василий Прокофьевич, двоюродный брат отца, он помогал им устроиться в Ельце, то есть не он вспомнился, а как мать уезжала с ним на речную прогулку, её деланный смех, волнение при сборах и какая она распаренная возвращалась. Дело самое житейское, покатались на ялике, потом разбрелись парочками по кустикам, и, взмывши, занавес шуршит, то бишь юбки. Быстрее, Васечка, меня муравьи кусают! И Васечка выдвигается и убыстряется… Хамова оптика, что и говорить, но она же и адамическая. Мать и сейчас моложе ведьмы на десять лет, а тогда вообще была ягодка, недалеко от Дуни ушла. Но ведь не за это же лежит она теперь, переломанная и обмочившаяся, в больнице. Просить бога за неё, согласно главному догмату софиологии, — только навредить, но свечку стоит поставить, ей будет приятно. И ангел сойдёт по золотому лучу…

Зевота раздирала рот своим воздушным кляпом, слёзы текли, как у сиротки, сон накрыл уже весь Питер толстым бредовым одеялом, а Раскольникову досталась лишь прореха с перьями. Господу тоже не спится от своей невозможности. Если не заснёт, то завтрашний день пойдёт насмарку. Если — то: условный силлогизм, modus ponens. Следствие следствия есть следствие основания. Допустим, первая посылка в форме исключающей альтернативы: сидеть в нужнике или в полиции. Вторая: не желаю в полиции. Вывод: сиди в нужнике. Благодарю покорно — неверная формулировка, ложная первая посылка. Я невиновен, и никакой полиции до меня не добраться, вот это правильная фигура. Из трёх пальцев вам всем фигуру. Ищите себе другого фигуранта. А недурная фигурка у этой костромской клеопатры, надо признать, шкурка спелая, течка пузырями…

Неожиданный детский плач подбросил его на кровати. Опять плакало дитя у соседей, громко, будто не за стеной, а за ширмой. Он потряс головой: опять эта дьявольщина, сказано было — там никто не живёт, он проверял. Из раза в раз — одно и то же. Утро нагрянуло с визитом неприлично рано, — только глаза закрыл, а уже рассвело. Ну да, никто не живёт: к плачу младенца присоединилось два увещевающих голоса, мужской и женский. Какое-то святое семейство, не иначе. Он вышел бос в коридор и приложился ухом к соседской двери. Ни звука. Может, это с нижнего этажа доносится по дымоходу? Подёргал ручку, постучал; плюнул и вернулся к себе. И не только к себе.

Он сразу узнал зыбкую фигуру у окна. Сперва подумал, что фиолетовый ореол вокруг ведьмы возник от того, что она стоит против света. Но подойдя поближе и увидев сбоку, понял, что таким лёгким фантастичным свечением по контуру обозначено новое качество её посмертья. И ещё понял — не то сам догадался, не то она ему внушила, не раскрывая рта, — что нынче девятый день со дня смерти и ещё — что она больше к нему не придёт. И Лизавета тоже? — спросил он молча и, оглянувшись, увидел её сзади, у шкафа, головой выше того. И что же теперь будет? Ведьма улыбнулась закатным переливом: а он ещё раз хочет? Нет, но что ему делать? Ответ прозвучал столь же явственно, сколь и глубоко внутри: «был бы хвост — елды не надо». Понимай, как хочешь, не понимай, как можешь. Ему сделалось страшно, как при ампутации: он чувствовал, что, исчезнув, она вынет и заберёт что-то исключительно важное, объединяющее их обоих, то ли недосказанное, то ли вообще несказанное. Может, им крови надо сцедить для разговорчивости, как теням в Аиде? Он покосился на Лизавету, — дурында выковыривала из носа козявки и размазывала их по шкафу. Она тоже охвачена была мерцанием, но не столь ярким и скорее бежевым, чем фиолетовым. Он взглянул на свою руку — не замерцала ли она, и спросил изнутри: так что же, всё попусту? Дальний-дальний перезвон коснулся его, — будто не от колоколов ранней заутрени, а колокольчики в лугах позванивали на свадьбе бабочки с кузнечиком. Или это эоны под такую нежную музыку касаются друг друга…

Алёна Ивановна стала тускнеть на глазах, так что сквозь неё проступил нужник во дворе, фиолетовый ореол, однако, сиял по-прежнему. Погоди, крикнул в голос Раскольников, приходи хоть раз в неделю! Но ведьма продолжала растворяться в молчании и, окончательно поблёкнув, всосалась в саму себя, закрутилась в крохотную фиалку и исчезла. Кинув взгляд в сторону Лизки, он успел заметить, что она не стянулась в точку, а, напротив, разлетелась серым облаком. Была ли такая особенность вызвана разницей в объёмах или за этим стояло некое сущностное надлежание, — спросить было уже не у кого.

Зная, что в этом смысла нет ни малейшего, Раскольников подскочил к окну и вперился в дворовый пейзаж, в залитую солнцем утреннюю голубизну неба. Ни фиолетового пятнышка, ни завивающегося следа, разумеется, не углядел, сосредоточенный свыше меры взор выхватил только рубиновый цвет герани на подоконнике во флигеле. Его вдруг озаботил вопрос: была ли бирюза в ушах Алёны Ивановны, при жизни она с серёжками не расставалась, но сопровождают ли они её в вечности? Но и на этот вопрос ответа не было, подвела его наблюдательность.

Подойдя к шкафу, он тщательно исследовал её створку. Никаких украшений из Лизкиной ноздри, как и следовало ожидать, не обнаружил, но всё же с некоторым напряжением провёл ладонью по гладкой поверхности дверцы — и отдернул с воплем, пальцем ощутив скользкий бугорок. Это была всего лишь капля столярного клея, застывшего до янтарной твёрдости, но судорога выкрутила руку, прыгнув разом в пах и в голову. Он со стоном стиснул виски. Это уже не карандаши буравили изнутри, скорее, голый пьяный лемур прыгнул на макушку и пятками заколотил по вискам. Раскольников плюхнулся на постель и, растирая череп, забормотал какую-то утешительную материнскую чушь из детства: Родя, Родичка, всё будет хорошо, потерпи, маленький… Вот он, завивающийся след: при жизни ведьма доила из него семя, а на прощанье решила выжать из него последние мозги.

От уговоров и поглаживаний боль смилостивилась. Хорошо, от вчерашнего осталась бутылка лимонаду, он напился, а потом сжевал и оставшееся пропитанство, кроме конфет и апельсинов. Простите, раба божия Елена и раба божия Елизавета, больше некого позвать на ваши девятины. Земля пухом вам, сестрички, вечный покой в вечных муках, а что изо рта у меня выпало, то ваше. Мне плевать, а вам клевать, гарпии разлюбезные.

Дурной петуший крик прорезал утреннюю тишь чертополошной фонетикой. Неужели от Щукина рынка донёсся. Или из сарая в проходном дворе поблизости? Но в Питере не дозволяется держать такую живность. За подворотней тишина кончилась: дворник мёл улицу, поднимая такую пыль, что пришлось переждать, пока уляжется. Что снилось, Мустафа, — семьдесят гурий на семидесяти коврах? А мне вот не спалось: вчера какой-то разбойник за мной с ножом гнался, почти до ворот. Конечно, яман, конечно, шайтан, разве можно такое в столичном городе допускать. Ты в полицию ходишь, скажи, чтобы поймали, — такой лохматый, с усами… Полиция сама к Мустафа ходит, отвечал напыщенный татарин, вчера вот городовой ходил. Про разбойника спрашивал? Юк, про вдова. Жениться хочет, чтоб на вдова, чтоб свой домик, ага, и денег пять тысяч. Мустафа знает такой вдова, она старая и злая, только двадцать кошек свои любит. Раскольников посоветовал сосватать полицейскому Матильданну и, успокоенный, оставив хихикающего ордынца, двинулся по своему избитому маршруту. Каждый день он, как нанятый, распарывал это пространство спозаранку, а по вечерам смётывал его на скорую ногу. Он уже вслепую мог гулять по окрестностям, как Минотавр по Лабиринту.

Но сегодня, выйдя на Вознесенский, он спохватился, свернул к Фонтанке и за мостом зашёл в храм. Несвежая утренняя паства стягивалась к службе, на паперти с бранью разбивались на две шеренги декоративные нищие. Раскольников поставил матери за здравие и попытался не выглядеть перед богом попрошайкой. Господи, пусть будет воля Твоя, Ты всё видишь, всё знаешь, наши напасти — лишь воск для Твоего пламени, шептал он, не сводя глаз с драмы восхождения пчелиного дерьма к первородному сиянию… в красу и состав Божий, как проповедывал один пироман. Делай, как сочтёшь нужным, хотя Ты отдавно всё счёл, взвесил, начертал… Как Тебе интересно, так и делай, Господи, а мы претерпим… Ему представилось, как язык пламени входит в материну ляжку, лижет кости и чудесным образом сплавляет сустав. Гнусавая скороговорка частившего с амвона чтеца сбивала с видения спасительной алхимии. Чуть ли не в последние два отверстия на каноне Раскольников пристроил поминальные свечи сёстрам с Подъяческой. Мне не жалко, объяснил им, вы меня не щадили, я вас не помиловал, квиты мы, сударыни. Кто знает, во что церковный огонь обращается на том свете, может, он в аду холодит поминаемых. Лужин вам сорокауст заказал, а как догорят его молитвы, кто вас, опричь меня, вспомнит, твари похотливые. Мне отмщенье и аз воздах.

Он поднял глаза, — и его шатнуло, и лишь плотно набившийся народ удержал от падения. На иконе распятия, там, где под Голгофой изображена была разверстая земля, прямо в чёрном провале… Не земля это была, а непроглядная полынья, и из неё всплывал Семён Захарович Мармеладов. Вот лысая башка показалась, рожа с ухмылкой, рука ухватилась за кромку, и весь он стал переваливаться на лёд, чтобы ползти к Раскольникову. Под оглушительный шум стекающих с чучела вод Раскольникова выбросило из храма на паперть. Он стал креститься, путая руки и плечи. Это от духоты, от угара, от пованивающей натощак толпы…

— Копеечку, господин хороший! Христа ради!

Раскольников зажал монету в кулаке.

— Угадаешь — твоя.

Побирушка угадала. Тут же набежала свора.

— И со мной сыграйте! Орёл! Решка!

Раскольников сыграл ещё с двумя (оба угадали, собаки), но, поймав в кармане ручонку, тащившую свидригайловский платок, закрыл казино и ссыпал оставшуюся медь безногому, который в голос рыдал от недосягаемости фарта. Отойдя от церкви, попробовал сам отличиться в том же роде с последним пятаком, но все три раза промахнулся. Воистину — блаженны нищие. Вот как следует заниматься благотворительностью: исполняя ханыг здоровым чувством, что они себе мзду не только заслужили, но и заработали.

Глава XXXII. ВПАДИНА

Он решил идти сразу в больницу, тем более что всезнающего чистильщика у гостиничных дверей по раннему часу ещё не было. Но из дверей «Варваринской» вывалилось четверо весёлых мужиков с какой-то кладью, в которой Раскольников предположил носилки.

— Братцы, вы не из Максимилиановской?

Ага, оттудова, только чичас бабку на второй этаж пёрли. Потому и весёлые, что ободрали Дуню за бабку, как липку. Сестра забрала мать по неотступным её мольбам. Спать не могла, кровать пыточная, хуже всего — товарки: просто отребье, шумят, сквернословят, где-то водку достали, подрались… А доктор разрешил? Да ему всё равно, не своя же мать; дома, говорит, даже спокойней болеть. Дуня всю ночь над матерью тряслась, только чуть-чуть прикорнула на диванчике, где мы с тобой сидели.

Мать стоном позвала Дуню. До Раскольникова дошло, что он терзает картуз, как Лужин шляпу. Родя, побудь с мамой, я в лавку за едой сбегаю. Мать лежала вся выцветшая, как погода в октябре, с опухшими подглазьями и жалкими прядками, припотевшими ко лбу. Серое её платье было грубо разрезано на груди, рукава тоже распороты до подмышек, до пояса её прикрывала простыня, и мать казалась наполовину вылезшей из сугроба.

— Здравствуйте, матушка.

У матери лицо затряслось, как продавленный пуф.

— Сы-ночка… Вот, видишь, Родя, что приключилось…

Скривилась, спрятала лицо, всхлипнула, охнула.

— Матушка! — сказал он и опустился на колени возле изножья. Надрыва в голосе получилось многовато, но движение ниц вышло естественным. Тем более что он тоже виноват. Не будь у неё сына, не пришлось бы себе на горе его навещать.

— Встань, Родичка, не надо… не поможешь.

Он поднялся. Воздух в комнате был тяжёлый, порченый.

— Может, тебе проветрить? — И осёкся, увидев, что окно без того настежь. Заговорил торопливо, тиская её вялую вздутую руку, что сейчас из церкви… за здравие… и Божьей матери, и Пантелеймону-целителю… молитва сыновья — она дойдёт… выложил на стул подле неё просфору в бумажке. Спасибо, сыночка, бог ко мне милосерд был всегда… я молюсь, молюсь, Родичка… только, видать, отжила своё… Мать закусила губу, ручьи слёз, обтекая пухлые щёки, сочились ей в уши.

— Ты попить не хочешь? — Он взял чашку со стула.

— Мне пить нельзя. — И глухим голосом, заслоняясь ладонями, произнесла нараспев: — Из-под меня убирать надо. Из меня всё течёт… Я мерзкая… Срам кромешный… Дуня, бедная…

Раскольников присел на нагретый подоконник. День был чудесный, исключительно сам для себя. Август прямо-таки глазки закатывал в истоме. На жестянке оконного откоса голубиный помёт отливал перламутром; даже пыль на шторах в лучах солнца казалась породистой. Хорошо, что природа не знает иронии; как будто бы.

— Что там за шум во дворе? — выдохнула мать.

— Бочки в ресторан катают. А как вам здесь по сравнению с больницей — уютней? покойней?

Мать снова забулькала. Там — ужасно, дышать нечем, в палате ни одной приличной женщины; да она стонала, но они кричали на неё гораздо громче. Кровать жуткая, железная, с деревянной настилкой, но так, может, и надо, здесь она куда-то сползает…

— Мы и тут такую настилку сделаем.

— Что вы, деточки, зачем, сколько мне осталось… — Мать подалась к нему, пытаясь опереться на локоть. — Сыночка, я вот что хотела напоследок… — Тут она сморщила лицо и сдавленным голосом быстро проговорила: — Родя, выйди, пожалуйста. — И, видя, что он медлит в недоумении, яростно крикнула: — Выйди, Родя!

Только он успел выскочить в гостиную, как из спальни матери раздался громкий кишечный треск, похожий на перекатывание бочек во дворе. Всякое дыхание да хвалит Господа. Под её оханье он погулял от Везувия до Полинезии. До каких пор, Катилина, ты будешь искушать терпение наше…

— Матушка, к вам можно?

— Ох, погоди, Родя…

Ну, пусть протянет как следует. В распахнутую дверь Дуниной спальни он увидел сестру: ни в какую лавку она не ходила, а как села на кровать, так и повалилась поперёк. Сон как обморок: дышала глубоко и мерно, шарик часов — его подарок — скатился с корсажа и блестел возле уха; ротик полуоткрыт, ресницы вполщеки, румянец — маков цвет, — рисуй, художник, зачем тебе Италия.

Мать вдруг как-то ужасно закричала. Раскольников бросился к ней. Нет, нет! Не входи! Дуню! Дуню-ю…

Ошалелая сестра кинулась к ней, ударилась о косяк… выскочила с сумасшедшими глазами:

— Родя, за врачом!

— Что случилось?

— Она вся в крови! У ней всё лопнуло!

Мать между стонами крикнула:

— Священника!

— Врача, врача, Родя, священника после!

— Нет, свяще… ика!..

Ворвавшись в Максимилиановскую, Раскольников оттолкнул служителя, — у меня мать умирает! — и вбежал в карболовые коридоры в поисках врачей. Крохотная мышка-сиделка с огромным мешком корпии стала просить не шуметь, «а дохтуры все на операциях и перевязках». Да вот же топают два эскулапа, — но от него отмахнулись. Завидев ещё одного, молодого, с зондом на шее, как факир со змеёй, Раскольников по тому, как тот заводил ноги, догадался, что делать, и обратился с вопросом по-немецки. Доктор немедленно явил внимание. Am Morgen abgeholt? Blutet? Ефим Самойлович heute abwesend. Bitte warten Sie (Забрали утром? Кровь? Е.С. сегодня отсутствует. Прошу подождать).

Отдуваясь, Раскольников заходил по коридору. Крови в теле пять, кажется, литров, долго ждать не будет. «Пусть моя невинная кровь падёт на твою преступную голову»… Он сплюнул запёкшейся слюной в плевательницу на высоком треножнике, полную аппетитных гнойных компрессов. Притопал высокий, рыжий, с бакенбардами, в золотых очках, в рабочей блузе с завязками на спине. С первых слов велел говорить по-русски, ибо он, доктор, очень чудесно владеет. Начал слушать, сразу же перебил, заломив безумную сумму гонорара, — пятьдесят рублей; а дешевле он принимает у себя на Разъезжей по вторникам и субботам. Доктор говорил протестантским кожаным голосом и сильно пах селёдкой; а если без эвфемизмов — сырым мясом с йодом. Раскольников умолял поспешить; не зная, куда себя деть, уставился на доску объявлений. Сердце чуть не лопается, ноги подгибаются, но глаз цепляется за любую мелочь, мозг фиксирует всякую дичь. «Дождевой зонтик обменен в Максимилиановской больнице 24-ого августа…» Как двадцать четвёртого?! Нынче только третье! Куда делись три недели?! На мгновение показалось, что пол и потолок в коридоре меняются местами, — занимая своё настоящее место… Тьфу, чёрт: «24-ого августа 1864-ого года». Ищи-свищи с прошлого лета. «…Из синей нанки с белой каймою, один из камышовых прутьев сломан…» Лечиться его сюда принесли, что ли. «…Палка жёлтобурого цвета, на конце оной был набалдашник». Это любовь, не иначе. Похороните меня с зонтиком. «Контора Обуховской больницы вызывает…» Ещё странность: при чём тут Обуховская, когда мы в Максимилиановской? «…Вызывает желающих на покупку 422 узлов с платьями умерших в больнице». А Максимилиановская, вероятно, свои узлы через Обуховскую сбывает. Ох, не для больничного коридорчика такие объявления.

Вернулся сухопарый доктор, в полной готовности, смердя одеколоном, сверкая очками, пуговицами на сюртуке и никелевой застёжкой саквояжа типа «кабанчика». На ходу Раскольников ещё раз объяснял положение, а немец глубокомысленно угукал. Но на углу с Глухим переулком замедлил шаг, а после и вовсе остановился перед девочкой-певичкой, выводившей жалостным голоском нескончаемую свою песнь:

— Ах, мне бы в детстве три рубля!

Ах, мне бы чуточку уюта!

Как я счастливой не была,

так схоронюсь за счёт приюта!

Ты что творишь, колбаса немецкая, взъярился Раскольников, vorwärts (вперёд), бегом арш! — но проартикулировать не успел: доктор сказал «гут, вчера в ля-минор пела», положил монетку на шарманку и зашагал дальше на длинных ногах в касторовых штиблетах, попутно осведомляясь, надолго ли ещё Раскольников намерен задержаться в Петербурге. Это означало, что немец не слышал ничего из того, на что со значением угукал. Раскольников, подпихивая его в саквояж, повторил, что он здешний студент, а мать и сестра приехали в гости. Доктор угукнул и пожелал узнать, где именно он учится. Раскольников в свою очередь поинтересовался, где учился досточтимый доктор, которого он пинками готов был гнать по улице. В Дерпте? Это там, где Пирогов учился? Доктор остановился, нахмурив, кажется, даже цилиндр, и фыркнул: — Пирогов! Ни с чем пирог! — высказывая, видимо, единодушное мнение немецкой медицинской корпорации. Komm lauf (давай бегом), шнель! — Вы там на дуэлях не дрались? — брякнул наобум Раскольников — и попал в яблочко, растопил лёд, навёл мосты и убыстрил немецкого страуса. — О, я был тот ещё бурш! — и расправил плечи, выпятил грудь и почти прусским строевым пошёл печатать по тротуару. Я из дуэлей не вылезал! — Тут немец вновь остановился, переложил саквояж из правой руки в левую и пальцем правой указал на бакенбард на правой щеке: — У меня под ним — вот такой шрам! Шнеллер, der индюк! Бравый доктор был доставлен в Варваринскую в самом боевом расположении духа.

— Батюшка! – вскричала мать плаксиво.

— Или я, или батюшка! — демонически прогудел доктор, входя к больной.

Выгнал Дуню, щёлкнул, звякнул, прикрикнул, мать взвизгнула…

Она умирает, дрожала сестра, вот-вот умрёт, прямо сейчас умирает… Раскольников растирал ей похолодевшие пальцы и шептал на ухо утешительные речи. Доктор тоже успокоительно порыкивал на мать. Затем кликнул Дуню, что-то ей втолковал, та выбежала от матери в свою спальню, через минуту — с ворохом белья — опять к ней, снова выскочила и затряслась на груди у брата — от смеха со слезами: — У неё месячные начались! — и вылетела в коридор с возгласом «я к прачке!».

Итак, у Пульхерии Александровны обычное женское, сообщил Раскольников Везувию. Вулкан пыхнул тихим смехом. Окрасился месяц багрянцем. Это всё Кукольник сочиняет, объяснил Раскольников диким островитянам. Те пожали плечами: не знаем про Кукольника, нас боги сочинили. Мать протяжно застонала. Но-но, сударыня, сурово, по-кучерски произнёс немец, только что «не балуй у меня» не добавил. Больно, кричала мать, а так? Ещё пуще! — Угум. Так я и думал. Всё, больше не буду.

Раскольников поймал своё лицо в зеркале, сведённое сокрушительной гримасой. Он всё-таки сын, а уж она точно мать. Господи, Твоя мать и рожала без боли, и умирала без мук. Иисус покивал терновым венцом: так куда прикажешь её терзания девать — на себя принять или на Богородицу возложить?

Вернулась Дуня, привела с собой прачку, простоволосую, с заголёнными до локтей руками; прошли к матери, стали менять бельё под ней. Та верещала, доктор охолаживал: зачем из больницы сбежали, там бы вам айн-цвайн всё сделали.

Клацнув саквояжем, вышел в гостиную, спросил, где вымыть руки. Раскольников отвёл его к умывальнику в Дунину спальню. Ваша сестра, сказал доктор, сполоснув руки и вытирая крупные белые пальцы собственным бордовым платком, — цвет предусмотрительный, чтоб крови не видать было, — ваша сестра… очень, очень. Я хотел бы иметь такую сестру.

Что сестра понравилась доктору, Раскольников понял. А что с матерью? Но вы же слышали. Нет, про ногу — есть ли шанс?

Доктор воздел указательный палец: это большая берцовая кость. Затем согнул суставы: сломана в двух местах. Далее потянул себя за ухо: это тазовая кость, представили? Ja, ja. Доктор покрутил пальцем в ухе: это вертлужная впадина, в неё заходит головка большой берцовой, — и та, и другая сломаны. Он дёрнул себя за мочку и потянул раковину кверху: здесь и здесь — тоже сломано. Что-то как-то срастётся, но im Allgemeinen ist das System nicht funktionsfähig (в целом система нефункциональна). В целом доктор ничего нового, тем паче обнадёживающего, не сказал. Оперирировать — невозможно, подтвердил он вчерашний диагноз Ефима Самойловича.

— Ферштейн. — Раскольников протянул деньги.

Доктор покосился на них и решил включить в сумму гонорара ещё несколько полезных советов. Сударыня излишне полная, необходимо похудеть; это первое, а второе — это правильное питание. О, это великая вещь! Можно бульоны, студень, творог, яйца…

Под этот перечень кредитки аккуратно укладывались в портмоне.

…Сейчас он даст рецепты в больничную аптеку, там вам отпустят лекарства. Доктор сел к столу и вынул самописку. Прежде всего лауданум… покой, абсолютный покой…

Стараясь не скрипеть, мимо них прокралась прачка с огромным узлом. Из материной комнаты слышны были не речи, а интонации: мать совсем раскисла, Дуня её чуть ли не баюкала.

Доктор поставил печать, отдал рецепты, присовокупив к ним визитку… неожиданно проявил интерес к немедицинской стороне дела: откуда прибыло семейство, надолго ли, чем располагают в Орловской губернии… Немец очевидно тянул время. Как только вышла сестра, оживился, стал вещать о чудесных достижениях современной медицины. Боже мой, доктор, за что это нам, подала Дуня трогательную реплику из совсем другой оперы. Сударыня, имея двадцатилетний врачебный опыт… нет случайных болезней, да, и даже такие травмы… несут в себе глубокий смысл… для самого пациента… Какой же смысл в сломанной ноге? Надо анализировать… искать метафизический смысл… Немец запнулся, подыскивая русский эквивалент, и нашёл роскошный: …в конфигурации судьбы. Возможно, ваша мать неуверенно стояла на ногах… Моя мама? То есть вы хотите сказать — была неуверенна в себе, шатка духом? Да-с: слишком шатка. Почву под ногами теряла. Или сама почва была слишком… Untergrund, schwankender… как это по-русски? Зыбкая, сказал Раскольников. Тогда и тип смерти не случаен? Допустим, человек утонул? Вероятнее всего, он был перегрет внутренним жаром. Холерический темперамент должен быть остужен.

— Или рыбой хотел стать, — предположил Раскольников. — А если человеку голову проломили? Топором? От большого ума — чтоб мыслям стало просторно?

— Нет-с, тут столкновение твёрдого с твердейшим. Такой человек был слишком уверен в своей правоте, силе и победе.

На сём доктор, вспомнив, что надо и честь знать и вообще пятьдесят рублей уже отработал, откланялся: взбил бакенбарды, пожал руку Раскольникову, а Дунину долго мял, не решаясь поцеловать, пока она, сжалившись, сама не приподняла её. Немец расчувствовался и сказал, что следующие его визиты — поскольку сударыня отныне его пациентка, и он сможет навещать в удобное для себя время, — будут стоить десять рублей. Пообещал зайти через три дня… через два дня — «наблюдать процесс» — и удалился, громко топая по коридору. Всякий немецкий вояка мнит себя Фридрихом Великим, а немецкий лекарь — Парацельсом. Так-то — чучело чучелом, с немецкой механикой: цилиндр, очки, бакенбарды котятами, — а туда же, в диагностическую мистику.

Раскольников зашёл к матери. От русско-германской схватки она разрумянилась, к тому же её переодели в светлую сорочку, отчего она казалась худее, словно уже приняла к исполнению наказ доктора.

— Знаете, кто был сей демон-исцелитель? — Он повертел визиткой. — Не какой-то там Ханкин-Манкин, — приходил сам Барч Цезарь Максимович, заместитель директора больницы.

— Строгий какой, — уважительно сказала мать. — Много взял?

— Всё, что было. Вот рецепты выписал, — а купить не на что.

Мать заохала. Дуня засобиралась в аптеку. Только не засни по дороге. И поесть купи в буфете, чего хочешь. Я только спать хочу. А мамочке… корочку… скуксилась мать. Брат и сестра впервые за два дня улыбнулись.

Съешьте просфорку, матушка. Раскольников подсел к ней и взял её вялую руку в свои. К прежнему несвежему духу добавился запах прелого мяса; или он попросту навязывает себе это впечатление; как и все прочие впечатления.

Больно так было, пожаловалась мать, пальцем сдвигая просфорку на зубастую сторону рта. Сейчас не так, когда лежит смирно, то терпимо. А чуть двинется, всё впивается. Покой нужен, матушка, только тогда срастётся. Гос-споди, мне бы хоть с палочкой. Она дожевала тело Христово и попросила пить. Раскольникову тоже хотелось пить, но из её кружки, увы, побрезговал.

— И вот что, Родичка… Ты только не смейся. Я собороваться хочу.

— О чём вы, матушка? Вам жить да жить, вы женщина, как выяснилось, еще молодая.

Мать засмущалась, тоже стала гладить ему руку. На левой руке у неё было едва заметно обручальное колечко, утопленное в мясистой фаланге безымянного пальца. Необязательно, что она прямо завтра умрёт, но всё идёт к тому. В болезни собороваться — хоть не так грехи будут давить. А она грешная, очень грешная, вот нынче несли утром через улицу, она мечтала, чтоб наскочил какой-нибудь страшный рысак и копытом её — раз по голове! — и отмучалась. Нет, сыночка, ты умом чувствуешь, а я сердцем знаю: не уйти мне от этого города, не выпустит: такой омут! — с Петруши началось, дай бог, чтоб ею кончилось… Ну, вы это напрасно: они ещё на этом рысаке по Питеру кататься поедут, он ведь им ничего не показал ещё в столице. Не надо, не надо ей ничего столичного, ей бы только понять — за что ей такое? Не терзайте себя, матушка, не у каждого следствия есть причина. Может, вообще ни за что, просто так, а может, вместо чего-то другого… или кого-то. Сыночка, ну почему всё так именно — гадко, грязно, безбожно… Ох, прости, Господь. Почему через ногу… Я думала, от сердца, лет через двадцать… когда внуков поняньчу… Бабушка моя на восьмом десятке умерла, мама, да, мало пожила. Ну да вы их обеих не застали…

У Раскольникова затекла шея в неудобной позе. Как же глубоко кольцо ей впилось, почти проволочка между наплывами.

…В больнице две бабы говорили: жило — не мило, умрёт — не жаль. Их мужья били. А ей мило жить было! А теперь так больно, так стыдно. Как же так, сыночка, — на каждой службе просим христианской кончины живота нашего — безболезненной, непостыдной и мирной… Она грешница, страшная грешница, ты не знаешь свою мать, за что её карает Господь. Он и на Пасху в этом году её не допустил, — со страстной пятницы пластом лежала, так всё болело, будто через неё Христос в свой ад сходил… Что-то Дуняши долго нет. Который час, Родичка? А как папины часы, ты говорил, колёсико ждут? Прикатилось колёсико, матушка, подгоняют.

Хлопнула дверь, Дуня легка на помине — с полными руками покупок, с ней ещё женщина, тоже гружёная. Знакомьтесь, Серафима, сиделка при больнице, мне на подмогу. Сиделка, низенькая, с большим лицом, настороженно озиралась. Накупили много: клеёнки, пелёнки, бинты, вату, даже корпию; а самое главное — смотри, мама, — подкладное судно! Теперь заживём! Это всё Серафима собрала. И повела представлять матери.

Какая сестра стала… спорая. С ног валится, мечется, как угорелая, но всё по делу. Ваша сестра — очень, очень. Конечно, девка — загляденье. Без сиделки не обойтись, одна она загнётся раньше матери. Кончилось семейное приволье. Первое время перебьёмся, а дальше, дальше…

Принесли кофе и завтрак из буфета, — Дуня и здесь поспела. В обед обещали бульон, вечером студень, — всё, как доктор прописал. Пригласили к столу Серафиму, но та засобиралась к себе — привезти постель и домашнее платье для ночного дежурства. Сейчас была в чрезвычайно неказистом одеянии, вдобавок тяжело топала большими сапогами. Жила неблизко, на Охте; попросила на извозчика и к вечеру обещала быть.

На Раскольникова она произвела неприятное впечатление: какие-то дикие пропорции — маленькое костистое тело, длинные тяжёлые руки; челюсть — чуть ли не до груди, и на жёлтом морщинистом лице тревожно сведённые глазки. Где ты нашла это страшилище? По Дуне Серафима выходила не страшной, а несчастной: две недели назад в Максимилиановской умерла её дочь, месяц мучалась, Серафима при ней была неотлучно; а до того год дома лежала. Серафима умеет ухаживать за лежачими, в больнице подменяла сиделок. Знаешь, как ловко она под маму клеёнку подложила, та и не пикнула. В аптеке услыхала, какие Дуня лекарства набирает, предложила услуги. Рубль в день — это много или мало? Не знаю, я бы и за сто не взялся.

Кофе был отвратный, смесь цикория со ржавчиной, соскобленной с крыш. Матери облупили яичко. Она стонала, после всех перекладываний ей стало хуже, разболелась нога, и, кажется, начался небольшой жар. Прочитав сигнатурку на склянке с лауданумом, Раскольников накапал ей настойки, задёрнул штору и велел спать.

Дуня привалилась к нему на диване. Вспотевшая, она пахла лучше всякой сдобы. Родя… у меня голова кругом… Это что — испытание? Ниспосланное, да? И что делать, терпеть, да? Я могу в актрисы не пойти, лишь бы она жила… Родя… надо квартиру снять… Родя… Клади меня, иначе я прямо на тебе сейчас засну…

Уложив сестру, он сам растянулся на диване, выставив на валик ноги в сапогах. Везувий кренился над ним легендарным конусом, слегка давя на грудь. А под Везувием лежат, вот так же вытянувшись — или скорчась, — плотным слоем помпеяне и помпеянки… под пеплом на пемзе… в Помпеях, как в Пензе… Нет, Дуня, это не голова кругом, это вертлужная впадина, мы в ней вращаемся, пока не раскрошимся. Жизнь — вертлужная впадина, недурно, разом философично и естественнонаучно. Одно верно: надо их вывозить отсюда. Сколько матери ещё суждено, она у нас до сих пор fertilis mulier (плодородная женщина). Блажен тот, кого смерть вбирает одним глотком. И горе тому, кто застревает у неё в зубах, как вчерашний ужин. «Будто через меня Христос в свой ад сходил»: оригинальная мысль. Господу ни к чему свой ад, он нашим обходится. У людишек-то у каждого своя собственная преисподняя, он, например, в прошлом месяце личную свою детально обследовал…

Дремал — не дремал, где-то плавал, в чём-то детском, очнулся от жжения под ложечкой, — изжога после кофе была страшная. Сами себя перевариваете, Ноидор Чивонамор. Выпил всю воду из графина, посмотрел Дуню, — как уложил, так и лежала навзничь. Мать тоже спала, выпустив свои подбородки, дышала часто, слегка попискивая. Солнце давно ушло со двора, время было ближе к ужину, чем к обеду. Ну и кого ему тут караулить? Скоро вернётся эта дурнушка Серафима… Серафимы — это какой чин ангельский, выше херувимов или нет? Серафимы, херувимы и доктор Барч.

Раскольников вышел из номера и чуть не наступил на рыльских помещиц. Сёстры Зарубины возвращались после баталий в Опекунском совете, тут же попытались проконсультироваться у него, но он перевёл разговор на мать. Ах, какое несчастье, бедная Пульхерия Александровна, могут ли они посетить… выразить?.. Очень тронут, матушка почивает, но тоже будет тронута. Заклинаю вас, сударыни, быть осторожней, обдумывайте каждый шаг, смотрите только под ноги, ни в коем случае не поднимайте голову, ни на секунду не отводите глаз… иначе почва уйдёт из-под ног.

Он зашёл к Свидригайлову поблагодарить за вчерашнюю депешу, но самодура, ракофага и гегельянца — никого не было. На стук приоткрылась дверь шулерского номера напротив, куда в четыре руки тащили Дуню, оттуда выглянула женская головка в буклях, склонилась с интересом, — да у неё и без него интереса было хоть отбавляй: голоса вперебой с хохотом, поверх них гитарный перезвон, и жеребячий голос жаловался:

— Ждёт меня тюрьма теперь

и на спину туз,

а невесту с матерью

ждёт большой конфуз…

По пути домой, пока ноги механически цитировали маршрут до подворотни, никак не мог припомнить, осталось ли что-то из пропитанства или всё слопал поутру. Да бог с ним, Сони нет, делить трапезу не с кем.

Сиротка, однако, была у себя в светёлке, из приоткрытой двери доносились голоса. Он заглянул — Соня стояла перед зеркалом, а Капустина крепила ей на волосы пресловутую траурную нашлёпку. При виде его обе дёрнулись, что-то упало, и Капустина, прямая, как статуя, выплыла из номера, отворотившись от него. Раскольников вошёл и закрыл дверь за собой.

— Я знаю, у тебя отец умер. — Он добавил несколько слов в стиле сестёр Зарубиных. — А у меня мать разбилась.

— Как… опять?

— Да. Тут рядом, в Юсуповском саду упала и бедро переломила.

Он взял Соню за плечи, но почувствовал, как она внутренне от него подалась. Голову тупила, глазки уводила… Да иди ты со своим трепетом.

— Когда похороны?

— Не знаю…

— То есть как?

Выяснилось, что на Громовском кладбище, где угнездилась община питерских староверов, не желают чучело брать: он-де отдавно от всех толков отошёл, всякое согласие опозорил и вообще безбожник. Лихо, Семён Захарыч; всех допёк своими фортелями, что при жизни, что по смерти.

— Ну и не надо хоронить. Насколько я знал твоего отца… о твоём отце… Он ведь чучельник был — вот что-нибудь в этом роде и предпочёл бы. Отдай его в Медицинскую академию, — из него пособие сделают, будет служить науке.

— Н-нет, н-нет, ни з-за что! — Ужас вверг её в заикание. — Я н-найду, я достану…

— Чего найдёшь — кладбище? Или деньги? Сколько просят?

Так бы и говорила. Он зашёл к себе, проверил сокровищницу, денег не брал, у него достаточно лежало в кармане. Вот тебе, сиротка, пятьдесят рублей на кладбище и столько же на тризну по дорогому папаше. Более дать не может, на мать много расходов, дешевле помереть, чем лечиться.

Каким-то мутным взором повела она на него.

— И вы тоже… приходите… Родион Ром-маныч…

Вот уж нет. Не дал господь счастья знать вашего батюшку при жизни, чего ж после смерти начинать. Хотя ваши трогательные рассказы о нём, что и говорить, возбуждали интерес…

Она сегодня явным образом его дичилась. Эта дурацкая наколка на голове делала её совсем кретинкой. Предложение заодно поужинать перепугало её вконец. Нет, нет, она должна… в Коломну… то есть на кладбище… её ждут… Ну, ступай, блаженная, лети, птичка пугливая, шлюшка неказистая.

Клеопатру разве пригласить на совместное застолье… переходящее в египетские ночи. Может, это вдова про него напела Соне? Вряд ли, это себя осрамить пуще него. Он раздевался у себя в комнате и, выругавшись, принялся одеваться вновь. Ещё утром чуял какой-то мерзкий запах, думал, со двора, но теперь вонь сделалась совершенно невыносимой, не оставив сомнений ни в происхождении, ни в локализации: вчера Чижик нагадил ему под кроватью.

Служанку отыскал на чердаке за развеской белья, напевающей татарскую народную песню: пусть лучше зубов не будет, лишь бы муж был, — о чём ещё может петь восточная женщина? — йок, йок, йок! Шарлотта, иди сюда, кильмонда этакая! Помой-ка мне пол, немецкая холопка, — получишь рубль для ровного счёта вместе с утренними своими трудами. Захлопотала, натаскала воды, Раскольников помог отодвинуть кровать, — вай, какой хитрый этот Чижик! Шарафат, чьё же всё-таки дитё спать не даёт мне по ночам, может, это этажом ниже семья живёт? Не живёт там никто, и не дитё это плачет, а шайтан воет, и будет так до месяца рамадан, когда аллах его на цепь посадит.

— И вообще это всё с мопсы началось.

Татарская дедукция — самая татарская в мире. Шарафат умная, всё знает. Сначала мопса сдохла, потом у Капустиной дочка, потом Сонин ата, а теперь ещё полиция приходила…

— Как-кая полиция? — напрягся Раскольников.

В мундирах. Шарафат умная, всё видела, их с Капустиной в дверях поставили, для понятия. А сами всё вверх тормашка, и под кровать, и в шкаф, все платья Сонины щупали…

— Погоди, у Сони обыск делали?

Ой, делали, тормашка учгельды бешбармак, и под подушки, и под кровать… А что у барышни взять, барышня бедная…

— Обыск такой высокий, лобастый делал?

Нет, один усатый, другой молодой, без усов. Он усам командовал: а ну смотри там, или не там; а сам цветок взял и тыкал, тыкал землю. Зачем тыкал, чем цветок плохой…

— А ко мне заходили?

Зачем заходить, его же не было, а Капустина была, к ней тоже не зашли. А Соню с собой привезли и оставили, всё разбросали, натоптали, не извинились. Два часа базар убирали.

Цель обыска была совершенно непонятна. Ну, утоп забулдыга, чего же у дочери искать? Или он неправильно не понимает… Вертлужная впадина подозрительно заскрипела. Интересно, Порфирий знает, что он здесь квартирует? Наверняка, этот жук во всё лезет. Не исключено, что это намёк, сделанный самому Раскольникову.

Почему же глупая потаскушка ничего ему не рассказала? Могла бы не таиться от своего мецената. Нет, только глаза прятала и ножками перебирала. Чёрт возьми: а вдруг она Мармеладова рядом с ним узрела — как залёжного покойника? То-то отворачивалась, двух слов связать не могла. Только глянет на Раскольникова, — а у него тятенька из-за плеча высовывается и грязным пальцем своим указует: вот он, душегуб, берегись, дочурка!

От такой картины Раскольникову сделалось зябко, он забрался под одеяло и всё продолжал от неё отмахиваться. Ну какой Мармеладов заложный-залёжный, давно сдохнуть пора было, уже за десятерых всё выхлебал и только зря землю топтал. Спору нет: талантливая дрянь была, на удивление; как он с шаром залепил — почти Парменид. Такого самородка и в университете не встретишь. Выражался убийственно: пустикулы, лампедуаза, перистаньтика… Вот и пришла тебе, старый козёл, перестаньтика.

Он согрелся и попросил Алёну Ивановну на том свете приглядывать за Мармеладовым, чтобы тот ему не являлся. Ты — другое дело: баба, да ещё голая. А как привалит такая гадина смердящая — ни сна, ни аппетиту. Он может и шаром прикатить — такой мутной сферой, полной спермы и спирта, с барсуком внутри. Как он говорил: я человек обоюдный. Да, палиндромил фантастически, и градус его не брал, и ад следовал за ним… Ноидор Чивонамор — так даже лучше звучит, чем Родион Романович. Надо себе визитку такую заказать. Вы из греков будете? Нет-с, из зороастрийцев. И огнём из ноздри пыхнуть…

Он почувствовал, что уплывает, течение разворачивало корабль, и обезьянки в жилетках побежали по мачтам, натягивая разноцветные паруса сновидений. «Я жила-была у матери дрочёное дитя», замурлыкала ведьма под скрипочку… Он скинул с себя одеяло — такой резкий пот его прошиб. Гадина! Она неспроста про мать пела! Вчера, когда он с Капустиной был именно «дрочёное дитя», — ведьма уже знала, что случилось с матерью. Она мать и уронила, больше некому. Ведьме с Лизкой достаточно было просто показаться матери, чтоб у той ноги и подкосились. За Петрушу счёты сводишь, сука? А он ей нынче свечку поминальную поставил, тварюге.

В ушах у него словно верещала ослепшая прачка. А вот он прозрел. Алёна Ивановна если и не Кукольник, то у того в подручных. Тиски сжимаются с двух сторон. Он встал и вышел в коридор. У Капустиной тихо, а больше никого на этаже нет. Он отпер дверь ретирадника возле своей комнаты, мало что смог различить, поэтому вернулся со свечкой. Помещение было превращено в кладовку: стояли вторые рамы, снятые на лето, ковры в рулонах, щётки, ломаные стулья, старый самовар… Отхожей дырки не найдёшь. Он достал из гардероба сапоги и баул, завязал их в два узла и отнёс в нужник, там запихнул в дальний угол и задвинул утварью, забросал хламом, завесил тряпьём. Ключ, замок, язык, наказал он двери и зааминил её. Теперь приходите, обыскивайте, велел он полиции, опять забравшись в постель.

Только он погрузился на «Летучий голландец» и сопящий ветерок из дурманных далей овеял его, — как заболело в правом подреберье. Рёбра были ломаны слева, значит, это в брюхе что-то ноет. Большая Медведица задумалась о его печени! Космос нагрянул по его потроха! По аналогии — по симметрии — по подобию — по тождеству — он стал протягивать связи между своими внутренностями и небесной механикой. Между двумя безднами, между двумя космосами… Планеты и органы покатились по кишечным петлям орбит, звёздным блеском заискрилась кровь, подкожная астрология объяла Млечный Путь. Боль поплыла, кружась, как плевок по речке, и стала таять, растворяться в просторах чудовищной взаимности, по всему вселенскому организму…

Глава XXXIII. ЗОО

Вчера во весь день никого не захотелось прибить, зарубить, как-нибудь ещё укокошить, — что лекаря тянуло попинать, — не в счёт, die deutsche Gans (немецкий гусь)сам напрашивался, — зато сон состоялся тревожный, не убийственный, но жутковатый. Во сне никакой жути не испытал, она передёрнула его по пробуждении, так что даже ощупал сомнительное своё устройство. Ибо приснилось Раскольникову, что он сам — топор. Вот так: топор в натуральную величину. Тело — топорище, выгнутое не без изящества, на месте головы торчит стальная лопасть и посверкивает заточкой. Причём топор не прост: стоит им тюкнуть, как из обуха выпрыгивает другая лопасть и с той же силой бьёт ударившего. Сам по себе сон тупой, мораль дубовая, вернее, топорная, и занимало Раскольникова другое: как назывался такой топор с двумя лезвиями, он применялся в ритуалах и греками, и римлянами, ликторы носили его вместе с фасциями… Как ни старался припомнить, в голову почему-то лез лабарум, но это вообще хоругвь.

Он даже чая у себя не выпил, намереваясь позавтракать со своими. Но ускользнуть от караулящего пса-Антипа не удалось. С Преображеньицем, Романыч! Хорошо, что не с Пасхой, а то бы это дремучее рыло с поцелуями полезло. Думал отделаться двугривенным, — как бы не так: тут же выстроились с поздравлениями татары (татары без пары не живут): — С праздником, господин Раскольников! С каким, муслимы? Преображение! — заученно грянула челядь. И кто в кого преобразился? Вопрос непосильный для басурманских мозгов. Пришлось сжалиться еще на полтинник. Христос в Магомета преобразился, поняли, муслимы? Аллах акбар! — заверещала татарва.

Когда кургузая Серафима с длинным постным рылом отворила ему и из номера дыхнуло густым церковным запахом, — у Раскольникова вновь загуляли ноги, так что пришлось хвататься за косяк. Неужто «ныне отпущаеши», «nunc dimittis»? Хорошо, сестра замахала ему с радостным лицом, стало ясно, что мать не отпевают, а соборуют, — уломала всё же Дуню. «Погоди чуть-чуть, на седьмой раз уже пошли», шепнула она, обнимая, и вновь встала в дверях материной спальни. Дым оттуда стлался понизу. «Исцели мя, Боже, укрепи мя, Святый, помилуй мя»… Раскольников уселся под Везувием, с дивана видно было, как мелькали золотом шитые узоры на фелони священника, в одиночку хлопотавшего вокруг помазуемой. В скороговорке возгласов, распевов и причитаний таинство тоже показывалось кусочками риторических завитушек. Наконец священник перешёл на увещевающий тон и от имени Бога всемогущего пообещал матери воздвигнуть её от одра болезни и здраву сотворить. «Тело Христово примите…» запели все, даже хмурая Серафима, Раскольников тоже присоединился. После причастия мать что-то долго выспрашивала у священника, тот отвечал обычным бытовым голосом, прибирая походную утварь таинства. Серые змейки от загашенных свечей, озираясь, выползали из спальни и свивались в туманные клубки издержанной благодати.

Вышел иерей, головка луковкой, в два седых хвостика — на затылке и с подбородка; с полувзгляда определил, что сын болящей за благословением не подойдёт, снял облачение и сложил в саквояж — очень похожий на аналогичные у жидовина и немца. Действительно, почему бы саквояжу не быть профессиональным атрибутом коммивояжёров, предлагающих три самых ходовых товара: деньги, здоровье и душевное спокойствие. Сколько мы вам должны? Священник мелко и подслеповато заморгал: всё уже порешили с женой вашей. Сестрой. Да-да, сестрой. Вам же, молодой человек, желаю чистоты помыслов и крепости духа, равно как и родительнице вашей страждущей. Конечно: крепость духа — это самое важное, крепкому духу и ноги не нужны. Священник насупился и возложил скуфейку на лысину. Господь даёт испытания по силам, а милость Его безмерна, — просите и дано вам будет. Батюшка, у меня по этому поводу насущный вопрос, не откажите: можно ли о чём-либо просить Господа, — он и без того дал нам всё, в том числе и то, что мы не взяли. А мы ещё канючим, как нищие на паперти… Священник отвернулся, благословляя подошедших к руке Дуню и Серафиму. …И все с одним и тем же пристают — чтоб денег послал и здоровья. Этак можно подумать, если вдруг наследство получим, что тетушка умерла с Божьей помощью; а что до здоровья, то у Бога родной сын на кресте страдает и не клянчит…

Священник взял саквояж и суровым взглядом, даже как-то свысока провёл по Раскольникову, хотя был сильно ниже ростом. Вы когда у исповеди были, когда причащались последний раз? А разговоры пустые горазды вести. Пустые и ненужные; всё равно как муха по иконе ползёт. С тем вышел поп и дверью хлоп.

Родя, ну чего ты к нему пристал, я и так еле уломала придти, все на праздничной службе. Всё в порядке, сестра, он хорошо ответил, веди меня к уломавшейся. Мать в чепце расплылась, как бабушка Красной Шапочки. Масляными руками она тёрла лицо и уводила их под одеяло, чтобы сообщить елейную благодать болящей конечности. Сыночка, иди ко мне, я тебя тоже маслицем…

Сыночка, отказавшись вполне елейным голосом, придвинул к стене комод, служивший столом для требы, и поздравил мать с таинством и праздником: в день Преображения помазались, матушка, не может не возыметь… Да, батюшка здоровья пожелал, а юной стать почему-то не предложил, пожаловалась мать с прискорбным юмором. Дуня с утра успела, помимо храма, и на рынок, сейчас завтракать будем, Серафима, сходите за чаем. Как она вам, спросил Раскольников про сиделку. Видно, что хваткая, руки такие сильные, только, сыночка, от неё табачищем несёт, как наклонится, меня так и мутит… Сейчас в обкуренной спальне пахло много лучше, чем вчера.

По заветам доктора Барча сестра купила молока и творога, к ним калачей. Мать есть отказалась, сейчас она полна тайных сил, которые уже начали — она чувствует! — свою волшебную работу. Дуня тоже их чуяла, мамочка обязательно встанет на ноги, правда, Родя? ты тоже чувствуешь благодать? Бух-бух-бух: Серафима чаю принесла. Нынче карла топала не в мужских сапогах, а в — тоже огромных — котах; сказала, что выпьет позже и уселась в углу возле узла, вмещавшем, видимо, её постель. Раскольников ел творог и любовался Дуней: из румяной девахи вырабатывалась содержательная красавица. Больше не было растерянности, панических слёз, рассуждает здраво и по делу, всё успевает, ничем не гнушается…

В подтверждение чего сестра побежала к матери на её надрывное кряхтение. Раскольников развернулся к Серафиме, несколько затравлено глядевшей из угла и решил каким-нибудь ободряющим вопросом обозначить внимание к столь полезному в их обстоятельствах лицу.

— Что, Серафима, тяжело вам с нами?

Та шмыгнула.

— Всяка ноша тяжка.

Голос в самом деле был хрипло-низкий, как у завзятых курильщиков. Со следующим вопросом Раскольников как-то не находился. Дуня кликнула её на помощь, вдвоём они закудахтали возле матери, затем сестра вышла и предложила брату пойти погулять, так будет лучше… Она мялась с каким-то намёком. Скажи прямо — что такое? Выяснилось, что матери необходимо поставить клистир. Тайные силы действовали решительно и наглядно.

В коридоре опять наткнулся на сестёр Зарубиных, они запирали свой номер. Поздоровался, но ящерки молча отворотили носы. Что-то нашло на этих рептилий, тоже клистира хотят.

Раскольников вышел из гостиницы, так и не придумав, куда и зачем пойти по жаре: опять свирепствовал Меридианус Даймон, полуденный демон. Подскочил рыжий сынок чистильщика — стребовать обещанный гривенник: а ещё куда сбегать не надо? С праздничком! — чистильщик кивнул ему из-за штанины какого-то важного клиента: водрузив ногу на ящик, тот просматривал газету, гоняя во рту сигару под усишками. У Раскольникова сапоги после беготни вдоль Обводного превратились в копыта старой больной клячи, серые проплешины присыпало рыжей питерской пылью, — он и весь выглядел неказисто, но начищенная обувь могла поправить положение. Клиент с сигарой, не взглянув на работу и, кажется, не заплатив, молча удалился.

— Управляющий, — пожаловался чистильщик. — Каждый день удостаивает. Выжига. Ладно бы сам, мы от него вытекаем, так он всё семейство приспособил, восемь пар в тротуар.

— До зимы не доживут, — авторитетно заявил его сынок, придвинувшись поближе.

— Верно, Васька, говоришь. Месяц от силы.

И чистильщик обратил внимание Раскольникова на лопнувший рант на одном сапоге и треснувшую до подклада кожу на другом. В этих дивных армянских сапожках, обвисших брюках и обтёрханном пиджачке Раскольников выглядел почти столь же презентабельно, как полтора месяца назад.

— Авдей, моему другу — бесплатно! — раскатился рядом смачный баритон.

— Сделаем, Аркадий Иванович! — чересчур обрадовался Авдей.

Свидригайлов только что вышел из «Варваринской» безжалостным бонвианом — в дымчатом пиджаке, с новым шейным платком наглого розового цвета, в соломенной дырчатой шляпе, тоже нагло надвинутой на нос. Inhumani nihil a me alienum puto (ничто нечеловеческое мне не чуждо). После обмена любезностями Раскольникову было предложено составить компанию в прогулке — неблизкой, но и неспешной, целью был Александровский парк, встреча с владельцами зверинца для окончательного улаживания «медвежьего недоразумения». Раскольников не был на Петербургской стороне с год, в зверинце — ни разу; никто лучше Свидригайлова не мог ни выбесить его, ни развлечь; он не почёл нужным отказываться.

Авдею-чистильщику всё же оставил двугривенный и полюбопытствовал, за что друзьям Аркадия Ивановича выпало счастье чистить обувь бесплатно. Объяснение вышло самое прозаическое: Свидригайлов отдал Авдею своё платье, в котором отдыхал в кутузке.

Рядом с ними сделал остановку дилижанс: парная упряжь, восемь пар в тротуар, — для разнообразия решено было доехать на нём до Адмиралтейства, дабы не пересекать площадь по солнцепёку. Свидригайлову досталось место рядом с пышной, на полскамьи, дамой, Раскольников встал практически на запятки, держась за рамы, — и покатили, раздув брезентовые шторы и кряхтя, как рассохлая бочка. Свидригайлов пытался то уклониться от шляпенбурга соседки размером с лужайку, то отодвинуться от жаркого бедра, то наваливался на неё и извинялся, наступив на подол… наконец заскучал до того, что вступил в беседу:

— Весьма жарко, вы не находите?

Дама отвернулась.

Свидригайлов повторил вопрос на четырёх языках, после чего с сожалением сказал Раскольникову:

— Эта толстая дура глуха, как кадушка.

Господин напротив в цилиндре, приплюснутом крышей дилижанса, возмутился:

— По какому праву вы оскорбляете даму?!

Свидригайлов задумался: действительно, по какому? — снял шляпу, поскрёб череп и, глядя на назидательно выставленный палец господина в цилиндре, вспомнил:

— Вот точно такой палец, тоже указательный, одному шулеру в Бессарабии отрубили, — чтоб не передёргивал, — и засунули в задний проход.

— Кучер! — воззвал тревожно господин в цилиндре.

— Ехай тихо, мухортик, — цыкнул Раскольников. — Не то тебя дворник в тачке будет возить.

Господин притих, толстуха съёжилась. Возможно, они были супружеской парой. Прочие пассажиры делали отсутствующий вид. В такой благоприятной атмосфере Свидригайлов счёл возможным задать Раскольникову вопрос о здоровье Пульхерии Александровны. Раскольников со злостью — хотя хотел с печалью — поведал, что состояние самое неопределённое: ни лечить, ни ампутировать, ни перемещать. Свидригайлов выразил надежду в форме рассказа о лично виденном им человеке, которому ядром оторвало ногу под самое седалище, — он показал на обмершей соседке, — и ничего, наложили заплатку из его же кожи, и выжил, по крайней мере год ещё точно жил; а было это вовсе не в Петербурге, а на Камчатке, где условия очень далеки от.

Они покинули гостеприимный дилижанс и пошли под липами Адмиралтейского бульвара среди расфранченной преображенской публики. Не из Шанхая ли Аркадия Ивановича занесло на Камчатку? Именно так, почти год добирался и попал из огня да в полымя. Поначалу, как человека подозрительного и неизвестно откуда взявшегося, посадили в затвор, а через два дня выпустили и ротой командовать поставили. Свидригайлов знать не знал, что война идёт; кабы знал, среди узкоглазых переждал бы. А тут англо-французская эскадра к Петропавловску подошла и десант высадила. Даже негров воевать привезли. Отбились; хотя наших раза в три меньше было; тогда и ранили дракона Аркадия Ивановича. Союзнички ретировались, но нам пришлось город оставить, на Сахалин уплыли. Оттуда ещё год через Сибирь до столицы, — а война-то и кончилась, препоганым образом.

Под описание геройств господина Свидригайлова они уже добрались до Дворцового моста. Тот как бы сам двигался им навстречу наплавным крестным ходом; над праведной толпой самодовольных иждивенцев речной ветерок колыхал незримые хоругви божьего потакания. Ни одному слову Аркадия Ивановича верить не приходилось; то есть всё могло быть правдой до запятой, а могло быть и так, что дракона ротмистру порезали в пьяной драке в кабаке.

Раскольников хорошо помнил ту войну и свои пылкие переживания. В основном писали о Севастополе, немного об обстрелах Соловков, про Камчатку мало кто слышал, он, например, впервые встречает человека, там воевавшего. Ненависть его к европейцам, прежде всего к англичанам, доходила до высокой степени мечтательности. Мечтал он сделаться командиром громадного брандера, скрытно в туманах доплыть до Англии. Ночью он входит в Темзу и сжигает Лондон к чёртовой матери. Бритты бегут, высаживается десант, пленяется парламент, вообще весь ruling class, (правящий класс), — и все публично порются розгами. Перепороть всех: и Пилей, и Миллей, и Пальмерстона, и Дизраэли, всё гнусное пэрство во главе с королевой, до последнего типа, который мнит, что он «сэр».

— И старушку тоже не пощадили бы? — усмехнулся Свидригайлов. — Впрочем, какая она старушка — мне ровесница. Тогда вообще молодайка была. Но общий ход мысли не могу не одобрить. Зарвалась владычица морей, забыла сказку о рыбаке и рыбке. Ещё ткнут их носом в дырявое корыто.

Они остановились на Стрелке полюбоваться невской панорамой; так было положено — они и остановились. Лёгкий ветер с реки шевелил волосы на голове Раскольникова (картуз он сунул в карман), у Свидригайлова и шевелить было нечего на шершавом черепе, разве что бороду, но она была почти такая же плотная, как у каменного Нептуна, восседавшего вблизи с трезубцем. Нева, вся в клочьях солнечной фольги, текла широко и мощно, поигрывая корабликами, текла, конечно, не из какой не из Ладоги, а по огромному водному колесу, выносившего её ток на поверхность прямо вон там, за Литейным мостом. Раскольников знал, что это одно из красивейших мест в мире, но уже только знал, не ощущая при этом и тени восторга, некогда пьянявшего студента-первогодка. По левую руку над гранитными зигзагами крепостных стен сиял узкий, как межзубная щель, шпиль собора, на противоположном берегу громоздились барочные царские сундуки, набитые золотом и жемчугами, диадемами, кулонами, часами, бриллиантовыми пряжками маркизов… Как это Пётр не догадался повелеть, чтобы строили дома-ладьи, дворцы-каравеллы, вообще город-флот. Не тот народец: весло принимают за лопату, мачты приспособили бы под виселицы…

Донёсся чистый и красивый перезвон колоколов. Или это корабельные склянки так музыкально пробили неподалёку. Или это Свидригайлов достал свой хронометр из нагрудного кармана, по-прежнему обходясь без жилета, и нажал репетир: нас ждут люди и звери. Часы у камчадала и вольтижёра были золотые, историей их Раскольников интересоваться не стал: почти наверняка их Аркадию Ивановичу завещал Джордано Бруно перед сожжением. Может статься, что само солнце это тоже огромные золотые часы, повёрнутые к нам сияющей крышкой, а с обратной стороны там циферблат с разметкой на миллиард лет, показывающий силам небесным время от сотворения мира. Спустились к пристани в ожидании ялика. Тот уже плыл к ним от Петербургской стороны, низко просев под пёстрой компанией, облепившей борта.

— Когда уж хоть свайный мост построят, — вздохнул Свидригайлов. — А Дворцовый надо сдвинуть влево и сделать разводным. Четырёх опор будет достаточно, это я вам как понтифик говорю.

Раскольников хмыкнул.

— Понятно, откуда ваша непогрешимость. Но понтифик — это мелко для вас, надеюсь на том берегу обрести в вас апостола.

Свидригайлов, разминая шею, поглядел на него с укоризной.

— Не путайте меня с пустой римской титулатурой. Я воистину понтифик, в исходном значении слова. Удостоен университетом золотой медали за сочинение «О равновесии гибкой линии применительно к цепным мостам».

— Вы не забыли, что учились на философском?

— Там и учился. На физико-математическом отделении. Ваш юридический, кстати, назывался нравственно-политическим.

Сurriculum vitae (жизненный путь) славного сына России охватывал всеобщую географию, шёл в ногу со всемирной историей и служил примером достижений во всех доступных человеку областях. Homo universalis (человек универсальный). Смесь Паскаля с Мельмотом-скитальцем. Плутарха на него нет.

Сильный удар под пристанью колыхнул, казалось, всё сооружение, а более всего самого Раскольникова. Всё в порядке, криво улыбнулся он поддержавшему его Свидригайлову. Это волна плеснула под досками, это Семён Захарыч Мармеладов стучит лысой башкой под мостками и, сделавшись тритоном, приветствует Раскольникова из новой своей стихии.

Ялик причалил, пёстрая компания оказалась горластым цыганским табором, загадочным образом не потонувшим с перегруженной шлюпкой. Визгливые цыганки тут же попытались стребовать с них свой бродячий налог: «болезный, позолоти ручку, всю правду скажу, беду отведу!», — но Свидригайлов осадил их длинной гортанной фразой, отчего ромалэ загудели с восторгом, а гадалка, подскочив, чмокнула в плечико.

Вместе с ними в ялик забрались, повизгивая, две дамочки мещанского разлива, в шелковых платьях, однако. На шлюх не похожи, хотя кто их разберёт. Чем меньше похожи, тем стоят дороже. Понтифик, усевшись на корме, простёр руку со шляпой и пустил руладу над волнами:

— Гондольер молодой! Взор мой полон огня!

Я стройна, молода! Не свезёшь ли меня?..

Гондольер довольно-таки злобно покосился на него. Оттого, вероятно, что был уже немолод и взмок так, что и Нева припахивала потом; а может, просто музыку не любил. Хотя баритон над водой звучал превосходно, летя размашистым альбатросом. Дамочки с интересом поглядывали на певца.

— Я к Риальто спешу до заката!..

Свидригайлов подмигнул спутницам и свойским говорком уточнил: — Для разврата, для разврата. Дамочки тут же спрятались за зонтиками.

Аркадий Иванович, вырвавшись из каталажки, разгулялся, как бурсак на вакациях. Можно представить, как он чудил и куролесил в молодые годы. Eine schwelgende Natur (широкая натура), дикий барич, возросший на приволье возможностей необыкновенно раскидистым образом; вот только весь ум ушёл в глум.

По Александровскому парку прошли тихо-мирно, никого не задирая. Наоборот, к ним лез с поздравлениями клюкнувший народ и торговки яблоками. Спас яблочный! Кушайте яблочки! Наливные-сочные, как у мамы доченьки! Что это вы свистите, Аркадий Иванович, такое знакомое? Марш Преображенского полка, что же ещё. Пойдем, братцы, за границу бить Отечества врагов! Вспомним матушку-царицу, вспомним, век ее каков!.. Интересно, что стало с трактирным обмылком, который ни сесть, ни есть не мог и мечтал преставиться в этот светлый праздник, подумал Раскольников, — удалось ли дотянуть? как прошла встреча с росомахами лютыми — женой и тёщей?.. У входа в зоосад к ним прицепилась торговка с расцарапанным носом, всучивая своих облизанных петушков. Вы так молоды, Родион Романович, что вам петушков на палочке предлагают. Мне на палочке! гаркнула Лизавета над ухом.

Папаха, как обросшая болотная кочка, алая лента «Controle» через плечо, — custos vivari (страж зверинца) преградил им путь. Его ожидают господа Гебхарт, надменно сказал Свидригайлов. Сторож отступил приставным шагом, но перед Раскольниковым выставил руку: за билетами пожалте в кассу. У кассовой избушки стояла очередь из праздничных семейств.

— Сударь со мной, точнее, я при нём, — объяснил Свидригайлов. — Это я в воскресенье выпустил медведя вашего из клетки, и теперь ко мне безотлучно приставили полицейского чиновника для надзора.

Служитель им чуть честь не отдал. За воротами разделились: медвежатник «пошёл на мировую», а Раскольников — пялиться. Зверей он всегда любил больше, чем людей: первых понимал лучше, хотя во вторых нуждался больше; но если взять употребление в пищу, то звери и тут выигрывают. Звери жили в гармоничном до ужаса мире: цветок надо опылить, кору обглодать, вырыть нору, догнать добычу, отложить яйца. Их отличало единство воли. Бабочка не лукавила, жук не врал, рыбы всегда голодны, хищники вообще образцово прямодушны. Правда, ворона, кажется, имеет склонность к иронии; а кошка жеманничает; лошади, те точно хитрят. Когда бы не пришлось идти по стопам отца, стал бы зоологом. Чучельником, хихикнул Мармеладов. Раскольников резко обернулся на голос, но Семён Захарович уже нырнул в пруд.

Он пошёл по дорожкам мимо вольеров и клеток. Здесь котик усатый по садику ходит. Публика галдела в восхищении, одурев от безнаказности. Воспитательное действие, как надеялся фельетонист, клеймивший вологодского самодура, зоосад, точно, оказывал. Виждь, человече, каких смешных уродов создал Господь, прежде чем успокоился на тебе, и возблагодари, что ты не один из них, а в шляпе и ботинках из их кожи, в желудке у тебя — кусок их плоти, а в кармане нашлось двадцать пять копеек серебром, чтобы ощутить себя царём природы.

Медведи располагались на пригорке напротив входа, но уже не в клетках, а возились в устроенной для них берлоге. На решётке был засов с двумя огромными замками, перед берлогой топтался служитель со страшными усами и револьвером на поясе. Медведи были небольшие, ростом с Серафиму, никаким «могучим Потапычем» не пахло. А ежели кто к медведям опять полезет, как при открытии? — спросил Раскольников усача. Стрельну, и мне ничего за это не будет, в предвкушении такого счастья ответил радостно страж.

Более всего народу скопилось перед пародией на самого себя — перед обезьянником. Сколько макак там скакало, было не сосчитать, визжали они со звоном. Экскурсовод из немцев деревянным голосом давал пояснения, мерно помахивая опущенной перед собой рукой, будто капли с члена стряхивал.

— А когда вырастут, какого они размера будут? — спрашивали из толпы.

— Это взрослые особи. Макака достигает зрелость к семи лет и становится годна к размножению.

Другие пародисты — попугаи — вели себя потише, вероятно, ещё не выучили язык аборигенов, иногда только жаловались на тесноту вольера: этак мы летать разучимся. Крокодил всех разочаровывал: его замотали в красное одеяло, лишь нос мятым сапогом торчал из кокона. Раскольников долго стоял перед клеткой с барсуками; сколько-то их спрятались в домике — из него высовывались задние лапы, а двое усердствовали не по разуму: один грыз и драл огромный пень, только щепки летели, а другой бегал с жердью в зубах, приставлял её к стене, взбирался, падал, хватал и бежал к другой стене с той же целью. Раскольникова скорчило при виде таких конвульсий невольника. Но выпустить барсуков он бы поостерёгся: хотя ничего особо страшного в них не угадывалось, но он знал, что зверь этот неприручаем и на воле у него врагов нет ввиду его свирепости.

— Ну ты, курица, хвост покажь! — орали два питерских орёлика равнодушному павлину, и без перьев изящному, как амфора.

— Животное тоскует по свой супруг, — дудел деревянный немчик перед клеткой с изнурённой львицей. — Он умер на пароход по маршрут сюда.

— Ещё бы, как прознал, бедный, куда везут… — сочувствовали зрители.

Самое тяжёлое впечатление производил волк. Он очевидно спятил на жаре и беспрерывным волчком гонялся за своим хвостом. Рысь забилась в угол, зажмурилась и лапами накрыла уши с кисточками.

Клацая зубами, выпустив когти, со вздыбленным загривком сидел Раскольников на скамье возле конторы, ожидая Свидригайлова; хвост его нервно пылил по песчаной дорожке. Соня здесь сразу бы оглохла и отдалась даже крокодилу. Зоосад напоминал песнь торжествующего идиота, расчленившего собственную бабушку. Звери не вытекали друг из друга, а их заточение вытекало единственно из измывательской потребности двуногих без перьев. Ведь корм, корм и больше ничего, любая тварь из них — полная бездарность в сравнении с совершенными организмами зверей, им и не снилась их высокая этика выживания. Дамы, все как одна, были с крашеными воробьями на шляпах, с горжетками вкруг шей, руки в муфтах, меховая оторочка по рукавам и подолам. То есть ничего этого в августе не было, но уже просматривалось. Явятся сюда дразнить узников мёртвыми бобрами, лисами, соболями, медведями… Только попирая чужую жизнь, человек становится человеком.

Знойно пыхнув юбками, на его скамейку опустилась дама, естественно, с перьями на шляпе, две её девочки, вереща, тут же понеслись вдоль клеток. В ворота почти маршем, сверкая медью, зашёл военный оркестр и стал располагаться на пригорке прямо перед медведями. На конторском крыльце нарисовалась плечистая фигура Свидригайлова, с ним двое мужчин — высокий с бородой и маленький-лысенький; сам же понтифик наводил мосты с крупной, дородной, с орлиным носом дамой без шляпки на пышных волосах.

Пренеприятнейший крик раздался от птичьих вольеров, у соседки Раскольникова даже зонтик выпал.

— Ой, кто это?

— Это павлин, мадам. — Раскольников подал ей зонтик. — Устал от приставаний. Его хвост — его крест.

— Вы очень любезны, — улыбнулась дама. Ей было лет тридцать, кожа розовая, подбородок тяжеловат. — Это очень хорошая идея открыть в Петербурге зоосад, не правда ли?

— Я хотел бы превратиться в медведя, — отвечал Раскольников, — чтобы во главе зверей двинуться на подлый род человеческий. Лживые, коварные ехидны! Это Шиллер, мадам.

— О! — произнесла соседка, сумев вложить в единственную фонему и почтение, и немецкий акцент.

Прибежали её шумные девочки, стали звать посмотреть на вот такого ежа, вот с такими иголками! — и тут же вновь умчались вприпрыжку.

— Прелестные у вас внучки, — умилился Раскольников.

Дама дёрнулась и сказала, что это её дочки. Раскольников извинился, заметив, что девочки всё-таки больше похожи на внучек; а если бы вы, мадам, начали размножаться в возрасте обезьян, то они и правнучками могли быть.

Дама подхватила юбки и быстро пошла прочь, на ходу выкликая своих девочек: звали их, как выяснилось, Августа и Вильгельмина. Свидригайлов, между тем, бесповоротно пленил хозяев зоосада: высокий-бородатый тряс ему руку, маленький подпрыгивал и прихохатывал; беседа шла на грани дружества и любви, что и подтвердилось, когда гарибальдиец склонился бритой головой к руке дородной дамы, а та в ответ расцеловала его в обе щёки. Из-под юбок у неё показался утиный выводок и чинно направился к пруду, но поняв, что он только показался сидящему на скамье желчегону, немедленно исчез.

— Вот он, вот этот, господин караульный! — вновь откуда-то взялась перед Раскольниковым уязвлённая дама. — Выведите его из сада!

Служитель этот был без револьвера, потому насупил брови и усы.

— Нехорошо, сударь! Тут отдыхают, увеселяются, мамаши, дети, — а вы посягаете.

— Он меня оскорбил! Я баронесса фон Зайц! Он не имеет права!

— Вот видите, госпожа Зайцева недовольна. Пройдёмте, сударь.

— Я не Зайцева, я фон Зайц! — затряслась баронесса. — Nicht hase (не заяц), я Зайц!

Подошел Свидригайлов.

— Что случилось?

Раскольников поднялся со скамьи и вводным ораторским жестом попросил внимания.

— Господа, — вы свидетели. Эта женщина, баронесса фон Зайц, сделала мне сцену. Признаю: я состоял с ней в интимных отношениях, но, девочки, — Вильгельмина! Августа! — вы не от меня! И вот теперь баронесса вознамерилась вновь склонить меня к преступной связи…

— Как ты смеешь! — бесновалась баронесса. — Полиция! Я тебя под суд! Полиция!

— Meine liebe, aber du willst doch nicht, dass es zum Baron kommt (дорогая, ты же не хочешь, чтобы это дошло до барона), — сказал Раскольников.

Свидригайлов что-то стал убедительно втолковывать служителю. Раскольникова подмывало… на многое его подмывало.

— Mein Herz, vertrau mir kein Wort (сердце моё, не верь ни одному моему слову). — Раскольников простёр руки к баронессе. — Mein Schatz, feinde sind um uns herum, ich muss das sagen. Zweifle nicht an mir, ich bin deine Seele und dein Körper (сокровище моё, кругом враги, я должен так говорить, не сомневайся, я твой душой и телом).

— Du schwein (свинья)! Мерзавец! — Баронесса никак не могла решить, броситься ли на Раскольникова с зонтиком или заткнуть уши дочкам; выбрала второе, вдавив их головы в кринолин. — Ты мне ответишь! Тебя в тюрьму… палками… повесить!

— Du bist mein Lieblingsmädchen (ты моя любимая девочка), — сказал Раскольников с нежностью.

Свидригайлов подхватил его под локоть.

— Пойдёмте, граф, вам нельзя волноваться. Мадам, приношу глубочайшие извинения за моего несчастного друга. Страж порядка вам всё объяснит. Не артачьтесь, mon cher, нам пора. Будете плохо себя вести — вот такой клистир сделают.

Тут все подпрыгнули: оркестр, настроив наконец инструменты, влепил марш со всей медной дури.

— Барону — моё нижайшее! — крикнул Свидригайлов, утаскивая Раскольникова, который порывался к баронессе руками и ногами.

— Warte auf mich, meine taubchen (жди меня, моя голубка)!

Под ликующие литавры они покинули бестиарий.

— Вы меня за беглого сумасшедшего выдали?

— А что оставалось. Сказал, что я ваш опекун, привёз из больницы Всех скорбящих радости утешиться зверюшками, а у вас случилось обострение.

— А почему графом называли?

— Вы граф, она баронесса, — разве плохо? Согласен: немочка симпатичная.

— Вам, по-моему, местная Брунгильда понравилась.

— Просто я вернул ей молодость: сказал, что помню, как она вафли на Невском продавала. Она меня тоже якобы вспомнила, растрогалась, даже хотела медведя подарить. Ну, как немцы дарят: на тебе мишку, а ты мне денег лишку. Я признался, что у меня в прошлый раз день рожденья был.

— Про вафли, вы, конечно, сочинили?

— Чистая правда. Её весь Петербург знал: прекрасная швейцарка София. На вафлях и поднялась, ну и еще кой на чём. Здесь она всем заправляет, и муж под ней — который бородатый, и управляющий — Зам, который коротышка. Кстати, я съел бы чего-нибудь, даже вафель, вы не против?

Раскольников не возражал, клистир матери помешал ему позавтракать. Пошли к Неве, где Свидригайлов обещал недурную ресторацию у воды.

— Аркадий Иванович, у вас в самом деле был тогда день рождения?

— До чего дошло, — горько сказал Свидригайлов. — Не верят, что у меня день рожденья может быть. Не верят, что я от отца-матери был рождён. А мне и подтвердить нечем, свидетелей уже не сыскать…

— Аркадий Иванович, у вас брата в городе Лукоянове не было?

— Не было у меня брата, одни сёстры, — горюя и об этом факте, отвечал Свидригайлов.

— Может, двоюродный?

Свидригайлов покачал головой; он и города такого не знает.

Ресторация была устроена на переделанной барже и тем была хороша, что имела на верхнем ярусе летнюю террасу, с которой открывался художественный вид на Стрелку Васильевского острова. Тут и расположились на диванчике с подушками, с вышитыми почему-то на них совами. «Сейчас скажет: сова Минервы вылетает в задницу», загадал Раскольников. Но Свидригайлов подпихнул под себя подушку без всяких острот и спросил, что граф будет есть.

— Quodlibet (что угодно).

— Ну, кводлибет, так кводлибет. Есть у вас кводлибет? — обратился Свидригайлов к предупредительно зависшему над ними половому.

— Только что кончился, — причмокнул тот. — Есть соляночка, ботвинья, ушица изумительная, к ней пирожки с вязигой, не жуя двигай, всего восемь начинок — скупили весь рынок…

— Давайте уху возьмём, — предложил Раскольников.

— Вы как будто и впрямь из скорбного дома. Уху варят на том, что клиенты не доели. Хотите настоящей ухи — поедем на тони, там при нас сеть закинут. Но верно и то, что в Преображение положена рыба. А потому подай-ка ты нам рыбки Господа нашего Иисуса Христа, понял?

Половой кивнул чубатой головой с белейшими — хоть над молоком чешись — волосами.

— Это какой, значит?

Тот пожал плечами.

— Не знаю.

— А чего кивал, будто понял?

— Я в буфете спрошу.

— Ты ярославец?

— Не без того, — воспитанно отвечал половой, поправляя лопатник за малиновым кушаком.

— Оно видно. Слыхал, ярославец, как Христос пятью рыбами пять тысяч человек накормил до отвала?

— Это вы, сударь, как бы того… хватили.

— Ах ты умница, Писарев-Чернышевский! Хватил евангелист, это точно. Сиг это рыба была, сига неси.

— Если земля… — промямлил половой.

— Как?

— Если зе муя… В том смысле, простите за внимание…

— А, excusez-moi. Ты и французским владеешь?

— Обязательно. Такое у нас заведение. Вин руж могу предложить поразительное.

— Охотно верю. Поэтому подашь пива дурдинского.

Раскольников тоже не понял, почему это сиг — рыба Христа, а не, к примеру, карась.

— По первым буквам. Спаситель Иисус Господь — выходит СИГ. А из карася вашего ничего не выходит.

Похоже, у Аркадия Ивановича никогда не переводились апельсины для жонглирования. Жох, жуир, жонглёр и, не исключено, жулик.

Над террасой, притворяющейся палубой, был натянут тент; кроме их дивана, были заняты ещё два, в достаточном для приватности отдалении: солидный господин со спутницей под вуалью — скорее всего, барон фон Зайц с любовницей, и семейство с двумя кудрявыми мальчиками и одним биноклем, который они рвали друг у друга из рук. Может быть, обойдётся без скандала.

То почёсываясь, то потягиваясь, Свидригайлов вальяжно развалился на диване. Как уже привык Раскольников, Аркадий Иванович всюду оказывался в своей тарелке: сидел как влитой и выглядел как урождённый. Даже пиджак его оказался в тон навеса, и тесьма по лацканам одного цвета с диванной обивкой. Аркадий Диванович. Со своей броской и диковатой внешностью он походил на бывшего галерного гребца, выбившегося в командующие флотилией. Похвалив расположение ресторана, Свидригайлов выдвинул проект слияния его с зоосадом: тогда здесь могли бы угощать мясом экзотических животных, а на отходах раскармливать кабанчиков и медведей. Раскольников признал, что после посещения зоосада ему сделалось понятнее поведение Аркадия Ивановича, и вообще, будь его воля, он все клетки бы открыл, а ворота запер, — пусть зверюшки попируют. А ну как и вами, Родион Романович, закусят? Нет, он отождествляет себя не с ротозеями, а с томящейся в клетке тварью; и клетка всё тесней, прутья всё гуще, того гляди стиснут. Вы про неприятности в вашем семействе — Лужин, ваша матушка? Всё ещё поганей, вот уже второй месяц творится какая-то дрянь-колывань: словно он в чём-то провинился, и его карают, карают… отборными неприятностями. Прутья клетки и есть эти неприятности, несчастье с матерью — не первая из них и, он подозревает, не последняя.

Принесли пиво и двух копчёных сигов, похожих, как братья. Свидригайлов всё обнюхал, угукнул по-докторски и приступил к трапезе. Что наша жизнь, Родион Романович? — Бирнамский лес неприятностей, оповестил он между причмоками. Вот для этого сига они кончились, а для нас продолжаются. И ничто так не мешает претерпевать их, как попытки вписать в какую-либо каузальность. И Свидригайлов предложил Раскольникову представить зайца — зайца-страдальца! — который по весне воображает, что его белая шкурка линяет оттого, что он плохо себя зимой вёл: яблоню обгрыз или не спал, как медведь… Охота вам быть обезумевшим зайцем, Родион Романович?

Про зайца Раскольникову понравилось: наглядно и доходчиво. Да, он согласен, что каузальность по преимуществу апостериорна. Но что, если этого зайца очень конкретно держат за уши и выдирают из шкуры клок за клоком? То опустят в цилиндр, то выдернут? Кто-то словно играет против него — или с ним, в своё удовольствие. И это не la Forza del Destino, не рок, не бог, — какой-то низший хитрый демон, мелкий кукольник. А, вы про того господина, который вам мёртвых голубей подбрасывает? Нет, он про общую композицию, про замысел неведомый, но назойливый.

А если без романтизма: проще и профессиональней? Это как же? Да так, что вы алиби ищете. У Раскольникова зубы стукнули о пивную кружку. Да: алиби. Трансцендентальное априори, которому вы приписываете субъектность и даже персонажность, и которое должно нести ответственность за слабую вменяемость вашей судьбы. Которую вы, собственно, и своей считать отказываетесь, потому что трансцендентальный субъект немедленно трансцендирует вас в страдательный залог. Ничего подобного! Он знает меру своей ответственности, но обстоятельства против него выстраиваются слишком умышленно. Когда зайца травят, он не может считать собак и охотников фантомами и фантазмами. Тогда, если позволите, пример не про зайца. Замечал ли Родион Романович, как поят лошадей после тяжёлого перегона? В ведро с водой сыпят отруби. Если лошадь всё выхлебает единым духом, её можно запалить. А с отрубями ей приходится всё время отфыркиваться. Так и мы: чтобы добраться до чистой воды бытия, вынуждены отфыркиваться, отплёвываться и давиться трухой наших невзгод…

Раскольникову возжелалось, чтобы Свидригайлов сию же минуту подавился рыбной костью.

— У вас, Аркадий Иванович, есть дивная способность: как только начинаешь относится к вам как к современнику и соотечественнику, тут же следует незамедлительное напоминание, что вы всего лишь литературный персонаж.

Свидригайлов водил кружкой перед глазами, обозревая панораму через пивной фильтр.

— Из какого же произведения? Уж приютите меня в каком-нибудь романчике.

Романа Раскольников не назвал, но в амплуа не сомневался: лишний человек. Свидригайлов поморщился: слишком размашистая дефиниция, он не сходя с места может доказать, что все люди на свете лишние. Или его запихивают в пресловутую шеренгу Чацких, Онегиных, Печориных и tutti quanti?

Не так грубо; это история орудует бритвой Оккама, отсекая безжалостно всё лишнее. И представителям обречённых классов только и остаются психологические игрища и мелкие общественные провокации.

Благодушный Свидригайлов был со всем согласен. Лишний, так лишний, он не против. Он утёрся салфеткой и извлёк из чехольчика костяную зубочистку. Тот, кого евреи девятнадцать веков назад посчитали лишним, тоже не слишком возражал.

По части выворачивания вещей наизнанку герой Камчатки и Италии был маэстро. Ему бы пошло участвовать в диспутах средневековых схоластов в Сорбонне. И сколько издёвки в каждом интонационном коленце — при общей кротости подачи.

Однако тот, на кого сослался Аркадий Иванович, отнюдь не был литературным персонажем, хотя и изъяснялся одними цитатами, как нам ныне представляется. И во всяком случае в его адрес не хочется сказать: друг Аркадий, не говори красиво, — тоже цитатой из сочинения, вряд ли известного господину Свидригайлову ввиду его острой нелюбви к современной литературе.

Представитель отживающего класса расхохотался. Эта фраза стоила Ивану обеда. Да, современная литература его интересует, как лужа сапоги, но за Иваном он посматривает. Как какой Иван, — речь ведь о Тургеневе? У Аркадия Ивановича было много возможностей не следить за его творчеством, но Родион Романович не первый колет ему глаза этой фразой, поэтому «Отцов и детей» пришлось прочесть. Вы с ним тоже — в одном полку? В одном университете. Вместе Шеллинга слушали и однажды в Берлине сидели своей компанией, не без подобного напитка, но много выше качеством. — А был он в те поры тех же лет, что и Родион Романович: горяч, речист и возразителен, настолько же умней себя, насколько сейчас старше, — и вот он блистал умом, искрил категориями, всех побивал, может быть, даже той же бритвой Оккама, — и на стремнине его красноречия вдруг и прозвучала эта фраза: «друг Аркадий, не говори красиво». Кажется, Бакунин сказал, а может, Катков, не суть важно; но Иван запомнил и применил. Он вообще не страдает избытком воображения, что подберёт, то в дело и пускает. Посему при последней их встрече — это когда Свидригайлов перед Италией заезжал в Париж — он стребовал с Тургенева соавторский обед.

Да-да, как же можно было забыть, что Аркадий Иванович на дружеской ноге со всеми русскими классиками. Отраден тот факт, что он с Тургеневым не поругался, как с Гончаровым. Ох, с Иваном многажды ругался, они смолоду знакомы и даже в каком-то внучатом родстве — через троюродный брак внебрачной племянницы. В последний раз тоже без размолвки не обошлось. Отобедали они у его ведьмы, не иначе опять кофе с шампанским намешал… Внезапно игла опять впилась Раскольникову в бровь. У какой такой… ведьмы отобедали, спросил он, очутившись за именинным застольем у Алёны Ивановны. Да у сирены его черезподольной, Муму по кличке Виардо, пояснил Свидригайлов, — там он и высказал Ивану всё à propos de son chef-d’œuvre (по поводу его шедевра). Спору нет, идея богатая: как мертвецы выкопались из могил и сожрали живого человека…

У Раскольникова чуть пиво носом не пошло. Ну, Аркадий Иванович, не читали вы Ивана Сергеевича, ничего подобного ему даже в голову бы не пришло писать. Ай-яй-яй: студент университета — и до сих пор читает по складам. Все эти отставные баре Кирсановы, провинциальная дура Одинцова, восторженный студентик, старички-родители и прочие фигуранты — это персонажи из протухшей литературы, они в романе ничем не занимаются, кроме как портят кровь Базарову. Эту литературу уже давно похоронили, но упыри раскопались — и заразили Базарова трупным ядом. Но первый вариант романа был ещё лучше. А что, был первый вариант? Ещё какой, — и Свидригайлов кратко изложил исходную, правильную, реалистичную и отринутую трусливым автором версию «Отцов и детей». По ней роман начинался тоже приездом Аркадия Кирсанова со своим любовником Евгением Базаровым к отцу. У отца тоже есть любовница Фенечка, — с ней Базаров незамедлительно вступает в связь. Брат отца и дядя Аркадия — старый отставной педераст Павел Петрович — влюбляется в Базарова и от неразделённой любви стреляется, но неудачно, сам же Базаров его вылечивает. После чего едет в город и устраивает побоище с местными нигилистами — как их? Ситников и Кукшина. Да, начистил рыло друзьям этим ситным. Затем встречается с Одинцовой, незамедлительно вступает с ней в связь, а заодно растлевает её сестру. Кончалось всё столь же печально, Базаров принял слишком большую дозу морфия, — а без морфия он спать не мог, ибо сифилис разрушал позвоночник.

Тут Свидригайлов призвал белобрысого полового и заказал ещё пива. Раскольников с отвращением чувствовал в себе титулярного советника, допущенного к особе высшего класса. Может, и того гаже: Соней, подбирающей пуговицы перед генералом. Неужели он тоже «осуждён природой на всегдашнее малодетство ума», как пророчески было сказано в обрывке из ведьминой библиотеки.

— Вы, Аркадий Иванович, если одним словом, — экземпляр. Умудриться быть в личных отношениях со всей русской литературой… Это какой-то… экстракт.

— Ну, давайте и с буквой «э» поиграем. Скажите, что я эгоист, эстет… эксцентричный, элегантный…

— Эдите вы… в эскадрон. Эклектик.

Половой сгрузил перед ними пивные кружки. Свидригайлов внимательно их оглядел, пробурчал «скотина» и сдул с пены померещившийся ему волос из чуба ярославца. Затем блеснул зелёными глазами с пиратской своей физиономии и наставил на сотрапезника костяное копьецо.

— А давайте вот как уговоримся. Будем идти по пунктам, если я вас в каком-то убеждаю — вы выдуваете кружечку пушистого, если вы меня — то я аналогично. И таким макаром — до встречи под столом. Пункт первый! — возгласил он, словно Раскольников уже подтвердил уговор. —Бритва Оккама! Неотразимое оружие моего оппонента. Смею поинтересоваться: изучал ли он логику? А если изучал, почему не видит логической несуразности во фразе «Не следует умножать сущности сверх необходимого»? Ведь необходимое полагается уже известным и даже достаточным, — с какой стати? Необходимое — категория гадательная, а вот лишнее совершенно необходимо, — иначе и сам Оккам не нужен. Правильно будет: не стоит умножать сущности сверх лишнего. Так какая здесь логическая ошибка?

— Quaternio terminorum, учетверение термина, — ответил Раскольников и взялся за пиво в некотором ошеломлении.

— Идём далее. Меня упрекнули в интимных отношениях с русской литературой. Чего не может быть, ибо русской литературы не существует. Это пункт второй, он же первая посылка. Вновь позволю вопрос моему оппоненту: ведомо ли ему, что Пётр Первый, основывая университет, завёз для него не только профессуру из Германии, но и студентов оттуда же? Прошло полтора века: для постройки первых железных дорог завезли из Англии рельсы, локомотивы, инженеров. Пассажиров, правда, завозить не пришлось. Зато возят уголь, и без пошлины, не имаме бо своего, хотя залежи разведаны. Заключение: русская литература столь же самобытна, как русская чугунка. Ездит на чужой тяге по чужим рельсам. Катят, свистят, пар пускают: мы — русские писатели! Кондукторы тоже кричат: мы — русские критики! Стрелочники: мы — русские публицисты! Прошу кружечку испить, Родион свет-Романович.

— Сами пейте. Что же — Пушкин, Лермонтов, тот же Тургенев — это не русская литература?

— Ещё один заезд на ту же дистанцию. Есть литература на русском языке, для русских людей и даже про русских людей. Но всё это на переводной основе, по заграничной технологии. Переводятся ведь не только тексты, но и модусы, ракурсы и прочий габитус. Сама фигура литератора, писательство как деятельность, все эти жанры-стили-направления — всё это чужое, завезённое, приставное и навязанное. Единственно оригинальное в нашей литературе — это желание стать русской литературой. Пока плохо получается — сырые-то дрова против кардиффского уголька. Два притопа, три прихлопа: лишний человек пишет о маленьком человеке, читатель при этом должен возгордиться собой как hominem novum (человеком новым), — скучно-с, граф!

— А русский народ есть? — спросил Раскольников, отпив из следующей кружки. — Или он тоже переводной? А ну кыш! — махнул он мальчишкам, уставившим на него свой бинокль. Заодно покосился на дальний стол, — а там распоясавшийся барон целовал свою спутницу, забравшись к ней под вуаль.

— Русский народ есть, — заверил Свидригайлов. — Именно в качестве вашего вопроса.

Что-то Раскольникову всё труднее становилось поспевать за свидригайловскими выкрутасами. Что ни скажи — в ответ последует reductio ad absurdum (приведение к абсурду), причём всего его существа целиком. В голове у него закувыркались бесноватые мартышки.

— Друг мой, я вам всё разжёвываю, вы хоть глотайте самостоятельно, — видя его недоумение, сказал Свидригайлов. — Русский народ есть, потому что сильно в этом сомневается. Dubito ergo sum (сомневаюсь, значит, существую). То есть он есть, но как фикция.

— Фикция чего?

— Своего бытия и его фиктивности.

— А другие народы — реальны?

— Реальны, даже чересчур. Им не приходит в голову в себе сомневаться. Тут как в математике: элемент определяется через равенство. Другие народы себя приравняли — кто к миссии, кто к предкам, кто к вере, кто к достижениям. А русский народ не равен сам себе, вот потому и фиктивен. Он не лезет в пайщики к Богу или в подставные управители к матери-истории, предпочитая быть сырьём или даже отходами процесса. И это главное, что меня с ним примиряет.

От слова «фикция» Раскольникову сделалось легче дышать. Будто свежий ветерок повеял прямо под череп. Не такой свежий, как из милой Швабии на мопса, но тоже из каких-то родных мест. Интересно получается: когда ели раков — русский народ был народ-философ; дошли до рыбы — он сделался фикцией. Что ж, вероятно, он, Раскольников очень русский человек, потому что его тоже часто посещает чувство фиктивности происходящего. Особенно последние месяцы неправдоподобны, даже можно сказать — сфальсифицированы.

— Позвольте осведомиться, мой друг, а что было до этого неправдоподобия? Подлинность? Вы уверены? Может быть, эта подлинность просто боялась признаться в своей сфальсифицированности? В общем, не отлынивайте, Родион Романович, пейте, мы уже к третьему пункту переходим. Я буду вливать в вас галлон за галлоном.

Взвился пронзительный собачий лай. У бароновой любовницы обнаружилась левретка, она и заливалась припадочно на дразнивших её мальчишек с биноклем.

— Хорошо, я выпью эту кружку до дна… Или пиво — тоже фикция? Или… — Раскольников расхохотался, — вы скажете, что это фальсификат истинного немецкого пиво?

Свидригайлов вздохнул и сказал, что попробует объясниться наиболее доступным для Родиона Романовича языком. В бытность свою в Берлинском университете…

— В фиктивном Берлинском университете! — гаркнул Раскольников.

— Совершенно верно. — Свидригайлов забрал у него кружку, которой тот стучал по столу. — Когда мне поднадоела фиктивная философия поддельного Шеллинга, я стал шататься по факультетам. Послушал и Гумбольдта, и Ранке, забрёл и к юристам. А там читал Савиньи, вам он должен быть известен…

— Фон Савиньи? — икнул Раскольников в ужасе. На загривок ему будто съехала шеститомная «История римского права» Савиньи.

— Карл фон, — подтвердил Свидригайлов. — Мне понравилась его идея, что любое юридическое лицо — всегда фикция. Органы, учреждения, корпорации, хоть весь народ — сплошь фиктивны. Но дальше не развил: как истинный немец, побоялся остаться без основания; так и засел на стриженом газоне юстиции. Для него единственный субъект права — это сам человек. А то, что всякая субъективность вообще фиктивна — этого у него не выговорилось. Теперь ферштейн, мой друг?

Раскольников покивал отупелой головой. Шум слов раздавался у него в ушах, но смысл доходил, как с другого берега. Надо было последнюю кружку не в горло лить, а на темечко. Карл фон Савиньи! — для любого юриста он значил больше, чем Гегель для философии.

— …По сути, это та же кантова раскоряка als ob (как бы), но уже не гносеологическая… Самая реальная реальность — это лишь хорошо темперированная фиктивность… Нет фикции — нет человека… Попытка присвоить себе субъектность должна быть приравнена к краже со взломом… Сама фиктивность ищет не взаимности, а фальсифицирующую её инстанцию… Бытие есть заверенная фикция, но не наоборот… Меня вы воспринимаете как литературного персонажа, но и сами подпадаете под избитое амплуа русского юноши, романтически одержимого невнятно сочинённой идеей…

Внезапно Раскольников ощутил желание, отказ которому было бы крайне сложно сфальсифицировать, в немногих прямых словах изложил его токующему самодуру и столь же прямо направился — так ему казалось — к спуску на первый этаж. Хорошо, что у лестницы были перила, его немножко заносило, но в целом он твёрдо прошёл к своей цели — отхожему месту на нижней палубе. Тут, оказывается, гуляла со звоном разухабистая компания: пили здоровье «божественной Анны Макаровны»; кто-то требовал целовать ручку, кто-то ножку; весь пол был в конфетти, а нужник занят.

Свидригайлов свинтус. Он его напоил. Раскольников опять дошёл до достодолжной пакости, почти как на исходе мармеладовской ночи. А ну как теперь чучело поджидает его в отхожем месте, — кто ещё может так мерзко отхаркиваться за дверью, откуда эта муть в сердце и дрожь в лопатках… «Был бы лес, а леший будет», говаривала ведьма. Был бы нужник, а дерьмо всплывёт. Но оттуда вылез въерошенный субъект с мятой мордой натыканного кота; «заливное не берите», процедил он Раскольникову. Какая гадость эти общественные ретирадники. Вот уж где экстракт… всех эликсиров… Свидригайлов хитрит и караулит. Иначе почему сказал про бритву Оккама, что она у Раскольникова любимое оружие… Он намекает, он что-то знает про топор… Раскольников вспомнил, что с утра сам был топором — вот так: грудь вперёд, ноги выгнуты; а голова точно как обух… Струя какая-то нескончаемая, льётся, как из самовара, гораздо больше, чем выпил. Течёт, журча, в Неву моча… Он весь тоже течёт, по закону Архимеда принимает форму нужника, как же иначе… А всё почему — выпили без напутствия… В дверь настойчиво барабанили. Шиш вам, urbis vigiliae (городская стража), меня так не возьмёшь. По старой римской методике он сунул два пальца в рот. Вспять, вспять, всё наизнанку… Жемчужно-янтарная рвота летит изо рта идиота. Для пищи рвота есть вознесение к истокам, непереваренные куски чувствуют себя Енохом и Илиёй, живьём взятыми на небо… «Да скоро ли вы там!» Скоро. Проушина в обухе расширялась с каждым рыком, вот уже и сдавленный лоб стал выпуклым, и вся голова — слюдяной…

Перед дверью приплясывал старикашка со сбившимся пластроном, пугливо прянувший от Раскольникова. «Заливное не ешьте, папаша», выдавил Раскольников и пошёл к лестнице мимо развесёлого застолья, усердно празднующего свою фиктивность. У божественной Анны Макаровны дошло до стихов. «Прими, Аннет, живой привет из глубины моей души!». Раскольников осознал, что если сию секунду не смоет невыносимую горечь в горле, — чем угодно, хоть невской струёй, хоть вдовьими слезами, — эта горечь разъест его, как негашёная известь. На углу праздничного стола был свободный стул, — он подошёл, выплеснул из чьего-то бокала недопитое шампанское — налил в него лимонада из прозрачной вазы. Взоры собравшихся, так сказать, устремились к нему. В Питере есть свет и полусвет, — это же был какой-то четвертьсвет, если не осьмушечный: мелкие грызуны, залоснившиеся возле казённых подрядов, помесь столоначальничков со второй гильдией обирал. Аннет, по всей вероятности, было вот это расфуфыренное и нарумяненное во главе скатерти-самобранки, с розовыми эполетами пышных плечей, в алом тюрбане с проросшими перьями, — явно выдернула у павлина в зоопарке. В этом направлении Раскольников простёр руку с бокалом и проклекотал:

— Виват, Аннет!

С тобой сравнится

лишь роз букет

и перья райской птицы!

Ему даже зааплодировали и потянулись чокаться. Он выпил, зачем-то плюхнулся на стул и вновь налил лимонаду. Женская когтистая лапка легла ему на рукав, и соседка слева, несколько похожая на сову с подушки, проворковала: — Марго так много расска-азывала о ва-а-с… Раскольников выпил залпом ещё два бокала, сказал совушке «баронесса, я ваш телом и душой» и отправился на верхнюю палубу.

Свидригайлов возле стола стоя беседовал с неизвестным лицом.

— Родион Романович, позвольте вам представить господина Крюкова.

«Заманили!», полыхнуло у Раскольникова. Вот зачем всё было устроено! Он устоял на ногах, привалившись к гравитационному столбу, достал платок и принялся тщательно вытирать самобеглые пальцы. К безымянному до него дошло, что лицо это не такое уж неизвестное, похоже, это отец мальчишек, что носятся по террасе с биноклем; и даже звать его не Крюковым, а Крюгером…

— Простите, не расслышал?

Оказалось, действительно Крюгер. Услышав разговор о Берлинском университете, не мог не откликнуться, поскольку это и его альма-матер. Слава богу, он был не философ и не юрист, а инженер-механик. Прибыл из Сарепты получать приплывшее из Германии оборудование для паровой мельницы; заодно прихватил семейство; только что с пользой посетили зоосад. Господин Крюгер оказался поэтом паровых мельниц; немцы, впрочем, любое дело возводят в степень эпическую, как русские — на уровень издевательства. По его мнению, нет сейчас коммерции выгодней паровых мельниц. Река пересохла — водяная мельница стала; ветер не дует — ветряная мельница стоит, декламировал он, слегка пуча глаза. Устрой паровую мельницу — и вся округа под тобой. Крестьянин надрывается с ручной мельницей — никакого экспортного потенциала. Зачем вывозить зерно — надо молоть здесь, на мельницах системы Крюгера, он внёс улучшения в конструкцию, у него три патента в Германии…

Зачем ему dieser Müller (этот мельник), удивлялся Раскольников внимательно слушающему Свидригайлову, что ему эти виды помола, биржевая товарность, цилиндры, золотники, прямоточный котёл… Ведь наверняка готовит немцу какую-то каверзу; а может, и впрямь заинтересовался прибыльным делом, кто его разберёт, этого камчатского проходимца…

Каверза случилась сама собой, без их посильного участия. На нижнем ярусе что-то зазвенело, поднялся гвалт, стук, завизжали женщины… К Крюгеру с рёвом подбежал сыновья: они уронили бинокль с перил террасы точно на банкетный стол под ней. Папахен стал белей муки, схватил отродий, потом бросил и побежал к жене, чередуя «mein Gott» с «Donner Wetter». Раскольников со Свидригайловым перегнулись через перила полюбоваться картиной. Застолье было разгромлено, скатерть съехала, стулья валялись перевёрнутые, — гостям, несомненно, показалось, что в них швырнули гранату. Все столпились вокруг дамы в алом тюрбане, — Аннет держалась за лицо. Вокруг по периметру носился толстячок во фраке, маша руками, будто порываясь взлететь. Он задрал лысую голову и, увидев Раскольникова со Свидригайлова, завопил истошно:

— Господа! Вы не доктора?!

— Да-да! — крикнул Раскольников. — Вот он доктор! Лейб-медик цесаревича!

Толстячок, усиленно замахав, приподнялся до их уровня и, с трудом удерживаясь в воздухе, просипел:

— Бога ради!..

Лысина его была закапана рыбьим жиром, рот растянут, как у сома, скорбной гримасой, глаза всмятку болтались на ниточках ужаса.

Свидригайлов вздохнул, метнул в Раскольникова ласковый китобойный взор и направился к лестнице. Кутерьма напоминала гинекологическую комедию. Широкоплечим хищником раздвинув взлохмаченную общественность, Свидригайлов направился вдоль похабно запененного стола прямо к клитору в алом тюрбане. Аннет содрогалась на стуле, закрывая руками осрамлённое лицо. Свидригайлов пожурчал над ней и хлестнул резким окриком, — Аннет отняла руки, открыв жаберную щель на окровавленной щеке. Что-то скомандовав толстячку-метрдотелю, Свидригайлов оглядел стол, изъял какой-то предмет и склонился над пострадавшей палаческой бритой головой. Толстячок расторопным евнухом стоял наготове с салфеткой и водочным штофом. Аннет взвизгнула, публика всхрапнула, — но Свидригайлов уже воздел над собой кондитерские щипцы, другой рукой прижимая смоченную водкой салфетку к лицу именинницы. Гости закричали радостными чайками над всплывшим утопленником. Аннет с белой салфеткой у глаз уводили под руки, как евангельскую жену с Голгофы. Желающие пожать руку лейб-медику выстроились в колонну. Это было уже не интересно. Раскольников вновь уселся на диван и отметил, что семью мукомола будто наводнением смыло; барон с любовницей исчезли еще раньше, видимо, во время очистительных процедур.

Вернулся Свидригайлов с водочным штофом. Обнюхивая ладонь, стал поливать её водкой.

— Что там было, господин доктор?

— Цирк. Дамочке осколок бокала в щёку попал. Глаз не задет, но шрамик останется. — Свидригайлову всё не нравился запах рукопожатий, и он обильно кропил ладонь водкой. — Будет рассказывать, что на неё покушался отвергнутый поклонник, прежде чем зарезался сам.

По лестнице с пыхтеньем и уликой-биноклем взобрался толстячок-управляющий.

— Сбежали! — возопил, не увидев немецкое семейства, готовый прибить биноклем полового. — Остолоп! Как ты дал им уйти без расчета!

Ассигнации, однако, лежали на столе, явно больше, чем следовало за обед; но сердце толстячка суммой не смягчилось. За банкет деньги придётся вернуть, заныл он.

— А если бы бинокль на голову упал, — вот скандалище! Сейчас здесь полиция была бы, закрылись бы посреди дня, посетителей потом не заманишь. Доктор, вас сам бог послал! Но вы уж, пожалуйста, не распространяйтесь! У нас лучшее заведение на всём правом берегу.

— Не повезло вам, милейший, — мурлыкнул поощрительно Свидригайлов. — Мой спутник, — рекомендую, — известный журналист, украшение столичных газет, — мимо таких казусов пройти не может, сразу перо вострит. Не так ли, друг мой?

— Да уж. — Раскольников со звоном отодвинул кружки. — Фельетончик напрашивается. Что-нибудь вроде «Скандал на правом берегу» или «Бинокль в салате».

— Боже мой, господа, ну зачем же так! У нас известнейший ресторан, со всего города едут… Не режьте! Мы к посту столько рыбы закупили, а публика прочитает и не придёт! Не дайте по миру пойти! — Толстячок ломал руки и топал, как у крыльца в галошах. — Ничего подобного ранее не числилось! Умоляю, не пишите! Лучшее заведение по всему побережью! Ведь вам понравилось? Что изволили откушать?

— Сига изволили.

— Су-дач-ки! Почему гости за грязным столом! — напустился он на полового и стал пихать тому в руки посуду. — Судачки у нас знаменитые, не то что пальчики оближете, — один господин даже с запонкой съел. Прошу — от лица заведения! Уверяю вас — до желудка не долетят, во рту растают.

На таких судачков Свидригайлов поддался, тем более Раскольников, у которого желудок был пуст и готов к новым подвигам.

— Сопровождать чем намерены, — водочка есть шустовская, вино мозельвейн имеем…

— Я пить не буду, — отрезал Раскольников. — Только лимонад.

Его и от гигиенических протираний Свидригайлова мутило. Аркадий Иванович был согласен и на лимонад.

Управляющий унёсся, ярославский малый стал прибирать на столе.

— Видел? — спросил его Свидригайлов.

— Как же! Вот умора небесная! — расцвёл половой. — Я мимо бежал, — ка-ак дербалызнет — и по харям!

Тут он махнул кружками с остатками пива — и веером залил весь стол и отчасти Свидригайлова. Лейб-медик выругался совершенно по-матросски. Струхнувший половой сгрёб посуду вместе со скатертью и убежал вниз; тут же вернулся и стал тряпкой возить по столу.

— Ты что творишь, пастушок? — сердечно спросил Свидригайлов.

— Как же-с… насухо вытираем-с…

— Этой грязной тряпкой? Вот сейчас возьму тебя за чуприну и заставлю весь стол вылизать.

Детинушка сгорбился, глухо проворчал, что, дескать, «не имеете права», но принёс чистую тряпку и в дальнейшем держал себя с мрачной надменностью. Тем более что чаевые не предполагались.

— Холоп-с, — изрёк Раскольников. — На конюшню его. Нет, лучше в зоосад, в соседнюю клетку с озверевшим крепостником.

Свидригайлов растирал платком пятно на брюках. Закончив, снова смочил водкой ладони.

— Я же говорю: надо ресторан со зверинцем объединять.

Глава XXXIV. БАТЮШКОВ

На стол напялили свежую манишку, разложили столовые приборы, до которых люди деградировали от саблезубых хищников. Половых стоило бы одеть в матросские блузы и бескозырки — для общего корабельного впечатления. Терраса смотрела на Неву глазницами спасательных кругов на перилах. Внизу плескались наяды, они отдирали от борта ракушек и лакомились ими со всхлюпом. Нева несла мимо Биржи свои кредитные воды, беря грабительские проценты солнцем и венецианской эстетикой. Васильевский остров тоже был сервирован вразнобой архитектурной посудой с дешёвых распродаж. Перед дорической супницей Биржи сваями для швартовки ветров и туманов торчали ростральные колонны. Они походили на шпигованные морковины. Но Алёна Ивановна предпочитала огурцы.

На этом издевательском просторе пейзажного великолепия Раскольников чувствовал себя немногим лучше линялого зверька в зоосаде. Тоска бледно-голого цвета сосала сердце, как аптечная змея неупиваемую рюмку. Он запивал тоску лимонадом, но и в пойле скрежетала едкая металлическая нота. Сопровождать чем изволите? — Да вот этой тоскливой ржавчиной. И где она, чистая вода бытия? Он вынул из кармана утренний гадальный пятак и облёк его чрезвычайными полномочиями. Важный для Раскольникова вопрос трижды накрылся решкой.

Свидригайлов смотрел перед собой вполне равнодушно, как султан, перед которым в пятисотый раз исполняют танец живота. Вода в Неве под косым лучом из-за набежавшего облачка позеленела под цвет его глаз.

— Скорее всего, причинность — это игра следствий на опережение, — ни с того, ни с сего молвил он на богатых своих низах. — Разъяснять не буду, вы ведь тоже далеко не всё мне разъясняете, всё отсиживаетесь в клетке, как вы прекрасно сформулировали, — за прутьями из отборных неприятностей. Вынуждая меня тоже гадать на кофейной гуще. Что касается монеты — жизнь не двоичная система. Пятак даже на ребро встать не может. Сам-то он ничего не выбирает, кроме бытия плашмя. Самое верное гадание, к которому я сам прибегал, — это гадание по змее. Змея, можно сказать, меня и выкормила.

— Очень интересно, — вежливо сказал Раскольников. Наконец-то он перестанет путаться в амплуа господина Свидригайлова: тот, оказывается, античный полубог.

— В Китая я прибился к одному старику, а у того прямо в хижине жила змея, — обычное дело для китайцев, как у нас кошку держать. У неё и глаза кошачьи были, и мышей ела. Метра полтора в длину. Старик старый был, змея старше его, охотиться ленилась, он её ящерицами кормил и яйцами. Однажды вижу: ползёт к корзине с яйцами. Потом передумала — и влево, к коробке с ящерками. Я поменял местами, — опять влево, к яйцам. И это наблюдение спасло мне жизнь и даже обеспечило. Надо вам знать, что китайцы — самый азартный народ в мире: непрерывно бьются об заклад и ставки заключают на предельные суммы. Об игре в кости вообще молчу. Так вот, я предложил хозяину змеи показывать её для заключения ставок — в какую сторону поползёт. Клали два яйца, выпускали её из бамбуковой дудки, а там она сама решала. Обычно в нашу пользу — когда удавалось на яйцо кровью капнуть. Дальше — больше: право-лево стали увязывать с событиями: помрёт — выздоровеет, будет ли дождь, урожай, война… — и так по деревням. А там деревни меньше нашего уездного города не бывает, и все сыграть хотят с вещей змеёй, — мы ей биографию сочинили: правнучка той змеи, что в пещере с Лао Цзы жила и Конфуцию яйца высиживала. Задачу усложнили: добавили переменных — лягушек и цыплят. За то, чтобы священную змею потрогать, тоже деньги брали. А уж за то, чтобы проползла по тебе с лечебной пользой…

— Она не ядовитая?

— При мне никого не укусила.

Доставили хвалёных разварных судачков — с молодой картошечкой, соусами и травками.

— Судак в вашей классификации, как я понимаю, это рыба Судного дня?

Свидригайлов одобрил каламбур и выдвинул более приземлённую версию: судак — в масть тому, что они, как кумушки, сидят, судачат. Что-то не похоже было, чтобы Аркадий Иванович уговаривал судака, как до того сига, с молитвой для пресуществления в жизнь вечную через добрые дела. Свидригайлов фыркнул, как лошадь, пьющая воду с отрубями. Не будет он с каждой рыбёшкой договариваться, у него давно заключён контракт со всем живущим и ядомым. Что ж ты, друг Аркадий, оборвал перечень: со стихиями и духами, демонами и драконами…

— Если бы нас с вами, Аркадий Иванович, кто-нибудь послушал, та же баронесса из зоосада, то решил бы, что мы оба пациенты из той больницы, в которую вы меня определили, как её…

— Всех скорбящих радости, по Петергофской дороге, разве вы её не знаете?

— Почему это я должен её знать?

— Значит, показалось.

— Вы меня за помешанного держите? — озлился Раскольников.

Свидригайлов откинулся на подушки и вновь сунул в зубы зубочистку.

— Не торопитесь, мой друг. Так запросто сумасшедшим не становятся. За это высокое звание надобно побороться. Один мой приятель из Дании — характерно, что из Дании, — я вам про него рассказывал… То есть не приятель, знакомец, рядом на Шеллинге сидели, а приятелем он даже сам себе не был, — он иногда делился своими неприятельскими суждениями. Так, он уверял, что вопрос Пилата «Что есть истина?» — это детский вопрос, на него ответ и не требуется, просто стой и демонстрируй себя в качестве такового. А есть другой вопрос — не об истине, но поистине страшный, запредельно философский: «Что есть сумасшествие?» Над ним всю жизнь можно голову ломать, а когда сломаешь, то ответ уже и неважен будет, ввиду совпадения с диагнозом. Но я видел — единственный раз в жизни — человека, сумевшего ответить на этот вопрос и, так сказать, выскочить из своей клетки.

— Сомневаюсь, — сказал Раскольников. — Современная наука утверждает, что все мы — клеточные организмы.

— Гран мерси современной науке от лица древней метафизики. Тем не менее он выскочил из своей внутренней клетки. А заодно из истории, биографии, даже литературы — в абсолютную свободу. Повторяю: единожды в жизни. Если желаете, могу рассказать вам этот случай.

Султану вздумалось сделаться Шехерезадой. Cur non, просим.

Рассказ Свидригайлова

Первоначальное образование я получил на дому, а затем отвезли меня в гимназию в Вологду. Город хороший, но в товарищах я счастлив не был. Возрастал сам по себе, на книжном удобрении, гулял в одиночестве. Бродил раз вдоль реки по откосу, под Соборной горкой, вдруг окликают меня. Сидит на скамье немолодой господин, аккуратный такой, кудрявый, в лимонных перчатках. Что он кудрявый, точнее, завитой, я позже увидел, когда он шляпу снял, а лимонные перчатки сразу в глаза бросились. Небо синее, трава зелёная, перчатки лимонные — красиво. Милостивый отрок, будьте столь любезны — подайте мне палку. У него трость по откосу скатилась. Я исполнил, разумеется, а он со мной разговор завёл. Расспросил, кто я и откуда, причём сразу на двух языках интересовался, с русского на французский невзначай перескакивал. Перчатку то стянет, то натянет. Я отвечал ему с присущей мне отродясь скромной благожелательностью. Похвалил он мой французский, что не удивительно, — у меня гувернёром был офицер наполеоновской гвардии. Parle italiano? По итальянски я не говорил. А известно ли мне имя Данте? Знаю, что написал «Божественную комедию», больше ничего. Хотите послушать, как это звучит? Положил шляпу на скамью, почесал кудри и завёл с самого начала:

— Nel mezzo del cammin di nostra vita

mi ritrovai per una selva oscura,

che la diritta via era smarrita…

(земную жизнь пройдя до половины,

я очутился в сумрачном лесу,

утратив правый путь во тьме долины).

Звучит мелодично, выразительности много, смысла, чувствую, бездна. Потом спросил, каких я русских поэтов знаю. Я перечислил от Ломоносова до Пушкина. Он двумя руками голову почесал, попросил что-нибудь прочитать. Я Державина грянул: — Глагол времён, металла звон!.. Он перебил: — А теперь что-нибудь из Батюшкова. А из Батюшкова я ничего не учил. Он меня всё равно похвалил, пообещал книжки и журналы давать и вообще, молодой человек, приглашаю вас совершать со мной прибрежный променад. И стал я с ним довольно регулярно прогуливаться, беседовать обо всём на свете… а первая книга, которую он мне дал, были Батюшкова «Опыты в стихах и прозе». Потому что это и был сам Батюшков, знаменитый поэт, проживавший в Вологде на правах официального сумасшедшего.

— То есть как Батюшков? Он же невесть когда умер, ещё до Пушкина.

— Вот и Мишель так же удивился — Лермонтов. Нет, Батюшков умер не невесть когда, а десять лет тому назад; а встретились мы, когда ему было — да как мне сейчас. Он уже лет десять безумствовал и чувствовал себя великолепно именно в силу этого обстоятельства. Я весьма тесно общался с ним около двух лет, пока в университет не поступил. Он стал со мной вполне откровенен, да ему и не с кем было, кроме меня. Никаким безумцем он, конечно, не был, нервным — да, но тоже умеренно: почёсывался от возбуждения, гримасничал в неудовольствии, плюнуть любил, — да кто ж не любит. Да и это было во многом игрой, должен ведь он был иногда удостоверять своё интересное положение. В Вологде его держали за местную достопримечательность: да, блаженный — но легендарный; помешанный — но тихо-тихо. Некоторые полагали, что само сумасшествие — это предлог для ссылки вольнодумца, козни петербургских завистников; что он чуть ли не из заговорщиков 14-ого декабря, — затем в идиота и играет, чтобы Сибири избежать. На самом деле он помешался вполне сознательно, по зрелом размышлении и к вящей выгоде.

— В чём же состояла выгода? Приоткройте, может, и мне по случаю придётся притвориться.

— Исключать нельзя. Только казус Батюшкова состоял в том именно, что он вовсе перестал притворяться. Он так это выражал: — Почему я должен говорить об этом либо как не я, либо как не об этом? И не только разговорами дело ограничивалось. Он был человек крупно разочарованный — в самом человечестве. У него ведь опыты не только в стихах и прозе были, — он и повидал немало, объездил Европу, служил, участвовал в трёх кровопролитных войнах, был ранен серьёзно, прославился смолоду… В любви, правда, несчастлив был и в делах неудачлив. Служба тяготила и выгод не давала; поэзия, между прочим, тоже: от него все ждали каких-то аполлонических подвигов, а он в год вымучивал три стиха, да и то либо подражание, либо переложение. Он охотно удалился бы в обитель чистых нег, но средства не позволяли. Существо мнительное, с пылким воображением, жизнь ему представлялась сплошным оскорблением без упований, — и он всех презирал, — себя в первую голову. Короче говоря, сделался Константин Николаевич сам не свой. Положим, несвойственность и есть самость человека, — но ему именно человеком быть обрыдло. Он признавался, что сама физиология его организма стала ему невыносима, — все эти «тысячи естественных, унаследованных телом противностей», как ещё Принц Датский жаловался. Изнуряла сама необходимость соответствовать: нормам, ожиданиям, долгу (и долгам), этикету, призванию, всем и всему — современникам, соплеменникам, друзьям, сословию, музам, портному с парикмахером, климату и пищеварению, расписанию дилижансов и правилам грамматики… И впадал бедный Батюшков то в ипохондрию, то в меланхолию, то в хандру, то в уныние… Какие ещё есть синонимы?

— Отчаяние.

— Да, в отчаяние, а временами в исступление. Если я штабс-капитан, то бога нет, — вот таким образом он нагнетал. И ещё одна гармоничная подробность. У него в роду были случаи умопомешательства — мать или сестра или даже обе. И он тоже ждал со дня на день, что вот-вот… бинокль салатницу кокнет. Проснусь, рассказывал, и думаю: в себе я или уже не в себе. Как дедушку звали? Помню. Прадедушку? Помню. А прабабушку? Забыл. Караул, чокнулся! И так всякое утро. До того такая морока осточертела, что однажды решил: чему быть, того не миновать, — и двинул навстречу. Этот урок я от него навсегда усвоил, даже два. Во-первых, страха не надо бояться: пусть он сам тебя страшится и избегает; то же, кстати, справедливо в отношении греха. И второе. Если предстоит нечто неприятное, но неизбежное, — надо идти ему навстречу, лучше всего — с упреждением. И вот выплюнул он трензеля…

— Что выплюнул?

— Удила. Попросту говоря, разнуздал себя, расседлал, выпряг, а также рассупонил, — прекратил прикидываться человеком и гражданином, поэтом и штабс-капитаном и стал поживать по слову апостольскому: кто хочет быть мудрым в сей безумный век, тот будь безумен, чтобы быть мудрым. Между прочим, титул непросто достался. Принялся он душу отводить, капризничал, манкировал, дерзил всем напропалую, — поклонники шарахаются и причитают: ах, какое творческое возбуждение у нашего Торквато! Он взял и библиотеку свою спалил — целый сундук с редкими изданиями; ухожу, объявил, из литературы в монахи; а общество хором: любимец муз! переутомился в трудах и негах! вот вам отпуск, поезжайте отдохнуть. Тогда он руки распускать начал: избил самых неприятных знакомцев, а остальных оплевал, — натурально, слюной в харю. И это сошло — по линии насыщенных духовных поисков и глубоких переживаний. Тут уж последний козырь пришлось выкладывать: посягательство на свою драгоценную жизнь. То горло при бритье порежет, то мимо лба в стену стрельнёт. Наконец всполошились, призвали эскулапов. А с докторами у него разговор был простой: я Бог, а ты, значит, Вельзевул, — и горшок с фекалиями на голову лекаришке.

Ну, судили — рядили — постановили: не иначе спятил. Взятки гладки, стихи даром не прошли, уморим, но вылечим. Пустились лечить, сперва у нас, после в Германии. Лечение известное: покой, прогулки, долгий сон, полезная еда. Бедный поэт отъелся, отоспался, душа оттаяла. Временами, конечно, соблюдал политес: кому в рожу плюнет, кому сюртук разорвёт. В итоге заключили: маньяк с головы до пят, немецкая наука бессильна перед местью богов; и спровадили восвояси.

Таким образом очутился он на родине, в Вологде, под присмотром племянника — и зажил припеваючи. Как он сам выражался — во спасение души, тела и кармана. При всех его художествах жалование за ним сохранили, потом пенсию назначили. В Вологде жизнь копеечная, ему с лихвой хватало: и журналы выписывал, и перчатки дюжинами заказывал, оптимистических таких оттенков. На досуге живописью занимался, гулял помногу, — и я при нём. Плодотворное было общение: поэзией проникся, сомнений набрался, итальянский учил с голоса… Кабы не его рассказы об Италии, я бы и к Гарибальди не поехал.

— Вы прежде рассказывали, что к Гарибальди присоединились, чтобы бороться за объединение Италии.

— В который раз вы приписываете мне противоестественные влечения. Для меня что папа, что Виктор-Эммануил, что австрияки — всё едино. Другое дело — посидеть в роще пиний над Римом, погулять по тосканским холмам. Помню, как-то раз лежу я среди маков на вилле Адриана… Ладно, этак мы с Батюшковым никогда не покончим. Доктор, который за ним присматривал, стращал меня: держитесь подальше, юноша, тронутый он, на людей кидается; самому доктору неоднократно рожу кровянил. Но со мной обошлось, ни разу не плюнул даже. Естественный был человек в высшей мере: смешно — смеётся, грустно — плачет, коли во рту слюны вдоволь, а рядом рожа гадкая, — ну как не харкнуть. Да в городе никто особо не обижался, знали: блаженный даром не плюнет. Им всерьёз гордились: надо же, наш уроженец, а чего достиг, — Наполеона видел, царям известен, с Пушкиным на дружеской ноге. Впрочем, Пушкина при нём упоминать возбранялось: гримаса на лице, шляпу долой и давай с обеих рук скрести в голове, только что кудри не рвал. Завидовал, подозреваю. Вообще он современников не читал, только себя, ну, и предшественников. Видимо, считал, что на нём искусство кончается.

— Но стихи писать продолжал?

— Ни в коем случае. В соответствии с обетом: кто не может не писать, тот не должен писать.

— Странно звучит. Разве не наоборот — кто может не писать, тот пусть и не пишет.

— А вы для наглядности опрокиньте эту логику на другой вид деятельности. Если человек не может не пить — ему точно надо воздерживаться. А кто может не пить — почему бы иногда и не пропустить рюмочку. Тут как со штабс-капитаном: кто стихи пишет, тот бога не чувствует. Вот рифма: небо — и земля; или цветок — и бабочка; душа — и вера. Кто автор? Бог. Возможно ли лучше? Вот и помалкивай. Батюшков и молчал, любовался божьим миром, хотя поэтический зуд его точил, рифмовал на лету, как птичка гадит. «Пройдя по улице два стадия, я встретил юного Аркадия». Но придерживал себя, на каламбуры всё спускал. При мне дал зарок: рифмовать только со словом «Вологда». И резвился вовсю: «В богохранимом граде Вологде сижу на молоке и твороге. И не достигнут меня вороги, покуда в логове я в Вологде». Я бы так выразился: внешним артистизмом он пренебрёг, но поэтом остался, просто на другом уровне залегания. Безрассудство — вполне себе творческий выбор, а без распущенности поэзия вообще невозможна. И гонорар был завидный — беззаботность вкупе с гарантированным уходом. «Ни к кому не привязан, ни за кого не страдаю» — его собственные слова. Безумье он импровизировал очень дозированно, при этом оставался хитрым, наблюдательным и уверенным индивидом. Спору нет, от таких игрищ какая-то червоточина в него забралась и обосновалась; но это то священное безумие, при котором не ясна ни степень помешанности, ни даже субъект его. Он мне как-то предложил прочитать слово «Вологда» задом наперёд. Попробуйте.

— Адголов.

— Ад голов. Мы живём в головном аду, вот как он заключил. Из этого ада текут все кровавые реки мировой истории, и по ним шлёпают остервенелые народы. Бесы то входят в свиней, то выходят. Точнее, никакой истории нет: какая может быть история у сообщества паразитов; жрать всё поедом и размножаться, — скучный предмет даже для зоолога. С этим миром Константин Николаевич не желал иметь ничего общего. Верить ничему и никому нельзя — всё сплошь «басня басней о басне». Из истории и литературы он выпал с облегчением, — но идею прекрасного сберёг и даже в символической буквальности. Всегда носил при себе черепок от какой-то античной керамики. Раскроет ладонь, полюбуется, понюхает, поцелует — и вновь в кулаке стиснет. А после пойдёт по базару, оскорбится в нём вдруг эстетическая струна, — хвать яблоко с прилавка и запулит в какую-нибудь торговую бороду. Чем не поэзия. «Зачем мне Рим, когда есть Вологда, места блаженные! Отсель меня не вытянуть и волоком за ваши тридевять земель». Так оттуда и не ногой. И заметьте — всех пережил: Пушкина, Лермонтова, Крылова, Жуковского… И посейчас жил бы да тифом заразился. А Пушкин, например, так и застрял в своей светской клетке, там его задразнили и затравили, как зайца.

— Из вашего рассказа получается, что Батюшков просто-напросто забился в панике в другую клетку и засов за собой задвинул. Из одной фикции — в другую. Вот Лермонтов –да, тот выломался вместе с клеткой.

— Насчёт Лермонтова соглашусь. Но он жизнью заплатил, а Батюшков сложнее поступил и тоньше. Тот же Пушкин боялся: «Не дай мне бог сойти с ума, нет, лучше посох и сума». А Батюшков рискнул, поставил на себе самый радикальный опыт. И вот стоите вы перед клеткой, на ней табличка: «Сумасшедший поэт Батюшков»; за решёткой — жалкое существо. На самом деле это наваждение, и подлинный Батюшков стоит рядом с вами, тоже зверька разглядывает да ещё с вас потешается. Нет, друг мой, тут магическая техника, наведение морока…

— И это был самый свободный человек из всех, вами встреченных.

— Самый свободный, самый раскрепощённый и самый благополучный. А апогей его свободы, — когда он достиг свободы как субстанции своего одиночества, — случился с ним, когда его везли из Германию в Россию. В спутники ему нарядили немецкого медика. Ехали они долго, в одной карете, Батюшков прогонял скуку как мог: плевал в немца, пинал его в коленную чашечку, бил кулаком в лоб… Немец всё сносил и фиксировал в книжечку как симптомы скорбной болезни. Однажды Батюшков изобразил, что лишился чувств. Немец склонился над ним, и тут Батюшков схватил его зубами за нос. Он вспоминал, что в это мгновение постиг такой восторг, с которым не сравнятся ни сабельная рубка, ни ласки девы, ни поэтический трепет. «Доктор ревел, как бык на бойне, молотил кулаками, рвал на мне волосы, а я сжимал в зубах немецкий хрящ и знал, что я бесповоротно свободен — от всего, для всего, поперёк всему, и что я и есть это Всё».

— Так откусил?

— Не буду врать: не помню. Что смирительную рубашку надели — это точно. Но для такой страшной свободы это роли не играет.

— Хорошенький у вас идеал свободы, Аркадий Иванович: сумасшедший поэт, который плюётся и кусается.

— Идеал у меня с Батюшковым общий. На прощанье он подарил мне ладшафтик собственного письма: ночь, луна, скелет коня, привязанного к кресту, — указал на дуб возле креста и продекламировал две строчки из себя, любимого:

«Так будь же с кипарисом сходен:

как он уединён, осанист и свободен».

— Надо ли так понимать, что вопреки вашему постулату о всеобщем неуважении, — Батюшкова вы уважали?

— Ценил. Использовал. Почерпнул. Собственно, это и есть весь набор отношений.

— А любить человека — в набор не входит?

— Любить человека — почти невозможно. Человек любит не другого, а себя с другим.

Свидригайлов вещал чуть ли не час. Мрачный ярославский половой прибрал уже посуду со стола угнетателей. Ласточки носились вровень с террасой, глотая мошкару. Солнце совсем замаслило Неву; река подёргивала водяной мускулатурой под корабликами, как лошадь, пытающаяся согнать слепней. Должно быть, это сравнение перескочило к Раскольникову от сидящего рядом лошадника. Он же и корсар, — лишь серьги в ухе недостаёт: лицо загорелое, как обветренное, розовый шейный платок под овсяной бородой наливается пурпуром перерезанной глотки.

— Но уж хоть Батюшков для вас — это русская литература?

— Ни в коем случае. Насквозь переводной. Как фонарщик: никуда без приставной лесенки. А человек вполне русский, что и доказал, полоумным прикинувшись. Сметливый симулянт — так каждого истинно русского человека можно определить.

— Вас послушать, так подлинно русской поэзией только и будет, что «Пошла Марьюшка до ветру, повстречала хрен в полметра».

— Самая поэтическая тема: встречное движение судеб. Вы погрязли в формальностях, Родион Романович, вам подавай:

— Дева в священную рощу лёгкой стопой

скромную жертву несла Деметре. В ту пору

жаркую богу случилось лечь у ручья,

пылкое мужество хладной водой омывая…

Но суть-то одна: радость в полметра. Я уверен, что все эти наяды, дриады, друиды и Артемиды именно в такой ясности всё и выражали.

Раскольников допил последний глоток лимонада. Привкус был странный, будто он тоже жевал немецкий нос. Небо синее, река мокрая, день праздничный, рыба съедена. Но ощущение сна не проходило.

— Я тоже из Батюшкова ничего не знаю, — признался он.

— А «Гусар, на саблю опираясь»?

Романс этот, он, конечно, слышал.

— А вы сами тоже переводной? Или для себя делаете исключение?

Свидригайлов зевнул, сладострастно выгнулся, захрустел… Никаких исключений, он тоже перевод — с недошедшего оригинала, но о-очень близкий, практически дословный. А вообще-то он уже натёр горло разговорами и не прочь его промочить, а то ему пива не досталось почти, — Родион Романович набросился не по-товарищески и всё выхлебал. Но здесь пить он не отваживается.

— Наш гарсон, кажется, оскорблён до глубины пробудившейся личности, а такая личность может и в пиво нагадить. Тут не уследишь и против Гегеля не попрёшь: господин зависит от раба.

— Раб ещё больше зависит от господина, — возразил Раскольников, умудрённый таким опытом, какой Гегелю и не снился.

— Не сказал бы. Раб зависит от рабства, то бишь от идеи рабства, которая господствует у него в голове. Плюнуть в пиво клиента, высморкаться или взбить пену погуще струёй мочи — это даже не бунт, просто рабский способ отрицания рабства. Что усугубляет.

Судак в желудке Раскольникова слегка подпрыгнул. Свидригайлов был мастак вызывать сильные чувства в живых и мёртвых. Спустились с палубы, пока Раскольников вновь посещал нужник, им принесли подарки.

— Господа, в честь праздника! Осетры астраханские! Закусите балычком недоразумение. Как почётных гостей — будем ждать нетерпеливо!

И метрдотель вручил каждому по полешку в хрустящей бумаге. Свидригайлов тут же передал своё Раскольникову: угостите семейство; а ему не до балыков, — и сослался на пресловутых своих китайцев: благородный муж, достигший непревзойдённых высот ума, должен жить в праздности и запускать воздушных змеев. С пахучими булавами в обеих руках Раскольников чувствовал себя как разносчик из рыбной лавки при властной особе. Уже под деревцами Александровского сада он решил возразить апологету безумия в существенном для себя пункте.

— Вот вы вместе с Батюшковым утверждаете, что неприятностям следует идти навстречу да ещё и поспешать. Но ведь это то же самое, что переть на рожон. Так можно спровоцировать то, что просто мимо шло и бублик ело. Я сам не прочь подразнить баронессу, но вызывать напасти на свою голову…

— Зачем же на свою, когда можно и чужую подставить, — отвечал благодушно Свидригайлов.

— Ах, вот как. Тогда при чём здесь ваша свобода?

— Ни при чём. — Свидригайлов раскрутил шляпу на пальце, будто собираясь ею воробья сбить. — Свобода вообще ни — при — чём. Краузе очень верно её определил: свобода — это вдова судьбы.

— Это как понимать?

— Как угодно. Самым свободным образом.

Снова к ним пристала баба с расцарапанным носом, с леденцовыми петушками. Свидригайлов купил малинового и сунул в карман пиджака на манер бутоньерки.

— Зачем вам, Аркадий Иванович?

— Сиротку встречу — подманю и надругаюсь.

Друг всех русских литераторов напялил шляпу, приложил к её полям двуперстие: на сём прощается, благодарен за сопровождение, поклон семье, — он же углубляется в сторону Финляндии; а Родиону Романовичу — или на ялике или крюком через Тучков мост. И пошёл не спеша по Кронверкскому проспекту запускать воздушных змеев с непревзойдённых высот ума. Осанист и свободен. Раскольников вспомнил, что он топор, тоже выкатил грудь, расправил плечи и на прямых ногах двинулся в противоположном направлении. Но топор он был раздражённый. Повелитель змей отделался от него нарочито бесцеремонно, показав, что не считает Раскольникова достойным полемики: не дорос, кишка тонка, не по Сеньке шапка, гусь свинье не товарищ… В сравнении с ним Раскольников сам казался себе мелкотравчатым пустоцветом; каким, впрочем, иногда ощущал себя рядом с Алёной Ивановной; то-то у них инициалы одинаковы.

Извозчик тоже попался дурацкий, с пролёткой то ли со сломанными рессорами, то ли вообще не имеющей оных. Протрясло до кишок, на Тучковом мосту чуть не вывернуло. Равновесие гибкой линии применительно к цепным мостам, подумал он со злобой; скажите на милость, какое Леонардо да Винчи.

В лавке против гостиницы купил яблок и, войдя к родне, раскатил их по столу. Яблочный Спас — грызи, Дуняха! Анисовка, антоновка, крымское, золотое семечко! — все сорта, которые сам только что узнал в лавке. Рыбкой закусывай, яблоки с балыком — самое питерское кушанье. Хочу, хочу, хочу! — сестра побежала к матери охмурять её призывным духом рыбьих мощей. Раскольников, выбрав самое красное яблоко, вошёл следом.

— Как вы, матушка? Силы небесные — уже действуют? Косточки преображаются?

Мать заулыбалась, стараясь скрыть, до чего ей хочется заплакать. Яблочки освящённые, нет? Она попросила нож и сама полулёжа принялась чистить яблоко. А рыбку не будет, после неё пить хочется, ей на ночь нельзя. Вам не душно, матушка? Окно отворить? Да, ей душно, но во дворе так пахнет нехорошо. Пахло нехорошо не во дворе, тяжёлый липкий дух лежачего больного, ещё и спрыснутый дуниным парфюмом, стоял столбом и темнил, казалось, всю комнату. Хоть топор вешай, осклабился некто внутри Раскольникова. А впрочем, сыночка, отвори.

Повеяло условной питерской свежестью и безусловным питерским гулом, похожим на шум фабрики или рокот прибоя на заливе. То и другое было далековато от «Варваринской», но под такую сыпучую музыку стихийность жизни и её механичность тискали и глодали друг друга. Немедленно прилетел голубь и, раздув зоб, застучал когтями по карнизу.

— Это мы с Дуняшей его прикормили, — оживилась мать. — Ах, сыночка, об одном мечтаю днём и ночью: как привезёте вы меня домой, положите на веранде, и буду я лежать и смотреть, как птички летают, как лист желтеет, как яблоки падают, как кошка по забору идёт… как в бочку каплет… И ничего мне больше не нужно…

Мать засопела… яблоко с постели покатилось в угол… Прибежала чуткая дочь, вдвоём они пустились утешать болящую: конечно, они отвезут её в Елец; да она сама туда поедет, своими ногами, и птичек покормит, и грибочков засолит… срастётся, непременно срастётся… Раскольников стал юмористически рассказывать о посещении зоосада: описал обезьян и попугаев, мать сравнил с крокодилом в одеяле… изобразил, как Свидригайлов отбивался от подаренного ему медведя, а сам Раскольников — от нескромных предложений распущенной баронессы. Балыки тоже из зверинца? Нет, ему дарит их один ресторатор, Раскольников защищал его в мировом суде от претензий клиента, подавившегося запонкой. Мать и дочь до того уже настрадались за последние дни, что смеялись, отводя душу, несколько истерично. Заметив, что мать начала клевать носом, Раскольников задёрнул шторы на окне, — голубь резко шорхнул крыльями — с таким звуком спички зажигают — и улетел на караульную службу над Спасской частью. Мать тоже шаркнула как-то похоже, — а, под ней клеёнка постелена, — и сообщила сонным голосом, что к ним нынче забегал редкий зверь, — Дуняша расскажет…

Сестра усадила его за стол (на диване лежали пожитки Серафимы, она должна была прийти к ночи) и развернула перед ним газету с отчёркнутыми объявлениями. Кто забегал-то? Серый волк в овечьей шкуре — следователь Порфирий Петрович. Хвалился, что ещё кого-то уморил? Нет, он маме выразил сочувствие. А тебе — брачную похоть? Ну что ты говоришь, Родя, он тебе, между прочим, поклон передал. Чтоб его не разогнуло в этом поклоне. Не привечай его, а отвадь решительно. Вот переедем и не скажем адрес, обрадовалась Дуня. И куда это мы переедем?

Сестра принялась водить пальцем по газете. Ах, братик, тут такие квартиры сдаются! Вот между Кокушкиным и Банковым мостом… это где? — Недалеко. — …Семь комнат, ванна, ватерклозет, мраморный камин, сухие тёплые паркетные полы… Хочу-хочу-хочу — с ванной! с камином! Генерала найди себе для начала. А вот ещё: хорошо меблированная шестикомнатная, с кухней, с дровами и водою, посудою, дёшево помесячно и понедельно… дёшево, Родя! Конечно. Шесть снимем, из них четыре цыганам сдадим, — вот и выйдет дёшево.

У сестры была губа не дура, с лужинской тысячью в кармане она чувствовала себя царицей бала. Обстоятельства угнетали, но они же доставили ей роль распорядительницы, чуть ли не главы семьи, — статистка из кордебалета попала на главную партию: что льстило и вдохновляло.

Родя, я понимаю, что не по карману, тогда четырёхкомнатная с кухней и посудой, шестьдесят пять рублей в месяц: по комнате маме, мне и тебе, и одна общая, — это ведь не роскошь! Я тоже с вами жить буду? Но так же выгоднее, ты ведь за своё жильё тоже платишь. Раз с нами не хочешь, поедем вот в эту: две комнаты со всеми удобствами, тридцать в месяц, — или даже в эти две, за девятнадцать рублей серебром, можно посуточно, только где сиделка будет спать…

Дуня, нож острый! Он смотрел, как она дует губки, сверкает глазами, жестикулирует, чуть ли не мебель расставляет, — надо было что-то решать, но ничего ещё не решилось, только усугублялось: пока Порфирий маневрирует вокруг, деньги показывать нельзя; мать, скорее всего, так и останется влёжку; везти в Елец — вряд ли доедет; а по дороге легко можно попасться с баулом. Опять чулан, засовы, угрозы, пустые надежды… Фикции, всё фикции, in ficta veritas (в фикции истина).

Да, они безусловно съедут, как только выйдет оплаченный срок. Но жильё надо искать неподалёку от больницы, доктору Барчу так проще наблюдать мать. И потом: почему она решила, что он не хочет с ними съехаться? Он думал об этом, в его пансионе есть две свободных комнаты, но, к сожалению, это четвёртый этаж…

Дуня, отвернув профиль к окну, молчала. Какая чистая линия ото лба и до ключиц; волосы такие роскошные, что и схваченные просто гребёнкой, смотрятся сценично: опечаленная пастушка. Уж кому неохота уезжать из столицы, так ей в первую голову.

— Ты не хочешь с нами жить, — молвила печально. — Мы тебя тяготим, я вижу. А мы четыре года — только о тебе, чаще, чем бога, поминали. — Слёзы потекли у неё из глаз; наверняка какой-то разряд сохнущих или неоплаканных заложных душ прильнул тут же к этим ручьям. — Родя… неужели это всё? Вот так жизнь в один хруст и переломилась… И у мамы, и у меня… А раньше у Пети, у его матушки… И ничего больше не будет, только клеёнки, пелёнки, стирка, слёзы… Я так всего хотела, и в театр, и в Париж… А теперь только спать, в любую минуту. Я гадкая, Родя, да? Всё про себя, а ведь мамочке в миллион раз хуже. Ты знаешь, она не капризная, наоборот, ужасно терпеливая. Лишь ночью, под опиумом, так начинает страшно стонать… Нам соседки уже в стену стучат.

Раскольников подошёл к сестре, та обхватила его и уткнулась в живот, очень похоже на Соню.

— На той неделе, — заверил он. — Всё станет ясно. Срастётся или нет. Но мы съедем из этой… вертлужной впадины.

— В Елец? Ни за что! Я пойду в театр, пусть меня попробуют на актрису. Если откажут…

— Тебе не откажут. Если ты не откажешь. Будут пробовать в разных мизансценах, вводить на роли… А закончится вот чем. — Раскольников взял газету и прочёл объявление. — «У акушерки отдаются комнаты для родильниц, с особым входом». Вот где ты окажешься.

Послышался голос матери, она призывала сына. Взяв его за руку, жалобно улыбнулась.

— Родичка, ты помнишь, какие к нам птички в сад только не прилетали? И синички, и сороки, поползни, свиристели. Два дятла жили, один зелёный. Удод даже прилетал. А помнишь, как ты сову просил? В Пензе ещё?

Ничего он не помнил. Хронологию римских императоров — пожалуйста. А чем поползень отличается от свиристеля — сказать не мог.

— Как не помнить, матушка. Очень совы боялся.

Мать заплакала и, тиская ему руку, зашептала со всхлипами, что пуще всего тем мучается, что в Пензу на могилу мужа так и не съездила. А теперь уж куда… Но деточки должны обещать ей, клятвенно, что съездят проведать папеньку. Дуняша крохой была, но он-то должен помнить отца. А уж кто к ней в Ельце ходить будет… Мать зарыдала в голос. …Вы-то уедете ведь…

Она стала метаться и просить «капелек». Дуня, вздохнув, накапала ей лауданума. Душно, липко, тягостно. Слова вязнут, мыслей вообще нет. Весь сюжет похож на рысь в зверинце: забился в угол, зажмурился и уши лапами закрыл. А Раскольникову назначено волчком крутиться за собственным хвостом.

— Сыночка, ты не убегай, побудь с мамочкой. Я больше плакать не буду. Это всё от боли: терплю, терплю, а ради чего, не знаю. Ты объясни мне: сломалось вот где, а болит в пятке, огнём жжёт, будто там зуб нарывает, — отчего так?

Раскольников потрогал её ступню через простыню. Здесь? Да-да, с подошвы… почеши, если можешь, сыночка, если тебе не противно. Он обнажил ступню, — она показалась отёкшей, впрочем, он не знал степени её прежней пухлости. Что не показалось, а было неоспоримым фактом, — это особая горячесть ноги, там явно шло воспаление. Стараясь избегать щекотки, он стал разминать ступню. Мать постанывала, но просила ещё. Некрасивая у неё была нога, большой палец искривлён, сбоку вылезла шишка; на самом пальце ноготь порченый, зарастал слоистой тёмной чешуёй. У ведьмы нога была образцовая, как слепок. Даже у раздутой Матильды ступня узкая и изящная. Нюхай, Родя, это прелую родность, ласкай горячее слоновье мясо, — сие есть плоть твоя, расползающаяся и исчезающая. Ещё позовёшь, заплачешь, пусть в сто раз гаже и вонючей, — ан не будет уже за все баулы с сокровищами.

Мать всхрапнула и тут же уверила, что не спит. Уже вечер, да? Увы, матушка, который день подряд. Он держал её ступню и пытался через ладони забрать из неё лишний жар — или охладить своим собственным холодом, холодом ума, чем же ещё. Сердце у него сгоряча прыгает куда попало, а ум совершенно холоден, ясен и остёр, им можно жмуриков пилить на морозе. Он очень отдаёт себе отчёт, какой безнадёжностью раздута эта минута. Корабль, из трюма которого его некогда сгрузили на берег беспощадной яви, окончательно сел на мель и разваливается на глазах. Неукротимая логика природы, яснее всего она в царстве инсектов, где не отягощена сантиментами: самка умирает, откладывая личинку, и та потом питается её трупом. Мать, по сути, это его послед, он ел её буквально и переносно, например, финансово, и вот этот послед, двадцать три года прикрывавший его, лопнул, — и иди-ка ты, сыночка, на все четыре стороны, а я в пятую, где никому не мать… Господи, помоги рабе божией Пульхерии! В чём? Вернуться в прежнее состояние, толстеть, жевать лакрицу, мечтать о мельнице с лесопилкой и женишке поувесистее для дочери? Скучно господу! Ему только преображение человеков интересно, для того и создавал род лукавый и прелюбодейный. А человек слёзно молит об избавлении от напастей, не соображая, что напасти и явились из пучин его монотонного существования, дабы принудительно его преобразить, — далеко не в то, о чём он мечтал, ну так он изменяться своей волей отказывался, упирался всеми щупальцами.

Он прикрыл мать простынёй и вышел в гостиную. Сестра, как и обещала, спала прямо за столом. Он сполоснул руки в умывальнике в её спальне. «Я не сплю», прозвучал её голос. Что за притча: все спят беспробудно в этом мире и по временам, как ночной сторож колотушкой, вскидывают спросонья этим заклинанием.

Мать уснула, но ему не нравится её ступня — там воспаление. Братик, у неё вся нога горит, если б ты её видел: всех цветов, и красная, и синяя, и зелёная. И каждые два часа капелек просит — как не дать: стонет, в стенку стучат. Боже мой, Родя, у меня от жалости вот тут всё рвётся, — сестра подняла грудь вместе с мигнувшим часовым шариком, — я даже согласна артисткой не быть, только бы она не мучалась.

Раскольников стоял у окна, дёргая подтяжки. Вечерело, синева неба распушилась, открывая жёлтый подшёрсток. Мать подхрапывала, жалобно пища на каждом выдохе. Он спросил у сестры, знаком ли ей романс «Гусар, на саблю опираясь».

— Не плачь, красавица, слезами кручине злой не пособить… — пропела тихонько Дуня. — Я знаю, слёзы сами текут.

И стала уговаривать его выпить молока, ведь скиснет, а маме нельзя, её пучит. Он пил молоко с сайкой, при этом орудуя одной рукой, — другую забрала и гладила Дуня, — и думал, что если бы вместо судьбы был палиндром и всё было бы наоборот: Дуня была бы его старшей сестрой, уехала бы учиться в Петербург; понесла бы закладывать колечко, а ростовщик её заточил бы и насилывал… Ростовщик представился в виде гниды иудейской Давида Мордыча, — сразу захотелось бить по голове, пока буркалы не выскочат, а потом раздавить их каблуком.

— Я тебя тоже очень люблю, — сказала Дуня, по-своему истолковав стиснувшую ей пальцы руку брата.

Раскольников подгрёб крошки от булки, чтобы отправить их в рот, но вовремя опомнился.

— Скажи, ты никогда не задумывалась, почему корова ест траву зелёную, а молоко даёт белое?

— Нет, не думала. А почему? — заинтересовалась Дуня.

В коридоре забухало, открылась дверь, — вошла Серафима: в тяжёлых сапогах, с тяжёлым лицом, с тяжёлым недоверчивым взглядом; грудь большая, низкая, будто краденая. Пожелала всем здравствовать прокуренным голосом. Ну-ка, Софья Семёновна, воззвал Раскольников, какого цвета голосок? Самому ему кроме бурого камня ничего на ум не приходило.

— Elle me donne l’impression d’une autre race anthropologique, (у меня от неё ощущение другой антропологической породы), — сказал он сестре.

— Elle est très utile (она очень полезна), — ответила Дуня.

Раскольников заметил, как Серафима, возясь с узелком, ощерилась в усмешке при чужеземном разговоре, так что бородавки разбежались по морщинам. Кикимора, конечно, догадалась, что речь шла о ней. Из узелка был извлечён подарок матери — кружка-поилка с носиком. C’est touchant (это трогательно).

Раскольников стал прощаться. Серафима, постарайтесь, чтобы Авдотья Романовна выспалась. А ты, сестра, съешь осетра и спи до утра.

— Что в наших силах, — буркнула сиделка.

Дуня, обнимая его, сказала, что он теперь рифмует, как Петя. Раскольникова взяла досада: почему «теперь», почему «как Петя», — он всегда умел, и получше Лужина. — Да, но теперь чаще.

Все несколько минут, что добирался к себе, не мог унять раздражения. «Как Петя» умеет рифмовать каждый второй недоросль. Можно подумать, что Лужин ему свой громадный поэтический дар завещал. Потому, кстати, и не является укоризненным призраком. Лужин — не нужен, вот хорошая рифма, и он её осуществил.

— Ваше студетство! — Антип выглядывал из своего подвала, как суфлёр из будки. — Да подойди, не укушу — сказать чего хочу. Романыч, давай набойки переменю. Ну просто целковый займи — ради Спаса. За мной не пропадёт! Глянь, что у меня на верфи строится. — Из хлама на пятачке перед окном он извлёк бывшее полешко, ставшее корпусом кораблика. — Вот скажи, студент, сколько мне за такую модель отвалят? Не знаешь, так я скажу: до восьми целковых! Если рангоут и такелаж хорошо сделаю — отвалят, как миленькие. А я плохо делать не обучен! Я ж мастер, Романыч, я модельщик адмиралтейский, меня все верфи знали. Ты соображаешь, что такое модель? Всему голова! Без модели хрен поплывёшь, с неё все и происходит. Потом только раздвигай, ума не надо.

— Или укорачивай.

Антип крякнул и почесал в кудлатой голове. В ухе у него блеснула серьга.

— Ну да, бог обидел. Споначалу я его, после он меня. Квиты! — Перегнувшись в угол, он вытянул птичью клетку. — Ну хоть клетку купи, после птичку споймаем. Эх! Ну-ка, руку дай.

— Зачем?

— Дай! Мне эту руку адмирал жал! Или ты сейчас пальцем сраку подтирал?

Раскольников протянул руку и выволок из окошка, как зуб из вонючей пасти, этого полупса в жилетке из разномастных клочьев кожи. Тот другой рукой прихватил с собой балалайку.

— Эх, мать моя падчерица! Ну что мне, опять пить начинать?

— А ты бросил? — От Антипа пахло по-праздничному.

— Я и не пил. Я запивал. Вот всё это. — Антип обвёл рукой двор, закончив жест щёлчком по горлу.

Сказано было недурно, рубля стоило.

— Студент! Да ты человек, а не чукча немецкая! Ты бы ещё замолвил за меня перед Сонькой словечко. Она, туда-сюда, кого попало к себе таскает, а я всё-таки сосед, сколько подмёток ей сменил, всё для неё, ёжика ей подарил, а мне от неё только то, что под подолом угляжу. Да, укоротили меня, но не до корня же! А корень-то у меня ого-го, корень у меня пряничный!

И бахвалистый модельщик, привалясь к своему пеньку, брызнул по струнам. Вслед Раскольникову запрыгали свежие куплетцы.

— Выйду с милкой на бульвар, —

а кругом аллах акбар!

Воры спёрли самовар, —

помоги, аллах акбар!..

Мало тебя укоротили, скотина, и не с того конца.

Сони не было, оно и понятно, завтра похороны чучела божьего Семёна Захарыча. В номере он распахнул шкаф и ошалело застыл перед пустым нутром, как жена-мироносица перед гробом господним: ни баула, ни сапог. Но быстро опомнился, выглянул в пустой коридор, отпер сортир-кладовку и нашарил там за рамами свои узлы. Подумал, отыскал в сапожном ящике проволоку и примотал ею с помощью плоскогубцев щеколду к скобе: теперь будет видно, лазил ли кто в пещеру Али-Бабы. Показалось, что дверь у Капустиной скрипнула. На всякий случай послал в её сторону воздушный поцелуй. Затем с пустым графином спустился на хозяйский этаж за питьевой водой. Шарлотты в кухне не было, он вымыл руки, до сих пор пахшие копченой рыбой, и стал набирать тёплую воду из самовара, служанка тут же примчалась и расшумелась. Нельзя здеся тута! На минута к фрау вышла, а тут уже чикильды маабры юк! Но потом поутихла, предложила сделать чай. Опившийся молока Раскольников отказался. Ну как, умер ещё кто-нибудь? Хвала аллаху, юк-юк. А ты боялась. У страха глаза велики, знаешь такую поговорку? Служанка не знала. А у татар страхи велики, — знаешь? Эту знала. А незваный страх хуже татарина? Эту тоже знала.

У себя он растянулся на постели, но говорливые вихри сегодняшнего дня так и гудели вокруг. Смешались в кучу звери, люди… До чего же оскорбительная вещь — общение. Люди либо хотят что-нибудь выцыганить, либо снисходят, как к слабоумному. Лежу я среди маков на вилле Адриана… Да уж, позёр образцовый. Закатное небо окрасилось в цвет леденцового петушка; во дворе то и дело скрипели двери нужника, жильцы дружно готовились опочить; но он так засветло спать не мог. Сесть к столу, добавить несколько блестящих страниц к своему эпохальному опусу… Или… Он взял с полки серый полицейский конверт с бумагами Лужина, оторвал бандерольную опояску с печатью и выложил содержимое на подоконник, где посветлее. Сразу глаз выхватил пресловутую розовую записную книжку, — конечно, уже без ножичка и карандашика. Помимо неё в наследство входили несколько тетрадей и рукописи — частью сброшюрованные, а в основном отдельными мятыми листками. Было и два печатных издания. С них и начал. Первое, в твёрдом переплёте, носило биографически исчерпывающее название: «Книга для чтения и упражнений в языке, составленная для уездных училищ и низших классов гимназий», издано в Петербурге в 1849 году. Книгу украшала похвальная надпись: «Петру Лужину за превосходные успехи и поведение», — директорская роспись и печать. Ты зачем её привёз, Петруша, — маме в подарок? Раскольников пролистал книгу, у него тоже должна была быть такая в низших классах, но он её не помнил. Экземпляр Лужина был весь в подчёркиваниях и заметках на полях. Так это твои Пропилеи, Петруша, источник вдохновения, Палата мер и весов, что-то вроде латинской хрестоматии для Раскольникова. «У маленькой Лизы была канарейка, которая пела с утра до вечера и была очень красива». Знали мы эту маленькую Лизу.

Вторая книжка была небольшая, в мягкой обложке, издана в Москве в этом году — стихотворения Афанасия Фета. Видимо, приобрёл в Москве проездом и расписался затейливо — лучше директора. Ведьмино отродье следило за новинками, успело прочесть и накалякать на полях. «О, если б без слова сказаться душой было можно!» — сей анархический вопль был взят в рамку и фланкирован восклицательными знаками. Фет был известен Раскольникову, как и всей России, несколькими романсами. Оказывается, он прилично переводил Гейне.

«Я знал, расставаясь, что вскоре

Ты станешь жилицей небес.

Я был уходящее лето,

а ты — умирающий лес».

Гейне умел отвешивать такие лирические оплеухи под занавес. Раскольников хотел уже расстаться с Фетом и вкусить оригинального творчества елецкого купчика, как книжка распахнулась на стихотворении «Памяти Крюкова». Книжка с таким громким матерным проклятьем была пущена в стену, что фантасмагорическое семейство за ней наверняка пробудилось бы, если бы существовало. На все корки крыл Раскольников и Фета, и Лужина, и проклятого Кукольника, и самого Крюкова, — все равномерно были мерзавцами.

Он чувствовал, что к этому шло, весь день накалялась эта тема: неспроста ему в Крюгере послышался Крюков. У зоологической хозяйки нос был крючком, у совы на подушке тоже; в ресторанном ретираднике всё уже должно было стать ясным — он запирался большим крюком; в довершение всего Свидригайлов, хитрая бестия, предложил ему добираться крюком через мост. Невзначай, но с умыслом. Скотина! Двуликий Янус. Если не больше. Домициан воздвиг в Риме храм Янусу с четырьмя ликами вместо двух. Не исключено, что он и есть Кукольник. Но ведь Фета не он подложил, тут более коварные силы. Да, вот такой топор: отскакивает и лупит по бьющему.

Он поднял книжонку и, удерживая тошноту гримасой, прочёл стихотворение.

Когда светильником пред нашими очами

по храму римских муз ты озарял ступень…

Далее попёрла густая риторическая накипь: тень Горация, чертог Минервы и Зевеса…

Но светоч твой угас. Надёжного союза

судьба не обрекла меж нами и тобой, —

и, лиру уронив, поникла молча муза

в слезах над урной гробовой.

Этот Крюков имел какое-то отношение к античности, скорее всего как преподаватель. К тому же инициалы светильника были Д. и Л., никак не Яков. К тому же он, судя по всему, давно почил. К тому же все они твари недорубленные, что Фет, что Лужин. Голуби заразные из-под скамейки. Pedicalo ego vos et urrumabo.

Одно хорошо: что подмигнули Фетом, а не Батюшковым. От Батюшкова точно можно было бы рехнуться. Но какую историю про него сплёл Свидригайлов! Нёс, как по-писаному, врал, как очевидец. Такого, конечно, не выдумаешь. Всякий раз, когда Раскольникову доводилось трапезничать со Свидригайловым, он съедал на одно блюдо больше, — им был сам речистый Аркадий Иванович. Но нынче он превзошёл себя. Однако при этом и разоблачился: его воспитал сумасшедший. Батюшков — пестум Свидригайлова, юный Аркадий был его миньоном. Вполне возможно, что Батюшков имел его не только в уши. Сам Раскольников тоже нынче сглупил: нашёл кому пенять на судьбу. Вообще пенять на судьбу — всё равно, что упрекать неверную жену в изменах: да, изменяет, это огорчительно, но чтобы быть верной, ей бы пришлось изменять самой себе — себя — стать чужой судьбой в конце концов.

Раскольников выглянул во двор. Удобнее всего было бы помочиться через подоконник, но ведь не оценят. В этом гарибальдиец прав: титул помешанного надо заслужить. Пришлось спуститься вниз. Птицы гадят на лету, лисы на кочках; а сыну человеческому назначена вонючая будка с дырой в доске, как для гильотины. И кто ответит, почему он пил молоко белое, а доится жёлтеньким.

Злость не застила ум, а в уме он отдавал отчёт, что завидует, — и Батюшкову, и Свидригайлову. Главное в жизни — вовремя встретить своего безумца. Свидригайлову повезло своевременно, Раскольникову — с задержкой и не к месту: он теперь, почитай, субалтерн вологодского затейника, и слава тебе, боже, что кругом Петербург, а не древний Рим. По зловонию они, должно быть, одинаковы, но тут хоть не приходится тереться об маслянистых педерастов. Хотя Аркадий Иванович смотрелся бы в Риме эталонно. Отдрессировал бы отрока Родиона; с ним не забалуешь, у него медведь Гегеля шпарил бы.

Тут вы промахнулись, господин Свидригайлов, его, Раскольникова, в клетку не загонишь. Мы и сами с полюсами, можем током шибануть. Да и что ваши философские клетки — фикции, пахнущие апельсинчиками. А он топором себе путь прорубал, — это на фикцию не спишешь: полиция возражать будет. Свидригайлов с жиру бесится, оттого на рожон и лезет; а за Раскольниковым с рожном гоняются. Это Раскольников — homo liber, wie ein Vogel frei (свободный человек, свободный, как птица), а Свидригайлов сумасброд и самодур, вместе со своим Батюшковым. И что это за дикая дефиниция: свобода — вдова судьбы. Знал он одну такую вдову, свободна была до беспамятства.

Он выпростал руку из-под одеяла, перекрестился и возблагодарил заступницу Алёну Ивановну — за то, что отродье своё к Раскольникову не допускает; а может, и Мармеладову препятствует. Я вам с Лизкой ещё свечки поставлю, пообещал он. А кроме того — оценили, как я вам сегодня сайку крошил и молоком брызгал?

Алёна Ивановна закивала; Лизавета облизнулась.

Глава XXXV. БЕНЕФИС

Жуя калач за утренним чаем, Раскольников пытался одновременно разжевать уцелевший с ночи сон. Мозги жевали медленно, соскакивая, как вставные челюсти. Куда-то он ехал на дрожках, причём вместе с весёлыми Алёной Ивановной и Лизаветой, вдобавок ещё была родная мать и маленький черноволосый мальчик. У мальчика то ли ноги болят, то ли весь какой-то расслабленный. — А хочешь здесь посидеть? — Мальчик кивает, и Раскольников сажает его на облучок, сделанный из большой металлической пуговицы. Какой-то город перед ними — Пенза? Елец? — Помнишь, мы жили вон там, на горке? Алёна Ивановна и Лизка тоже кивают. Мальчик не помнит, у него из горла начинает сочиться длинная сопля, он не может ни сглотнуть, ни выплюнуть, ни перекусить её… Да это же я маленький. — С этой мыслью Раскольников пробуждается в другой сон. Он идёт в Пассаж, потому что всё же решил купить Дуне траурное платье. В Пассаже всё изменилось, даже платья продают какие-то мохнатые, но есть и нужное. Просит модистку с хохолком померить, хотя она меньше сестры. Та надела, ей стало жарко, краснеет, обмахивается, расстёгивается, ложится. Он машет на неё какой-то тряпкой, она уже в белье, он тоже в одних подштанниках, с вызывающим видом. Одобрительно посмеиваются остальные модистки… вдруг, как в рупор, гремит звучный глас Свидригайлова, почему-то по-французски: — La femme n’existe pas (женщина не существует)!..

— Шурум-бурум, халат-халат!

Пронзительный голос ощутился не цветом, а вкусом, — чай закислил. Посреди двора муэдзин святой ветоши тряс мешком, созывая держателей хлама к своей тачке, — но это был не брат Мустафы, а какой-то рыжебородый мужик, может, и не татарин вовсе, а научившийся вопить по-минаретному. Раскольникова осенило: вот кому следует сбыть сапоги маляра, вторую неделю жмущие душу. Он крикнул старьёвщику, чтобы обождал, а сам полез отпирать нужник. Таща узел с сапогами из-под старого тюфяка, сообразил, что правильней будет позвать князя наверх и отдать ему улику без соглядатаев, — сразу в мешок и шито-крыто, отыркотиш… Тут за спиной его топнули и крикнули на весь коридор:

— Господин-студент Раскольников!

Кривоногое, плюгавое, орёт, как пнутое, — хожалый из Спасской части. Опять кольнуло в левую бровь. Раскольников прикрыл дверь кладовки.

— Что надо?

— От господин-следователь к господин Раскольников письмо!

Придерживая сползающую каску, — ремешок за подбородок не держался по причине отсутствия оного, — недомерок — как таких в полицию берут — вытащил из-за пазухи записку. На успевшем завонять листке было написано: «Любезнейший Родион Романович! Я слегка занедужил в трудах праведных (sic! других не ведаем), и ничто не взбодрило бы меня верней вашего духоподъёмного посещения. Моя квартира в одном доме с частью, вам покажут. Как симпатизант и доброжелатель, тщусь лишь способствовать, не обременяя. Ваш П. П. Я не заразен!»

Чем именно хворал П.П., посыльный не знал; во всяком случае не смертельно, — записку писал лично при нём. Раскольников вынес ему двугривенный и велел передать… Тут он заметил чуть приоткрытую дверь в комнату Капустиной и гаркнул не хуже хожалого: — Доброе утро, царица египетская! — после чего дверь захлопнулась. …Передать Порфирию Петровичу, что в течение дня он навестит прихворнувшего. Плюгавец огорчился до потускнения каски, — он так хотел сопроводить кого-нибудь в часть с видом спешности и неумолимости. Но Раскольников погнал его прочь, уверив, что выйдет не раньше обеда.

На самом деле он намерен был нанести визит следователю незамедлительно. Очевидно было, что ничем полицейский чин не болен, вчера навещал Дуню, сегодня зовёт Раскольникова — хочет поговорить приватно и скорее всего о той же Дуне. Если он по ней сохнет и называет это болезнью, — Раскольников живо вылечит его по образцу Лужина. С ним придётся похитрей и осторожно, — тот ещё тарантул; а у Раскольникова нет жалованной грамоты от германской медицины на титул умалишённого. На что-то он намекает не без яда: «способствовать, не обременяя», — но против Раскольникова у него улик быть не может… Тут Раскольников вспомнил про сапоги, про старьёвщика, высунулся в окно, — но того и след простыл.

Перед уходом, сам себя не одобряя, — ибо незачем добавлять значимости предстоящему, — раскрыл наудачу своё латинское гадание и получил щелчок по носу от Марциала с подмигом:

«Резво играйте, рабы, но помните — только играйте:

будут всего на пять дней спрятаны плети мои».

Трактовать можно было широко. Через пять дней пожалте на конюшню получить плетей. Это какой же день будет… С таким наставлением лучше было никуда не ходить, а самому сказаться больным; пришлось переспросить оракул, что делалось в крайних случаях; но римляне как сговорились.

«Руки волшебным узлом сама мне Венера связала, —

Мудрость я эту постиг, многими битый плетьми».

Тибулл тоже поминал плети, но уже претерпленные, имея в виду, вероятно, шкуродёрство сестёр-мужеедок.

— Полиция приходила! Обыск был! — сообщила ему во дворе Шарафат. Она кормила с ложки Николавну какой-то дрянью из миски.

— Какой обыск, ты!.. — Он хотел обругать идиотку, но пожалел Мустафу, имевшего пугливый вид норного зверька. — Заболел мой друг следователь, просит навестить. Вы знаете, кто такой следователь?

— Следователь важней квартального? — спросил Мустафа.

— А что важней — метла или совок? Вот и они так.

Татары впали в задумчивость, зато ожила Николавна.

— Батюшка, защити рабу верную! — взвыла она, плюясь кашей. — Обижают сироту! Котика украли! Вели сечь всех, барин!

— Врёшь, никто его не крал! — Антип подскакал к креслу сумасшедшей няньки. — Кот наказан! Селёдку у меня спёр, потому под арестом.

Услышав, что речь зашла о нём, Чижик подал голос — глухой и скорбный — из-под ведра, прижатого двумя кирпичами, возле конуры полупса.

— Благодетель! Всё воруют! — не унималась старуха. — Гляди, кормилец, — у меня сиськи пропали! Барин, родимый, всех засеки!

— Ну ты дура вдоль и поперёк! Не барин это, сколь говорить! Жилец здешний. Отвяжись от человека, калоша старая!

— Не барин! — ахнула бабка. — А кто ж тогда? Не-ет, не жилец, я жильцов всех помню. Батюшка! — завыла она вслед Раскольникову. — Тебя не Андреем зовут?

— Нет. — Раскольников вернулся. — А почему именно Андреем?

— У племянницы в Тихвине сын был сторож на кладбище — тоже Андреем звали. Дай бог тебе здоровья, батюшка, а родителям твоим царства небесного.

— Врёшь, старая! Живы мои родители! — Стоило Раскольникову оскалиться, как у него и кулаки сжимались. — Я тебе покажу, как живых хоронить!

— Грех, грех, Николавна, на живых клепать! — Антип погрозил бабке и заскакал рядом с Раскольниковым. — Плюнь, студент. Зажилась, как стул без ножек. Я к зиме из её кошатины шапку сделаю — уступлю тебе по-соседски.

Ничего не дав киноантропу в счёт будущей шапки, Раскольников ходко пошёл к каланче на Садовой. По-другому идти было и трудно, — опять жара, жёлтая пыль, вонь сточная, вонь распивочная, ещё и жареным луком несёт, прямо на солнцепёке жарят. Но людишки неуязвимыми блохами прыгали в завитках каменного тулупа. Вонь и vanitas (суета), и несть им конца. «Съезжий дом», где следователь разом и служил, и квартировал, был похож на самоё правосудие: архитектурно примитивный снаружи и казуистически запутанный внутри. Помимо полицейского участка с допросными и пыточными помещениями, в гнутые коридоры были втиснуты какие-то конторы и канцелярии, адресный стол… а дальше ветвились и перехлёстывались лестницы, галерейки, площадки на два подъезда… Без провожатого Раскольников и впрямь лишь к обеду добрался бы до стоянки следователя в четвёртом этаже. Дверь его квартиры была с умыслом простёгана не диагонально, а в клетку, вместо звонка — Европа! — дверной молоток на цепочке.

— Я уж думал, вы на самой каланче живёте, — сказал Раскольников Порфирию Петровичу.

— Почти. — Любезный следователь под локоток подвёл его к окну. Каланча справа застила полнеба, внизу во дворе пожарной команды медноголовые мирмидоняне скребли вороных лошадей, — эта масть была предписана Адмиралтейской части столичными властями в видах колористической строгости.

Разумеется, полицейский чин был здоров, как конь, двигался легко и размашисто и даже казался крупнее в небольшом своём кабинете, на густо-зелёных обоях которого висели гравюры вперемешку с фотокарточками солидных деятелей прогресса. Одет он был по-домашнему, но с готовностью к официозу — в клетчатой куртке поверх чёрного жилета с манишкой — и прямо-таки махрился доброжелательностью и сыпал, сыпал льстивыми уверениями вперемешку с лакейскими комплиментами.

— Чем болеете? — вынужден был поинтересоваться Раскольников, усаженный на неудобный казенный диван, точно такой же, как тот, на котором довелось ему возлечь внизу в присутствии.

Порфирий Петрович постучал в свою грудную клетку.

— Сердце! И крестьянки чувствовать умеют!

— Что же терзает ваше крестьянское сердце?

Выходило, что буквально всё. Порфирий Петрович волновала международная обстановка, он переживал за судьбу богохранимой нашей державы и очень близко к сердцу принимал дела пленившего его семейства Р. из города Е. Раскольников начал раздражаться, хотя и понимал, что это только цветочки полицейской наглости. Он пересел с паскудного дивана в кресло и, по пути указав на гравюры, — одна изображала Хрустальный дворец на Всемирной выставке в Лондоне, другая — заседание британского парламента, покамест избежавшего заслуженных плетей, — заметил, что о международной обстановке и толковать нечего, по всему видать, что господин следователь — завзятый англоман.

— И тем горжусь! — подхватил Порфирий Петрович. — Я, честно сказать, вообще не понимаю, зачем существуют другие страны, если есть Англия.

Раскольников хмыкнул. В таком случае ещё менее понятно, почему Порфирий Петрович не переместится под солнце прогресса. Ведь дураку ясно, что быть констеблем в английской деревне гораздо почётней, нежели следователем в столице заброшенных пространств.

Порфирий Петрович несколько раздулся, — как выяснилось, от патриотизма. Ибо англофилия патриотизму не только не мешает, но даже возбуждает таковой.

— Вот у нас в Петербурге есть Английский проспект. Идёт от Мойки до Фонтанки. А надо — чтоб до Тихого океана. Я хочу, чтобы Россия стала нормальной страной, step by step (шаг за шагом)…

— Да чем же у нас страна ненормальная? — грубо перебил Раскольников. — Людей заставляют срать стоя, а ссать лёжа?

Следователь поморщился от такой нетактичной прямолинейности.

— Помимо гигиены, есть ещё области.

— У меня большие разногласия с покойным императором Николаем Павловичем, но его мнение: «Наши несовершенства выше их совершенств» — я разделяю, — объявил Раскольников.

— Но зачем же совершенствовать несовершенства, их нужно вытеснять здоровыми началами, — кротко заметил Порфирий Петрович. — Вообразите, вот я — Россия-матушка, одна пятая часть земной суши. — Следователь раскинул руки, как бы становясь средостением этого простора и, так раскинувшись, продолжал: — А промышленности во мне, капиталу — на одну пятидесятую не наберётся. Я — исполин, а крови во мне на маленькую собачонку. Крови, крови не хватает! Что уж про мозги говорить, — как у воробья, одной пятисотой не наскребём. Где мы присутствуем, чем удивили, чего достигли? А посмотрите на островитян: лучшая наука — там, лучшее устройство общества — там, весь комфорт — оттуда; цивилизация, уважение к личности, гуманность — всё у них. А какие умы! Бентам, Мальтус, Дарвин, Милль! — тыкал он в снимки знаменитых орангутангов. — Там всё лучше, от пуговиц до литературы.

Раскольников вновь не выдержал.

— Да ваша хвалёная Англия — это злобная, голодная, хитрая тварь, похотливая старуха, которая из нас все соки высосет, три шкуры сдерёт и благодарить заставит.

Следователь несколько даже изумился.

— Да у вас что-то личное к Англии, Родион Романович.

Раскольников был недоволен своей запальчивостью. Бонифатий, держи себя в руках; пусть полицейская минога сама выходит из себя. Sine ira et studio (без гнева и пристрастия), Ноидор Чивонамур.

— Виноват, Порфирий Петрович, эти споры о равнении на прогресс меня в студенчестве утомили. Одни считают Россию фикцией, другие полагают, что само её существование наносит ущерб человечеству и требуют от неё самоликвидации. У меня был товарищ, он в пику всем развивал даже такую теорию, что русский народ выше других народов по типу, но ниже по сравнительной стадии развития.

— Ваш товарищ, конечно, юрист? Если это не вы сами?

— Не угадали: студент Горного института. (Что было правдой)

— Допустим. Но ум, склонный к юридической казуистике. Идеальная теория для национального самооправдания. Я бы даже сказал — алиби на все времена. С одной стороны — «вы меня понять не в состоянии, как представители низшего типа», с другой — если уличат в неблаговидных делах — «а это я ещё продолжаю расти до своего высочайшего предназначения».

— Не перед кем нашему народу оправдываться. Пусть только отстанут от него.

— Не скажите. Эта теория много открывает в психологии русского народа. А также того, кто эту теорию разделяет. — Порфирий Петрович даже руки потёр в предвкушении таких открытий. — В алиби нуждается только виноватый, — значит, чувствует наш человек за собой какую-то погрешность, свою несостоятельность, боится опростоволоситься. Имеет место, не спорьте, имеет место! Это я вчера с одного голубятника допрос снимал, — что, как вы догадываетесь, означает не птицелюба, а воришку белья с чердаков; так у него на всё такой утвердительный ответ: «имеет место». Воровал? Имело место. Раскаиваишься? Имеет место. Очень покладистый человек!

Следователь заходил на добычу по широкой дуге. Раскольников прошёлся по ковру от заваленного бумагами стола до единственно любопытного предмета в этой служебной квартире — фисгармонии, красивого листопадного оттенка, не без царапин, впрочем. Стоявший на ней трезубец подсвечника оброс, как коралл, стеарином, на другом краю красовались винная бутылка и пустой бокал при ней.

— Этим лекарством, значит, сердце лечите?

Хозяин хлопотливо предложил послать за вином, если гостю угодно… Гость отказался.

— Нет, вино отнюдь не лекарство. — Порфирий Петрович уселся к инструменту и разместил длинные свои ступни на пыльных, как совки, педалях. — Это так, смыть дневную дичь, всех этих мазуриков, побродяжек, мордобитых и несть им числа. Музыка — вот лекарство. — Он коснулся клавиш, и гулкий звук, не спеша, приподнялся над фисгармонией и словно оглядел комнату. — Она меня лечит. Она и утешит, и разъяснит. Я думаю на музыку. — Тут следователь выудил какой-то, видимо, особенно целебный аккорд. — Сла-а-достные звуки, иногда мучи-и-тельные… Но суть не в звуках. Обращали ли вы внимание, что музыка — она вообще не про звуки. Акустика — вещь попутная, музыка состоит не из неё. А что же есть сердце музыки, по-вашему?

— Я далёк от музыки, — отозвался Раскольников, вернувшийся в кресло.

— Я вас приближу. Сущность музыки в том, что она имеет дело с ожиданием. Она состоит из ожидания, играет с ним, как судьба с предчувствием. Чем неожиданней она развивается, тем интересней. Человек гада-а-ет, предвкуша-а-ет, ему мнится, что он овладел те-е-мой… — Порфирий Петрович иллюстрировал рассуждения вдохновенными скачками пальцев по клавиатуре, топоча при этом педалями и лихо переключая регистры. Тягучими гудящими пластами укладывалась музыка уже под потолок, похожая разом на сцеживаемый мёд и роевое нытьё его производительниц. — Человек хочет быть удивлён! обескуражен! Чем пикантнее обмануты его ожидания, тем лучше му-у-зыка… Вот сейчас piano, piano-piano, далее forta subito, mezzo-forte! Сейчас должно быть fortissimo! — ан нет: pianissimo… И секвенции, секвенции, куда ж без них… А таперича — ракоход! Или, как говорят квартальные надзиратели, — krebsgang. Что получилось? Собачий вальс — а в нём фуга! — а из неё марш! — и рыдания, и слёзы, и заря, за-а-ря-я!.. И вот такой аккорд…

Порфирий Петрович схватил бокал и, резко развернувшись, запустил им в стену. Осколки брызнули, импровизатор вскричал: — Кода! — и обратился к Раскольникову:

— Как вам моя теория? Неожиданность как главный музыкальный принцип. Причём музыка должна быть неожиданной и для себя самой, всё время поражаться себе: эк какое коленце я выкинула!

— У меня встречная теория, — ответил Раскольников. — Музыка состоит из терпения. Терпения слушателей. Когда слушателю надоедает, как испытывают его терпение, тут и музыке конец. — Он поднялся из кресла. — Как вы сказали — ракоход, krebsgang? И я тем же путём.

— Ни шагу, здесь стёкла! — Порфирий Петрович быстро принёс веник и стал заметать осколки, деланно покряхтывая. — Вот оно как, одному-то, — сам бей, сам убирай… Эх, жизнь бобыльная, холостяцкая… С лакеями беда, — больше двух недель не держатся. Один почти месяц протянул — и при расчёте признался: боюсь, барин. У другого служишь, что набедокуришь, — ну наорёт, ну по роже съездит, пусть и сгонит, — а у вас страшно: а ну как стянешь что ненароком, — а вы раз и в железа да по этапу.

Что и говорить, жилище ценителя английского комфорта не отличали ни благолепие, ни даже опрятность. Окна были в потёках, обои отставали от стен, ковёр пыльный, плед на кресле драный, даже люстра была в чехле, как в гостиничных номерах при отсутствии постоя, и свисала с потолка огромным осиным гнездом. Да, неуютно, спору нет, подтвердил проницательный следователь. Откуда уюту взяться, когда он есть естественное испарение женственности. В холостяцком состоянии имеются неоспоримые преимущества, и существует немало людей, которые твёрдо их предпочитают и даже философически обосновывают; хотя всё обоснование сводится к склонности к перемене женских ножек. Конечно, женская ножка — венец творенья, сразу после свода законов идёт. Но и женская ручка тоже штучка приятная. Хочется временами, чтоб тебя и по головке погладили, и пальчик к губам приложили, и слезу утёрли…

— Дерзну предположить, что мы с политической и музыкальной частью покончили и переходим к отделу брачных объявлений?

Порфирий Петрович повернул к нему голову, сделав это весьма своеобразно: взял рукой себя за подбородок и отвёл лицо к плечу, — то ли клоун, то ли автомат.

— Догадливость выше всех вероятий! Позвольте, Родион Романович, ещё одну ариетту в обмен, так сказать, на блеск ума и точность выражений. — Он вновь сел к фисгармонии и покрутил пальцы. — Специально для вас разучивал. — И, ударив по клавишам, запел не вполне обыкновенным голосом, пародируя разом и оперу, и козье стадо. — Родион-н Ррома-а-нович, мне очень нра-а-а-вится ваша! сестра-а-а! но не потому-у-у что она ваша! сестра-а-а! а потому-у что Ав! дотья Ром! мановна созве-е-здие всех досто-о-оинств и-и-и-э-э-эпицентр вся-я-яческих меч! та-а-ниий! — Тут он повернулся к взбешённому Раскольникову и смиренно поведал, что до того смущён собственным признанием, что и текст не ложится на музыку, и контральто застревает в глотке. Видит бог, Авдотья Романовна обворожила его в порядке общего очарования, до неё он о браке не помышлял, то есть помышлял, как же без этого, но в очень определённом смысле. Смолоду ему запала формула какого-то немца: брак есть хозяйственная сделка с целью пожизненного обладания половыми органами друг друга. Эта мысль придала, так сказать, осанку всем его мужским устремлениям. Потому как половые органы — это замечательно, пожизненно — тоже хорошо, но хозяйствовать-то на что будем?

— Льщу себя надеждой положить конец вашим тягостным раздумьям. Сестра моя — бесприданница, а вы, как завидный жених… Какой-ись чин-то на вас, батюшка?

— Коллежские асессоры мы, — покаялся следователь.

— Да вы «высокоблагородие»! Ниже первой гильдии не берите. При сноровке и миллионщика раздоить сможете.

Порфирий Петрович вновь пробежался по клавишам и запел задушевным дачным голосом:

— Может, так и случилось бы,

кабы я её не повстречал…

Ах, Авдотья Романовна,

я навеки ваш верный вассал…

Нет, лучше так: вы единственный мой идеал… Или: я средь бурь ваш надёжный причал… Или: закружила любовь нас, как шквал…

— Капитал, — сказал Раскольников. — Самая точная и честная рифма.

— Согласен! — страстно вскричал коллежский асессор и увесисто постучал себя в грудь. — Но сердцу-то не прикажешь! К тому же имею основания полагать, что и я Авдотье Романовне… небезынтересен.

— Вы плохо знаете мою сестру.

— На вашем месте я бы не судил с такой поспешностью, — с неожиданно обидчивой чопорностью ответствовал Порфирий Петрович. — Смею вас уверить, что на моих личных небесах всё уже решено и подписано, и нашему счастью с Авдотьей Романовной даже вы помешать не сможете, — а вот способствовать могли бы, к вашей собственной выгоде.

— К моей выгоде? — Раскольникова перекосило. — Да вы, ваше высоко-не-перелезу, действительно… занедужили.

— Да что ж такое, Родион Романович! — опечалился полицейский чин. — Вы мне глубоко симпатичны, я, признаться, в известном аспекте вами восхищаюсь, я, можно сказать, со всей душой, стелюсь, как Суламифь в некотором роде, — а вы как невзлюбили меня с первой встречи, так на том и упорствуете.

— Я не люблю не только вас.

— Вельми утешен. Поверьте, я отлично понимаю, что во всём, что касается вашей сестры, через вас не перескочишь. Вон Лужин, бедняга, попытался, — и где он теперь? Вы-то сами помните нашу первую встречу? — неожиданно решил уточнить следователь.

— Обмороком тыкать будете? — прищурился Раскольников.

— Зачем. К тому же это было не в первое наше свидание. — Он обошёл гостя в кресле и поместился напротив у окна. — Месяц назад с небольшим — у меня число записано — молодой человек в дурном платье и дурном настроении подошёл к небезызвестному дому в Средней Подъяческой. При себе он имел тяжёлый свёрток в сахарной бумаге. Это были вы! — наклоняясь к Раскольникову, прошептал следователь тем зловещим сценическим шёпотом, который отчётливо слышен и на галерке. — Там же, тогда же в беседе с местным дворником находился изящный, музыкальный, многообещающий коллежский асессор… — Порфирий Петрович картинно выставил перед собой руку, словно заслоняясь от нестерпимого света истины. — Это был я! И знаете, о чём подумал первым делом коллежский асессор при виде молодого человека? Уж не краденый ли канделябр несёт он в залог неразборчивой маклачке?

— Я ничего не крал! Это был не канделябр.

— А?..

— А… цветок.

— Конечно, цветок, что же ещё. Мне почему-то кажется, — чистое наитие, — что это был куст шиповника в полном цветении. Ди-и-кая роза в диком цвету-у… И часто вы посещали с цветами почтенную женщину?

— Единожды. Она любила цветы, а мне оказала снисхождение: отсрочила выплаты по процентам. Всё просто.

— Так вы и вправду вкладчик? Кто бы мог подумать. Что же вы не пришли ко мне с заявлением? Получается, все перебывали, кроме вас.

— До того ли было, посудите сами: сперва эта история с Лужиным, теперь несчастье с матерью.

— Да-да-да-да-да-да-да! — рассыпался Порфирий Петрович и даже слегка чечётку отбил, не в силах совладать с повышенной музыкальностью. — Я был вчера с визитом у вас, — Пульхерии Александровны не видел, но опечален, опечален. В таких прискорбных обстоятельствах и с предложением не вылезешь — руки и сердца, имею в виду. Или наоборот — прискорбность и подстегнёт сговорчивость, как вы считаете? Прелестная девица, сколь ты удручена! Ты можешь согласиться и станешь мне жена! — пропел он без аккомпанемента. — Вот вам, Авдотья Романовна, моя рука, другой рукой я утру ваши слёзы, а третьей — осыплю золотом. Но вот беда: пуста моя третья длань, нечем осыпать, разве что Родион Романович вложит в неё от щедрот своих…

Раскольникову буквально прострелило голову. Вот к чему всё велось. Этого следовало ожидать.

— У меня, Порфирий Петрович, создалось такое впечатление, что вас в юности… выгнали из цирковой труппы. И вы теперь, работая… не по призванию, всё пытаетесь сделать сальто-мортале на канате.

Коллежский асессор обрадовался, как лысый шапке.

— Угадали, угадали вы меня! Цирк — о-бо-жаю! Акробатов — пуще всего. — Порфирий Петрович упёр ладони в угол стола и приподнял себя в воздух, а затем вывел ноги вертикально, едва не достав ими до пыльного чехла люстры. Лицо его налилось кровью, над сползшей штаниной забелели кальсоны. — К слову сказать, можно узнать, — спросил он из перевёрнутой головы, — что вы так неудачно заложили под ваши льготные проценты? Позвольте и мне угадать: полагаю, то были часы. Вижу, что угадал! — Следователь грациозно спрыгнул на пол и раскланялся, но аплодисментов не дождался. — Хорошей марки?

— Брегет.

— Отцовские, конечно. Ох, как это мне знакомо! — покачал лобастой головой Порфирий Петрович. — Я ведь по голодной молодости — до цирка я Демидовский лицей окончил — тоже часы закладывал, вещи. У хозяйки ложки украл — тоже заложил. Потом церковь ограбил — тоже заложил. Потом склеп на кладбище разрыл… Э, да что там! Давайте о чём-нибудь приятном, о тех же цветах.

— Цветок — это, по-вашему, улика?

— Господи, до чего приятно иметь дело с коллегой. Всё — с полуслова. Нет, конечно, какая тут улика. Просто уронили ваш цветочек на пол, а на полу лужа оказалась кровавая, натекла с двух трупов и одного недобитка.

— И что дальше? Что из этого факта вытекает?

— А дальше вот что.

Ловко отступая назад и делая шаги спиной, как в вальсе, следователь вышел в смежную комнату и там зашуршал, приговаривая внушительно: — А дальше вот что вытека-а-ет…

Это блеф, сказал себе Раскольников и растёр бровь. Пробует взять на испуг, перевернуть, как черепашку, чтоб я лапками дрыгал. Хотелось пить, но графин и стакан были отвратительно захватаны музыкальными пальцами. Внутри Раскольникова всё было сплошной желвак, но он не сомневался, что выиграет эту схватку. Я от бабушки ушёл, а от тебя, волчара полицейская, и подавно…

— А дальше вот что. — Следователь помахал тетрадкой. — Знакомо вам это писчебумажное?

Раскольников отрицательно мотнул головой. Это была бухгалтерская ведомость процентщицы.

— А вы ей знакомы. И даже в мелких подробностях. — И Порфирий Петрович прочитал: — «16-ого мая. (Раскольников вздрогнул) Часы серебряные, не ходют, не бьют. Разколников студент. Дано 8 под 20…», проценты, надо думать. «…на 2 месяца». Вообще-то многовато она вам отсыпала за мёртвые часы. Два месяца — это до шестнадцатого июля. Вам что-то помешало выкупить память об отце?

— Меня в это время не было в городе.

— Если не секрет: где же вы обретались?

— Секрет, но вам открою. Я ходил в Вологду.

— А, охота к перемене мест, понимаю. Почему бы вам и не посетить Вологду. А почему именно в Вологду?

— Подумалось, что там нет такой нестерпимой жары. К тому же в Вологде жил мой любимый поэт Батюшков.

Следователь наморщил лоб и признался, что имя, конечно, ему известно, но ни одной его строки он не знает.

— «Гусар, на саблю опираясь».

— А! — Порфирий Петрович склонился к инструменту:

— Гусар, на саблю опираясь,

в глубокой горести стоял;

надолго с милой разлучаясь,

вздыха-ая, он сказал…

Признаться, я думал, что это Кукольник. Ну, и как вам Вологда?

— Не дошёл до неё. Заболел по пути. Напился по жаре студёной воды из ключа.

— Уж не холерой ли? У доктора наблюдались?

— Какой там доктор. Отлежался на сеновале в какой-то деревне — и обратно.

— И сразу — за часами?

— Не до них стало. Как вы верно заметили, прискорбные обстоятельства одолели.

— Значит, не заходили за часиками. А какого дня вернулись — не припомните?

— Я числа не записываю, но это помню. Вернулся за день до приезда родных, а они прибыли двадцать восьмого июля.

— Стало быть, двадцать седьмого? А не раньше? Чуточку? Уверены?

— Уверен.

— Ну и быть по сему. Чудесно, когда есть человек, уверенный в себе, к нему и надо адресоваться за разрешением сомнений. А то в этой тетрадочке имеется одна запись, которая меня смуща-а-ла-ла-ла, я вам её сейчас покажу, чтобы нам вместе посмеяться. Так не заходили, говорите, за часиками?

И указательный палец следователя пополз, направляя взор Раскольникова, по знакомым тому каракулям. «23 июл. Часы сереб. Разколников студент выдано убыток 12 руб.».

— Какой ещё убыток?

— Это она проценты с недоимками сплюсовала. — объяснил Порфирий Петрович. — Так не заходили к вдовушке?

— Не заходил, потому и часов не имею. Должно быть, ведьма перепутала или вещь, или закладчика, кто её знает, что у неё в голове творилось.

Следователь вздохнул и и сообщил, что как раз он видел, что у неё в голове творилось: затылочная часть снесена, как крышечка с кастрюльки, а внутри твори-и-ится…

— Нет, Родион Романович, позвольте не согласиться: не могла ведьма, как вы её ласково величаете, перепутать. Это не стихи, а бухгалтерский документ, указаны вещь, сумма, лицо, дата. Случай, между прочим, уникальный для мадам Лужиной: чтоб она себе в убыток кому-то что-то возвращала — таких записей больше нет.

Раскольников разрешил господину следователю думать, что заблагорассудится, и встал с кресла. Порфирий Петрович с перепуганным лицом замахал на него руками. Ни в коем случае, он именно для того и пригласил Родиона Романовича, чтобы тот, с его язвительным умом, в пух и прах разбивал его шаткие аргументы. Раскольников не утаил своего мнения, что по части язвительности господин следователь может дать фору любому. Порфирий Петрович взгрустнул. Да, ваша правда, при всём своём природном добродушии и простоте нрава он вынужден язвить, язвить и ещё раз язвить — и всё по милости увёртливых фигурантов: то он потерпевший, то подозреваемый, то свидетель, то соучастник… А ещё зачинщики, подстрекатели, пособники, сообщники, укрыватели, недоносители… И все юлят самым наглым образом, в духе «я знал, что она моя дочь, но не думал, что я её отец». Голова кругом идёт, — а она и без того тяжело контужена непрерывными реформами нашего правосудия. Нет, он, конечно, дитя реформ, — но и их жертва. Всякий день с ужасом ждёт, как ещё над ним надругаются toutes ces innovations (все эти нововведения). Сверху из административного рога изобилия валятся новые законы, уставы, поправки, проекты, улучшения улучшений и ужесточение послаблений. Про формы отчётности вообще молчу: Филимонов, наш секретарь, на днях обещал повеситься. Средь таких треволнений даже затруднительно поддержать достойно беседу с умным человеком, — посему не позволит ли ему господин Раскольников выкурить папироску для успокоения? Памятуя о склонности своего гостя к обморокам, — теперь понятно, что это последствия перенесённого по пути в Керчь заболевания, — дым он будет выдыхать в окно, в направлении пожарной охраны, что как бы и самой природой предопределено… И коллежский асессор пристроился на подоконнике с папиросой и пепельницей в форме остроносой восточной туфли.

— Маленькое уточнение: я ходил не в Керчь, а в Вологду.

Следователь отогнал дым за окошко и с жаром произнёс:

— Вот видите, — сам всё путаю! А туда же, людей на чистую воду выводить собрался. Так вот, в видах чистой воды: не предположить ли нам, что вы запамятовали, будучи не вполне здоровым, — не спорьте, я вас видел, — что вернулись в город именно двадцать третьего числа, зашли, допустим, за часами к госпоже Лужиной и случайно оставили их у неё, отвлёкшись на манёвры?

Раскольников спрятал кулаки под мышками.

— Какие же — манёвры — вы — имеете — в виду?

— Возможно, госпожа Лужина от вдовьих щедрот своих подбросила вам деньжонок, и вы отправились поновить свой гардероб. Ибо! — девица Половикова свидетельствует, что после месячного отсутствия…

— Знать не знаю никакой девицы Половиковой.

— Настасья, служанка по прежнему вашему адресу. Так вот, вернувшись спустя месяц, платье вы имели на себе новое и с хозяйкой за несколько месяцев разочлись не из последнего рубля. В лавочке долг заплатили…

— Вот эта ветошь — новое платье? — Раскольников указал на свою обтрепавшуюся одежонку и даже поднял к носу следователя ногу в треснувшем сапоге.

— Добавлю, что и девице Мольтрах, у которой вы нынче квартируете, вы также заплатили сполна за месяц вперёд. И попрошу вас, господин Раскольников, — следователь пустил дым ему в лицо, — более не кормить меня баснями об огромных ваших гонорарах за неведомые переводы, — я ветошь не покупаю.

Полицейская сволочь сидела на подоконнике очень удобно для того, чтобы подхватить её под колена и опрокинуть за окно. Однако он ловок, акробатически ловок, час ещё не пришёл; а как долго приходится ждать своего часа, Раскольников знал очень хорошо. Поэтому он хлопнул ладонями по валикам кресла и растянул лицо в широкую ярмарочную улыбку.

— Так вас всего лишь интересует, откуда деньги у бедного студента? Извольте. Деньги я нашёл — на обратном пути в Питер. Лежал на обочине кошелёк, документов не было, я и взял себе. Согласитесь, оставить на постоялом дворе было бы глупо. Денег оказалось около трёхсот рублей, эта сумма очень меня выручила. А потом, когда один музыкальный и человеколюбивый коллежский асессор одарил сестру мою из наследства покойного Лужина, нам стало-таки совсем по себе. Имеет место, имеет место.

Порфирий Петрович долго давил папиросу в башмачке-пепельнице.

— Значит, вы теперь не переводите, а подбираете. Везучий вы человек. Часто деньги находите?

— В первый раз.

— А я вообще ни разу. Не любят меня боги, — пожаловался полицейский. — Хоть бы гривенничек. Нет, одни только форменные пуговицы да и то не нашего ведомства. Сколько, говорите, денег было?

— Триста двенадцать рублей двадцать восемь копеек. Изрядная сумма для меня.

— Эк вам врезалось, до копеечек.

— Историческая ассоциация. 312 год, 28 октября — день битвы у Мульвиева моста. Константин одолел Максенция, — да вы помните: «Сим победиши», «In hoc signo vinces».

— Поразительно. Я знал, что деньги к деньгам, но чтоб знания вот так напрямую, так сказать, без комиссии, конвертировались в наличные, — не предполагал. Что ж, suum cuique (каждому своё). Как по-вашему, откуда у меня этот портсигар?

Следователь протянул серебряный портсигар, которым теперь пользовался вместо прежнего кожаного. Вопрос с подвохом, Раскольников ответил наотмашь:

— Вероятно, позаимствовали вещественное доказательство из какого-нибудь дела.

— Это вещественное доказательство платёжеспособности нашего общего знакомого господина Свидригайлова. В знак признательности за освобождение из темницы. Вы тоже могли бы мне что-нибудь подарить. Например, часы.

— Нет повода. Вы меня из темницы не освобождали.

— А мне почему-то кажется, что я именно этим и занимаюсь. Суньте руку ко мне в карман. Давайте, мы же договорились, что у нас тут цирк в некотором роде. Смелее, там не мышеловка. Опля! — Раскольников опустил руку в карман клетчатой куртки Порфирия Петровича и вынул оттуда часы. Те самые, отцовы, забытые им у ведьмы, мятые и истерзанные. — Узнаёте?

— С трудом. Что с ними произошло?

— Самому хотелось бы знать. Не подскажете?

Но у Раскольникова не было никаких предположений. Он даже не вполне уверен, что это те самые часы, заложенные им Лужиной. Его часы были без царапин и вмятин. Во всяком случае и в таком удручающем виде они дороги ему как память… Нет-нет, дайте сюда, это улика, она приобщена к делу: часы эти были использованы злоумышленником.

— Какая же это улика? Не часами же он их поубивал.

— Но и не на зуб пробу проверял. Это не мелочь или такая мелочь, которая может получить решающее значение.

Подержав в руках злополучные часы, Раскольников будто впустил в себя безумный вихрь и скрежет рокового дня. Зелёная шкатулка полицейского кабинета запульсировала цветом и объёмом, все звуки стали тонально подволакиваться и карабкаться в ушные раковины с каким-то фисгармоническим охвостьем.

— В чём вы правы, Порфирий Петрович, так это в том, что самокритично и априорно назвали свои аргументы шаткими. — Раскольников пощипал бровь и откашлялся. Голос из него выходил, как из рупора, комната вокруг вальсировала вместе с накренившейся в окно каланчёй. — Себе хоть не противоречьте: «в алиби нуждается только виноватый». А вы вменяете мне то забывчивость, то запирательство, то злой умысел, между тем как часы эти если что и доказывают, то всего лишь…

— Врёте, Родион Романович, — грубо и досадливо отозвался следователь.

— В чём именно?

— В тесситуре. У меня абсолютный слух, фальшь слышу даже в музыке сфер. Я всё на музыку кладу: ваша поза, движения глаз, голосовое тремоло… — весь аккорд фальшивый. А слова — это шум, чтобы фальшь глушить.

— Извините, другой музыки у меня для вас нет.

— Зато у меня есть. — Следователь развернулся к инструменту, и из него опять заструилось медовое гудение, только мёд выпрастывался уже не золотистый, а потемнелый, как гречишный, и он щипал, горчил и попахивал кислотной потливостью и сползал с плюханьем по нечистым ступеням лестницы на чёрном ходе. — Опустите руку ко мне в карман, нет, в другой — и тяните. Опля!

Раскольников вынул что-то твёрдое в тряпичном лоскуте. Развернул его — и на ладони моргнула рубиновым зрачком сквозь золотые ресницы цепочка, подаренная им Соне.

— Богатая вещь. Ничего не напоминает? — Коллежский асессор дошёл в своей наглости до подмигивания. — Этот кулончик полагался к серьгам, которые Лужин якобы подарил вашей сестре.

— Вы ещё скажите: якобы вашей сестре. Скорее всего, Лужин намерен был поднести его Дуне в день свадьбы.

Следователь крякнул, фисгармония взвыла, — он в сердцах опёрся локтем на клавиши.

— Этот гарнитур был заложен госпожой Спицыной у известной вам любительницы цветов и похищен убийцей заодно с прочими ценностями. Спицына кулон уже опознала, — а найден он был у некоего Мармеладова. Вам что-нибудь говорит это имя?

— Мармеладов? Я слышал лишь об одном Мармеладове — отце моей соседки, на днях он утонул в пьяном виде.

Сука ты, Софья Семёновна. А вы, Родион Романович, идиот — ожерелья потаскухам дарить. У него внезапно заныли рёбра в переломанных местах.

— Он-с. Вы знакомы с ним были?

— Знал о существовании. Видел однажды, даже перемолвился. Жуткий был пропойца, непонятно, что его могло с Петром Петровичем связывать.

— Ничего. Кроме вас, Родион Романович. Вы единственное общее звено: обоих усопленников знали.

— Понимаю вашу мысль, господин следователь. Лужину я передал краденые серьги для подарка своей сестре, а Мармеладову краденый кулон — вероятно, на опохмел. Только вам, Порфирий Петрович, от меня ничего ещё не перепало, жалость какая, да?

— Вот! Прошли днепровские пороги! — вскричал следователь и потащил стул из-за стола.

— Какие ещё пороги?

— Ну, или обогнули мыс Горн. — Стул был установлен против кресла, занятого Раскольниковым, и Порфирий Петрович уселся на интимном, чуть ли не предпоцелуйном расстоянии. — Пожалейте меня, голубчик Родион Романович! — Он сложил свои пианистические кисти в молитвенный жест. — Ведь я голову сломал над вашим делом. Эдак я до пенсии не доработаю.

— А! против меня уже есть дело.

— Предпринимаю всё возможное и невозможное, чтобы его не было.

— Вы клоун, господин следователь.

Раскольников хотел подняться, но следователь его удержал.

— Постойте, я вас сейчас по-настоящему рассмешу. — Порфирий Петрович с некоторым трудом, царапая уши, просунул круглую свою башку в цепочку. — Знаете, кого я одно время стал подозревать? Господина Свидригайлова! Да-с, карбонария нашего и медвежатника, — есть у него тёмные пятнышки на шкурке. Просто не знал, куда прыгнуть, — да ведь и его дело каким-то чертовским образом вплетено. А как только эту цепочку на утопленнике нашёл — всё! Lux in tenebris (свет во мраке)!

— In tenebris, ударение неверное. — Раскольников встал с кресла. — Благодарю вас, господин следователь, что вы в самом начале поучительной беседы заблаговременно предупредили, — он раскинул руки на манер Порфирия Петровича, изображавшего необозримость русской державы, — что в вас кровь собачья, а мозги воробьиные. Изумительно меткая характеристика.

Отдав должное любезному хозяину, Раскольников направился к дверям. Следователь зевнул во всю октаву и спросил вдогонку, известно ли господину Раскольников, что у дочери Мармеладова был произведён обыск. Всему дому известно, отвечал Раскольников спиной. А с каким результатом? Не сомневаюсь, что с нулевым. А что Мармеладова показала насчёт кулончика — знаете? Что же, повернулся Раскольников, взглядом наметив на голове следователя точку приложения топора. Боль в боку всё усиливалась, его будто снова туго пеленала ведьма.

Порфирий Петрович подошёл вплотную.

— А вы у неё сами спросите, вы же с ней, так сказать, бок о бок. А у меня поинтересуйтесь, почему я у вас до сих пор обыск не сделал. Да вы дога-а-дываетесь! — Блинная его физиономия залоснилась в ухмылке, но он тут же её согнал и шепнул по-театральному: — Потому что найти опасаюсь! Ведь тогда и дело придётся пустить официальным путём, и доходы в казну поступят. А нам с вами это надо? Потому и разговор с вами веду в частном порядке и экстерр-рр-риториально. Что поделаешь — неодолимая симпатия побуждает входить в ваше увлекательное положение… Ой! Да вы прямо позеленели, голубчик! Водички? Диванчик?

— Послушайте, любезный…

Раскольников с трудом удерживался за косяк. Потолок размахивал пыльным мешком над его головой под звон подвесок Хрустального дворца. Английские лорды сердито запели: «Rule, Britain!» (правь, Британия). В Порфирии Петровиче вдруг открылась эволюционная возможность, стремительно превращавшая его в нечто арахноморфное — в длинно- и многорукого паука, усердно мотающего Раскольникова в кокон паутины.

— Ни слова больше! Mea culpa, mea maxima culpa (мой грех)! — Следователь подхватил Раскольникова под руку и повлёк к выходу. — Только моцион, только променад, оздоровительная шагистика, никаких более выяснений, глубокое дыхание подсоленным воздухом…

Покинув полицейский апартамент, они как-то неожиданно скоро, неизвестным Раскольникову маршрутом, чуть ли не в пять минут оказались на совершенно безлюдном морском побережье. По одну руку сосновый бор застыл, словно бесшумный салют хвойными залпами из воздетых медных стволов, по другую был налит огромный водоём с тихой — ни плеска, ни барашка — водой; валуны каменными каплями покоились на серебрящейся глади; под шагами жамкала пёстрая галька. Всё это очень напоминало фисгармонию: будто они очутились внутри инструмента в момент растянутой до бесконечности умиротворяющей каденции.

— Благодать! — Порфирий Петрович раскинул объятья пейзажу. — А дышится-то как! И взор летит во глубь простора, и ничто человеческое его не застит!

Дышалось вправду славно, свежесть успокоительно заполняла капилляры организма, хотя буйная головушка всё ещё не могла затормозить своё вращение. Юла, подумал Раскольников, и мысли в ней юлят. Он присел на огромную белую корягу, в рубчик отделанную волнами, похожую на позвонок допотопного исполина, и попытался сообразить, каким манером они так шустро попали к Финскому заливу.

— На берегу пустынных волн стоял он, дум пустынных полн! Нет-нет! — Следователь обернулся к Раскольникову. — Никаких дум! Нет расспросам! Забудьте всё, о чём я говорил.

— А вы забудьте всё, о чём спрашивали, — с суровостью отвечал Раскольников. — Я прекрасно понимаю, куда вы клоните. Не сумели закрыть дело на двух подозреваемых, так меня приплетаете. Хотя вам ведомо, что к расследуемому преступлению ни мои часы, ни записи ростовщицы, тем более цветок — отношения не имеют. Далее любое общение — только по повестке и под протокол.

Сойти с коряги он не успел, — Порфирий Петрович опустился перед ним на корточки и ухватил его за колени.

— Голубчик, mea culpa! Я же хотел задушевно, по-свойски… так сказать, как правовед с правоведом… Не учёл ваше нездоровье, простите великодушно, без обид, всё улавливаю, это в вас состояние ваше говорит… А я хорош! Хотел по-человечески, а всюду лезет департаментский интерес. La legalite nous tue (законность убивает нас)! Но теперь всё, всё, клятвенно обещаю, усугублять не позволю ни себе, ни другим… — тараторил он, стараясь поймать взгляд Раскольникова.

Раскольников впервые ясно увидел до того неуловимый и неопределённый цвет глаз коллежского асессора. Жёлтые с серым, весна на скотном дворе, снег, перемешанный с навозом, — вот какие это были глаза. Всеядные, выносливые, не знающие искренности и отказа, — бородавка над переносицей была размещена с умыслом отвлечения от их неудобной проницательности. В целом он, в дурацкой клетке, качающийся на корточках, с растопыренным носом на заискивающей физиономии да ещё и с болтающимся рубином на шее имел вид самый отталкивающий и подхалюзный. Казалось даже, что Порфирий Петрович сейчас ласковой телятей потрётся о его колени круглой короткостриженной головой, на которой плешь уже разметила свои угодья, двигаясь разом с макушки и ото лба. Неужто он так и шёл сюда с этим кулоном? Раскольников совсем уже нацелился вцепиться зубами в полицейский нос, но предвкушение жирной и угреватой плоти во рту, тем более соплей, остановило порыв.

— Вы, господин следователь, похожи не на следователя, а на обезьяну, обокравшую ювелира.

— Да, да, разумеется… — Порфирий Петрович закивал и потащил золотую цацку через голову, но она цеплялась за большие полицейские уши. — Родион Романович, не в службу, а в дружбу, — помогите замочек расстегнуть, ведь сломаю, а вещь богатая-я…

Он развернулся в позе сортирного орла, и Раскольников, стиснув зубы, стал возиться с застёжкой, стараясь не касаться потной шеи и редковолосого затылка комедианта. Наконец застёжка поддалась, и Раскольников резким взмахом швырнул кулон в воды залива. К сожалению, недалеко: кулон ударился о валун и отскочил к берегу, — Порфирий Петрович, заверещав, эластичным прыжком прямо с корточек сиганул за уликой и тут же выудил её из прозрачной воды.

— Ай-яй-яй, какие движения у вас гальванические, раз — и в пучину, — приговаривал он, усевшись на той же коряге, чтобы вылить воду из сапог. — Страшно подумать, что у вас там за богатства, коли вы так рубинами швыряетесь…

И тут же цепким длинноруким движением ухватил за ногу снявшегося с места Раскольникова, так что тот плашмя рухнул на галечник. Следователь заметался, затанцевал на карачках вокруг него.

— Родион Романович! Не ушиблись ли? Вот видит бог, — не хотел, это всё служебный бес искушает, профессия попирает человека, а так хочется чистых душевных движений… Ох, не могу, сердце теснит! — подвизгнул он, склоняясь над Раскольниковым. — До чего же у вас с сестрой глаза похожи! И взгляд такой… общий, — упруги-ий…

Чё-ё-рные ага-а-ты

в душу мне глядя-ят…

ты не винова-ата,

и я не винова-ат…

От нагретых камешков под Раскольниковым вдруг дёрнуло морозцем по косточкам. Голос, тембр, придурь, с какой пропет был куплет, — всё характеристически совпадало с манерой соседского баритона, оглашавшего двор в Подъяческой своими сопливыми руладами. Да разве может такое быть, чтобы следователь и там квартировал?

— Ну не дуйтесь, голубчик, миленький…

— Сокол мой ясный, — подсказал Раскольников, вставая на ноги.

— Сокол мой ясный! Голубь сизокрылый! Всё, что угодно, скажу, а сам вокруг — мелкой пташечкой. Месяц Месяцович! Иван Царевич! Не прогневайтесь, ненаглядный! Сказал: всё, — значит всё. Мы вообще сейчас отсюда уйдём, ветер поднимается, как бы шторм не начался. Реве! -ла буря, гром греме-е-ел! Во мра! -ке молнии бли-ста-ли!..

И вновь каким-то безотчётным образом они переместились со взморья в квартиру следователя, и Раскольников с пенящейся в ушах кровью сидел вновь в кресле и недоумевал, по какой причине он, истоптавши не одни подмётки по околоткам этой стороны, до сих пор не наткнулся на такой короткий и простой путь к девственным берегам.

— …обширные планы, — докладывал коллежский асессор. — Вы не представляете, до чего они простираются! И вы в них играете — именно вы, Родион Романович! — чрезвычайно важную роль. Признаюсь сердечно: желал бы сблизиться с вами елико возможно теснее, как друг, коллега… сподвижник! Вместе, рука об руку, пройти славное поприще общественного служения! В моей поддержке и покровительстве можете не сомневаться, — впрочем, я вам их уже оказываю… Как вам самочувствуется? Если я закурю — не повредит?

— Что за дичь? — сморщился Раскольников. — Какие планы? Какое поприще?

— Блестящее поприще. Кстати, как правильно на латыни сказать: способствовать, не обременяя? Заметили, я этот оборотец в письмеце к вам ввернул. Хочу, знаете, на ленточке под гербовым щитом поместить.

— Adiutare sed non ingravare, вероятно. Способствовать, не обременяя того, кому способствуешь, или самого себя при способствовании? Выражение двусмысленное, как и всё, что вы делаете и говорите. А вы что же, на титул рассчитываете?

— Ничего для себя не исключаю. Кроме, разумеется, смены направления движения: вверх, только вверх и никак иначе. Сплошной взлёт! Которому препятствует лишь ваше нежелание рассказать мне про баул.

— Не было никакого баула.

— У кого не было? У процентщицы? Не нашли, стало быть?

— Про процентщицу не знаю, а у меня сроду баула не бывало.

— Не бывало, — вздохнул следователь. — Тогда хорошо бы вам сделать так, чтобы и Настасьи-служанки никакой не бывало. Которая этот баул прекрасно запомнила и досконально описала.

— Настасья врёт. И вы меня на фу-фу не возьмёте.

— Ну зачем ей врать. Вы когда изволили с квартиры съезжать, она при сём присутствовала и процесс наблюдала. Были книги, ящик, тючок — и баул. А так как мы оба знаем, какой в том бауле капитал плещется, то попрошу вас выдать половину суммы — не мне, упаси бог, — а вашей сестре, после чего она сделается из бесприданницы женой коллежского асессора, и в кратчайшей перспективе…

— А, баул! Что ж вы сразу не сказали! — Раскольников поднялся и смачно, до хруста, потянулся возле стены с отстающими обоями. — Вы позволите?

— Сделайте одолжение. У меня в спальне все обои подраны.

Раскольников вцепился в обои и содрал полосу до пола; то же проделал со следующей. Дальше уже возражал британский парламент.

— Да, баул… Эх, Порфирий Петрович, друг… Коллега! Сподвижник! Был баул. Имело место! Солидный такой, хромовой кожи, уве-е-систый. Только это не ко мне. С баулом Лужин пришёл. А я как раз съезжал. Настасья, полагаю, упомянула, что это Лужин баул нёс? А я — тючки, книжки… Потом он с этим же баулом и удалился.

— Не предполагаете, куда?

— Ума не приложу. Как и в отношении того, что в этом потревожившем вас бауле находилось. Вы как-то вдруг позеленели, Порфирий Петрович. Скверниссимо? Водички?

Следователь, не сводя немигающих глаз с Раскольникова, медленно, с расстановкой поаплодировал.

— Браво, Родион Романович. Я в вас не ошибся. Далеко пойдёте. А могли бы вместе. До министров дойти могли бы. Я бы согласился даже на товарища министра. А теперь по крутой лестнице в сверкающем Дворце Правосудия я поднимусь один, а вы… — Он простёр десницу и предельно мерзко проблеял: — Иди ж на каторгу бодрей! Ты дело сделал — не жале-е-е-ей! Не подумайте, голубчик, — слова не мои: любимый поэт нашего студенчества Ога-га-га-рёв.

Раскольников подошёл к фисгармонии, нажал на клавишу и не в лад с загудевшей нотой пропел:

— Не плачь, красавица, слезами

кручине злой не пособить…

— Ой, нет-нет, пощадите! — схватился за уши следователь. — Дайте сам вас потешу на дальнюю дорогу, на посошок, так сказать. — Он уселся к инструменту, первым же касанием извлёк из него нарядное рокотание и запел высоко и с чувством, суча ногами по педалям:

— Не внемлют! — И вотще певец

укорный голос напрягает:

жестокость каменных сердец

не чувствует, не постигает.

Бродя во тьме пороков злых,

все алчут почестей земных:

богатств, корон и поклоненья;

всё так же презрен бедных стон,

оставлен бог, забыт закон,

и нет злодейству исправленья.

Раздвиньтесь, пропасти земли!

Чертоги сильных, отопритесь!

И вы, которые могли

губить людей, — землей пожритесь!

Я видеть мнил в судьях земных

отцов отечества прямых

и всем вещал: се божьи чада!

А вы под блесками громов,

как и ужасный из врагов,

все дети смерти — жертвы ада!

Этот псалом мы лицейским хором на выпускном исполняли, — а я регентом. Триумф был экстремальный! Мне шаль подарили, с губернатором мазурку открывал, два поручика из-за меня стрелялись… Э, да что там! Дозвольте, я тему нашу проведу в другой секвенции. Баул упомянутый не один я разыскиваю. И он отыщется, будьте уверены. И не к вашей выгоде, Родион Романович, совсем напротив. И я уже ничем вам помочь не смогу. А из пятидесяти процентов — смог бы.

— Если вы, господин следователь, рассчитываете вывести меня из себя до того, чтобы я набросился на вас и проломил вам голову бюстиком императора, то вы ошибаетесь. Цивилизация, гуманность, уважение к личности — это всё про меня. А вы сломите себе голову другим способом.

— Ахти, голубчик, спасибо, что предупредили. Я всё же перейду от греха подальше.

Порфирий Петрович вновь разместился на подоконнике и достал из дарёного портсигара папиросу. Солнце, обогнув каланчу, уже заглядывало в полицейскую обитель, и оттопыренные уши следователя на просвет горели красивыми розовыми бутонами. Нарубить бы эти ушки мелко да на сковородочку, с лучком да маслицем, и скормить клоуну. У стула спинка тоже высокая, притянуть ремешком за певчее горлышко, нос зажать, чтоб пасть раскрыл, — приятного аппетиту, ушки полицейские, с пылу, с жару!

Порфирий Петрович между тем, не слыша грозных аккордов судьбы, выдувал дым за окно и разлагольствовал, насколько раньше было интересней наблюдать представления во дворе пожарной части: ещё с год назад здесь на конюшне секли нарушителей благочиния, — кто сам приходил, с записочкой от хозяина, кто в сопровождении, кто под конвоем… И рыдания, и слёзы, и заря, заря! Поучительное было зрелище, вплоть до мелочей, — какой походочкой входили и в какой раскорячке уходили; и партитура тоже любопытная бывала, особенно когда женщин секли, некрасивых, разумеется: смазливые получали пощаду в порядке натурального обмена.

— Самое смешное… — Порфирий Петрович пустил несколько дымных колец, — …что вы сестру свою не щадите. Если вы даёте мою долю в приданое за ней, то я женюсь немедленно и даже несколько раз подряд. В противном случае… Мы оба знаем, что Авдотья Романовна пойдёт на всё ради любимого брата… что и показал случай с беднягой Лужиным. И потому когда мы вас казённокоштным студентом в арестантский университет примем, то за те послабления, которых мне удастся добиться для смягчения вашей участи… или не удастся, но они будут представлены как удавшиеся… Авдотье Романовне придётся благодарить меня в порядке свободного художества.

С какого-то момента, может быть, ещё с клоунады на взморье, следователь перестал вызывать у Раскольникова омерзение. Он рассматривал полицейскую гадину с исследовательским интересом, удивляясь безграничному своему терпению и следя, как растёт и ветвится — почти такое же раскидистое, как «древо Порфирия» из учебника логики, — широкошумное, всё в сучковатых провокациях, древо Порфирия Петровича.

— Для общего развития, господин следователь: у некоторых жуков есть на лапках особые приспособления, чтобы хватать и удерживать самок.

— И что с того?

— У вас их нет.

— Так я и не жук.

— Это кто вам сказал? — Через большую полицейскую лупу, взятую со стола, Раскольников полюбовался обратившимся в масленичную харю следователем. — Я уверен, что если на вас наступить, то из-под лопнувшего хитина полезет белый вонючий гной.

— Зато ворованное не полезет. К тому же учтите, что мне раздавить вас куда проще, а в случае вашего отказа от компаньонства — и приятно будет. — Тут следователь отбросил папиросу через плечо за окно и прикрикнул на Раскольникова, вздёрнув губу в оскале: — Да поймите же вы, церемонник, что меня не волнует, что да как произошло в известном доме в известный день. Мне плевать, личные ли счёты там сводились, или, что вероятней, всем двигал экономический интерес, — он у нас теперь заместо античного рока. Повторяю — плевать, вот так. — И Порфирий Петрович харкнул во двор. — Скажу более: я считаю, что бывают такие обстоятельства, в которых порядочному человеку, чтобы остаться порядочным, надо переступить и через порядочность, и через человечность… и через закон. И я не судья этому… порядочному человеку. И не хочу втягивать ни его самого, ни тем более сестру его в судебно-карательную машину. Но пусть порядочный человек тоже оценит с признательностью бесстрашие моей откровенности, мою, не побоюсь сказать, душевную песнь, по-русски широкую, по-христиански милосердную, — пусть он ей подпоёт из пятидесяти процентов. Грубо, скажете? Корыстно? Что ж вы хотите, голубчик, британские учёные доказали, что человек интересен остальным лишь тем, чем он им выгоден. Меня же интересует исключительно баул! Ах, вру, вру… — захихикал он. — Не менее того меня интересует, зачем с маляра сапоги стянули. Вот уж загадка так загадка, — верите ли, спать не могу. Как говорится, дело в шляпе, а в этом случае — в сапогах. Что, думаю, за иероглиф мне преподнесли? А тут не иероглиф, а целый Сфинкс. Могу признаться, — вам, кстати, пример подавая, — мнил, что тут какая-то серьёзная пружина, и вот сейчас в беседе с вами дошло до меня: потому и не мог уцепиться, что здесь не по логике, а по вдохновению. Когда в отставку выйду — издам пособие для преступников, под псевдонимом, само собой; и там важнейшим пунктом будет указано: оставляйте на месте преступления какую-нибудь абсурдную деталь. Вот разули маляра — и следствие лезет на стену, мозги набекрень: зачем, почему именно маляра, не босым же он ходил на дело? — Снизу со двора заскрипело-загрохотало. Следователь перегнулся через подоконник. — Водовозка в часть приехала. Сейчас и мне огнеборцы ведёрко поднимут. Уважают меня, входят в положение одинокого мужчины. Чего и от вас ожидаю, милейший Родион Романович. Не смею более задерживать, тем паче новая наша встреча не за горами. И только от вас зависит её, так сказать, жанр и место проведения. Сказал бы: вот вам несколько дней на раздумья, — что означало бы покривить душой, ибо не вижу ровно ничего, над чем стоило бы раздумывать. Подсчитать — да. Извлечь, подсчитать, доставить, — три-четыре дня, полагаю, достаточно. Не сердитесь на меня, ей-богу, ради вас стараюсь. Ну и для себя, грешного, малость. Способствую, не обременяя! Точно знаю: когда всё разрешится, даже умилены будете. Мною, прежде всего. Сами захотите облобызать меня как любимого, а также единственного шурина. Dixi (я всё сказал), Родион Романович. Примите моё почтение вкупе с упованием, что соболезнование выражать не придётся.

Тут Порфирий Петрович в своём балаганном стиле отвёл с помощью одной руки другую к затылку и, нажимая на голову, заставил себя несколько раз кивнуть болванчиком.

Раскольников выслушал этот монолог вполоборота, держась за ручку кабинетной двери, и без раскланиваний немедленно вышел в полутёмную прихожую. Слева от вешалки висела штора, чрезвычайно удобная, чтобы за ней притаиться с топором. Он повернул ключ во входной двери и под олений крик следователя: — Авдотье Романовне — падам до ног! — шагнул на лестничную клетку, в другие цвет, свет, воздух, не прослоенный ехидством и папиросным дымом. На лестницах он заплутал, пару раз перешёл по коридорам на другие марши, — всё-таки и в полицейской архитектуре присутствовала доля ехидства, — и в результате попал во двор пожарной команды. Ворота всё ещё были распахнуты, и он мимо водовозной подводы по скользким камням мощёного двора вышел на пропечённый угол Садовой.

Глава XXXVI. КОЛОМНА

Écrasez l’infâme (раздавите гадину). Только этот лозунг и вертелся в мозгу, в остальном он мало что соображал. Восприятие текло ещё обрывистей и бессвязней русской истории. Голова была в пыльном чехле от люстры, весь он был равномерно закапан едким мёдом полицейского органа. Сказать легко, но как давить будем эту хитрую, жадную, ушлую тварь. Вот тебе и великие судебные реформы — «в видах всеобщей справедливости», — после них все окончательно угодят в кабалу к таким хищным шантажистам.

Уходящее лето, отбросив, как женщины после пятидесяти, всякую пристойность, остервенело тёрлось о железо и камень города, а Раскольникова ёжил и корчил подкожный озноб. Порфирию известно про баул. Немудрено: у него в осведомителях чистильщики, дворники и служанки; наверняка есть доносчики и с уголовного дна. У гадины раздвоенный язык: одним концом облизывается на Дуню, другим на баул. Обливаясь ядовитой слюной вымогательства. Классическая схема шантажа: повод — довод — вывод. Вывод под конвоем, если не хочешь вывода в карман.

Да что же это он — не было ничего подобного! Следователь на руках ходил, лягушкой в воду прыгал, сам Раскольников драл обои, как кот, — в это что ли верить? Бред, сон, наваждение. По закону Архимеда тело, погружённое в сон, вытесняет в явь количество сна, равное своему весу. Вся эта фисгармония, рубин на шее, с губернатором мазурку танцевал — чушь спросонья. Потому и сновал так лихо — то в полицию, то на взморье, — что всё это снилось ему. Да, рассыльный приходил, — после него и задремал эту тему в самой игривой вариации. Но тогда получается, что визит к Порфирию ему ещё предстоит. Нет уж, лучше считать, что и рассыльный приснился. Но до чего всё натурально инсценировалось — и обстановка, и разговоры. Он обнюхал рукав — не пахнет ли дымом или морем. Воздух сверху донизу пах раскалённым утюгом. У вас, господин Раскольников, в роду помешанные были? — Как же-с, с меня начались. Нет, ему бояться нечего, Лужин уже показаний не даст, Мармеладов тоже. А Соня?!

Что-то попадало возле его ног. Раскольников оглянулся и обнаружил себя на канаве у Львиного мостика, с рычаньем колотящего по чугуну ограды. У бедного слепого, продававшего рядом щётки, со страху товар вывалился из рук, возможно, решил, что каменные львы ожили. Раскольников помог подобрать щётки, сошёл в тень и остановил продавца кваса. Какой к чёрту сон, когда так логично объяснился обыск у Сони. Гром грянул не из тучи, а из навозной кучи. Чучело выманило у неё кулон, потому так лучилось в свой последний вечер. Но ты, дрянь несмазанная, почему молчала, почему не предупредила? Боялась, что руга-ать бу-удете. Ой, будет, и не только ругать, в зависимости от того, что ты полиции сказала. Это ж надо так на мармеладе поскользнуться. «Грубая погрешность является виной, грубая вина является умыслом», — очень правильно говорили римские юристы…

Он с трудом укротил себя, чтобы не заехать кружкой в рожу дожидавшегося разносчика. Спокойно, Родя, ты не настолько зол, как думаешь. В обе стороны извозчики не просматривались. Чуть поодаль на набережной стояли дрожки с остолбеневшей сивкой-буркой, но без возницы. Как бы того не хотелось, надо было идти за ванькой назад на Садовую и катить за потаскушкой, которая нынче хоронит папашу-любовника. Тут из подвальчика выковырялся извозчик и стал угощать конягу хлебом.

— В Коломну, Мясной через Дровяной — знаешь?

— Как не знать.

Раскольников уселся на жаркое сиденье и велел ехать не по каналу, а по Мойке, — чтобы не проезжать мимо ведьминого дома.

— Понял?

— Как не понять.

Пролётка оказалась какой-то кривой, Раскольников то и дело сползал по скользкой коже и рассуждал, что это, несомненно, была галлюцинация: от каланчи до залива версты две, и нет там никакого соснового бора и хрустящей гальки. Но какой стереоскопический реализм: он помнил крап на зелёных обоях, британский парламент в жёлтой рамке, видел узор на белой коряге, полицейский табачок стоял у него в ноздрях…

— Куда?! — заорал он на ваньку, когда тот, проехав как ни в чём не бывало вдоль канавы, свернул в Среднюю Подъяческую. — Ты слышал, что я сказал, колбаса с колёсами?!

— Как не слышать, — с охотой отозвался кучер. Он был пьян в дугу, наклюкавшись в кабачке. Непринуждённо развернувшись с передка к Раскольникову, он потыкал кнутом воздух. — А тута в энтом дому двух старух снасильничали и зарубили.

— Не ври, их убили и ограбили!

— Это само собой. Ограбили, как же без этого. А сперва снасильничали, как же без этого. А потом в топоры, все мозги по стенам, как же без этого.

— Хватит брехать! — рявкнул взбеленившийся Раскольников.

— У кого жена брешет, у того и мать с хвостом, — дал достойный ответ извозчик и немедленно заснул прямо на Харламовом мосту, они чудом разминулись с ломовой подводой.

Хорошо хоть лошади не употребляют. Сивка-бурка если и не умела говорить, то, видимо, человеческую речь понимала и, запомнив адрес, цокала самостоятельно в правильном направлении, с торцевой на булыжную, мимо немецких мастерских и еврейских лавочек, с булыжной на грунтовую… В Коломне ничего гужевого навстречу не попалось, и Раскольников перестал опасаться дорожной катавасии. И тут же чуть не вылетел из пролётки, — до того резко она остановилась посреди улицы. Ванька проснулся, слез, обошёл лошадь и развёл руками:

— Шабаш!

Сивка-бурка фыркала, мотала гривкой и переступала в постромках. Прямо перед её копытами валялся труп большой грязно-белой собаки. Ванька уверил, что таперича она и шагу вперёд не ступит, потому как смерть ценит и дохлятины боится; а они почитай уже на месте, Мясной вона, за тем углом; стребовал с Раскольникова полтинник и уехал досыпать на козлах.

Улица вымерла, как чумная, лишь рой мух вился над падалью. Он свернул к церкви, но и там никого не было, кроме нищеты, дрыхшей на паперти. Сзади зашаркали, — пьяная простоволосая баба в обоссанной юбке доволоклась до трёхэтажного дома в охряной коросте и сгинула в подворотне. Он двинулся в ту же сторону и на дощечке на стене прочёл — предположительно на русском языке: «Всемъ доми от даюца квартеры а о цине можна справицца у дворника». Он крикнул дворника, но того не было, как не было даже ворот в арке. Ржавый крендель скрипнул над заколоченным окном булочной. Удивительно, но и кабак под красно-синей вывеской тоже не работал. Он прошёл до угловой лавки — мясной, о чем оповещала розовая свинья над окном, вырезанная из жести строго в профиль, — тут-то даже топонимически обязаны знать всех обитателей Мясного переулка. Но лавка тоже была закрыта; на свинье углём было нацапапано «Гриня», и к пятачку прилеплен окурок; сквозь тусклые стёкла полуподвала можно было разглядеть разложенную по подоконникам мясную обрезь модного в этом сезоне зелёного цвета.

Через несколько шагов Раскольников вышел к Пряжке. За мутными её водами торчали местные ростральные колонны — кирпичные карандаши Бердова завода, одна труба дымила. В мятых и закопченных его корпусах с побитыми стёклами что-то ворочалось со звяком. Неподалёку у Банного моста тоже чавкало, — с подвод золотарей из ящиков черпаком переваливали дерьмо на баржу. При безветрии вонь не доносилась, но весь пейзаж смердел сам по себе. И ни души.

Он повернул вспять в пыльный проулок между пришибленных домишек, не знавших покраски с прошлого царствования. Бурьян вдоль заборов на костылях, латки на кривых крышах, по обочинам над сточными канавами — гнилые доски, остатки тротуаров, растащенных в зиму на дрова, — место ссылки битой посуды, гнилого тряпья, человеческих отбросов. Где-то неподалёку сварливо блеяла коза, не то голодная, не то недоеная. Трудно было представить себе, стоя в этой глухомани, что всё ещё находишься в Петербурге и весьма недалеко от центра: до того же любезного Порфирию Петровичу Английского проспекта было рукой подать. Коломна словно упивалась своей провинциальностью и усердствовала в захолустной неприглядности.

Вот у кого всё узнаю, обрадовался Раскольников, завидя благородного седого старика в фуражке, очень прямо шедшего навстречу по середине улицы. «Мармеладова собственный дом в Мясном!» — но мертвецки пьяный старик промаршировал насквозь, стеклянным взором устремлён в даль, где бытиё сужалось в бутылочное горлышко. Может, это и не пьянь была, а покойник, — откопался на затопленном кладбище и шествовал на другое, посуше. Пёс пробежал с жёлтым мослом в зубах, похожим на член китайца с выдранным лобковым кустом. На покосившийся фонарь с выбитыми стёклами села сорока и спросила строго: — Чего тебе здесь надобно, дурень?

— Мармеладова дом! — крикнул Раскольников мужику, копавшему на огороде с таким зловещим лицом, будто с утра убил, а теперь зарывал. Тот опёрся на лопату, внимательно выслушал и ничего не ответил, лишь проводил взашей гнетущим взглядом. Да тут секта. Вот так, при полуденном солнце, в жилом предместье можно почувствовать себя жутче, чем в ночном буреломном лесу. Не исключено, что случайно забредших сюда пешеходов никто больше не видел, — как их опознать в мясной обрези.

Пропащее место всей гнусью уверяло, что не стоит ему Соню отыскивать, коли так всё сложно получается. Возможно, Порфирий его вытягивает на Соню, как на приманку. Тем более если это был сон, — тогда дело не стоит и тени дыма, как говаривал один старый афинский кукольник. Может, и Коломну он видит во сне, — или этот ободранный околоток сам приснил его себе. Или он попал в Петербург будущего, — все жители поднялись и ушли спасаться в леса. Veri nihil, omnia ficta (ничто не истинно, всё вымысел). Вдруг из-под полусгнившей лодки, — на которой плавали ещё в наводнение, описанное в «Медном всаднике», — выкатился белый шар и запрыгал перед ним. Это был круглый пушистый щенок, визжащий от врождённой радости. Восторг подбрасывал его чуть ли не в рост Раскольникова, да ещё с перекрутом, так что он успевал обернуться в воздухе вокруг оси перед тем, как вновь взлететь мячиком. Раскольников никогда не встречал такой прыгучей собачонки. Вполне возможно, это был сын той грязно-белой псины, что теперь лежала дохлятиной на мостовой. Он присел и потрепал щенка по кудлатому пуху, потискал уши, хвост и лапы. Пёсик почти плакал от любви и готов был умереть в полёте ради всеобщего счастья. Рядом обнаружились два крохотных мальчугана в одних рубашонках без штанов. Ваш, спросил Раскольников. Те закивали. А где Мармеладовы живут — знаете? Малыши сунули по пальцу в рот. А где хоронят нынче — знаете? Знаем! — и голоштанники покатились по улице чуть ли не кубарем. А за ними белый клубок, а за ним смурной студент, а за ним души заложные почётным караулом, нагишом и впроголодь.

Жилище чучельника находилось за ручьем, текущим, судя по пятнистым душистым струям, из кожевенной мастерской. Дом стоял за косым, как римская цифирь, штакетником, окружённый небольшим палисадником, вытоптанным до состояния плаца, — ни грядки ни кустика, ни травинки; одна кривобокая берёза уцелела у забора, и то лишь потому, что к ней со второго этажа тянулась бельевая верёвка с тряпьём смутного назначения. Оттуда же из отворенного окна доносился русский застольный симфонизм, независимо от повода похожий на смесь божбы и ругани.

Говорят, дом всегда смахивает на хозяина; но этот напоминал не проповедующего чучельника, а память слабоумного, с перемешиванием навязчивого с необязательным. Линялый фасад некогда был жёлтым, сбоку по остаткам тёмно-красного сурика шла на второй этаж узкая лестница. Почва под домишком просела, отчего он оказался в очень выгодном положении для подтопления; первый этаж поэтому был нежилой, с окнами, заколоченными ржавым кровельным железом. Все простенки были как забрызганы грязью — от заплат досками, фанерками и палками; самая большая тесина подпирала лестницу. Что до оригинального, то из чердачного окошка торчало нечто вроде оглобли с привязанной к ней большой корзиной.

Раскольников отворил калитку, криво висящую с помощью петли на столбике, и шагнул во двор. Карапузы с одинаковыми каплями из носов смотрели на него по-собачьи. Он пошарил в карманах и выдал одному пятак, другому гривенник.

— Я знаю, что это! — пискнул кудрявый малыш. — Это деньги!

— Бежим! — завизжал второй.

И они умчались в облаке пыли и лая.

Подойдя к лестнице, Раскольников недоверчиво пошатал скрипучие перила; ступеньки вразнобой, похмельно перекошенные, одна провалена; не лестница, а буквальная метафора жизни: на ней легко можно было свернуть голову, как и во днях существования. «Сплошной взлёт», как обещал Порфирий Петрович. Сбоку что-то затрещало, — кряхтел и шатался нужник у забора. Из двери его высунулась большущая нога, затем рука ей под стать, далее показалась клокастая голова, — и по частям с натугой наружу протиснулся, скорее даже выдавился огромный детина больше самой будки: чем вылезать, ему проще было бы таскать её на плечах.

Завидя гостя, детинушка заулыбался и поспешил навстречу — и тут же споткнулся о камень (несколько их цепочкой лежали посередь двора — должно быть, лужу переходить); но не очень понятным образом не упал, а подскочил над землёй, словно надувной.

— Мармеладовы здесь живут?

— Да! — с ликованьем крикнул детина, торопясь к Раскольникову в пределах своего бегемотного объёма и особых возможностей: был он румян, кудряв, улыбчив, пузырился плотью и радостью и приближался, энергично вращая свои мяса, как бы скручивая себя на каждом шаге обратным ходом от заносившей его на сторону громадной килы в мотне чуть ли не до колена. Отчего штаны казались одетыми дёрепан модаз, задом наперёд. Раскольников успел вообразить, что это может быть отродье Лизаветы, выжившее в приюте и разбухшее от сырости.

— На поминки? — спрошено было так радостно, словно речь шла о тезоименитстве. Получив подтверждение, детинушка зажмурился от удовольствия и, ей-богу, даже подпрыгнул. Никто ещё не радовался так Раскольникову, как щенок и этот увалень. Мать с сестрой тоже были рады ему безмерно — но и оправданно, а эти два существа — беспричинно и бескорыстно. Поэтому их восторг попирал гравитацию и корпуленцию.

— Прошу то-ись! — махнул богатырь в сторону лестницы рукой, килой и подбородками.

— Нет-нет, после вас.

Если трухлявая лестница не обвалится под такой тушей, то и ему можно будет подняться. Увалень, обдав Раскольникова сильным запахом мочевины, запыхтел по ступенькам. Они угнетённо стонали, но держались. Он и пыхтел-то весело и топал весело чудовищными ножищами в панталонах предусмотрительного жёлтого цвета. Во всю необъятную спину его рыжего казакина шла широкая чёрная вставка, и все равно он трещал по швам, а под мышками расползался. Выждав, пока верзила взгромоздится на этаж, — а то ведь пёрнет и за забор улетишь, — Раскольников поднялся следом. Детинушка высморкался пальцами в стоявшую на площадке бочку, где по воде плавали яичная скорлупа и рыбьи пузыри, и деликатно, чистой рукой пригласил ко входу в коридор. Радушие его равно было дородности: весь он млел, круглые глаза сияли умиленьем, румянец заливал тугие шары щёк и стекал под воротничок охватом с бочажный обод; а воротничок подвязан был голубым бантиком.

— Мне, собственно, Софью Семёновну нужно.

— Как то-ись можно! — возбудился радостный монстр и тычком пальца внёс Раскольникова в коридор. Пахнуло кошачьей отрыжкой тухлой мышью, из боковой комнаты выплеснулась дружная какафония застолья. Оно было в разгаре, в разливе, в расквасе — и вмиг притихло при появлении Раскольникова. Ему показалось, что полна горница людей: они плотно плечом к плечу сидели вокруг стола, топорщившегося бутылками, и с законным недоумением смотрели на незнакомца совершенно чужеродного вида в дверном проёме. В тишине слышно было, как воют мухи под потолком.

— Это кого ты привёл, Капитоша? — скрипучим голосом спросили от окна. Раскольников толком никого не различал, потому что народ сидел против света.

Детинушка забулькал счастливым смехом:

— Как то-ись к нам! Надо то-ись!

Наконец Раскольников обнаружил Соню в дурацкой нахлобучке на голове. Почти парализованная его появлением, она с трудом выбиралась с кушетки в торце стола.

— Р-родион Ром-манович… К нам… после когда… Здесь быть тоже да…

Всё прыгало: лицо, слова, голос — перепуганный воробышек.

Он вытянул её за руку меж стульев и колен и объявил собравшимся, что он живёт по соседству с Софьей Семёновной и посчитал своим долгом в этот тяжёлый час…

— Кто это, Соня? — громко и визгливо вопросила с кушетки тощая женщина в чёрном платке.

— Это… это… Еликанида Ферапонтовна… — залепетала Соня.

Раскольников уже сообразил, что это и есть посестрие чучела, а девочка лет десяти с черной заплёткой в белёсой косе — его падчерица. Вдова протянула ему руку в драной митенке. Она рада видеть нового гостя, Соня плохого человека не позовёт. Насчёт «видеть» прозвучало пикантно: Еликанида как-её-там была слепа на оба глаза и мутью из-под полуприкрытых век смотрела далеко и мимо. Пальцы её были погребально холодны, но держали его руку крепко.

— Да чего там, садитесь, сударь! Штрафную ему! Соня, тащи стул! — загалдел народ.

Но костлявые пальцы слепой не отпускали. Да, у них горе, но в то же время, как он может видеть, — она обвела стол, — всё достойно, хотя и скромно, они люди небогатые… А с каких пор известен ему Семён Захарович, не служили ли они вместе на войне? Раскольников изумился: господин Мармеладов служил в армии?

— Да, батюшка воевал! — подскочила девочка. — Он чужих убивал, а наших лечил!

Раскольников с усилием улыбнулся ей: девочка сама была как раненая, — её сильно безобразило багровое родимое пятно в пол-лица.

— Конечно, мой муж воевал и потерял там своё здоровье, — подтвердила вдова с гордой улыбкой, высоко заголявшей десну — розовую грядку с длинными серыми зубами.

— Какая война! — хохотнул плечистый бородач в жилетке на красной рубахе. — Знаем, где он здоровье потерял.

— Силён был Сеня заливать, — буркнул мрачный небритый тип с угла стола.

Соня принесла табурет и еле впихнула его между стульями.

— Капитоша, иди к маме, потом не пролезешь, — позвала от окна скрипучая старуха.

И Капитоша грациозно, смахнув грыжей лишь одну бутылку на столе, протиснулся к родительнице. Гости сдвинулись, Раскольников уселся между суетливым старичком с седым чубчиком и облезлым заморышем с оттопыренным ухом и с таким выражением на мордочке, будто он наступил на какую-то дрянь — и одновременно на него самого наступили. Зато он единственный был одет подобающе — в засаленном, обтрёпанном, но чёрном сюртуке. Вдоль раскрытого окна помещались Капитоша со скрипучей матерью и борода в жилетке с нарядной пышкой-женой в крупных красных бусах и с платком в огурцах на плечах, — а чего стесняться: на люди вышла, а хозяйка всё одно слепая. Родня сидела в торце стола, одними головами выглядывая над ним с низкой кушетки, — девочка с пятном, мамаша в чёрном платке и Софья Семёновна с ошалелыми глазами. Рядом с ними — мрачный тип с волосами щёткой.

— Смяткин, налей ему штрафную, — скомандовал бородач плешивому соседу Раскольникова.

Посуды не оказалось, Соня выбежала за стопкой, но тарелки не нашла. Мать Капитоши через его брюхо дотянулась до прибора, поставленного покойнику, и сняла блюдце с рюмки.

— На, ополосни, Захарычу ни к чему.

Раскольников понадеялся, что блюдце сполоснут не в бочке на лестнице. Смяткин налил ему водки, но Раскольников положил себе воздержаться: по наклейке ясно было, что водка самая дурная, кокоревка. Снедь тоже вызывала содрогание, тем более что на блюдце навалили разом и блины, и кутью, и селёдку с огурцом.

Не писарь ли он часом будет, полюбопытствовал седой старичок; а то ему прошение надо в гошпиталь подать. Нет, он студент, отвечал Раскольников, ставя себя наособицу в компании.

— Не по лечебной ли части? — крикнул, как каркнул, мрачный-щетинистый.

— Пущай студент чего скажет вдогон Семён Захарыча, — назначил бородатый в жилетке со стеклянными пуговицами.

Раскольников поднялся. Это уже почти профессия, Ноидор Чивонамор.

— Не имея чести лично знать Семёна Захаровича…

— Всех знать — чести не напасёшься, — вставил небритый.

— …Но зная его дочь Софью Семёновну с самой лучшей стороны…

Пышка в бусах прыснула:

— Сонька, где у тя самая лучшая сторона?

Мужчины загоготали.

— Соня, а чего я не знаю?

— Сонь, а мне б хоть и не самую лучшую!

— О чём они, Соня? — громко спросила слепая Еликанида.

Соня выбежала из комнаты.

— Нн-нет, б-б-братцы, это сс-сс-котство! — загорячился плюгавый Смяткин, оказавшийся тяжёлым заикой. — М-м-мы Сёню пп-провожаем, ему рази ж пы-пы-понравилось бы…

— А чего, Сеня был человек весёлый, — рассудил бородач и приобнял супружницу, навалив на неё лапу в красном рукаве.

— А давай споём! — повела та наплечным мясом.

— Рано! После драки, перед самоваром.

Капитоша вовсю трескал блины, глотая их не жуя. Мать полотенцем вытерла дурачку рыло и замахала над столом, гоняя мух. Вдова выставила руку со спицами, — она, оказывается, вязала ощупью под столом, — и опять громче, чем надо, завопила, завернув губу над десной:

— Вы говорите, господин студент, про Семён Захарыча, говорите!

Пусть кто знал, тот и говорит, отделался Раскольников. Вот какой бы тост сам усопший сказал?

Компания грянула вперекрик:

— О, Сеня б загнул! — Умел покойничек! — За то, чтоб закусь не всплывала! — Им холера, нам мадера! — С того и пьём, что даден объём! — Горе не море, пей не утонешь! — Длинный хрен изнутри полощут!

— Нет, благодарю, — отстранил Раскольников бутылку. — Я бы квасу выпил.

— Был квас! — крикнула хозяйка. — Соня, квасу гостям!

— Был да сплыл: Капитоша оба жбана вылакал.

— Где Соня? — надрывалась вдова. — Глаша, иди за Соней, пусть квас несёт!

Раскольников вышел вслед за девочкой. В коридоре споткнулся о дорожку, сшитую из мешков, и чуть не упал на сундук. Но сундук был занят: на нем кто-то лежал с босыми пятками. Заманили! — бухнуло в голове. Это Мармеладов лежит! Не было никаких похорон! Сейчас чучело встанет, а гости набегут вязать убивца, — они все подсадные из полиции. Где топор?! Где кухня?

— Это Ермил-портной, он пить не умеет, — с важностью объяснила Глаша, сильно картавя: «Елмил-полтной». — Его теперь поленом не лазбудишь.

Раскольников стиснул голову: полное ощущение, что швы на черепе разошлись, — и прошёл за девочкой.

На кухоньке — жуткой, с потолком грязнее пола, — Соня, стоя птичьим силуэтом у окна, булькала в горло водку прямо из штофа. Раскольников отобрал штоф, сжал ей лицо щепотью: глаза вразбежку, рот набекрень, нос дырявый — идиотка! В бочку со скорлупой тебя сунуть. Одновременно рассердился на себя самого, — у него возникло бредовое желание вот так же, запрокинув голову, выбулькать в себя оставшуюся водку. Привет от Семён Захарыча!

— Я — за тобой. Поговорить надо.

Чёрт её знает, сколько она заглотила. Тряслась припадочно, но не плакала.

— Как вы… тут откуда… нашли…

— В полиции адрес дали. А ты — что — сказала — в полиции?

Она замотала головой, как лошадь перед собачьим трупом. Соня, где квас, дёргала её за платье Глаша. Поехали домой, потребовал Раскольников. Соня икнула и попыталась сесть на пол. Бессмысленная и бесполезная тварь. Он сполоснул ей лицо из рукомойника, который еще не выхлебал Капитоша, и оттащил в комнату на кушетку, где она сразу уснула, привалясь к мачехе.

В комнате пол с визжащими половицами был покат, почти как аналой, — дом, должно быть, медленно заваливался. Всё было дрянь и скудость, плесень по углам, затхлость из щелей, сажа над божницей, — дуновение из раскрытого окна не освежало. На стенах были приколоты листы из анатомического атласа — наверняка прикрывали дыры на обоях. Еликанида ужаснулась бы, знай о таком кощунстве. Забавно было видеть в этом мещанском убожестве челюсть в разрезе, распотрошённый живот, глаз со жгутиками…

— Нет, я у Сенной площади живу, — ответил Раскольников седенькому соседу, тягавшему его за рукав с вопросом, не у Покровской ли площади он живёт.

Далеко! А Охта дальше! Но на Охте никто из обывателей не бывал. Завязался серьёзный разговор о географии, в которой публика понимала столько же, сколько в кристаллографии. Все они были урождённые закоренелые коломенские сидни, бабы дальше Мойки не путешествовали. Нева, внушал своей дородной крале бородач, тыча в разложенное на столе в виде наглядного пособия полотенце, это где мы зимой с гор катались.

Тут Раскольников случайным образом махнул-таки подсунутую рюмку и после этого как-то быстро со всеми перезнакомился. Тот же заика Смяткин был на самом деле Святкин, служил по скобяной части и один из всей шатии сопровождал гроб на кладбище. Да факельщик он, выкрикнул небритый угрюмец, с мертвяков кормится! Святкин засмущался до пламенных ушей, а Раскольникову нитки на обтрёпанных обшлагах его чёрного сюртука стали казаться могильными червями, выползающими из рукавов. Бойкого старичка слева звали Провом Наумычем, он поведал, что буквы А и Я остались на кутье от надписи «Вечная память», он её сам «узюмом изложил», потому как при кухмистерской Феофаниди раньше поваром был, — слышали, конечно? А вообще он уже второго мужа Еликаниды хоронит, — первый замёрз, второй утоп, а третьему не бывать…

Ой, мы все нынче вдовы, взвыла мать Капитоши и облобызала «свово сиротинушку». Пышка в бусах пожелала типун ей на язык, потому разве «какая я вдова, правда, Гриша? А петь когда будем?» Рано, обрубил Гриша, оказавшийся хозяином мясной лавки на углу, — потому и закрыта была ради поминок. Борода у него была выстрижена под амбарный замок, красные губы ворочались под дужкой усов; живот располосован золотой цепью, волосы намаслены и рожками загибались над ушами. И так было ясно, что он местный громовержец — главный за столом и в округе, — но он ещё и крутил на пальце кольцо с хрустальным бриллиантом.

Нет, прикинул Раскольников, тут не малые голландцы, те бы не потянули. Тут нужен отечественный мастер, — хотя, если нет русской литературы, что говорить о русской живописи. Может, какой-нибудь богомаз, набивший руку на тайных вечерях и страшных судах, и совладал бы с аляповатым паноптикумом этих нетопырей. Цвета, между прочим, подобраны броские: красные рукава мясника, красные же бусы жены его, голубой бант Капитоши, солнце пламенит контуры, герань опять же краснеет на окне, штоф горит изумрудом… Мармеладов как раз поместился бы во всю длину стола. Лежал бы голенький, пухленький, волосики за ушки зачёсаны, срам прикрыт блюдом с селёдкой, во рту луковое перо, ноздри мякишем заткнуты, чтоб гной не вытекал. А вокруг союз друзей усопшего ножички вострит. Кому кусочек Семён Захарыча!..

Старичок Пров Наумыч, поправляя драный фуляр на шее, прикрывавший отсутствие белья, выразил уверенность, что господин студент склонен к рыбной ловле. Узнав, что нет, не склонен, немедленно достал из угла удочку и стал объяснять, что блёсны он льёт сам оловянные, а поплавки делает из винных пробок. А ещё рассказывают, что рыба на сушу вышла, и от неё вся живность произошла, — не слыхали? Семён говорил, но вот зачем ей, рыбе, это надо было? Конечно, когда щука за карасём гонится, тот готов на берег сигануть. А дальше-то что?

Мясник, распираем важностью да ещё и с хмельных глаз, решил придраться к Раскольникову: повод был тот, что студент заявился в чужой дом с пустыми руками.

— А разве теперь на поминки надо с подарками приходить, как на именины?

Публике ответ понравился. Мясник крякнул и сообщил, что он насквозь благодетель сего дома, без него все тут передохли бы, как зайцы в море. Жена мясника — то-то свинка гладкая — зашумела, что вся посуда — её! и полотенце – её! — и замахала им на мух. Уговорили: Раскольников пообещал на их поминки явиться с подарками.

— Уел тебя студент, Григорий Ильич! — хрипло крикнул щетинистый тип, которого все звали по фамилии: Маклецов.

— Тьфу, важное кушанье! Студент! Дармоед, на халяву припёрся! — озлился мясник. — Всякую Гогу с Магогой превзошёл, а где у коровы гусак — не знает. Раз такой умственный, пущай мне завиток в быке покажет!

— Сейчас Успенский пост! — надсадилась со своего края слепая. — Скоромного нет, мы люди небогатые!..

— Ты мне тут качества не строй! Мы сами воду пьём — чаем сплёвываем! А тебе маханину заместо говядины подсунут — ты и слопаешь.

— С копытами! — забулькал Капитоша.

— А я ел конину — с татарами! — крикнул Маклецов.

Мясник явно задирался: петь пора, а драки не было. Морда кабанья, глаза пузырьками, кулаки булыжные.

— Я хотел взять, но ваш кабак закрыт, — примиряюще сказал Раскольников.

— Так он д-давно уже, как полы п-п-провалились. Но не один ведь у-у-у нас, — засуетился Смяткин. — Я мм-могу если чего доставить, ног-гга здесь, рука т-там.

Раскольников вынул три рубля.

— Квасу и пива. Лучше — дурдинского.

— Я сбегаю! — гаркнул Капитоша и на том подавился, вся жвачка из защёчных мешков веером брызнула на стол. Он захрипел и потянул на себя скатерть.

— Нет уж, Капитошку посылать — он половину по дороге выдует, — сказал мясник. — Ну-ка, Свиридовна, дай я.

Он отстранил мать Капитоши и кулаком несколько раз от души вдарил по спине задыхающегося толстяка. Помогло: Раскольников еле успел уклониться от вылетевшего куска. Свиридовна оттолкнула мясника, продолжавшего охаживать багрового Капитошу.

— Не забижай мово мальчика!

— Мальчика? — удивился отдувающийся мясник. — Да его рылом арбузы бить надо!

— Гриш, ну петь-то будем?

Мясник двинул жену локтем.

— Уймись! То петь, то плясать… Не свекровь хоронишь.

На другом конце застучали ножом по штофу. Поднялся Маклецов, обвёл всех злобным взглядом.

— Желаю сказать! Я проникся в это печальное событие! Па-а-прашу всех налить градусу в посуду. Сего числа Семён Захарыч с наших глаз тово, окончательно… И вот ставлю в известность…

На кушетке заскулила Глаша. Спицы в руках слепой замелькали со удвоенной быстротой. Голова спящей Сони на плече мачехи тоже задёргалась чаще.

— Семён Захарыч умер не своей смертью!

Раскольникова разом прошиб пот.

— Верно! — подвякнул старый кухмистер. — Жить да жить бы!

— Чего б не своей — раз на роду написано, — скрипнула Свиридовна.

— Другое ему было на роду написано, — объявил Маклецов. — Да! Не утопнуть должен был Сеня, а сгореть! На пожаре!

— Оборони Господь! — заголосила Еликанида. — Что ты такое говоришь, Демьян!

Мясник потянулся.

— Да пьян был в зюзю Захарыч, вот и утоп!

— А должон был — сгореть! Чтоб и головёшки не осталось. Даже не угореть — и это ему не в масть. Ясным пламенем! Да, Сеня был нетрезвой жизни, но горел изнутри. Ибо! — он так говорил, я, говорит, он говорил… То есть это он говорил, что я, говорил… Тьфу! Ибо! Влеком к огню, ибо… Вот умел Сеня завернуть. Ибо — значит, того: подобны они!

— Кто?

— Пламень и Сеня!

— Ежели сено сухое, то вмиг сгорит, — подтвердил Пров Наумыч.

— Нет! — крикнула хозяйка. — В моём доме зелье не курят!

— Мать вашу кочергой! У Сени вот здесь полыхало! — Маклецов потыкал в чёрную растительность на своей голове и стукнул в грудь. — и вот тут!

Капитоша приподнялся и указал на свою килу:

— А уж как-ись тута полыхало!

Лавочник загоготал:

— Молодец, понимаешь! А что, Капитошка, много девок приманил на свой прибамбас?

— Многа-а! Мамка говорит — все мои будут!

Тут подоспел взмыленный факельщик, зазвенел бутылками, выставляя на стол.

Пров Наумыч ловко хлестнул удочкой Капитошу по руке.

— Куды грабли тянешь! Кто платил — тот первым пьёт. — И, откупорив пиво, подал Раскольникову. — Кисленьким солёненькое захлебнуть!

— Пож-жжалте сдачи д-двенадцать коп-пеек…

Раскольников отмахнулся от Смяткина и припал к бутылке.

Маклецов пытался прекричать гвалт:

— И вот, значит, я говорю!.. Земля пусть будет пухом Семён Захарычу!

— Да, пущай немного пуха поест, — рассудил мясник. — Эх, умер — не умер, было бы здоровье! А пошто пиво тёплое?

— Так пе-пе-пе-кло-с. Вз-ззопрел весь, — пожаловался Смяткин.

— А ты искупнись. Как Сеня. Хоть в Пряжке.

Заика обиделся.

— Зз-зря ты так, Григ-го-орий Ильич, помин пох-хабишь. Семён Ззз-захарыч — он не чета тебе бб-был… и нам всем. Чтоб ты-ты-такого ума необык-нновенного… Чтоб во все вопросы пе-пе-ревзошёл — не встречу больше так-кого… — Смяткин потряс кулачком и заплакал. — Семён Зз-зах-харыч меня любил, я з-знаю… Пусть ему бе-бе-без нас будет лучше…

Мясникова жена скривила круглую свою рожу:

— А раз такой необнакновенный — чего ж полиция до дому приходила?

— К обыкновенным полиция не ходит, — фыркнула Свиридовна.

Старый кухмистер причмокнул:

— А Семён в гробу хорош был. Умиление, да и только.

— Лежал хорошо, — согласилась Свиридовна. — Лет на двадцать помолодел.

— Вво-вот! И такой вид — бу-будто что проз-зрел! — Смяткин вскочил и протянул руки к блюду из-под блинов, словно в нём теперь покоился головой прозревший Мармаладов. — Меня тт-так и подмыв-вало спросить: что ви-ви-видишь, друг?

— Да, Семён крепок был, — развивал тему Пров Наумыч. — Рука крепкая была.

— Да уж не крепче моей. — Мясник показал мускулы на руке.

— Сравнил, Григорий Ильич. У тебя занятие способствует.

— У меня отродясь так. От пола аршин, а рука была — ужас. На кулачки вот таких мужиков валил, без меня не начинали. Раз кошка сидела на заборе — как вдарил со всей дури — она через улицу перелетела — а улица ого-го какая! бывший выгон.

— Оклемалась? — спросил Раскольников.

— Кошка? Не помню.

— Они живучие, кошки то-ись, — вдохновенно произнёс Капитоша. — Топишь-топишь, а они всё одно ползут.

Жена мясника зевнула.

— А чего Сеня в Пряжке не утоп? Охота была на Крюков тащиться.

— Загадка!

— Он утонул или утопился? — попробовал выяснить Раскольников.

— Он в рюмке топился, а в канал свалился.

— Да, пронзительный был насчёт водочки.

— Сильное одоление имел.

— Может, подрался с кем, его и толканули.

— Сен-ня — чтоб ты-ты-топился?! — Смяткин снова вскочил, у него даже пушок вокруг плеши встал. — Да в нём о-о-одном было жизни по-по-поболе, чем в нас вв-всех!

— Я знаю, что он на Крюковом делал! — Маклецов сверкнул злорадным взглядом из-под сросшихся бровей. — У него там зазноба жила!

— Наговариваешь, Демьян!

— Я-то знаю, знаю! — твердил Маклецов. — Мал-лоденькая. Сеня и в особенности входил.

— Захарыч мог, — подтвердил мясник.

— Врёшь, собака! — заголосила Еликанида и спицей попыталась достать Маклецова. — Ты всегда коварствовал нам! Верно мой муж говорил: лекарь Маклецов — подлец из подлецов! Ты ему завидовал, аспид! Он умел людей лечить, а ты только моришь! Морда скипидарная!

И швырнула в него вязаньем, но угодила в блюдо с селёдкой.

— Мама, не надо! — заплакала Глаша.

Соня, лишённая подголовника в виде мачехина плеча, очухалась и моргала, как курица.

— Как она тебя, Демьяшка! — захихикал кухмистер. — А и впрямь сколько народу извёл скипидарной своей настоечкой.

— Дикари! Неотёсы! — с чувством изрёк Маклецов и налил себе рюмку всклень. — Сифилитики собрались, спасибо, паралитики дома остались.

— Капитоша, тебе хватит! — крикнула (все уже только кричали) Свиридовна сыну, который тоже тянулся к водке.

Пров Наумыч снова вытянул его по пухлой лапище.

— Слыхал, чего мать говорит! Хватит лакать!

— Я один этот штоф могу выпить! — обиженно завопил Капитоша. — И всё, что тут стоит, — сам, враз то-ись!

— Чего орёшь, как Гаврилка с пятой бутылки! — Мясник толкнул увальня вместе со стулом. — Утроба пожарная!

— Мово мальчика не забижай!

Через пень-колоду, кусая воздух, надсадился Смяткин:

— А я раз шш-шам-панское пил! Кис-сслятина! В нос шибает, а забы-бы-бора нет.

— Брандахлыст ты пил, а не шампанское, — строго сказал старичок-кухмистер и опрокинул водки.

— А я у чухны самогон пил — вот да! Чистые сливки!

— Не, мы сивуплеев не употребляем!

— Обширно сидим!

— Да, стол значительный!

Слова стали подзвякивать, как вилки с ножами, очертания предметов переливались змейками, — Раскольникова снова повело поперёк времени. Ме-е-едленно раззявливались рты, руки тянулись к бутылкам плавными хоботами, вообще члены у честной компании стали химерически объединяться с утварью — плечо с тарелкой, ухо с цветком, глаз с пуговицей, на лицах тенями проступило тиснение обоев, а переплёт окна нахмурился в пристальный взгляд. Так, должно быть, умели замирать в мгновении античные люди и потом, остановив время, эпически подробно, в сотнях строк описывали, как вонзается меч, как упадает герой, как струится кровь…

Раскольников разглядывал оцепеневшее застолье как щит Ахилла, как покрывало Ариадны… и видел каждое пятнышко, каждую трещинку… скол на тарелке, плесень на огурцах, как тянется слюна во рту мясника, как растут бородавки на роже Свиридовны, как неторопливо летит муха с кудрей Капитоши на восемнадцать рисинок, оставшихся на блюде от кутьи… Это замечательное единство пластики и ритма превращало гнусное попоище в балет, в изысканную роспись на древней вазе…

— Мой друг с Кавказу воротился!

Его встречает вся семья!..

— Ну ты, Федосья — дери волосья! — заругался Маклецов. — Не свинячь на поминах!

— Ты кого щас свиньёй назвал? — грозно вопросил мясник.

— Кого следует! Ты её на прилавке заместо свинины разложи — никто и не отличит.

— Федосья — свинина! –забрызгал на радостях слюной Капитоша. — Я бы то-ись съел!

— Вона как, — сказал зловеще мясник. — Ты петь хочешь, Федосья? Пой! Чтоб тошно было! Чтоб Захарыч слышал! Ермила сюда! Смяткин, спорхай!

Раскольникова опять тягал за рукав рыболов-кухмистер с осовелыми безумными глазами и каплей под носом, как у карапузов.

— А пач-чему свадьба без генерала? Мне пошто не сказали? Я б такое бланманже с орденами предоставил!

Смяткин втолкнул в комнату Ермила — взъерошенного мужичонку в одном сапоге. Другой он держал в руке, совершенно не понимал, что от него хотят, и норовил сесть на пол.

— Играй! Где струмент? Балалайка где?

Ермил поглядел на сапог в руке, на босую ногу, пожал плечами и сел на пол.

— Куда струмент дел? Для чего тебя звали, скотина?

Капитоша, едва не снеся стол, рванулся в угол, — там и нашлась балалайка. Ермила усадили на вынутый из-под Смяткина стул и велели услаждать. Артист внял, брызнул по струнам и завопил во весь сип:

— У мово милёночка

хрен, как у телёночка!

Погуляю с ним, пока

хрен найду, как у быка!

Застолье дружно замолотило кулаками.

— Заткнись, бестолочь! Жалостливое давай!

— Мой друг с Кавказу воротился! — завела Федосья свою шарманку.

— Встречает вся его семья!

Отец и мать в одной могилке,

и перед холмиком скамья!..

Хор, вой, лай, звяк, шарк… Капитоша пытался всех переорать, меченая Глаша визжала выше всех. Где он, что с ним, может, тоже снится, как гастроль у Порфирия? Струна балалаечная была диагональю протянута через всю кубатуру, для верности проходя через бровь Раскольникова. А что, если запулить стаканом в стену?

— Горько! — заорал под ухом потерявшийся кухмистер. — Совет да любовь, тёщу на свекровь!

То ли это дикий возглас подействовал на Соню, то ли общая забубенность, только она вскочила вся красная и замахала руками:

— Молчите! Вы не смеете! Батюшка лучше всех вас был! У вас внутри… ничего, а он — золото!

— Не за этим ли золотишком полиция приходила к покойничку? — со смешком предположил лавочник.

— Он не покойник! — Соню шатнуло. — Это вы мёртвые… все! Вы плохие! Вы все серые, и у вас гвозди в глазах!

— Насосалась! — Тварь бесстыжая! — Жеребячье семя в башку вдарило!

Раскольников поднялся, выдернул Соню с кушетки и вывел припадочную в коридор.

— Ты меня слышишь? Отвечать можешь?

Соня бултыхалась и соображала не больше окосевшего балалаечника. Здесь от неё добиться ничего было нельзя, поэтому Раскольников произнёс безоговорочным тоном:

— Сейчас — Соня — поедет — домой, понятно? Нечего тебе здесь делать. Собирайся.

Соня зашмыгала, двумя руками поправила чёрную нашлёпку на голове.

— Да… Я с мамой только… прощаться…

Раскольников утёр её своим платком и подтолкнул в гостевую:

— Ну иди, прощайся.

— С мамой, с мамой… — заскулила хмельная дурочка и потащила его в комнатушку напротив.

Гости ревели вслед:

— Его невеста вышла замуж!

Она себя не сберегла!

И упрекнуть её не можно —

она при родах умерла!

Два топчанчика под серыми попонками да фанерный шкаф — всё обзаведение комнатки, в которую завела Соня Раскольникова. Таким же вязаным покрывалом застлана была Сонина кровать в борделе у немки, — мачеха-Арахна вяжет безостановочно. Над одной постелью висела анатомическая картинка со скелетом, над другой скелет уже в стёганых мускулах. Зато на окошке с фанерной латкой красовалось облитое солнцем чудо-юдо — большая сказочная птица об одной ноге с тропически звенящим оперением. Раскольников не сразу понял, что это обычная чайка, облепленная радужными перьями из петушиного хвоста да ещё и расписная да ещё блёстками усыпанная. Мармеладов был маэстро.

Он обернулся на прыжки за спиной. Соня, постанывая, пыталась забраться на шкаф.

— Не могу без… стула… Достаньте, только осторожно…

Он снял сверху какой-то предмет под чёрной тряпкой, оказавшийся шляпной коробкой. Соня поставила её на постель и достала из неё стеклянную банку. Раскольникова швырнуло к противоположной стене. В сосуде плавала женская голова, полузамотанная, как водорослями, тёмными волосами. Она казалась почти детской, ткани, видимо, скукожились, и глядела одним тусклым глазом. Ну да, он же ей веки склеил, вспомнил Раскольников. Обманул-таки, прохвост, и post mortem (после смерти) резвишься: не выпил, не закопал, сам любовался… Голова кивнула, медленно вращаясь и расстилая пряди по стеклу. Поминальная закуска подпрыгнула к диафрагме.

…Мой друг с Кавказу воротился!

Зачем не умер он от ран!

Зачем ему кресты — медали —

налейте горечи стакан!

Раскольников срочно отвернулся к окну. Видны были задворки, помоечный овражек, дальше над скатами криво напяленных крыш фигура размахивала шестом с красной тряпкой. Свист не доносился, голуби казались перчинками в небе, голубятник — потерпевшим караблекрушение и сигналящим облаку о спасении. От пришибленного пейзажа шло чувство, сходное с тем, какое рождалось при разглядывании гравюр с античными развалинами: будто древность изначально строилась как руины самой себя, с глубокомысленным заданием урождённых обломков.

— Мамочка, это я, твоя Соня… Как ты там, уже с батюшкой? Уже встретились, да? Батюшка к тебе пошёл, ему до твоей могилки недалеко…

Поблизости горестно закричала коза, та самая, голодная-недоеная. Привязана возле помойки, сожрала какую-то дрянь и теперь проклинает свою жадность. То ль струна звенит, то ль коза кричит, то ли снится сон добру молодцу…

— …Мамочка, я теперь совсем одна осталась, я тоже к вам скоро приду… вы подождите… Мамочка любимая, я так скучаю…

— Хватит, Соня, нам пора, — промолвил Раскольников, нависая над этой мармеладной патологией.

В комнату просунулось неприглядное рыльце Глаши, будто давленными вишнями измаранное.

— Соня, мама зовёт самовал ставить.

Раскольников шагнул вперёд, заслоняя от девочки кунсткамерную картинку, и велел передать, что они сейчас будут. Но Глаша не уходила, улыбаясь лукаво и глядя гадливо, — или наоборот. Чёрт их разберёт, может, для неё отрезанная голова — нормальная вещь в хозяйстве.

— Э-э… Глаша, это твоя птичка?

Девочка просияла и схватила чучело с подоконника.

— Да! Это птица-генелал, она в Афлике живёт! Тятенька мне поймал! Она вот так делает: чики-чики-калл! А что у меня есть! — Она вытащила из-под подушки калейдоскоп, подаренный Раскольниковым Соне, и стала совать ему в лицо.

Соня меж тем, обцеловав мамочку в стеклянные щёки, упрятала её в коробку, и Раскольников водрузил пособие на шкаф.

Выйдя к попоищу, он пнул стул Ермила, чтоб тот заткнулся со своей «По улице мостовой», и объявил, что Софья Семёновна приболела и попросила отвезти её к себе на квартиру.

Гости воспламенились.

— Га, знаем, кака така болесть! — Соньку на службу волокут! — А может, свадебку сыгранём? — Горько!

— Соня, как же так? — рыдающе, как коза за окном, воскликнула вдова. — У нас гости, самовар подать надо, убрать… А тебе всё бы развлекаться!

Соня пустилась утешать мачеху. Федосья, лупя мух полотенцем, протянула, что они со Свиридовной тебя, Еликанида, не бросят. И самовар, и посуда — как же бросить. А Сонька пущай едет, вишь, как студенту приспичило.

Раскольников сказал, что подождёт снаружи, вышел на лестницу и первым делом наплевал в бочку с нетонущим дрязгом. Вот уроды, вот где зоосад с кунсткамерой. Опрокинуть им бочку в коридор, пусть барахтаются в родной стихии. Над дверью прибита была ржавая подкова. Свидригайлов сходу бы определил, с какой она ноги и какой масти была лошадь. От Свидригайлова перескочил к Порфирию. Уж когда Коломна не сон, то Порфирий подавно был наяву. Сейчас из идиотки вытрясет, что она ему наболтала… Да и то сказать, бедняжка, — в таком доме, с таким папашей — мудрено ума не лишиться. Ну что она там мусолит…

Он вернулся к сборищу и рассвирепел: уроды с визгом подпаивали Соню. Её держали за плечи, лили водку в рюмку и тянулись со своими.

— А со мной на посошок! — А чтоб закусь не всплывала! — А со мной то-ись!

Ермил тупо дёргал струну, гнулись половицы… лишь старый опарыш дедушка Пров сидел смирно и не вопил «горько!»: он натянул подбородок к носу и спал, сделавшись похожим на Вольтера, который, как известно, смахивал на обезьяну, и мухи разгуливали по седому газону щёк. Сони уже не было: мармеладное желе поползло у Раскольникова из рук на пол. Смяткин помог ему выволочь обмякшее тело на лестницу.

— Где извозчика взять, знаешь? — крикнул Раскольников Глаше. — Беги!

Соню усадили в тени на нижней ступеньке, привалив к стеночке. Прочие гости тоже потянулись на воздух, ссыпавшись с гнилой лестницы, как корнеплоды на просушку.

— Покурить и всё другое! — объявил лавочник. При всей широкоплечести он оказался маленького роста, в косолапых сапогах на кривых ногах и в целом тоже напоминал амбарный замок на распиленной дужке.

— Снабди папироской, Григорий Ильич, — сунулся к нему Маклецов.

— Уйди, пёс. Ты мою жену лаял, — отмахнулся мясник и тут же саданул в спину поспешавшего вперёд него в нужник Капитошу. — Куды прёшь! После меня честь имеешь!

— Что ж ты делаешь, ирод! — завопила мать чуть не покатившегося кубарем детинушки. — Мальчику надоть!

— После твово мальчика на трёх телегах вывозить! Пущай в мотню валит, коли невтерпёж, — огрызнулся мясник, запираясь.

Раскольников отошёл к калитке в ожидании извозчика. Вдруг у забора, там, где он уже делался плетнём, проклюнулись, как грибы, два сопливых малыша со своим неуёмным пёсиком. Щенок всё скакал и визжал, предлагая поиграть, почесать ему пузико, — что Раскольников и исполнил, присев на корточки.

— Гос-споди… — пропела подошедшая Федосья, задрала карапузам рубашонки и вытерла носы. — Жрать, небось, хотите? — и удалилась плавно, как под коромыслом.

— У неё свои дети есть? — спросил Раскольников у закуривавшего рядом лавочника.

— А тебе что за печаль? Содействовать хочешь? — Мясник пыхнул ему в нос вонючей табачной струёй. — Ребёночка хочешь ей заделать? — Он набычился, завитки над ушами вздыбились.

— Тихо, тихо, щи прольёшь, — осадил Раскольников.

Подступил Маклецов, глядя со злобой, сказал умильно:

— Григорий Ильич, ну дай папироску. Уши ведь пухнут.

— Уши не яйца. Меньше дряни наслушаешься.

Маклецов оскалился по-волчьи и отошел, по-волчьи же загребая ногами. Мясник снова стал донимать Раскольникова и прямо предложил пойти подраться за домом.

— С кем тут биться? С Капитошей, чтоб Свиридовна зенки выцарапала? Смяткину раз в нюхало дашь — и поминай задохлика. А Демьяна я бил, бью и буду бить эту каверзу. Ты вроде не чистоплюй, хотя ссек от огузка не отличишь. Давай помашемся.

— Я не дерусь, — ответил Раскольников. — Я сразу убиваю.

— Вона как. И много убил?

— Приглядись, все за спиной стоят.

Мясник и в самом деле сощурился.

— Григорий Ильич! Дай покурить! — затопал в землю невменяемый Маклецов. — Помру ведь!

— Мешать не буду.

— Христом-богом прошу!

— Даром — только свинину татарам. Заслужи.

— Скажи, что надо, — сделаю.

— Покричи петухом, покукарекай.

— Сам кукарекай!

— Ну и брысь, гуляй ходули.

Маклецов удалился, всей душой пожелав мяснику нового рождения обратным ходом через соответствующий отцов орган с не вполне традиционным попаданием в мамашу.

Приплыла жена мясника с тарелкой, полной объедков, вывалила пёсику, а малышам дала по блину. Все трое заурчали, а один из дитёнышей, набивая рот, от восторга начал писаться, добро без порток, — забрызгал, как купидончик с фонтана.

— Гос-споди. — Федосья вынула платок из рукава, обтёрла малыша и, распрямившись, спросила у Раскольникова:

— Студент — это как военный, только гражданский?

Глаза у бабы были красивые, с размазанным синим зрачком; но глядела со скотским равнодушием, сквозь Раскольникова. Глаза с поволокой, рот с позевотой, — слыхал он такую поговорку.

— Чёрт с тобой, петухом так петухом! — подскочил Маклецов.

— Федосья, погоди, — Демьян кукарекать будет. Валяй, негодяище.

Маклецов оскалился и сквозь стиснутые зубы трижды прокукарекал.

— Не похоже, — рассудила Федосья. — Я такого кочета давно б зарезала.

— И то, хворый вышел петух. Не петух, а курица на яйцах.

— Так не дашь? — Трясущемуся Маклецову сейчас бы нож в руку, — тут бы мясник и отшутился.

— Почему не дам. За настоящую петушатину дам. Ты, Демьян, войди в положение: утро; солнышко светит; ты сидишь на заборе и точно знаешь, что в обед тебя беспременно зарежут.

— Кукареку! — заорал Маклецов в бешенстве. — Кукареку!

Подбежала капитошина туша и тоже заголосила-закукарекала. Щенок и малыши завизжали с великой радости и забегали вокруг весёлой компании.

Раскольников сам почувствовал в лицевых мышцах движение, от которого уже было отвык. Неким поощрительным допущением он почувствовал себя почти уроженцем этого гиблого коломенского болота, присутствие его здесь исполнилось нерассуждающего понимания. Возможно, за такой простотой явлений спускался вологодский гегельянец в душные распивочные. Да, уроды, почти троглодиты, зловредные, даже опасные, но и отборные: какая чёткость характеров, внятность поведения, — будто нарисованы безотрывным и безошибочным грифелем. Классицистически резкие и ясные их натуры размещаются в рухляди обстоятельств с неотразимой уверенностью в собственном существовании, без отравы резиньяции, в убийственной броскости примет. В каждом означена генеральная черта, ствол, от него отходит ветки-листики, есть и червячок при сём, свой у каждого. Мясник ревнив, Маклецов страдает самолюбием, Смяткин ищет, к кому бы прибиться…

— Что-то долго она бегает, — сказал он трущемуся рядом Смяткину.

— Кк-кк Покровской поб-бежала, тут ближе ва-ваньку не ва-ва-возьмёшь, — затрясся в гугнивом усердии заика и тут же прицепился к Раскольникову с конфузливыми откровениями, что он факельщиком только подрабатывает, и вообще в белые ночи почти не нанимают, вот зимой хорошо, только холодно, а валенки не положены, два раза ноги мы-мы-морозил…

Маклецов тем временем блаженствовал и пускал дым кольцами.

— Я тебя, Демьян, за что люблю? — толковал мясник, нагрузив лапой ему плечо. — Ты скотина, но слова понимаешь. Другим хоть в лоб обухом, хоть ухи режь, — всё попусту. Ты зайди в лавку, колбасы дам. Но ты тоже уважь, не петухом уже покричи, а, к примеру, как волк на месяц: — У-у-у!..

Капитоша обрадовано подхватил, после чего зажал носовой клапан и вытрубил аршинную соплю на забор, — и тут же выпучился и завопил, как на пожаре:

— Едут!

Подкатила пролётка, даже щегольская: и гнедок гладкий, и у ваньки шляпа с пером. Глаша, хоть лыбилась вовсю, примостившись на передке, была единственным прискорбным пятном. Раскольников отправился за Соней. Та спала у стенки, как посадили, с открытым ртом, а Свиридовна рядом гоняла мух и, как дверь нужника, скрипела ей что-то назидательное. Спросонья потаскушка стала целовать Раскольникова и без перехода заснула у него на плече. Вдвоем с безотказным факельщиком они подтащили её к пролётке.

— А не облюёт? — с сомнением спросил извозчик. — С утра дрожки мыл.

— Может то-ись! — игриво пообещал Капитоша.

Раскольников узнал ваньку: он вёз его от Спасской части со Свидригайловым.

Свиридовна потрясла Соню, подула ей в лицо и спросила, не хочет ли та на двор. Соня кивнула с закрытыми глазами. Бабы поволкли её в нужник. Раскольников, устав на солнцепёке, отошёл к завалинке, обросшей мхом. На доме красной краской было выведено: «Сей дом должен быть уничтожен в мая 1854 г.», выше шла другая надпись: «Простоять может до 1860 г.». Библейская безапелляционность. Где тут георгины росли? — вспомнил он Сонины рассказы. Весь двор убит копытами местной ржущей фауны.

Затренькала балалайка, по лестнице спускались проспавшийся Пров Наумыч с удочкой и Ермил, всё ещё об одном сапоге.

— Хоронили Тимошку —

порвали гармошку!

Хоронили Марусю —

затоптали два гуся!

Хоронили Егорку —

подрались за махорку!..

Подвалил довольный Маклецов, с новой папироской да ещё одна за ухом. У него такая густая щётка росла на голове, что её можно было всю нашпиговать папиросами. Разговор повёл учёный.

— Так вы не по лечебной части? Зря. Я так полагаю, что лекарю скоро быть первейшим лицом во всяком околотке. Потому как народ хиреет, это раз, второе — война скоро будет, калек прибавится, так что поползут за моей настоечкой, как миленькие. Я предполагаю на неё патент взять.

— Она при переломах помогает?

— Должна способствовать. С нутряным салом если смешать.

— А что там ещё, кроме скипидара?

— Ишь, подкрался! Тебе скажи — ты с немцем-аптекарем стакнёшься и сам деньгу сшибать начнёшь.

И, злобно вращая глазами, дыша табачным смрадом, неотъемлемо оскорблённым тоном понёс чушь, что у него есть двадцать рублей, надо ещё двадцать достать, тогда мясник обещает дать своих сорок, — можно дело открыть…

Бабы между тем грянули совсем уж разухабистую песнь:

— От дождика под деревом

прятались мы с деверем, —

ой, да подмокли малость,

подмокли!

Они ещё и перепляс устроили: Свиридовна сдёрнула косынку, жгутом державшую жидкие волосы, и махала ей с притопом. Федосья заводила глаза и подёргивала плечиком да бёдрышком.

— На лопухах и клевере

мы полежали с деверем, —

ой, да самую малость

лежали!

Знает он эти тугие мяса, знает, как отдается: развалит ляжки, уставится в потолок, как проймёт, охнет и ногти в спину вонзит; а потом пойдёт с безразличием, как корова с водопоя.

— А ветры дули с севера,

и мне надуло в черево, —

ой, да самую малость

надуло!

— Баба — фрикадель, — хекнул Маклецов, поглядывая на Раскольникова. - Нигде не заколупнёшь.

— Держите меня семеро,

не то сбегу за деверем, —

ой, за сладкую малость

сбегу я!

— А вы знаете, как Мармеладов людей лечил? — спросил Раскольников.

Маклецов затоптал окурок.

— Я то знаю, что ты, студент, здесь неспроста. Знал ты Захарыча, а теперь выведываешь, мозглятина!

Ещё один интуит на его голову. «Вы знали мою мать!».

— Глаша, иди самовар ставить! — заверещала из окна Еликанида.

— Ме-е-е! — отозвалась коза, просясь на поминки.

— Мее-ее! — подхватил Капитоша, показывая, как хорошо он умеет не только кукарекать.

Раскольникова дёрнул по обычаю за рукав старый рыболов.

— …А я так мыслю, что рыба на сушу не выходила, — с-под неё вода ушла. Сом сидел под корягой, а тут засуха, он в луже и остался. Ну и приспособился: сом горазд всё жрать. Надо думать, он в свинью обратился, та тоже всё поедом лопает…

Возле ног закрутилась кутерьма: Глаша и щенок с визгом гонялись друг за другом, а за ними бегали карапузы.

Раскольников стряхнул с рук и ног всех экспонатов и направился к отхожему месту за Соней. Но его перехватил мясник, придержав за полу пиджака.

— Вот смотри, грамотей: как порушатся города и Питер смоет…

— Это когда ожидается?

— Жди — не жди, а бог управит. И пойдёшь ты по бездорожью — и корову встретишь. А зарезать не сумеешь! Га! Скорей она тебя забодает! А всё потому, что ты книжки читаешь, а у неё своя книжка в желудке!

— Григорий Ильич, сделай доброе дело, — оборвал Раскольников гогочущего лавочника. — Давай сиротке щенка подарим. Я б денег дал хозяину, но не знаю, кто он.

— А я почём знаю?

— Это Кузьмы-водовоза сыны, — сказала Федосья.

Мясник сплюнул.

— Зачем Глашке щенок. Им самим жрать нечего, не то что пса кормить.

— Григорий Ильич, ты ж не злой человек. Погляди на неё, прикинь, что её ждёт. Она не соображает ещё, что никто её любить не будет.

— Да и мать любит сослепу, — протянула сквозь зевок Федосья. — Такую красоту ни платком, ни волосами…

— А от щенка у неё хоть одно счастливое воспоминание из детства останется. Видишь, как радуется. А мальцам можно игрушку купить.

— Да пряников дать, — фыркнула Федосья.

В бороде-замке мясника клацнуло, будто ключ вставили.

— Будет меня уламывать! — рявкнул он. — Без залётных обойдёмся. Кузьма-водовоз у меня в кредите с потрохами, он и пащенками почтёт за счастье отдать. Эй, Глашка! Поди сюда, пискля. Хочешь, псина твоя будет?

— Ой… — не поверила девочка.

— Бери сучонка. На охоту ходить будешь.

Глаша схватила щенка и засияла сквозь слёзы. Малыши, что-то учуяв, дружно заревели. Федосья утешала, обещая солдатика… коника… Мясник потрепал девочку по голове и явил почти телячью нежность:

— Ты, пеструшка, того… Приходи за костями.

После доброго дела надо было быстрей сматываться, пока въедливый лекарь вновь не привязался. О Соне сборище напрочь забыло. Раскольников постучал в дверь нужника, подёргал, позвал, — ответа не было.

— Никак заснула.

— Зачем-то закрылась, дурёха.

— Или провалилась, га!

Капитоша, размахивая килой, забежал за будку и нашел какую-то щель.

— Как то-ись спит!

Потрясли дверь, но щеколда сидела плотно.

— Надоть будку поднять.

— Или завалить.

— А вкапывать сам будешь?

Обломили прут на берёзе, но он в щель не лез, другой сломался. Ну-ка, дай я выужу! Пров Наумыч просунул в дырку-сердечко над дверью удочку и попытался подцепить щеколду крючком.

Раскольников велел Глаше принести нож, а сам забрал щенка, потискал и поводил лицом по белой кудели: на всякий случай будем считать, что в античности знали, что говорили, когда советовали обтираться щенками, очищаясь от пагуб.

Оттянув дверь нужника, он просунул нож в щель и сдвинул щеколду. Соня спала, откинувшись к задней стенке, траурная наколка сползла ей на глаза, подол лежал широко и симметрично, — она походила на допотопную бабочку. Бабы взялись приводить её в порядок. К Раскольникову подбежала Глаша с щенком в обнимку. Ей-богу, пёсик тоже смеялся.

— А как вас зовут? Ладион Ласкольников? А Соня тоже Ласкольникова будет? Так охота на свадьбе погулять, а то всё одни поминки.

Он украдкой дал ей красненькую и наказал тратить в самом крайнем случае, когда уже и щенка съедят. Показал на оглоблю, торчащую с чердака.

— Что это за корзина у вас на палке висит?

— А мы туда еду плячем от клыс.

— Так они и по палке заберутся.

— Не-е! Там гвоздики вбиты, — они падают.

В девочке чувствовалась бойкость натуры; скоро её стиснут обида с недоверчивостью, и бойкость превратится в пугливую собачью затюканность. А пользовать её будут исключительно раком, да и то с пьяных глаз. Самым правильным было бы дать пигалице со слепой мамашкой рублей пятьсот на виду у всех, — чтобы через пару дней их нашли бы зарезанными.

Подвели под руки Соню, удивлённую, как философия Аристотеля, усадили в пролётку.

— Чичас Соньку всем студетством… — захихикал дедушка Пров.

— Куда, Соняха? А свадебку сыграть?

Мимо Раскольникова — даже не мимо, а вдоль, растянув платок за плечами и задев плотным выменем, — прошла мясникова супружница со вздохом «уж не забывайте нас». Он поблагодарил почтенную публику и пообещал быть на следующих поминках. Балалаечник дзынькнул, высоко взвился федосьин голос, и хор ладно подхватил прощальную:

— Отцовский дом покину я,

травой он зарастёт!

Собачка верная моя

залает у ворот!

— Ну, держи свою уточку! Нно! — гикнул возница. Протрюхав под «Собачку верную» по мостику, обернулся к Раскольникову.

— Что, хорошо погуляли?

— Всем бы так, — ответил Раскольников, сдёрнул с Сониных волос чёрную нахлобучку, отёр ладони и швырнул на обочину.

Глава XXXVII. ФЕРЗЬ

— Вай-вай! — Мустафа покачал тюбетейкой.

— Не вай-вай, а баю-бай! — передразнил Антип и, пока култыхал за Раскольниковым до подъезда, всё выяснял, где же студент такую Соньку подобрал, а коли вместе пили, пошто он тоже «не в соплю».

Соня всю дорогу продрыхла на дрожках, а во дворе пробудилась, опять захотела к маме, упиралась, швыряла сумочку и хрипло курлыкала «ро-ро-ро», вероятно, пытаясь выговорить «Родион Романович». Родион Романович никому не отвечал, он и по пути не стал расспрашивать шлюшку, опасаясь извозчика, — слишком неприятное совпадение: в прошлый раз у полиции подвернулся и сегодня прикатил, как по заказу, вполне мог оказаться агентом Порфирия. За шкирку втянул сиротку на этаж.

— Давай ключ. Ферштейн?

Соня бурно закивала, раскопала ключ в ридикюле, показала с важностью: — Для сюда! — и сама воткнула в скважину. И, повиснув на нём, сломала первым же оборотом: кольцо обломилось, прочее намертво застряло. Раскольников выругался и пошёл к себе за инструментом, а вернувшись, нашёл пьянчужку куклой на полу и склонённую над ней костромскую вдову. Он прихватил клещами обломок и попробовал провернуть в замке.

— Соня, тебе плохо? — волновалась Капустина напоказ.

Сиротка открыла один глаз и сипло выговорила:

— Шешнадцатого мая.

— Ей хорошо, — сказал Раскольников. — Папахена хоронили, веселились до упаду. Вас сильно недоставало.

Замок щёлкнул, дверь открылась.

— Есть люди, которым никого не жаль. — И Капустина удалилась, воротя нос, с негодующей спиной.

Сложив тушку на кровать, Раскольников стянул с неё ботики. Слава богу, не блюёт, хорошая наследственность. Не открывая глаз, стала дёргать пуговицы на платье.

— Ты что в полиции сказала?

— Ро-ро-ро! — сообщила Соня, оторвав пуговицу.

Раскольников расстегнул ей тесный лиф, но не о лёгкости дыхания она заботилась: тут же рывками стала задирать подол. Заголив и раскинув ноги, успокоилась и мирно уснула. Он одёрнул платье, задвинул штору и вышел — и пошёл, и спустился во двор — и вернулся, вспомнив, что не запер свой номер. А у себя уже не мог вспомнить, гадал ли он с утра по римлянам и что ему выпало, поэтому распахнул фолиант и ткнул, куда попало.

«Скажешь, что вымя нельзя ещё есть: так обильно сочится

И раздувает соски свежего ток молока».

Ни в какие ворота: такого Марциала не понять, ни применить, ни обыграть невозможно. В коридоре постучался к Капустиной.

— Клеопатра Касьяновна! Я ухожу, присмотрите за Соней, комната не заперта.

За дверью зашуршало.

— Уходите! Без вас всем лучше.

— Благодарю, царица египетская! За мной корзина со змеёй.

Эрудицией можно одновременно шаркнуть и щёлкнуть.

Итак, от шлюшки ничего не добился, и неизвестно, когда она очухается. Стоило бы плюнуть ей в рот, как Аполлон Кассандре, чтобы никакая полиция ей не верила, как троянцы пророчице. Она-то спит, а вот ему хорошо бы нынче ещё не просыпаться. Но шиш, — и шантаж следователя, и коломенская фантасмагория — всё наяву: облепили, присосались, плещутся в голове, как нечистоты в бочке золотаря. А бочку эту влечёт квадрига мертвецов, которым он проторил путь в жизнь вечную. Хотя Лужина исключаем, сам себя обрёк, хватит троих — удалых, призовых, нахрапистых. Порфишку бы к ним припрячь — высечь, охолостить и припрячь…

Не сон, не явь, а посуху вплавь.

На Средней Мещанской он остановился перед лавочкой злополучного хохла. Судя по засову на дверях и ставням на окнах, малороссийская коммерция приказала долго жить. Но это сейчас волновало Раскольникова меньше прав на датский престол. Подворотней, на стене которой было написано «Слесарь» и нарисована рука с несоразмерно вытянутым указательным пальцем, он прошёл во двор. Искомый деятель курил трубочку-носогрейку на приступочке возле своего примечательного заведения. Ни с какой другой мастерской спутать его подвальчик было нельзя — благодаря художественному решению входа: под козырьком была натянута цепь, и в звенья её были продеты разнообразные висячие замки, — и каждый был выкрашен яркой краской, — довольно попугайная иллюминация. Длань указующая в подворотне тоже была намалёвана слесарем-затейником. Раскольников поздоровался, слесарь вынул трубочку изо рта, — причём дым словно остался висеть под носом в виде сивых усов, — и промолвил, что «ваши ещё не приехали». Это означало, что типография Бакста, находящаяся в этом же дворе в двухэтажном флигеле, всё еще не заработала. Но Раскольников знаком был со слесарем и помимо Бакста: весной потерял ключ и приводил слесаря в голубятню подбирать под замок; с той поры всегда оставлял ключ под дровяным ящиком. Протянул ему обломки Сониного ключа: можно ли починить? Паять нету резона, да и припой у него вышел, сказал слесарь; есть похожая заготовка, с неё только зубец спилить — делов на пару минут и рубль двадцать.

Раскольников согласился обождать и спустился следом в подвал, где всевозможное железо не хуже Сониных убиенных зверюшек тоже вопияло, скрежетало и корчилось, разъятое и искалеченное. Слесарь выпил квасу из жбана и принялся рыться в своём железном гербарии. Возле токарного станка Раскольникову на глаза, а заодно и в руки попался красивый медный диск маятника от напольных часов. Ему вдруг захотелось его купить и повесить напротив кровати в качестве личного своего полнолуния — для сосредоточения на столь же блестящих медитациях. Чушь. Вот заострить края, приклепать рукоятку подлинней, — страшное было бы оружие.

— А что, хохол свою лавку совсем закрыл?

Слесарь, не отвечая, зажал ключ в тиски и немузыкально провёл напильником. Лысый его костистый череп, казалось, тоже побывал в тисках и походил на плохо облупленное яйцо.

— Тут с улицы Мирон Богданыч лавку держал, знаешь такого?

Слесарь вновь промолчал. Вероятно, с похмелья. Или важничает. Людовик XVI-ый тоже любил слесарить и замки делать. Может быть, у слесаря обратный павлин в голове. Птичка выскочила из ходиков, — их штук пять висело на стене, — чирикнула пару раз и завязла в окошке.

— Вам один ключ?

— Ну сделай запасной.

Слесарь поменял заготовку и сквозь скрежет напильника заговорил отрывисто и гулко.

— Закрыл Богданыч свою лавочку. На все четыре оборота. Изнутри. Замкнул, забил и землицей присыпал. В тот же день, как жинку схоронил. Не стал канителить. Удобно: всё из своего товару, и гвоздь, и верёвка. И тубарет, само собой.

— Помер что ли?

— Вчера схоронили. Сам себя управил. Место тут заклятое. Раньше немец швальню держал, у него подмастерье тоже удавился. Теперь не знаю кто и возьмёт, разве жидовня какая. Рубль двадцать с вашего сударства.

Раскольников попробовал поторговаться, слесарь охотно сбавил до шести двугривенных, разошлись на восьми пятиалтынных.

Со скрипом и не ко времени, но слесарь разговорился.

— Всё суета! — и держал ключи в кулаке, пока не втолковал свою философию жизни. — Это если бы я, как угорелый, вокруг фрезы бегал обтачивать. Так я ж стою — а она крутится.

Надо думать, ему Мирон Богданыч представлялся соскочившей заготовкой. Бог — даныч, бог — взятыч. Це закінчиться колись чи ні? В весёлом домике напротив, где продажная любовь так лихо выставляла себя на обозрение, лишь красный бархат штор надувался пузырями в окнах.

В номер к родным зашёл на голоса без стука. Дуня показалась из материной спальни, но не прыгнула к нему с объятьями, как обычно, а остановилась и заплакала. Он не успел испугаться, — тут же послышался голос матери. Заглянул к ней, — она тоже шмыгала и утиралась платочком. Слёзы лились обоснованно: семейство Раскольниковых ограбили. Не оставили ни денег, ни украшений, вынесли почти весь гардероб — и лучшие платья, и новую обувь… Тварь с ангельским именем выгребла всё подчистую.

— Часики… она часики твои украла, брати-ик…

С вечерним чаем Серафима, видимо, опоила их, потому что сестра спала как убитая, ничего не слышала, «даже Петю первый раз не видела» — и проснулась лишь к полудню. Дуня уже обегала гостиничное начальство и прислугу расспросила, — всё без толку: да, видели Серафиму с узлом, но та третьего дня с таким же и приходила.

— Гадина! Гадина!

Дуня сбросила на пол с дивана скрутку с тряпьём воровки и пинками разбросала по комнате.

Полицию не звали, ждали его; и мать теперь не с кем оставить.

— Ах, сыночка, за что нам всё это?

— Чай пили?

Узнав, что нет, Раскольников позвал коридорного и наказал принести чай со всем самым вкусным из буфета. Родных покоробила его невозмутимость. Понимает ли он, что они теперь нищие, разорены, им жить не на что и уехать тоже? От вчерашней тысячи осталось шестьдесят рублей из материной пенсии, гадина не нашла их в её вещах.

— Благодарите бога, что она вас самих не прирезала.

Мать требовала бежать в полицию, прямо к Порфирию Петровичу, «он ради Дуняши всё сделает». Сестра к Порфирию идти не желала, Раскольников тем более.

— Что мы скажем? Пойди туда не знаю куда? Ни адреса, ни фамилии. И вряд ли он после обеда в части.

Поднос с кушаньем занесли к матери в спальню, расселись вокруг постели — зажевать печаль. Но Дуню не соблазняли крендели-пирожные, она волосы готова была на себе рвать: и перчатки выше локтя, и платье с розами, и шляпку с вуалькой… мамино новое пальто тоже забрала… Представляешь, и твою рыбу! — даже не попробовали. И часики, такие часики, я так их полюбила… Обещаниям брата купить такие же и даже лучше не верила: не надо лучше, хочу прежние, откуда такие деньги, скоро на хлеб не хватит…

Большое горе утешают большими деньгами. С собой у Раскольникова было рублей пятьдесят.

— Вы пока ешьте-пейте, я ненадолго. — И, не входя в разговоры, вышел.

Идя по коридору, отыскал в кармане пятак и загадал на орла. Выпала решка, и потому он покинул гостиницу. На улице его приветствовал с почтительным сочувствием Авдей-чистильщик, рядом с ним стоящая незнакомая молодуха тоже поклонилась Раскольникову.

— Слышал уже? — усмехнулся он.

— И слышал и видел даже.

— Что видел?

— Да, почитай, всё, только в ум не взял, — покаялся Авдей. — Сутрева, значит, стою, ящик раскладаю, — выходит она, воруха-то, с узлом вот такущим. Я думал, в стирку бельё…

— Куда пошла, заметил?

— Так ваньку взяла.

— Он ждал её?

— Нет, махнула проезжему и села, а узел вот так держит. Да, думаю, не худо ей платят, раз на портомойню на дрожках катает. А вот, к примеру просто, сколько ей в день выходило?

— Рубль, — кинул Раскольников на ходу.

— Сударь, постойте!

Чистильщик, сильно припадая на ногу, ковылял за ним, стянув картуз.

— Я, то есть, спросить хотел. Вам женщина не нужна?

— Чего?!

— Так по уходу, заместо ворухи? Чтоб без подвоха, не абы что, а честь по чести?

— Знаешь такую? И ручаться можешь?

— Как за себя! Дарья, поди сюда. — Подошла баба, ждавшая Авдея у ящика. — Жена моя, дальше некуда. Соринки не возьмёт.

Вблизи молодуха оказалась лет тридцати, конопатой до того, что выглядела загорелой, крепкого сложения, с грудью, распиравшей кофту в синий горох.

— А справится? Опыт есть?

— Чего делать-то? — протянула Дарья.

— Чё делать, чё делать! Как с матерью твоей. Мы её родительницу, сударь, из деревни к себе взяли, когда обезножила, и Дашка за ней три года, как за барыней, ходила. И стирает хорошо, у полковницы блонду мыла. Не сумлевайтесь, господин Раскольников, голову на отсечение, во всяко время, мы супротив живём, где лавка овощная…

Дарья поинтересовалась, сколько кладут. Рубль? За рубль поглядеть надо бы. Пошли поглядеть. Баба была не промах, оплата хоть куда, но она оставила за собой возможность поторговаться. Зато с рекомендацией и здорова, как корова: щёки — плечи — бока, полна пазуха, как у кормилицы.

Дуня после молока дула на воду. Встретила настороженно, задавала придирчивые вопросы, особенно насчёт клистира, записала фамилию и адрес. Рыжуха держала себя с мещанским достоинством, отвечала немногословя, протяжным грудным голосом, с лёгкой сварливостью, в основном «мне ли не знать» и «мне ли не мочь». Упирая на то, что «стирки пропасть», а живёт она «близёхонько, раз плюнуть», так что кликнуть можно «без дня и ночи», затребовала полтину сверху и тут же вместе с Дуней стала перестилать постель под матерью.

Раскольников дал новой сиделке три рубля, сестре посулил новые часики, новые одёжки, золотые серёжки, — на днях, голову на отсечение. Мать, расплакавшись на прощанье, стала клянчить «капелек»: мочи нет терпеть, пусть уж ногу оторвут… Капелек не было, гадина стянула и пузырёк с опиумом. Раскольников пообещал сходить к доктору Барчу за рецептом, а пока напоили бромом.

Выйдя из номера, снова загадал на медяке, за неимением змеи: теперь выпал орёл. Перепроверив дважды, он свернул в перпендикулярный коридор и направился к номеру Свидригайлова. Перекрестившись, постучал и разозлился на то, что перекрестился, и в сердцах забухал в дверь кулаком. Свидригайлов не отзывался. Вивёр жуировал где-то. Раскольников плюнул и пошёл прочь, — как вдруг в номере что-то хлопнуло и знакомый голос зычно вопросил, кому и какого тут нужно.

— Аркадий Иванович, это Раскольников, по делу!

— Вы один?

Вопрос предусмотрительный, потому что Свидригайлов открыл дверь в чём мать родила и явно с глубокого просонья. Имей он прежнюю шевелюру, она была бы всклокоченной, — а без того всклокоченность была сугубо внутренней, близкой к недовольству.

— Что… — он смачно откашлялся, — случилось?

— Извините, я не предполагал… Я по важному делу, но… Я могу и в другой раз… Нет, не могу! — решительно объявил Раскольников.

Свидригайлов зевнул во всю пасть:

— Безотлагательное?

— Да.

Свидригайлов пригласительно распахнул дверь, а сам, подняв упавший стул, отправился в спальню и там зажурчал, не только умывальником.

— Прошу прощения… хотя вроде бы не за что! — крикнул он севшим голосом. — Зане зело внезапно! Утром только лёг! — И, утираясь полотенцем, вышел к Раскольникову.

— Извините, Аркадий Иванович, что я так некстати…

— Кыс-кыс-кыс-кстати! — Свидригайлов потянулся с адамической непринуждённостю. – Я рад, что это вы, а то уж подумал — пожар. — Он вновь откашлялся с кряканьем, сходил, поигрывая наспинным драконом, в спальню отхаркаться и объяснил, что сегодня ещё не распевался. И, приложив ладонь к мощной груди в золотистой барашковой шёрстке, — одеться он не подумал, — затянул с самым лирическим видом:

— В тарантасе, телеге ли,

еду ль ночью из Брянска я —

всё о нём, всё о Гегеле

моя дума дворянская!

Попутно подбирал разбросанные на диване и по стульям части своего гардероба, что не мешало ему заодно валять дурака, изображая и тарантас, и ночь, и Гегеля, чьё имя он протрубил перелётным гусем. Затем игривый карбонарий потянулся к графину, намереваясь смочить лужёную глотку, не нашёл в нём ни капли и, высунувшись в коридор, свистнул в четверть Соловья-разбойника. Сразу послышались быстрые шаги, и коридорный гнусаво заныл:

— Вашество, Аркадий Иваныч, ну помилуйте, нельзя тута свистеть, ведь жалуются…

— Но я же не ночью, — резонно возразил Свидригайлов и заказал чаю на двоих.

Раскольников тем временем загадал в кармане на орла, — и он выпорхнул в очередной раз. Но как начать — не представлял, вернее, не решался. Свидригайлов за неимением питья в два взмаха освежевал апельсин и всосался в него с урчанием.

— Угощайтесь, Родион Романович.

— Я сюда не апельсины есть пришёл, — с неожиданной для себя резкостью ответил Раскольников.

— Да-да-да, вы пришли с безотлагательным делом. Вероятно, мне следует одеться, чтобы быть на высоте диалога. Как я понимаю, вы на что-то решились, Родион Романович. А! Неужели? Милый юноша! Вы всё же вознамерились выяснить, не урнинг ли я? Ну что ж, пока постель разобрана…

Свидригайлов начал расстёгивать рубашку.

— Бросьте, Свидригайлов. Сколько можно всё в зоопарк превращать.

— Вас не проведёшь. Да, не урнинг я, не педераст! — всего навсего вампир. — Свидригайлов притиснулся к Раскольникову. — И раз в месяц требуется мне прокусить вот такую венку с молодой кровушкой…

Раскольников нырнул у него под рукой. С утра был в цирке, под вечер в балагане.

— Вашество, Аркадий Иванович, нельзя же так свистеть…

Свидригайлов расхохотался и уверил Раскольникова, что дивертисмент окончен, и он всецело в его распоряжении.

— Вы знаете, Аркадий Иванович, как я вас уважаю, то есть не уважаю, но ценю… — начал Раскольников, коробясь от собственных нелепых слов и вертя в руках соломенную шляпу хозяина, почему-то валявшуюся на столе. — Как человека… и как философа…

— А приподнимись-ка, сынку! — неожиданно рокотнул Свидригайлов и вытащил из-под Раскольникова недостающий носок. — Смелее, Родион Романович. Я собрал вас, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие…

— Для вас — нет, в отличие от меня. Но я уже привык. Я себя чувствую вокзалом, с которого не успевает отъехать одна напасть, как тут же прибывает другая.

— Смотря каким вокзалом, мой юный друг. Вы на Берлинском не бывали, а там поезда идут каждые пять минут по нескольким направлениям. И всё это надо регулировать, пассажиров Kanalizeit (направлять), а тут кто-то опоздал, у кого-то баул спёрли… Голова кругом, сапоги всмятку, хаос, какафония… И чух-чух-чух, и пых-пых-пых, ту-ту-уу!..

Шляпа прыгнула в руках Раскольникова: неужели и этот знает про баул.

В дверь поскрёбся, звякая подносом, коридорный.

— Invite to five-o-clok, my friend (прошу к чаю, мой друг), — обрадовался Свидригайлов.

— Благодарю, не хочется, — отказал Раскольников, хотя это было не вполне так.

— Будет вам чиниться. Ну что вы эту шляпу терзаете, она несъедобная. Хотите, я вам её подарю. Серьёзно, примерьте.

Шляпа Раскольникову нравилась; но оказалась велика. Quod erat demonstrandum (что требовалось доказать).

— Американская? — спросил он, подсаживаясь к столу. Вопрос излишний: внутри шляпы был пришит ярлык «New Jork».

— Да, перед отплытием купил, — ответил Свидригайлов, наливая ему сразу из двух чайников.

— Отплытием откуда?

— Из Америки, естественно.

— Вы были в Америке?

— Что за вопрос. Вы прекрасно знаете, что был.

— Впервые об этом слышу, — сказал Раскольников, намазывая калач маслом.

Свидригайлов хохотнул.

— Скажите ещё, что впервые меня видите.

— Серьёзно, Аркадий Иванович, вы про Америку ничего не говорили. Про Китай, Камчатку — да, а Америку упустили.

— Бог с вами, Родион Романович. Подробнейший был разговор. Так детально расспрашивали, что я было подумал, что вы сами туда снаряжаетесь.

— И когда же этот разговор имел место?

— Когда в Екатерингоф ходили.

Раскольников поставил чашку, ошпарив пальцы.

— Мы в Екатерингоф ходили? Зачем?

— Вы позвали. Хотели там какую-то удивительную скрипачку послушать. За её отсутствием выпили пива ну и беседовали о всякой всячине. Да что с вами, Родион Романович, действительно не помните? Может, опять газеткой на вас помахать?

— Не надо… газетой, — выдавил Раскольников, растирая бровь. — Лучше напомните мне какие-нибудь… детали, про ту же Америку. Может… всплывёт. Вы туда, конечно, негров освобождать поехали?

Свидригайлов возмутился до глубины крепостнической души: ему эти негры — как волосы в супе; его как лошадника интересовали мустанги. На войну между штатами он поначалу внимания не обращал, но повоевать пришлось, даже в плен попал, спасся только потому, что встретил старого сослуживца, — он из русского полковника сделался генералом в армии северян. Короче говоря, еле ноги унёс. Глупая страна, существа без сущностей, они себе сейчас президента избрали, который даже в школу не ходил; где им было оценить его блестящий проект: отселить яблоко раздора — то есть негров — в Африку, а кто на родину не пожелает, тех на Аляску, на русскую территорию. Иначе американцы сами сделаются мулатами…

Раскольников с ужасом понимал, что все эти байки он слышит впервые. Или Свидригайлов гениально импровизировал, или… Ведь у него уже случались непонятные выпадения, вот как при лампедуазе с чучелом. Что-то сбоило, рвалось, путалось, ускользало, подмигивало логике, утягивало в прорехи времени…

— …А из Нью-Йорка пароходом в Питер, думал повидаться со старым товарищем да и застрял, как свин в заборе. Ну как, ожило что-нибудь в памяти? Нет? Головой не ударялись?

Не ударялся он головой. И шайкой его не били. Может быть, кроме Америки, было ещё что-то существенное?

— Жара была существенная. А из разговоров — как всегда, без Гегеля не обошлось. Вы всё добивались понять, что значит «другое своего другого» и как это тождественное есть тождество со своим нетождественным. А! так вы мне ещё записку благодарственную оставили, сейчас покажу.

Свидригайлов отправился в спальню. Раскольников похолодел. Никакой записки он ему никогда не писал.

— Вот она. — И Свидригайлов зачитал по бумажке. — «Любезнейший Аркадий Иванович! Сердечно благодарю вас за мастерское разъяснение мне сути гегелевской философии. Для той стадии несчастного сознания, которую я ныне представляю, разговор был в высшей степени интересен и полезен». Ну и рычание, которым вы обыкновенно подписываетесь.

Раскольникова подбросило.

— Покажите! Я не писал этого! Дайте сюда! — тянулся он за листочком в задранной руке хохочущего во все зубы Свидригайлова.

— Да ради бога, — наконец смилостивился тот.

Раскольников с облегчением увидел, что почерк не его. «За неделю проживания… Стирка и перемена белья…». Чёрт возьми, это гостиничный счёт. Он отбросил бумажку.

— Что такое? — обеспокоился Свидригайлов. — Ах, перепутал. Должно быть, ваша записка в том платье осталась, которое я Авдею отдал.

Раскольников направился к двери.

— А как же наиважнейшее дело? — воскликнул Свидригайлов. — Хоть приоткройте: оно для вас важно или для меня?

— Полагаю, для обоих. Но с вами, господин Свидригайлов, нынче всерьёз говорить невозможно. В балаганы я на Масляной хожу.

Свидригайлов развёл руками.

— Но вы же сами балаган устроили. Вижу — человек дурака валяет, дай, думаю, и я пошуткую.

— Так не было Америки?

— Записки не было, а с Америкой ничего поделать не могу: была и есть, и я вам именно в Екатерингофе о ней рассказывал. Можете мне не верить, поклясться бо нечем, — ничего святого не осталось. — Свидригайлов очутился рядом с Раскольниковым и положил руку ему на плечо. — Я вам как гегельянец гегельянцу скажу… Звучит, как сифилитик сифилитику, не находите? Память, как и всё на свете, это только подвид воображения. А способность воображения — штука трансцендентно-имманентная, то есть не вполне наша: воображаем, поскольку сами воображены. Потому стоит тревожиться не о том, что забываем, а как бы не вспомнить того, чего и вовсе не было. Вот я вам один случай расскажу… — Раскольников подведён был к столу. — Вы пейте, а я расскажу. Раз на скачках капитан Вюст — мой прямой конкурент, между прочим, — упал с лошади на барьере, — подпруга лопнула, — и головой о бревно. Выжил, но память потерял. Год дураком был, а потом постепенно в разум пришёл — и не только в свой, я вам так доложу. Всего он не рассказывал, дабы вновь в дураки не загреметь, но выходило, что он и на других планетах побывал, и в будущем, и даже женщиной, а ещё — не поверите — цветком.

— У вас что ни пример, то непременно безумец: то Батюшков, то этот капитан.

— Какие же они безумцы. Особенно капитан Вюст. Он потом на службу вернулся и до полковника дошёл. Правда, уже не в кавалерии, а в артиллерии, что и к лучшему: он после удара глуховат стал. У вас чай остыл, дайте-ка.

Свидригайлов выплеснул чай в цветочный горшок и налил ему свежего. Раскольников механически сжевал калач. Про Америку он не помнил, а вот как Порфирий его утром за повод подёргивал — в том же ритме, с похожими интонациями, — помнил прекрасно.

— Да что капитан! Человечество в целом страдает провалами в памяти, чуть ли не в тысячелетия, — с пафосом разлагольствовал Свидригайлов. — Хлоп — и «тёмные века»: почему стемнело, что там в темноте делалось, — никто не ведает. Или вдруг застаёт себя где-нибудь на диком бреге, как сюда попало — неизвестно (Раскольников судорожно сжал апельсин), и начинается мифотворчество: а не из Атлантиды ли мы выплыли. Так что если вы можете обойтись без Америки в вашем важном деле — милости прошу, внимаю зачаровано.

Раскольников скосился на пятак в руке. Выбора не было.

— Я вам тоже расскажу… одну историю. Она вам будет… небезынтересна. Нынче август, дальше сентябрь… — Свидригайлов подпёр щёку ладонью, как бы заранее заслушавшись. — По гречески сентябрь называется боэдромион, что значит «бегущий за помощью»… — Раскольников никак не мог найти правильный тон рассказа, вот зачем-то решил блеснуть элоквенцией, а блеснул вычурностью. — Но я не могу ждать сентября. Мне нужна помощь прямо сейчас. То есть как помощь: совет, поддержка, подсказка… Но так исторически сложилось, что я вас плохо знаю и не полностью доверяю, чему вы сами охотно способствуете. Понимаю я вас ещё меньше.– Говоря, он пристукивал ребром монеты о стол. — Но я стараюсь и надеюсь вскоре не понимать вас совершенно правильно. Для чего вначале хотел бы получить ответ на один вопрос, всего один. Он носит несколько… полицейский характер, но без ответа на него… истории не будет, потому что она тоже… слегка полицейская. — Раскольников почесал пятаком бровь. — Я к вам, кстати, почти прямиком из полиции. Душевно пообщался с вашим приятелем Порфирием Петровичем.

Свидригайлов воздел брови. Скорее семейство Раскольниковых приятельствует с Порфирием Петровичем, а у него со следователем деловые отношения. Хотя за то, что вытащил его из кутузки, Свидригайлов ему весьма признателен.

— А какое у вас впечатление от него как от человека?

— Общевидовое. Себе на уме, палец в рот не клади. Призвание совпало с профессией.

— Я не о том. Как он вам, так сказать, физиологически?

— Скользковат. Что-то земноводное. Знаете, средневековые повара считали, что тушка бобра — это мясо, а хвост его — рыба. Вот и у меня от нашего Порфирия Петровича смешаные вкусовые ощущения.

— А мне в нём мерещится что-то членистоногое. — Раскольников отхлебнул чаю. — Аркадий Иванович, за что вы под судом были?

— Однако же вы обещали один вопрос, и про Порфирия Петровича я вам уже ответил.

— Про Порфирия было à propos (к слову). Но если вам затруднительно касаться этой темы…

— Нимало. Тем более, что предполагаю своим ответом вас вдохновить. Я привлекался по обвинению в убийстве.

— И кого вы убили?

— Если был оправдан, то, вероятно, никого. Однако потерял по этому случаю несколько лет жизни. Была убита… Сделайте одолжение, перестаньте изображать метроном. Была убита моя сожительница, причём в моём доме, но в моё отсутствие. Кто это сделал, так и не выяснили, полагаю, либо кто-то со стороны, либо мой дворовый человек, — правосудие это не интересовало, ибо вцепилось оно в меня, как клещ, как волк в ягнёнка… как англичане в Гибралтар. Привлекут — подержат в остроге — отпустят — опять обвинят — снова под арест — выпустят — оставят в подозрении — и по новой пульке. Такая сокодавка и маслобойка. Lasciate ogne speranza, voi ch’entrate (оставь надежду всяк сюда входящий). И терзали меня стражи жестоковыйные, и судили судьи неправедные, — до тех пор это длилось бы, пока я не остался бы без копеечки, ибо был я их законная добыча. И вот так, из огня да в полымя, то по шерсти, то против, — выжали они из меня половину состояния, — а дело закрыть и не подумали, наоборот: вознамерились меня на каторгу упечь, и тем самым концы в воду. Но я не дался: вместо каторги поплыл вокруг света, — ну, про фрегат «Паллада» я вам рассказывал. Хотя Сибири не избежал: год через неё возвращался.

— Как же вы рискнули вернуться, если из-под следствия бежали?

— Риска уже не было. Пока я странствовал, друзья мои предприняли ряд шагов… приведших к моему полному оправданию. И теперь я, разумеется, готов оказать вам дружеское содействие, тем более что речь идёт, как я догадываюсь, о некотором недолжном усердии нашей полиции.

— Да. Я имел нынче странную беседу со следователем… в приватном порядке и даже у него на квартире, а не в части. Странную до того, что я до сих сомневаюсь, наяву ли то было… или приснилось.