«Ключ Ашшу: Первое переключение»

Глава 1 Дом, который выбирает

На моей, уже бывшей проходной вертушка щёлкает для меня в последний раз. Я касаюсь трубы отполированной миллионами прошедших через неё рук. Прощай родная… Запах завода остаётся позади. Эмульсия, горелая стружка и мазут, те что въелись в кожу за сорок лет — такое не смывается ни мылом, ни временем. Дежурный на КПП не поднимает глаз от телефона, когда я кладу на стойку уже не нужный пропуск. Охраннику насрать на очередного пенсионера. Мне, признаться, на мордатого охранника тоже насрать.

В коробе под мышкой мой нехитрый скарб: два микрометра, штангенциркуль, готовальня с писчим инструментом и логарифмическая линейка. Кто-то наверняка подумает, а нахера тебе, дед, такая древность? А я скажу, у меня есть, а у вас нетути. А ещё у меня дома есть проигрыватель для пластинок. И самих пластинок сотни две. Вот у вас есть «плита» Nazareth с концертом 2XS? А у меня есть!

Короче, прощай родной завод, поехал я домой привыкать к пенсии

Сынок из города звонил вечером. Долго и обстоятельно, будто на планёрке, объяснял, что мою хрущёвку надо срочно продавать, а меня перевозить поближе. К больничке поближе что ли? Или к кладбищу? Ну а доця прислала ссылку на «уютный пансионат с уходом». Сказала что из добрых побуждений. А на самом то деле обычный «Дом хроника». Ну так у нас на заводе говорили.

Я конечно не ангел, но своих родителей никогда бы не оформил в такое место. Наверно потому, что запомнил на всю жизнь папины слова «сынок, молодость это недостаток, который с возрастом проходит»

Когда-то такие заведения называли «богадельня». Место простое как угол дома, казённая койка, сосед, такой же бедолага, и традиционное окно с решётками, которое открывалось последний раз ещё при Брежневе. Боятся что пенсионеры сбегут? Я бы сбежал. Я эти «пансионаты» повидал, было дело. Заезжали как-то давно с бригадой в одно такое, проводку менять. Смердело там не старостью даже, а безнадёгой. Хлоркой, мочой, и валерьянкой.

И ведь как подали! Не «отец, тебе там будет лучше», а именно что из добрых побуждений. Добрые побуждения… Это когда человек хочет сделать добро, но так, чтобы самому не мешало. Чтобы не видеть, как старик шарится по квартире. Чтобы не чувствовать себя виноватым, когда не звонишь неделями. Сдал и чист, совесть не гложет. Только вот карма, она штука такая, сложная. И мысли вроде как добрые и заботливые «Мы же его пристроили, в хорошее место, с уходом и питанием». А то, что это место как плевок в душу, просто тюряга, только без колючки и автоматчиков на вышках, так это уже детали. Благими, блин, намерениями выстлана дорога в ад!

Я тогда подумал, не, ну нафиг. И для себя решил. Уж лучше под забором, но на воле, чем в палате-камере под присмотром местных типа докторов.

Потому что свобода это последнее, что у человека не отнять. Ну, если он сам не отдаст. Как там Шнур пел? «Свобода это то что у меня внутри»

В принципе они хорошие дети, оба. А то что они оба почему-то уверены, что человек в шестьдесят превращается в сухой, ненужный пень, так это пройдёт. С возрастом, хе-хе…

Я не стал спорить. Положил телефон экраном вниз на пустую тумбочку и лёг спать.

На парковке у дома мой старый «Ниссан». На заднем сиденье — ящик с инструментом, аптечка, мешочки с сушёным зверобоем, листьями смородины и чагой. Объявление про участок в «СТ Вишенки» я вырезал из бесплатной районной газеты неделю назад. Вот прям, как под руку кто-то толкнул. «Дом, участок, недорого. Наследники». Слово «наследники» тогда царапнуло, видно, мои уже тоже меня записали в «предка»

Мотор заводится с первого оборота. До посёлка шестьдесят километров разбитого асфальта, а дальше — гравий, который после апрельских снегов разносит в серую кашу. В городе меня больше ничто не держит. А слушать, как взрослые дети делят моё оставшееся время, я не подписывался.

Мой пепелац выезжает на шоссе. Позади сорок лет вертушек и пропусков. Впереди раскисший путь и дом который я купил с бухты-барахты. Не похоже на меня, педанта. Может пенсия в голову ударила, как моча. Переживу, надо думать. Переживал и похуже.

Асфальт кончается резко. Дальше — просёлочный гравий, который апрельский паводок размыл в честь наступившей весны. «Ниссан» надсадно гудит на второй передаче, брюхо то и дело скребёт по мокрому щебню, но старый «грегер» упрямо держит дорогу. В щель дверного уплотнителя тянет холодом и прелой листвой.

Товарищество «Вишенки» встречает мёртвой тишиной. Из четырёх десятков срубов живых от силы пятнадцать, над коньками жилых крыш вьётся жидкий серый дымок. Остальные дома смотрят на просёлок заколоченными окнами или давно завалились, уходя нижними венцами в сырую землю. Элитного посёлка для мажоров я конечно не ждал, но и такого запустения тоже.

Гравий сменяется раскисшей грунтовкой. Дом № 38 стоит на самом отшибе, отгородившись от посёлка заросшим пустырём, участок упирается задней межой в стену смешанного леса. А мне уже нравится. А то как-то за сорок лет люди меня подзае…мучили. И на заводе, и в моём жилом человейнике. Может хоть тут отдохну от общества. Да и домик, по ходу, ничего так. Сруб с потемневшими бревнами и просевшим крыльцом конечно смотрится тяжело на фоне блёклого неба.

Глушу мотор. После гула двигателя воздух кажется неестественно густым — то ли от сырости, то ли от самой тишины. Где-то в кронах каркает ворон, талая вода отбивает медленный ритм, капая со стрехи в перевёрнутое ржавое ведро.

Дверь машины хлопает, и ноги сразу увязают в сырой каше из мокрого песка и пожухлой травы.

Из-за угла дома выныривает парень лет двадцати пяти в синей спортивной куртке и кроссовках, до шнурков облепленных рыжей грязью. Старый дом ему явно в тягость: переминается с ноги на ногу, руки в карманах, на раскисший двор посматривает с брезгливостью.

— Иван Петрович? — он бегло оглядывает мой «Ниссан» и выдыхает пар. — Денис. Слава богу, добрались, я уж думал не доедете по распутице то. Документы у меня все на руках, налог уплачен, задолженностей нет. Выписка из ЕГРН свежая.

— Документы в доме гляну, — говорю я, переступая через поваленный штакетник.

— Да там сыро и холодно, — морщится Денис, протягивая мне пухлый пластиковый конверт. — Прадед мой в декабре преставился, с тех пор никто не топил. Я сюда второй раз приезжаю. В феврале был — до ночи провозился, а спать не смог. Духота какая-то, давит всё, скрипит. Дом, как будто, меня не принял, короче.

Скрип соседней калитки режет слух. На тропинку вываливается бабка в полиэтиленовом дождевике поверх ватника и традиционно в глубоких калошах.

— Дениска! — голосит она на весь просёлок, парень аж вздрагивает. — Опять покупателей притащил? Ты человеку-то скажи, что у вас крыша над верандой течёт, а Аркадий Львович под конец жизни совсем из ума выжил — всё с какими-то железками да деревяшками возился!

Денис раздражённо отмахивается: — Не слушайте бабу Зину, ей лишь бы почесать языком. Прадед нормальный был, просто учёный, археологией до девяноста лет занимался. Тетради его, склянки всякие в комнатах так и стоят, мне они ни к чему. Если что, то выкиньте.

— Выкину, если мешать будет, — отвечаю я, встречаясь взглядом с соседкой.

Баба Зина останавливается у низкого забора, упирает руки в бока и разглядывает меня сквозь мутную плёнку капюшона, будто оценивает на рынке. Такую бабку я, кажется, уже где-то видел — в каждом дворе такая есть. Как ворона на ветке. Денис остаётся препираться с ней вполголоса, а я иду дальше, вглубь участка.

Под ногами с сухим хрустом проминается прошлогодний стебель татарника. Огород давно стёр все границы: грядки сплелись в сплошной ковёр из почерневшей крапивы, пырея и сурепки. Земля под ними плотная, сырая, но из-под пласта полусгнивших листьев уже пробиваются сочные зелёные шилья молочая.

Слева от тропы шумит ветер в ветвях старого сада. Стволы антоновки и коричных яблонь покрыты сизым лишайником, с сучьев свисают засохшие волчки. Старая слива завалилась набок, расколовшись у корня, половина упала прямо на забор, выломав пролёт штакетника. Фигня, всё поправим, всё подкрасим.

Ближе к лесу, метрах в двадцати от дома, проглядывает бревенчатый оголовок колодца. Верхний венец ещё держит форму, осиновые доски домика-крышки потемнели от дождей, но не прогнили. Открываю тяжёлую створку. Из темноты сруба тянет холодом, мокрым камнем и лягушачьей тиной. Глубоко внизу блестит тёмное зеркало воды. Нижние венцы, у самого уреза, разбухли и почернели, превратившись в рыхлую труху. Двум брёвнам конец, придётся менять.

Рядом с колодцем низкий дощатый сарай. Дверь перекосилась на одной петле и врезалась углом в землю. Толкаю её плечом, ржавые петли отзываются тонким визгом.

Внутри пахнет сухой трухой, мышиным дерьмом и старым железом. На земляном полу среди щепы и обрывков шпагата валякися всякий хлам, дырявое цинковое ведро, кусок скрученного рубероида, грабли без ручки. Да уж, фронт работ обширный, пить чаёк на завалинке не получится. А меня это даже радует, движняк это жизнь.

Из-под кучи спрессовавшихся дубовых листьев под верстаком торчит тёмная дужка.

Нагибаюсь, поднимаю находку, сдуваю труху. Старый советский секатор. Пружина между рукоятками взялась бурой окалиной, но когда сжимаю ладонь, лезвия со скрежетом сходятся. Инструментальная сталь, не нынешний силумин. Почистить щёткой по металлу, вымочить в керосине, заточить бруском и этот раритет ещё прослужит ещё лет двадцать. Хозяин, видно похерил уход за участком.

Опускаю секатор в карман куртки. Пальцы чувствуют шершавую ржавчину, вес металла оттягивает карман.

За углом сарая виден край леса, двухсотметровая полоса мелколесья отделяет участок от сплошной стены ельника. Воздух оттуда идёт другой: чистый, смолистый, вымораживающий горло. Вот это кайф, вот это удача. Люблю я знаете ли травки и грибочки собирать…

— Иван Петрович! — доносится со двора раздражённый голос Дениса. — Ну что вы там застряли? В дом-то заходить будем?

Ступени крыльца не прогибаются даже под облепленными грязью сапогами — брус дубовый, тёсаный вручную. Дверь поддаётся не сразу, с сухим скрипом, и открывает проход в тёмную глубину дома.

Внутри пахнет особым деревенским холодом, вымерзшей за зиму известью, сухой пылью, старыми книгами и едва уловимым, едким душком химреактивов.

В полумраке кухни белеет монументальное строение русской печи. Да ещё и с плитой. Хоть плита и треснувшая, но для готовки ещё пригодная. Провожу ладонью по побелке, сухая, без пустот под пальцами, без единой глубокой трещины от фундамента до перекрытия. Толковую печь сложили, такую грех разбирать. За кухней открывается просторная горница. Всю дальнюю стену занимают массивные стеллажи с фолиантами, у двух окон вытянулся длинный рабочий стол.

В деревянных штативах рядами застыли химические пробирки, круглые колбы, пузатый монитор старенького компьютера. В одной из тёмных стеклянных банок на дне перекатываются два небольших округлых камешка. Провожу пальцем по стеклу и сквозь него пробивается странное, сухое, едва уловимое тепло. Убираю руку. Мало ли что.

Денис заходит следом, останавливается посреди комнаты, переминается с ноги на ногу, будто пол под ним раскалён.

— А кто здесь жил? — спрашиваю я.

Парень вздрагивает, словно только этого вопроса и ждал.

— Та прадед мой.Вы не думайте, что мы его бросили. Мама звонила ему каждую неделю. Каждую. Я сам приезжал часто, и просто так и на Новый год и летом. Дед был вполне себе бодрый, ну, для своих то лет. В девяносто ещё сам дрова колол, в огороде ковырялся. Не каждый и в шестьдесят так сможет. А мы с мамой, ну с внучкой его предлагали, «Дед, поехали в город, у нас же дом свой, места всем хватит». А он ни в какую. Говорил «Я тут нужен». Кому нужен, спрашивается? Посёлок наполовину мёртвый, магазин закрыли в позапрошлом году. А он — «нужен»…

Денис отворачивается к окну, разглядывая бурьян во дворе. Я молчу, жду.

— Он археологом был. И в универе преподавал, и в экспедиции ездил. Средняя Азия, Кавказ, Урал. Книжки писал, толстые, я в детстве их вместо игрушек использовал, крепости строил. А дед меня ругал за это. У него этих книжек — стены, сами видите. Строгий был дед. Обниматься у нас не было принято — только кивок, если сделал что-то как надо. И это было как орден, честное слово. Кивнул — молодец. Не кивнул — переделывай.

Он ведёт ладонью по столешнице, задевая пальцами старые царапины и въевшиеся круги от чашек.

Иван Петрович, может вы чаю хотите? Тут был где-то электрочайник, я деду привозил.

— Нет, Денис, благодарю, не люблю я электрочайники.

— Хмм, дед тоже так говорил. Ладно, слушайте дальше, наверно мне это тоже нужно.

— Потом он поехал в последнюю экспедицию. Мне тогда лет четырнадцать было. Где-то в Туркмении, старое городище, там копали лет двадцать, ничего толком не находили, а он поехал. И нашёл что-то. Привёз домой, показал маме. Она говорит: «Дедушка, ну так камень это. Ну красивый. Поставь на полку». А он: «Это не камень». Она: «А что?» А он молчит. Просто молчит и смотрит на этот камень. Мама потом рассказывала — глаза у него были особенные. Как у мальчишки, которому показали настоящее чудо. Восемьдесят семь лет человеку, а он прям лучится гордостью. Я его таким видел когда ему звание академика присвоили. Мне лет семь было, а я помню.

Денис сухо сглатывает, и я ловлю себя на том, что уже не тороплю его — пусть выговорится, документы подождут.

— После этого он изменился. Стал ездить по местам, где уже раньше бывал. Алтай, Кавказ. Ездил и смотрел. По дацанам ходил, по развалинам, по пещерам. Фотографировал стены. Говорил: «Они везде. Одни и те же. Везде». Мама думала — деменция, повезли к врачу, а тот говорит что память отличная, мышление ясное, давление как у сорокалетнего, ваш дед здоровее меня. А дед тогда сидел рядом с мамой и улыбался. Впервые я тогда видел, как он улыбается. Как будто бы узнал что-то такое секретное и никому не раскажет.

— Последних его пол года дед почти не выезжал, — продолжает Денис, опустив глаза на грязные кроссовки. — Сидел тут. Писал что-то. Я его записи пытался прочесть, мистика какая-то. А я программист, верю в код, логику, алгоритмы. Но одну вещь расскажу, а вы уж сами решайте. Приезжал к нему в декабре, за неделю до… Зима, снег. Дед встретил меня у калитки в бушлате, и без шапки. А потом вдруг говорит «Денис, хорошо, что приехал. Хотел тебе кое-что показать». А я ему «Дед, холодно же, пошли в дом!» А он стоит, смотрит долго на меня и вздыхает «Он не принял». А я не понял, кто кого не принял? А он мне «Меня». Соседка Зина потом маме рассказывала дед иногда по ночам во дворе стоял, на чердак смотрел. Час, два. Не двигается, просто смотрит.

Денис устало выдыхает, проводит рукой по лицу.

— А в январе он умер. Дядя Митя, сосед нам позвонил, они с дедом в шахматы по вечерам играли. Дядя Митя зашёл, а дед уже всё… Мама быстро приехала, а дед сидит в кресле у печки, глаза закрыты, на коленях тетрадь открытая, и ручка в руке. Писал наверно и умер прямо с ручкой в руке. Врач сказал, это сердце. А я вот думаю, может он просто закончил свою миссию, поставил точку и ушёл. Как будто дописал последнюю страницу и закрыл книгу. Я после похорон за документами заехал, зашёл в дом и мне как-то не по себе стало. Будто я случайно в комнату зашёл, а там люди едят, и вдруг все замолчали и на тебя смотрят. Вот прям пробрало меня. Не верите? Да я и сам не верю. И тогда я лечь спать тут не смог, вот прям чувствовал затылком, что дом смотрит сквозь меня. Куда-то дальше. И знаете что? Я вдруг подумал что это не дом. Это что-то, что притворяется домом. И ждёт. Бредни, да? И я хочу верить что бредни…

Он застёгивает куртку и поднимает на меня глаза: — А Вы тут жить будете?

— Буду, — отвечаю спокойно.

Денис медленно кивает, натягивает капюшон: — Тогда… если он вас принял — значит, так надо. Дед говорил, дом сам решит, сам выберет. И ещё, если найдёте на чердаке коробку подписанную, не выбрасывайте. Он просил, если что, то не выбрасывайте, но и не трогайте, пока не поймёте. Как-то раз дед мне сказал, «Я сторожил, вот и всё. Настоящий хозяин придёт позже и руки у него будут правильные». Я тогда нифига не понял. Причём тут руки, какие руки…

Денис замолчал, словно вспоминая что-то ещё.

-- Я это, скидку Вам сделаю, ну типа за уборку. Не могу я это всё на мусорку вывезти, извините.

Денис делает шаг к выходу и останавливается в дверях. Сжимаю и разжимаю пальцы — сухие, в старых заводских мозолях и шрамах от резцов. Руки как руки. Ничего в них правильного я никогда не находил, разве что умели держать инструмент крепче, чем следовало для моего возраста.

— Торговаться не будем, — говорю я ему вслед. — Забираю за цену из объявления. Завтра оформляем в МФЦ, деньги отдам наличными.

Бумажная волокита в райцентре занимает половину следующего дня. Хруст отсчитанных перед окошком кассы пачек, влажный оттиск штампа на заявлении — и Денис почти впрыгивает в вызванное такси, даже не оглянувшись на меня. Массивный стальной ключ с глубокой бородкой остаётся в ладони.

Возвращаюсь в Вишенки, когда апрельские сумерки уже заливают просёлок сизым киселем.

Из багажника «Ниссана» в горницу перекочёвывают нехитрые пожитки: деревянный ящик со слесарным инструментом, свёрнутый ватный матрас, чайник, жестяная банка с чаем, мешки с сушёными травами.

Я подумал, что стоит протопить печь. Ночевать в холоде, ну так себе перспектива. Вы когда-нибудь растапливали настоящую русскую печь? Это целый ритуал.

Я готовлю распалку. Нашёл в подпечке бересту и смолистое полено. Настругал ножом из полена щепок. Ложу бересту, сверху «домиком» щепки. Акуратно, что бы не развалить конструкцию поджигаю бересту. Сухие сосновые лучинки подхватывают пламя, дым густой струёй уходит в дымоход, в кухню дым вообще не попадает. Хотя по идее холодная печь должна дымить «как дизель». Ан нет, печь ложил Мастер, именно так, с большой буквы Мастер. Минут через сорок печь начала отдавать тепло. И у меня вдруг возникло чувство, что дом как будто хочет мне что-то сказать…

Ставлю на плиту старый чугунный чайник. Довольно быстро чайник закипает, пуская из носика мощную струю пара. В кружку с кипятком летят щепотка зверобоя и пара сухих листьев смородины. Ароматный дух разносится по кухне и мне кажется что дом одобряет.

Это вам не безликая хрущёвка…

За окнами темнеет окончательно. Посёлок погружается в глухую, непроглядную тишину, только ветер поглаживает верхушки елей у межи. Сижу у стола, сжимаю горячую кружку. Слушаю тишину. Первая ночь на новом месте дело нехитрое, я таких за жизнь пережил не один десяток. Только обычно место не пыталось со мной заговорить.

И вдруг дом подаёт звук.

В глубокой темноте чердачных перекрытий сухая древесина сдвигается с высоким резонирующим гулом — словно старый сруб делает первый за долгие месяцы медленный, тягучий вдох.

Поднимаю взгляд к потолку. Тишина возвращается, но ощущается уже иначе.

Странно…

Глава 2: Один и тот же узор

Дом ещё не прогрелся как надо, один день топления печи не даст того уюта обжитого места. Я открываю глаза за пять минут до шести утра, старая заводская привычка, от которой не избавиться ни выходом на пенсию, ни переездом за шестьдесят километров от города. Выбираюсь из-под ватного одеяла. Пол холодит ступни и это бодрит. Говорят, на ступнях куча активных точек, чего-то там на что-то влияющих. Я не спец конечно, но ощущение классное

В доме тихо.Но тишина не абсолютная, а какая-то живая. Здесь воздух дышит, где-то под стропилами едва уловимо шуршит рассохшаяся дранка, на улице за окном мерно капает с навеса талая вода, а глубже, за стенами, глухо шумит прибрежная полоса ельника. Подхожу к окну, протираю заиндевевший угол стекла ладонью. Апрельский рассвет только разгорается. Как будто стелющийся над заросшим садом тонким молочным туманом. Ветки яблонь уже пробуждаются после зимы. Нужно почистить сад и он наградит осенью собственными витаминчиками.

Первым делом — печь. Вся жизнь в таком срубе крутится вокруг этого кирпичного массива. Прикладываю тыльную сторону ладони к белёной боковине, печь за ночь отдала основное тепло, но кирпич всё ещё хранит едва ощутимый сугрев. Открываю нижнюю дверцу зольника. Чугунная заслонка звякает. Собираю на жестяную печную лопатку серую пыль, прогоревшая берёза оставляет совсем немного золы, лёгкой, как пух. Ссыпаю её в цинковое ведро, пойдёт как удобрение.

На припечке у топки нащупываю припасённые с вечера сосновые щепки и рулон сухой бересты. Дрова просят аккуратности, навалишь их скопом, холодный дымоход может захлебнутся и вытолкнет сизую гарь прямо в горницу. Складываю щепу шалашиком, подкладываю снизу берёзовый лоскут и чиркаю спичкой. Серный огонёк вспыхивает, жадно въедается в бересту, та сворачивается с тихим треском, чернея и рождая ровный золотистый язычок пламени.

Жаркая волна бьёт в лицо. Смолистые лучины занимаются в один миг. Подкладываю три плотных берёзовых полена, прикрываю чугунную дверцу и чуть выдвигаю заслонку вьюшки. Всё отлично, тяга хорошая, дымоход чист, нигде не сифонит через усохшие швы. Опытный печник клал этот массив без спешки, промазывая каждый кирпич жирной красной глиной с речным песком.

Пока огонь набирает силу, надеваю рабочие ботинки, стёганую куртку и выхожу на крыльцо. Входная дверь открывается с приятным тугим сопротивлением. Апрельский воздух снаружи режет лёгкие хвойной свежестью и прелой землёй. На крыльце стоят два пустых оцинкованных ведра. Пора проверить колодец в деле. Беру вёдра и иду по воду.

Тропинка к сараю и колодцу размякла, ноги слегка проваливаются в сырую кашу из пожухлой травы и вытаявшей глины. Вокруг — звенящая пустота. На соседнем участке бабы Зины ещё закрыты ставни, дым из трубы не идёт. Слышно только, как в лесу перекликаются ранние птицы.

Подхожу к деревянному оголовку. Отодвигаю массивную крышку — осиновые доски отсырели, набухли от постоянного испарения. Из темноты колодца веет холодом.

Опускаю колодезное ведро на цепи. Старый барабан крутится с металлическим треском, цепь стравливается в глубину, стуча звеньями. Слышу как ведро плюхнулось об воду донцем. Дёргаю цепь из стороны в сторону. Раз-два. Раз-два. Наконец характерный «бульк» и ведро зачёрпывая краем достаточно воды тонет. Надо бы грузик поцепить на край. Поднимать обратно уже приходится с усилием. Нужно не забыть смазать подшипники и ручку воротка. Запомнив для себя задачи по колодцу я пробую воду.

А вода то в ведёрке прозрачная, без сивушной плёнки и песка, только сверху плавает еловая хвоинка. Зачерпываю ладонью, уух, ледяная, аж зубы ломит, но вкус чистый, с лёгким железистым привкусом глубокой водоносной жилы. Возвращаюсь в дом, неся вёдра на весу и стараясь держать спину ровно.

В горнице уже заметно потеплело. Кирпичный бок печи наливается живым жаром, разгоняя застоявшийся зимний холод по углам. Наливаю воду в старый чугунный чайник и ставлю его прямо на конфорку плиты. Из деревянного ящика достаю свои запасы, льняные мешочки с чагой, зверобоем и сушёной смородиной.

Раскладываю на краю выскобленного кухонного стола личные вещи. Два микрометра в деревянных футлярах, штангенциркуль в промасленной бумаге, складной нож, пачка заварки и моя любимая логарифмическая линейка, как талисман удачи. Металл инструментов на деревянной столешнице выглядит солидно, и именно это даёт ощущение порядка, как я и привык.

Сорок лет я смотрел на чертежи, сорок лет измерял микроны и слушал гул токарных станков и визг фрез. Сорок, блин, долгих лет. А сейчас слышу только треск сосновых дров в топке да посвист закипающего чайника. И это мне по душе.

Завариваю ароматный чай прямо в кружке. Тёмный, почти чёрный отвар чаги с золотистым оттенком зверобоя пахнет горькой корой, летним лугом и дымом. Делаю первый маленький глоток, обжигая губы. Кипяток прокатывается по пищеводу, оседая приятным теплом в желудке.

Дом вокруг меня постепенно просыпается. Бревенчатые стены, прогреваясь от печного жара, издают едва слышные щелчки — дерево отдаёт накопленную за ночь влагу, расправляется, привыкает к живому теплу. Сижу у окна, обняв кружку огрубевшими ладонями, и смотрю на заросший сад. Впереди длинный день, нужно наконец заняться вчерашней находкой — секатором, прикинуть фронт работ по забору и навести первый порядок в бывших комнатах профессора. И знаете что, в эти тихие минуты утра, я впервые за много лет чувствую, что никуда не нужно спешить. Наверно это и есть благодать...

На веранде пахнет керосином, ржавчиной и свежим машинным маслом. Для ванночки пошла старая литровая жестяная банка. Найденный в сарае советский секатор пролежал в керосине где-то часа три-четыри. Бурая окалина размякла, отслоилась пластами, обнажая под собой тёмную, матовую поверхность инструментальной стали.

Достаю инструмент, даю стечь маслянистой капле и принимаюсь за работу. Жёсткая щётка с латунной щетиной ходит по металлу с частым металлическим шипением. Рыжая пыль летит на расстеленную газету. Слой за слоем сходит въевшаяся грязь. Под ней проступают цифры клейма завода-изготовителя, качественный советский прокат, выкованный в те времена, когда на металле не экономили и не мешали его с мягким силумином.

Спиральная пружина между рукоятками, вымоченная и смазанная, разжимается упруго, без заеданий. Фиксирую малый брусок на краю верстака, капаю пару капель веретёнки на мелкозернистый абразив и вывожу режущую кромку лезвия под правильным углом. Вроде как гладишь инструмент, и в то же время ощущаешь единение. Вот не зря воины медитативно точили клинки перед боем.И мне кажется, что секатору это нравится, наконец то его взяли поработать.

Лезвия хищно смыкаются. И секатор в руке лежит отлично, увесистый, надёжный и готовый к работе.

В сад я выхожу ближе к одиннадцати часам. Прохладный апрельский ветер слегка подсушил верхний слой почвы, но под пластом прошлогодней листвы всё ещё чавкает сырая глина.

Первой на очереди стоит завалившаяся слива. Большая ветка рухнула набок, выломав штакетник и уткнувшись густой кроной в землю. Старый раскол выглядит паршиво — древесина внутри потемнела от сырости, но на живых ветках уже набухли тугие зелёные почки. Оставить всё в таком виде — первый же майский шквал разорвёт ствол дерева окончательно.

Начинаю с расчистки поросли. Сталь секатора входит в подсохшие ветки со слитным хрустом, оставляя ровный срез без размочаленных краёв. Ветка толщиной в палец отлетает от одного движения ладони. Хороший инструмент бережёт силы, а сил шестидесятилетнему человеку на таком участке понадобится много.

Для подпорки выбираю у сарая сухую сосновую слегу толщиной с руку. Опилив лишние сучья и затесав нижний конец топором, делаю глубокую рогульку на верхушке. Работа тяжёлая, с непривычки в пояснице появляется лёгкая тянущая боль, а под стёганой курткой становится жарко. Но это понятная, здоровая усталость.

Подведя рогульку под ветку, упираюсь плечом в мокрую кору сливы, приподнимаю упавшую часть и вгоняю затёсанный конец слеги глубоко в сырую землю. Слива качается, уплотняет упор и замирает. Думаю дерево выстоит.

Шаги за межой заставляют меня распрямить спину.

Со стороны соседнего участка, отгороженного от моего надела только редким заросшим ивняком, медленно идёт человек. На нём поношенная брезентовая куртка, выцветшая кепка и старые резиновые сапоги. В руках — увесистое деревянное ведро с обручами из плющеной ленты.

По ходу это дед Матвей. Я видел его мельком вчера — он ходил вдоль своих ульев, расставленных на сухом пригорочке ближе к лесу.

Старик останавливается у межи, упирается сапогом в поваленный столбик забора и молча разглядывает поправленную сливу. Взгляд у него оценивающий, но без превосходства над «городским». В принципе логично, своим я ещё не стал. Он здоровается спокойно, между делом, только оглядев для начала дерево — сразу видно человека, для которого разговор начинается по существу, а не с расшаркиваний, как у вчерашнего городского парня.

Опускаю секатор в карман куртки и просто киваю ему.

— Упор слабоват, — произносит Матвей низким, глуховатым голосом, протягивая слова. — Первая гроза придёт со стороны леса, ветром слегу из глины вывернет. Надо снизу подпяточник из плоского камня подложить.

Говорит без упрёка, чисто по делу.

— Подложу, — отвечаю я. — Камень привезу на тачке от колодца, как подсохнет.

Матвей переводит взгляд с дерева на мой карман, откуда торчит рукоятка секатора.

— Советский? — спрашивает он.

— Златоустовский. Восемьдесят четвёртого года. В сарае нашёл, очистил, заточил.

Старик медленно кивает. В его глазах проскальзывает скупое одобрение человека, умеющего ценить сбережённую вещь.

— Аркадий им не пользовался, руки слабеть стали, — Матвей хмурится. — У него под конец только книги да какие-то идеи в голове остались. Инструмент не любил, всё больше бумажки писал. Ты, я вижу, из рабочих?

— Сорок лет на заводе. Инжинер-инструментальщик.

— Ха, оно и видать. Руки металлом не испугаешь.

Он молчит около минуты, разглядывая верхушки сосен на краю леса. Молчание не давит — это обычная деревенская пауза, когда люди стоят рядом и просто дышат одним воздухом.

— Глина тут глубокая, — наконец говорит Матвей, поворачиваясь к своим ульям. — Метров на сорок уходит. Вода в колодце чистая, но жёсткая, накипь быстро даёт. Если огород сажать думаешь, верхний слой перегноем заправляй, иначе после дождя коркой берётся, хрен прошьёшь. А пчёл моих не бойся, они на дедовский сад не летают, им липа да иван-чай в лесу нужен.

— Понял, — говорю я.

Матвей разворачивается и не торопясь шагает к своим ульям. Никаких «приходи в гости», никаких расспросов про город, детей или пенсию. По-деловому, без лишней болтовни.

Мой внутренний фильтр даёт слабину: с этим дедом работать и жить рядом можно. Думаю он из тех, кто не лезет в чужую душу, пока его не попросят, и подлость за спиной делать не станет.

Солнце поднимается выше, но апрельское тепло обманчиво: стоит ветру дунуть со стороны леса, как кожу под курткой мгновенно пробирает ознобом. Перебираюсь к передней меже, где упавшие пролёты штакетника выходят прямо на просёлок. Старые сосновые столбы у земли полностью превратились в труху. Выбиваю их обухом топора, очищаю ямы от обломков и меряю глубину рулеткой. Сорок лет цеха приучили делать один раз и по чертежу — иначе я не умею.

Шуршание плотного полиэтилена слышно метров за двадцать.

Из-за поворота, огибая раскисшую лужу по самой бровке, вываливается баба Зина. На ней всё тот же синий дождевик поверх стёганого ватника, глубокие галоши и вязаный платок, повязанный поверх ушей. В руках она несёт трёхлитровую банку, аккуратно накрытую чистым марлевым лоскутом.

— Бог в помощь, Петрович! — оглушительно заявляет она ещё от соседской калитки, заставляя ворону на сосне всплеснуть крыльями. — Я смотрю, ты с самого ранья на ногах! Сливу-то поднял, видела из окна. И за столбы уже взялся. Быстрый ты.

Останавливаюсь, опираясь на черен лопаты, и вытираю рукавом пот.

— Здравствуйте, Зинаида… — делаю паузу, подбирая отчество.

— Алексеевна я, — тут же подхватывает она, с трудом перешагивая через кучу вырытой глины и останавливаясь прямо у расчищенной ямы. — Можно просто баба Зина, тут меня все так зовут. На вот, молочка возьми. Парное ещё, утреннее. Моя Манька плохой травы не жрёт, молоко сладкое, сливки сверху — палец толщиной, ложка стоймя стоит.

Она просовывает банку через пролёт забора. Вытираю ладони о штаны, принимаю стекло. Вес приятный, банка тёплая, пахнет чистым выменем и свежим сеном.

— Сколько с меня? — спрашиваю, залезая пятернёй в карман за кошельком.

— Да брось ты деньги-то соват! — машет она широкой ладонью в шерстяной варежке, но глаза при этом у неё хитро щурятся. — Соседи мы теперь али где? Завтра мо сам чем поможешь. Ты лучше то скажи, како ноча то прошла? Тутоньки всяко то быват. Не дуло из щелей аки и преисподен то?

Мой внутренний фильтр срабатывает мгновенно. Молоко, это не подарок, это плата за вход в мою личную жизнь. Баба Зина хочет выудить из меня всё. А кто такой, а откуда, а почему один. И самое главное, зачем купил этот «проклятый» дом. Вся её доброжелательность насквозь пропитана въедливым деревенским любопытством. Я понимаю, что даже тут, в этой дыре информация тоже капитал.

— Ночь прошла нормально. Печь держит хорошо, — отвечаю я коротко, ставя банку на плоский пень.

— Держит она то, сказки баешь! — баба Зина поджимает губы и поправляет капюшон. — Аркадий-то Львович прошлым годом по три охапки дров таскал, а всё сидел у припечка в бушлате да валенках! Напрочь то умом двинулся под конец. Выйдет, надыть, ко двору серед ночи, а тамоньки мороз под тридцать, а он стоит у колодца аки пень в одном исподнем и на чердак то смотрит. Я ему кричу через забор: «Львович, ты чего там высматриваешь, застудишь же всё дупло!», а он как повернётцо то, глаза выпучит и шипит: «Слышишь, Зина? Опять шаги. Опять переставляют…» Чего переставляют? Кто шагает? Черти да мысли его дурные там шагали! Свят-свят.

Она упирается руками в бока и подаётся вперёд, понижая голос до таинственного шёпота:

— А ещё покупатели-то до тебя приезжали, все в бородах и очках, двое городских наверно. Осенью ещщо. Зашли в горницу, прибора какойтого достали, а после как выскочат! Говорять, дыхать там нечем, бестолковка то сразу трещить. А Дениска, правнук-то его, дом за бесценок спихнуть хотел, лишь бы сюды поболе не таскаться. Ты смотри, Петрович, если какой конфузий, ко мне беги. У меня крест освящённый есть и свята вода с Пафнутьева монастыря. Любу нечисть то напрочь изводит.

Слушаю её трескотню, спокойно фильтруя поток слов. Мистика и черти меня интересуют меньше всего — на заводе я видел и не такие «чудеса», когда неотбалансированный вал на десяти тысячах оборотов начинает гудеть, словно иерихонская труба, а неопытные слесари крестятся по углам. Но из её болтовни выуживаю то, что действительно важно.

— А лавка сюда ходит? — перебиваю я её поток страшилок.

Баба Зина осекается, переключаясь на бытовые рельсы с лёгкостью бывалого сплетника:

— А то как же! Во вторник и пятницу, аккурат к одиннадцати часам, автолавка Толика к трансформаторному будкУ приезжат. Хлебушек возит, крупу, консервы. Токмо мясо у него не покупат, Петрович, — она предостерегающе машет пальцем. — Накачиват рассолом, гад, оно на сковородке водом исходить. За мясом или в райцентр на автобусе, или у Матвея спроси, у него сват в соседней деревне порося резать собирался.

— А дорога в майские дожди сильно тонет?

— О-о-о! — протягивает Зина с видимым удовольствием от собственной осведомлённости. — Низину у ручья, где мостик дощат, затопить могёт по саму ступицу. Недели на две посёлок отжат, если паводком брёвна опять снесёт. Так что сахаром да спичками запасайся сейчас, пока грейдер хоть как-то держит. А то останешься тут с чердачными мышами куковат.

— А кроме вас да Матвея кто ещё в деревне остался?

— Да поди мо сочтит на пальцах! — охотно загибает она толстые пальцы. — Мы с Матвеем, бабка Катерина на том конце, она совсем лежачая. Матрёна с Колькой из наших то, городски каки то на машинах приезжат, да пара дачников из молодых на речке застряла. Какими-то лансерами работають, Лёшка с Катькой. Поставили тарелку на крышу, сидять в дому безвылазно, даже курей не держат. Мо прячуццо от когой то?. Ни зайти к ним, ни покалякать.

Киваю, запомнив информацию. Пятнадцать жилых домов. Ну не густо, автолавка дважды в неделю. Тоже неудобно, но на крайняк у меня машина. А вот отрезанный паводком мост может стать проблемой. Двое дачников на отшибе. По ходу фрилансеры на удалёнке. Хех, а я «фрипенсер. Познакомлюсь при случае. В общем, рассказ бабы Зины о местных реалиях куда полезнее баек про ночные стояния профессора.

— Спасибо за молоко, Зинаида Алексеевна, — говорю я, снова берясь за лопату и всем видом показывая, что перерыв окончен. — Банку вымою, вечером к калитке занесу.

— Ой, да не тра прям сичас то! — она ещё раз цепко оглядывает меня с ног до головы, понимая, что больше из меня ничего не вытянуть. — Ты аккурат там со спиной-то. Чай, не шестнадцать лет уже, чтобы глину таскат.

Баба Зина разворачивается и неторопливо шагает обратной дорогой, шурша полиэтиленом. Провожаю её взглядом. Синий капюшон скрывается за поворотом.

Моё правило «все люди дерьмо, пока не доказали обратное» снова отрабатывает на отлично. Бабка Зина, по ходу местная справочная, громкая, немного вредная. Любит быть в курсе всех событий, а событий тут то кот наплакал. Зато как источник информации для меня на новом месте она незаменима. И молоко реально отменное. Так что буду пока держать её на «пионерском» расстоянии. А там видно будет.

Вонзаю штык в сырую глину. С силой нажимаю сапогом. Поехали… Сосновый столб надо ставить глубоко, минимум на метр, чтобы майский паводок не перекосил обновлённую межу. Работа глушит мысли, оставляя в голове только понятную, строгую геометрию прямых углов и ровных линий.

К середине дня руки, отмытые ледяной колодезной водой, дубеют так, что пальцы плохо сгибаются. Возвращаюсь в горницу, где печной жар уже выгнал въевшуюся за зиму сырость. Пора браться за завалы у длинного стола под окнами.

Порядок на столе — не блажь, а привычка с завода: разложил не по местам — обязательно что-то запорешь. Лаборатория Зеленцова сейчас напоминает склад после погрома, химическая посуда перемешана с исписанными листами, склянки покрыты серой шубой пыли, а провода от системного блока переплелись в тугую «бороду»

Притаскиваю из кухни ведро с чистой водой, ветошь и флакон технического спирта, найденный в нижней тумбе.

Процесс идёт споро. Каждую пробирку, колбу из тугоплавкого стекла и фасонный фарфоровый пестик вытираю отдельно. Стеклянная посуда у Зеленцова на удивление качественная. Ещё и с советскими клеймами завода «Дружная Горка» — толстостенная, солидная. В тёмных медицинских банках с притёртыми пробками — простые химикаты, сернокислая медь, марганцовка, известь, квасцы, измельчённый берёзовый уголь и засушенные корни каких-то растений. Ничего особого, обычная бытовая химия прошлого века. Расставляю банки по росту на нижних полках стеллажа, формируя аккуратные ряды. Люблю порядок. Вот прям до педантизма.

На краю столешницы остаётся неглубокая стеклянная ванночка. В ней лежат те самые два камешка, отложенные ещё в первый день.

Достаю один, вытираю ветошью от пыли и кладу на ладонь. На вид — обычная речная галька, темнеющая серыми жилками, размером с крупный грецкий орех. Поверхность гладкая, зашлифованная то ли водой, то ли долгим трением. Беру из деревянного футляра штангенциркуль, замеряю габариты: тридцать четыре миллиметра по длинной оси, двадцать шесть по поперечной. Вес в руке ощущается нормальным, около пятидесяти граммов.

Но от камня идёт постоянное, ровное тепло.

Опускаю его в кружку с ледяной колодезной водой. Стеклянные стенки мгновенно запотевают, вода вокруг гальки на секунду подёргивается едва заметными маслянистыми разводами, будто на глубине работает микроскопический нагревательный элемент. Через минуту достаю камень обратно: тёплый, температура в районе тридцати семи градусов, держится намертво на одной отметке. Физика здесь пасует. Никакой известной мне химической реакции с выделением тепла без разрушения структуры или расхода вещества тут нет.

— Ладно, — вполголоса говорю я пустой комнате. — Дойдём и до тебя.

Следующий на очереди — компьютер. Пузатый CRT-монитор 14 дюймов, марки LG с выпуклым экраном и массивный системный блок в бежевом металлическом корпусе замерли на краю стола. Вот это раритет. Такие у нас на заводе стояли лет двадцать назад. Я снимаю боковую крышку «системника». Батюшки светы, внутри толстый слой пыли, похожий на войлок. Впору выметать метлой. Но я достаю мягкую волосяную щётку, вычищаю кулер процессора и лопасти вентилятора на блоке питания. Протираю спиртом контакты плашек оперативной памяти. Термопасту бы поменять, но нету. Кулер с проца пока сбрасывать не будем. А вот кондёры на материнке целые, не вздулись. Откуда я это знаю? Так в жизни всё приходилось ремонтировать, и людей и технику.

Собрав корпус обратно, и распутав бороду из проводов включаю шнур в розетку и нажимаю кнопку «старт».

Системный блок отзывается пронзительным писком материнки, вентилятор выходит на высокие обороты, и в глубине корпуса со слитным рокотом начинают вращаться магнитные диски старого жёсткого диска. CRT-монитор щёлкает, заливая горницу тусклым синеватым светом. На экране бегут белые строки проверки памяти, а затем проявляется знакомый логотип Windows XP. Не, монитор типа «вырви глаз» нужно срочно поменять.

Но на рабочем столе идеальный порядок, отражение характера покойного профессора. Всего четыре папки: «Экспедиции», «Символы», «Черновики» и «Личное».

Запускаю папку «Символы». Внутри лежат сотни отсканированных чертежей, зарисовок и качественных чёрно-белых фотографий. Кликаю по первой попавшейся папке — «Узбекистан_1998».

Оцифрованные, видимо смартфоном фото.Какие-то глинобитные стены древнего городища, полузасыпанные песком арки. Большой каменный блок, вывернутый из фундамента. На блоке смазанно виден высеченный геометрический узор. По форме это как квадрат три на три ячейки, переплетённый орнаментом с углублениями по углам.

Открываю следующую папку — «Алтай_2004». Фотография деревянного сруба дацана на фоне заснеженных гольцов. На резном наличнике окна — ровно та же самая сетка из девяти ячеек. Орнамент почти не виден, но он есть.

Замираю перед монитором, придвигая стул ближе. Сорок лет работы с чертежами и лекалами приучили мой глаз замечать разницу в десятые доли миллиметра. Это не похожие узоры. Это один и тот же рисунок. Разные материки, разные эпохи, разный материал — от среднеазиатского гранита до сибирской лиственницы, но что-то общее есть. Сетка три на три. Четыре ребра, четыре угла, один центр.

Открываю бумажные папки из стопки на столе. В одной из них обнаруживается блокнот в плотном дерматиновом переплёте, испещрённый мелким почерком Зеленцова. Страницы пожелтели, на полях какие-то пометки тушью.

«12 ноября. Опять не сходится хронология, — читаю я ровный, твёрдый почерк профессора. — Слой городища Афрасиаб датируется VI веком до нашей эры. Алтайские петроглифы — минимум II век нашей эры. Культуры не пересекались, торговых путей такого масштаба быть не могло. Но канон построения матрицы неизменен. Они не фантазировали. Они копировали предмет. Конкретный, материальный предмет, который держал в руках человек.»

Листаю дальше. Мелькают термины: «узловая структура», «пространственная проекция», «непрерывность контура».

На последней странице блокнота, датированной декабрём прошлого года, запись обрывается сломанным грифелем карандаша.

«Матрица проста, но камень не откликается. Ему не нужны мои знания. Ему нужны другие руки. Руки, которые не рассуждают, а собирают».

Закрываю блокнот.

Руки… Денис тоже говорил про руки. Непонятно всё это.

За окнами давно сгустилась глухая ночь. Свет монитора слегка пульсирует в вымытых стёклах химических колб. Ну да, это вам не 4к, это раритет. Выключаю компьютер, и комнату накрывает плотная тьма, разбавляемая только красноватыми отблесками угасающих углей в печи.

Беру со стола два «тёплых» камешка и перекладываю их на тумбочку у изголовья кровати. Переодевшись в старый спортивный костюм ложусь спать. Спина и плечи гудят от дневного труда, а вот мысли свежие. Из тумбочки у самой подушки веет слабым, ровным теплом, а сверху, из темноты чердачного перекрытия, доносится один-единственный, едва слышный щелчок сохнущей плахи.

Глаза закрываются сами собой. Дом молчит, отдавая накопившееся за день печное тепло — впервые за долгое время я засыпаю без единой мысли о заводе, звонках детей и городском шуме. А тепло от камешков на тумбочке будто на секунду смещается, будто подстраивается под ритм моего дыхания, то ли кажется, то ли нет.

Как говорил один известный персонаж «Всё страньше и страньше»

Но разбираться с этим я буду позже.

Глава 3: Май

Прошла неделя. Утро моего обычного дня начинается уже привычно. Поставив чайник на печь, я составляю список дел. А дел обещается быть много. Да и тянуть с уличными работами нельзя. К четырём часам дня горизонт за лесом постепенно затягивает плотными, свинцовыми тучами. Нагретый за утро воздух становится сырым и противным, предвещая майский ливень. Если не заделать брешь в крыше веранды до начала дождей, вода потечёт внутрь.Так что приступим к очередному ремонту.

Я притаскиваю из сарая тяжёлую самодельную лестницу. Еловые стояки лестницы слегка рассохлись, но ступенчатые перекладины сидят в пазах туго, без люфта. Значит вперёд, на восхождение. Выбираюсь на наклонный настил веранды, осторожно ступая по несущим стропилам.

Картина сверху открывается неприглядная. Старый шифер от времени потрескался, а рубероид под ним превратился в сухую, крошащуюся от прикосновения корку. Под плоским рубероидным листом обрешётка полностью сгнила — мох и мокрая древесная труха спрессовались в тёмную массу. По ходу тут скоро трава начнёт расти. Оно мне надо? Не, не надо!

Педантичность инжинера берёт своё. Я достаю из кармана штангенциркуль и рулетку, замеряя толщину выживших досок. Сороковка. В сарае как раз оставалось несколько сухих сосновых плах. Для ремонта сгодится. Факт.

Гвоздодёр пяткой проваливается в трухлявую древесину. Подкладываю под пятку обрезок доски. Чёрные ржавые гвозди выходят из несущих прогонов со скрипом, выбивая сизый туманчик сухого грибка. Я сбрасываю гнильё вниз, очищая стропила до здорового, светлого слоя древесины. Сосна под трухой оказалась на удивление крепкой, смолистой, с тёмным плотным ядром — такое дерево простоит ещё полвека, если защитить его от прямой воды.

Работа на высоте в шестьдесят лет даёт о себе знать куда быстрее, чем в сорок. Когда приходится, стоя на коленях на пологом скате, забивать гвозди-стодвадцатки в сухую сосну, в пояснице поднимается тупая боль. Люмбаго, етит его. Старая заводская травма, полученная при таскании увесистых штампов. Пальцы от холода и ржавчины скрючиваются, будто сухие сучья.

Так, нужно передохнуть.Я разминаю пальцы, засовываю окоченевшие руки в карманы штанов. По понятным причинам там тепло. Можно и осмотреться. А вижу я всего несколько домов, зажатых между руслом речки и огромным морем леса. Ну хоть что-то.

Потом я растираю застывшую поясницу кулаком, вспоминая о своих льняных мешочках с сушёным окопником и чагой — вечером обязательно надо будет намазать поясницу. Здоровье нужно беречь. К сожалению, эту простую истину начинаешь понимать поздновато. Не, боржоми мне пить ещё не поздно, слава Вселенной. Ладно, продолжаем.

Новую обрешётку я подгоняю встык, без зазоров. Сверху раскатываю увесистый рулон рубероида из сарайных запасов. Поверх набиваю прижимные рейки, фиксируя покрытие оцинкованными шайбами. Руки работают как книжка пишет, с той методичной точностью, которую за сорок лет не вытравишь никаким отдыхом. Когда последний гвоздь входит в стропилину, по рубероиду как раз ударяют первые редкие капли дождя. Покрытие держит, вода скатывается по настилу, не проникая внутрь. Уже хорошо. Этот бой я выиграл.

Спустившись вниз и убрав инструмент, я отправляюсь к колодцу.

Колодец стоит на самом краю участка, в двадцати метрах от дома. Оголовок у него бревенчатый, массивный, но нижняя часть требует внимания. Поднимаю крышку и свешиваюсь над тёмным жерлом с мощным светодиодным фонарём. Луч света пробивает темноту шахты, выхватывая влажные стебли мха и мокрые венцы.

Верхние дубовые венцы держатся отлично, тёсаный брус покрылся сизой патиной сырости, но сохранил звонкость. А вот внизу, у самого уреза воды, картина именно такая, как я и приметил при первом осмотре. Два нижних бревна разбухли от постоянного контакта с водой, потемнели до угольной черноты. Вода подмывает их, и если не принять мер, через пару лет вся конструкция оголовка начнёт проседать и заваливаться внутрь шахты.

Опустить новые венцы на такую глубину в одиночку, без лебёдки и помощников, сейчас невозможно. Но укреплять верхнюю часть сруба нужно прямо сейчас, пока майские дожди не размыли грунт вокруг оголовка.

Я притаскиваю к колодцу тачку и начинаю возить от межевой канавы плоские валуны. Камни достаточно тяжелые, но подьёмные. Для меня. А дождик моросит. Капли сползают за воротник куртки, глинистая каша налипает на рабочие ботинки, но я упрямо таскаю камень за камнем. «Всё равно сегодня нужно добить эту тему» бормочу я себе под нос.

Натаскав камней, вокруг деревянного сруба я выкапываю канаву глубиной в два штыка лопаты. На дно укладываю слой жирной красной глины, тщательно утрамбовывая её деревянным подбойником. Это «глиняный замок» — он не даст поверхностной талой и дождевой воде просачиваться вдоль стенок сруба. Поверх глины выкладываю каменную отмостку, подгоняя валуны один к другому, как элементы сухой мозаики.

Пальцы зудят от мелких ссадин, под ногтями чёрная кайма от мокрой земли и глины, но мышцы, разгорячённые долгой работой, наливаются забытой упругой силой. И знаете что? В шестьдесят лет мне приятно осознавать, что я всё ещё способен отпахать смену на свежем воздухе и не свалиться кулём в грязь.

Когда отмостка вокруг колодца окончена, дождь переходит в ливень. Но закончить он мне дал. Благодарю, дождик, я успел. Я смотрю как вода стекает по плотно подогнанным камням. Ну что, можно поставить себе оценку «отлично». Кто молодец? Я молодец!

Возвращаюсь в дом уже в глубоких сумерках. Снимаю у порога облепленные глиной ботинки и промокшую куртку. В кухне тепло и пахнет сухой известью и травяным отваром. Руки гудят, поясница требует отдыха, зато ощущение сделанной работы даёт редкое чувство полного спокойствия. Вот это чувство, чувство сделанной работы меня всегда радовало. Банально? Может быть, я не спорю. Но блин, крыша веранды не течёт, колодец защищён от грязи. И дом исправно держит тепло, накопленное за день. Красота…

Вода с полукомбинезона всё ещё капает на скоблёные половицы, с тихим стуком разбиваясь о сухое дерево.

Спина после ремонта крыши и таскания камней глухо ноет. Я конечно пацан крепкий, но дата в паспорте как бы намекает. Медленно, со вздохом, опускаюсь на край табурета. Моё слегка поношенное тело шестидесятилетнего человека само просит передышки после такого дня. Руки подрагивают от перенапряжения — мелкая мышечная дрожь, знакомая по долгим заводским сменам, когда приходится за день выточить и собрать полсотни пуансонов.

Стягиваю рубаху. Где-то был у меня аптечный пузырёк с растиркой, спиртовой настойкой окопника и сосновых почек, приготовленной ещё осенью. Ага, стоит на полке у окна. Выливаю пахучую, жгучую жидкость на ладонь и с силой втираю в поясницу. Спирт сначала холодит кожу, но через минуту внутрь проникает ровное, стойкое тепло. Поясницу постепенно отпускает, глухая боль прячется куда-то глубоко. Нормально, говорю я себе. Не каждый сорокалетний сдюжит такую нагрузку.

На плиту встаёт всё тот же чугунный чайник. Пока закипает вода, я сижу в полутьме горницы, слушаю, как снаружи уже бушует майская гроза. «Люблю грозу в начале мая, когда весенний вешний гром, как е…нёт из-за сарая…» Да, иногда я могу и крепкое словцо ввернуть. На заводе без этого никак. А дождь всё лупит по стёклам, ветки яблонь размахивают на ветру, как будто зовут кого-то. Но зато на веранде больше не капает. Рубероид и доски сделали своё дело. И сейчас там сухо, пахнет смолой и свежим срезом древесины. Ощущение правильно сделанной работы даёт редкое душевное спокойствие. И мир вокруг перестаёт казаться разваливающимся на части. По крайней мере здесь. Банально? Не уверен.

Наливаю густой, почти чёрный травяной отвар в кружку, бросаю туда корку лимона и шагаю к кровати в углу комнаты.

Кружка опускается на тумбочку. И тут мой взгляд цепляется за стеклянную ванночку, где лежат два серых камешка, принесённые из лаборатории.

В полутьме комнаты они выглядят совершенно обыденно — два куска гладкой гальки. Но когда я случайно проношу ладонь над тумбочкой, кожа мгновенно ловит исходящий от них ощутимый, ровный жар. Это уже не тридцать семь градусов, которые я замерял.

Отставляю кружку с чаем и беру один из камней в руку.

Они горячие, но не обжигают пальцы — температура держится около сорока двух градусов. Но самое странное не это. В глубине каменной структуры появилась вибрация. Едва ощутимый, микроскопический зуд, который передаётся прямо в кости пальцев. За сорок лет работы на заводе мои руки привыкли чувствовать радиальное биение вала в сотые доли миллиметра. Это не физическое движение поверхности. Это частотная волна, работающая на грани человеческого восприятия.

И тут над моей головой раздаётся звук.

Глухой щелчок доносится из-за потолочного перекрытия, из темноты чердака. Звук похож на то, как если бы на чердаке кто-то повернул огромный деревянный засов или с усилием сдвинул друг относительно друга два сухих сосновых бруса — глухое «тумм», короткое и отчётливое.

В ту же секунду камень в моей ладони реагирует: микровибрация на долю секунды усиливается, волна тепла бьёт в подушечки пальцев и тут же возвращается к прежнему ровному фону.

Я замираю, не сжимая кулак.

Второй щелчок раздаётся через полминуты. Он ровнее, короче. Дом не просто усаживается от майского дождя или температурного перепада. Крыша, конечно, может сипеть и трещать, а стропила — отдавать влагу. Но усадочные трески дерева хаотичны, они отдают частым дробным треском по всей длине бревна. А этот звук завязан на конкретную точку над центральной горницей. Точно над тем местом, где стоят кровать и лаборатория.

Опускаю камень обратно в стеклянную ванночку. В голове всплывают последние строки из блокнота профессора Зеленцова: «Ему нужны другие руки. Руки, которые не рассуждают, а собирают».

У меня суеверий нет. Если на чердаке что-то щёлкает и отдаёт теплом в камни на столе, значит, там находится материальный объект, собранный из дерева, металла или камня. И этот объект завязан на физику, которую я пока не понимаю, но которую вполне способен осмотреть и ощупать.

Я встаю с койки. Боль в пояснице уже отступила. А вместо появился тот самый азарт слесаря-ремонтника.

Стягиваю с вешалки брезентовые верхонки, натягиваю плотную штормовку. Из инструментального ящика достаю всё, что нужно для разведки: мощный светодиодный фонарь в металлическом корпусе со свежими батареями, малый стальной гвоздодёр, складной метр со штангенциркулем и строительный нож с запасными лезвиями. Раскладываю по карманам, чтобы руки оставались свободными.

Люк на чердак расположен в узком коридоре между кухней и горницей. Это прямоугольное отверстие в потолке, закрытое плотной деревянной крышкой из осинового щита, прижатой изнутри горницы простым повёрнутым вертушком.

Притаскиваю из кухни дубовый стол, ставлю на него табурет. Конструкция получается устойчивой, без качки.

Взбираюсь на табурет. Голова оказывается у самого потолка. В щелях вокруг осинового щита темно, но оттуда, из чердачной щели, тянет не привычным сырым холодом нежилого помещения, а горячим пыльным духом, в котором явственно примешан запах старой смолы, канифоли и хвои.

Упираюсь ладонями в осиновый щит, поворачиваю деревянный вертушок и с усилием толкаю крышку люка вверх. Щит поддаётся. Из открывшегося проёма на меня обрушивается тёплая воздушная волна с густым запахом сосновой смолы — будто я открыл дверцу бани.

Щёлкаю тумблером фонаря. Яркий белый луч пробивает непроглядную тьму чердака.

Подтянуться на руках в шестьдесят лет, когда за спиной день корчевания камней и набивки рубероида, — задача не из лёгких. Закидываю локти на деревянный край чердачного лаза, выжидаю пару секунд, и рывком выталкиваю корпус вверх. Суставы плеч хрустят, но мышцы держат. Переваливаюсь через раму люка и сажусь на широкую несущую балку перекрытия.

На чердаке тихо и на удивление сухо. Здесь пахнет вытопленной сосновой смолой и пережжённым пыльным войлоком. На улице хлещет весенний ливень, барабаня по свежеуложенному рубероиду веранды, а здесь, над потолком, держится ровный, глубокий сугрев.

Направляю яркий белый луч светодиодного фонаря перед собой. Плотный пучок света вырывает из темноты гигантскую стропильную систему старого сруба. Потолочные плахи перекрытия щедро засыпаны толстым слоем сухих сосновых опилок, смешанных с глиной и известью. Меня как будто что-то тянет. Без всякой там мистики и сияний. Скорее это просто уверенность, мысль. «Вот туда нужно пойти и посмотреть»

Я посветил в самый дальний угол, туда, где стропильная нога сходится с мауэрлатом сруба, в сторону от центра чердака и от слухового окна.

Луч фонаря упирается в небольшой деревянный ящик из-под армейских приборов, перевёрнутый дном вверх и присыпанный сверху слоем опилок для маскировки. Подхожу. На боковой стенке ящика полустёртая, но разборчивая надпись химическим карандашом: «НЕ ВЫБРАСЫВАТЬ. А.Л.З.». Тот самый ящик, про который предупреждал Денис. Ну хоть предупредил.

Опускаюсь на одно колено. Открываю ящик. В нём лежит небольшой предмет.

Поднимаю его и направляю луч фонаря.

Это кубик. Обычный по размеру гранёный куб, размером аккурат с детскую игрушку, как кубик Рубика, грань примерно пятьдесят семь миллиметров. Но сделан он не из пластмассы.

Я касаюсь его голой ладонью. Поверхность предмета на ощупь напоминает плотный, идеально зашлифованный тёмный камень или воронёную сталь с глубоким матовым отливом. Он тяжёлый — грамм четыреста, не меньше. Но простой подсчёт показывает что даже если кубик из титана, то весить он должен больше восьмисот грамм. Может он полый? Похоже на то, примем как рабочую гипотезу.

На гранях вырезана та самая сетка три на три. Девять квадратов на каждой стороне. Зазоры между ними настолько мизерные, что палец почти не чувствует щели. Как будто зазоры нарисованные. Но я то чувствую, тем самым «пятым» чувством инженера. И я уверен что грани эти поворотные

Кубик тёплый, отдаёт в ладонь ровный, глубокий нагрев, и в этот момент в его глубине проскакивает микроскопическое движение — тихий, едва уловимый щелчок, который тут же отдаётся в подушечки пальцев. Внутри что-то беззвучно сдвигается. Или мне показалось?

Подношу предмет ближе к глазам, разглядывая его в свете фонаря. Что это вообще такое? Ювелирная головоломка? Старинный прибор? Шкатулка? Из чего он выточен — из камня, металла, какого-то неизвестного сплава? Сколько ни верчу его в руках, не нахожу ничего, ни царапины от резца, ни следа фрезы, ни клейма. Только идеальная сетка три на три, повторяющая зарисовки из экспедиций Зеленцова.

Зачем профессор спрятал его здесь? И как он связан с теми двумя горячими гальками из горницы? Вопросы, вопросы. И вопросов больше, чем ответов. На чердаке в этом не разобраться. Осторожно обтираю куб носовым платком, перекладываю его в карман штормовки, и шагаю обратно к чердачному люку.

Вот чую я что разбираться с этой штукой придётся долго. Впереди ждут вечерние чтения профессорских дневников, разбор чертежей и попытки понять, во что именно я вляпался на этом старом хуторе.

Спустившись с чердака, я с гулким стуком захлопываю деревянный щит и поворачиваю засов. В горнице после пыльной сухости воздух кажется удивительно свежим, хоть и пропитанным запахом печного пепла и сушёного чабреца.

Бережно вынимаю предмет из глубокого кармана штормовки и кладу на чистую ветошь в центре длинного стола. Рядом опускаю стеклянную ванночку с двумя «тёплыми» речными гальками.

Разница и сходство между ними бросаются в глаза сразу. Галька — это природный, хаотичный материал, зашлифованный водой, хотя и отдающий аномальным теплом. Куб же на первый взгляд — продукт идеальной, машинной обработки.

Подвигаю ближе настольную лампу с гибким кронштейном, настраиваю яркий направленный свет и достаю из футляра сильную часовую лупу с пятикратным увеличением.

Под линзой поверхность куба абсолютно гладкая. Я не вижу ни следа резца, ни абразивной риски, ни единой поры или микроцарапины от фрезы. И даже не представляю какое оборудование даст такое качество обработки. Материал выглядит абсолютно монолитным, матово-тёмным, похожим на воронёный титан или очень плотный базальт.

Зазоры между квадратными сегментами сетки три на три — это тончайшие, ровные линии шириной в сотую долю миллиметра. В такую щель не пролезет даже лезвие бритвы. Пытаюсь поддеть один из угловых квадратов ногтем, затем осторожно надавливаю пальцами, пробуя сдвинуть грани, как на обычном кубике Рубика. Конструкция сидит намертво, без малейшего люфта или качки. Тот щелчок, который я почувствовал на чердаке, происходил где-то глубоко внутри, без внешнего свободного хода.

Беру штангенциркуль и снимаю точные замеры каждой из шести граней.

— Пятьдесят семь и две десятых миллиметра, — бубню я себе под нос, занося цифры в чистый блокнот. — Идеальный куб. Допуск по всем плоскостям — ноль.

Температура предмета стабильно держится в районе сорока градусов. Когда кубик лежит на столе рядом с двумя речными гальками, создаётся ощущение, что они составляют единый комплект. Вот уж не знаю почему.

Включаю старый компьютер Зеленцова. Системный блок снова отзывается знакомым слитным гулом и пронзительным писком материнки. На синеватом экране монитора открываю папку «Символы».

Кладу кубик прямо на стол перед монитором и начинаю поочерёдно открывать снимки из экспедиций профессора.

Вот фотография каменного блока из Узбекистана. Подношу лупу к экрану, сверяя узор на древнем граните с гранями кубика на столе. Геометрия совпадает один в один. Квадратная сетка три на три. Но на снимке из раскопа в угловых ячейках узора высечены небольшие круглые углубления, а центральный квадрат перечёркнут диагональной риской.

Поворачиваю куб на столе. На его гранях никаких углублений или рисок нет — поверхности сегментов абсолютно гладкие.

Следом открываю папку «Алтай_2004» и листы из бумажного дневника Зеленцова. На полях пожелтевших страниц рукой профессора выведены десятки вариантов смещения ячеек:

«Матрица не является статичным рисунком, — пишет Зеленцов чернилами. — Все петроглифы и барельефы — это лишь проекции различных состояний одного объекта. Состояний всего пятьдесят четыре, по числу сегментов.

Откидываюсь на спинку стула, подперев подбородок кулаком. В голове складывается ясная, логическая картина, очищенная от любой мистики.

Профессор Зеленцов потратил полвека на поиски этой вещи. Он нашёл её, принёс в дом, вычислил, что речная галька — это своеобразные элементы питания или «инициаторы», а может аккумуляторы, и даже допустил, что куб представляет собой подвижную пространственную матрицу. Но старик не смог продвинуться дальше. Почему?

Потому что у него не было понимания механики допусков. Он относился к кубу как историк и археолог — как к древней тайне, священному символу, культовой головоломке. А я то смотрю на кубик иначе. Если детали не движутся от простого нажатия, то что может блочить? Может сработала «защита от дурака», или какая-то блокировка или температурный замок. А если всё сразу и ещё что-то?

Я беру карандаш. В своём блокноте черчу схему куба в трёх проекциях. Обозначаю грани буквами, а ячейки цифрами.

— Ладно, профессор, — тихо говорю я в темноту комнаты, глядя на синеющий экран монитора. — Сказки сказками, а железо всегда остаётся железом. Как говорил классик «То что один человек сделал, другой завсегда сломать сможет» Я ломать конечно не буду, но загадку это постараюсь таки разгадать.

Закрываю дневники Зеленцова, выключаю компьютер.

Кубик и оба камешка на столе по-прежнему отдают ровное тепло — как будто наконец дождались, чтобы их разглядели по-настоящему. В свете лампы смотрю на девять идеальных квадратов на грани и впервые за вечер ловлю себя на мысли: вопрос не в том, разгадаю я эту штуку или нет. Вопрос в том, что будет когда разгадаю.

Впереди — долгие майские вечера, спешить как будто некуда. Только чердак угомонился не сразу, ещё минут пять после того, как я захлопнул люк, там, в темноте, что-то мерно, по-хозяйски пощёлкивало — будто отсчитывало собственный счёт.

Или мне это показалось?

Глава 4: Первый отклик

Затяжная майская сырость отступила только к двадцатым числам, и солнце, наконец пробившись сквозь низкие тучи, уже с шести утра заливает горницу плотным золотистым светом. Дом просох, крыша на веранде перестала течь и настала пора приводить хозяйство в порядок. Начать сегодня я решил с печи.

Мешок гашёной извести-пушёнки я прикупил уже давненько, когда ездил в город за всякими нужностями. Притаскиваю из сеней пластиковое ведро из-под «снежки», сыплю три лопатки порошка и заливаю крутым кипятком: известь мгновенно закипает, отдавая густым, резким паром, от которого щиплет в носу и вышибает слезу. То что мне и нужно для освежения печи. Добавляю ложку синьки, с ней побелка будет ещё приятнее глазу и не станет желтеть со временем.Это меня ещё бабка научила, мир праху её.

Пока раствор дозревает, беру жёсткую стальную щётку и принимаюсь за печной массив, который за десятилетия оброс слоями осевшей сажи, масляных брызг от готовки и тёмными подтёками. Металлическая щетина ходит по кирпичу с сухим скрежетом, сбивая шелушащиеся пласты, а сажа с сухой глиной летит на подстеленные газеты.

Щели в швах кладки, где со временем выкрошился раствор, промазываю свежим замесом из жирной красной глины и речного песка. Затираю швы мокрой мешковиной, выводя плоскость под правИло. Для нанесения побелки использую широкую кисть-макловицу из натурального мочала. Первым слоем известь ложится тёмным, голубоватым пластом. Но по мере того как печь впитывает влагу и просыхает на сквозняке из открытых окон, кирпичный массив прямо на глазах наливается ослепительной, ровной белизной. Комната от этого визуально становится вдвое шире и светлее. Налюбовавшись результатом я продолжаю ремонтные работы.

Следом идут окна. Четыре рамы с двойными переплётами не мылись, похоже, лет никогда. На стёклах образовался плотный, матовый налёт из печной копоти, пыли и мушиных засидок. Я налил в тазик тёплой воды, плеснул уксуса и немного технического спирта-денатурата. Погнали! Изношенная байковая ветошь легко снимает грязь, а окончательную глянцевую наводку делаю старым проверенным способом — скомканной газетной бумагой. Благо газет на чердаке просто немерянно. Стекло под нажимом пальцев начинает издавать тонкий, противный скрип. Но это правильный скрип отмытого от жира окна. Ставлю себе памятку: рамы нужно покрасить. Когда последний проём очищен, дневной свет оживляет горницу, подсвечивая каждую половицу.

Главному столу под окном — бывшему складу профессорской посуды, а теперь моему рабочему месту достаётся отдельное внимание. Вытираю массивную столешницу тряпкой, смоченной в скипидаре, по возможности стирая въевшиеся пятна старых химикатов, а после раскладываю всё по законам слесарного верстака: в тёмный угол уходят стопкой архивные папки Зеленцова вперемешку с чертёжными листами, ближе к свету инструменты, под левую руку настольную лампу на гибком кронштейне с массивным чугунным основанием. Чуть дальше находят место деревянные футляры со штангенциркулем, микрометром, наборами лекальных линеек и парой луп — трёх- и пятикратной, а в самый защищённый угол, на подставку из липовой дощечки, перекочёвывают куб и два «тёплых» камня. Рядом ложится тёмно-синяя конторская книга. Закрепив за столом этот порядок, сажусь, включаю лампу и открываю журнал.

21 мая. 22:10.

Куб: температура 38,3°C.

Масса — 412 г.

При осмотре через пятикратную лупу при боковом свете лампы на стыках сегментов верхнего яруса обнаружены микроскопические швы. Сдвига граней нет.

Для себя: Извёл тучу времени на выкорчёвывание сухих пней у калитки: спина колом, руки выше плеч не поднимаются, пальцы ломит от обуха топора. Уже третий день толком не кручу куб, просто даю ему лежать на подставке в стабильной температуре. Вечером валишься на койку с одной мыслью отдохнуть, гудят ноги, но в душе тишина и блаженство. Когда видишь свежепобелённую печь и чистый верстак, понимаешь, что день прожит не впустую. Всё лучше, чем городской сосед за стенкой с вечным футболом на полной громкости да его жена в одиночку заполняющая лифт. Завтра поутру пойду смотреть речку, ушицы хочу и таранки к пиву. Никак не могу выбраться в город. Нужно забрать из квартиры холодильник и всякие постельно-одеяльные вещи. И пива тоже хочется.

Вчера звонила дочь. "Папа, ты куда пропал? Мне Сергей сказал, что ты какую то халупу купил на отшибе. Зачем оно тебе? А я что, да ничего. Говорю, Оля, уж лучше тут, чем в богадельню! Она хмыкнула и сказала, звонить если что". Ага, если что. "Если что", то она за тыщу км как раз успеет приехать три горсти земли бросить...

Раннее утро после побелки печи встретило меня густым туманом, стоявшим над низиной плотной молочной пеленой. Самое время сходить на речку. В кладовой под лестницей, за завалами тряпок и старых вёдер, ещё в первый день я приметил чехол из выцветшего зелёного брезента.

Достаю чехол на свет. Внутри две советские трёхколенные бамбуковые удочки и один лёгкий телескоп с алюминиевой катушкой «Кама». Бамбук от долгого хранения высох до трещин, и тонкий лаковый слой местами облупился, а латунные соединительные трубки покрылись мутной зелёной патиной.

Заводская привычка — брать в руки любой инструмент бережно требует профилактики прежде дела. Отношу снасти на верстак. Латунные стыковочные гильзы прочищаю мелкой наждачкой-нулёвкой, смоченной в капле веретёнки. Металл снова начинает блестеть знакомым жёлтым глянцем, колена входят друг в друга туго, со слитным лёгким сопением, без малейшего люфта и перекоса.

Старую леску, пожелтевшую и ставшую хрупкой, как прелая нитка, полностью срезаю и сжигаю в печи. Из своего дорожного ящика достаю свежую жилку диаметром ноль двадцать пять — прочную, эластичную, прозрачно-голубоватого оттенка. Поплавки у Зеленцова оказались классическими, самодельными — из сушёного гусиного пера, огруженные тонкими свинцовыми полосками. Перевязываю крючки, проверяю зазубрины под часовой лупой, наводя жало оселком. Снасть получается лёгкой, чувствительной и надёжной.

За сараем, у старой компостной кучи под лопухами, за пять минут накапываю в жестяную банку из-под чая десятка два жирных, тёмно-красных дождевых червей. Земля там влажная, прелая, пахнет густым перегноем.

Путь к речке Вишере идёт через нижний край сада, мимо ольховых посадок и заросшего ивняка. Роса на луговой траве стоит такая густая, что по резиновым сапогам течёт влага. Воздух над лугом напитан холодом, прелой зеленью и свежим запахом проточной воды.

Вишерка в этих местах неширокая — метров пятнадцать-двадцать от берега до берега, но быстрая и глубокая. Русло петляет между крутыми глинистыми кручами и песчаными косами. Иду вдоль уреза воды, присматривая место для рыбалки.

У старого упавшего тополя, чьи мощные корявые корни уходят глубоко под воду, образовался отличный тиховод. Течение здесь замедляется, закручиваясь в неторопливые обратные воронки. Глубина под самым завалом — не меньше двух метров, вода прозрачная, с тёмным торфяным оттенком. На дне видны смытые весенним паводком ветки и светлые пятна речного песка.

Разматываю и складываю бамбуковую удочку. Длина примерно четыре метра. Бамбук в руке лежит легко, приятно пружинит, сохраняя правильный баланс.

Наживляю на крючок половину крупного червя, замеряю глубину поплавком и делаю мягкий нахлыстовый взмах. Свинцовое грузило с тихим плюхом уходит в тишину омута. Гусиное перо встаёт вертикально, погрузившись в тёмную воду ровно по белую ватерлинию. Хмм, Зеленцов был рыбаком? Снасть то отгружена идеально.

Вокруг стоит звенящая тишина. Ни гула заводских компрессоров, ни вибрации станков под ногами, ни городского смога — только журчание струи на перекате, редкий всплеск малька у берега да свист ранних птиц в кронах ивняка. Речной холод постепенно пробирается под куртку, но это бодрящая, чистая свежесть.

Поплавок на воде вздрагивает.

Первый импульс едва заметен — по ровной глади вокруг пера расходятся тонкие концентрические круги. Затем перо дважды дёргается вбок, прилегает на воду и резко, упрямо уходит под тёмную корягу.

Подсекаю коротким движением кисти. Бамбуковое удилище сгибается дугой, передавая в ладонь упругое, частое биение живого веса на том конце лески.

Через секунду на заросший травой берег вылетает крепкий, полосатый окунь — грамм на триста, с тёмно-зелёной спиной, ярко-алыми нижними плавниками и жёстким, колючим гребнем. Окунь жадно заглотил наживку, бьётся в траве, растопырив жабры.

—Ай хорош, — шепчу я, аккуратно освобождая крючок и опуская рыбу в садок из сетки, опущенный в речную воду.

За следующий час из омута удаётся вытащить ещё четырёх таких же полосатых крепышей и пару широких серебристых плотвиц с красными глазами. Рыба весенняя, тугая, напитанная силой холодной воды.

К семи часам солнце наконец пробивает туман над рекой. Завеса пара поднимается над водой сырыми клочьями, раскрывая песчаные пляжи и прозрачные плёсы. На уху и жаренку улов уже есть, а тянуть сверх меры из жадности — не в моих правилах.

Собираю снасти, протираю бамбуковые колена сухой ветошью и аккуратно складываю их обратно в чехол. Сетка садка тяжело плещется у ноги — речная рыба бьётся и мечется в западне. На обратном пути попутно срываю у самой воды пучок молодой, только вылезшей крапивы и побеги дикой мяты. Оглянувшись замечаю листья дикой черемши. Вот это класс, склад витаминов и приправа в одном пучке. Эх, ушица обещает быть знатная.

Идя вверх по тропе к дому, ощущаю, как в теле просыпается здоровый аппетит человека, отработавшего утреннюю смену. Впереди чистка рыбы у колодца, разведение огня в свежепобелённой печи и густая, наваристая уха с дымком. Дойдя до дома решил сразу занятся ухой, уж очень хотелось.

Окунь — тварь колючая, но если с умом, то и плавники не помеха. Я срезал спинные, вспорол брюхо, вычистил. Плотву поскоблил быстрее — мелочь, но для навара самое то. Головы, хвосты, хребты, то что нужно для клейкости и навара. Помнится варили мы уху с дружбанами на рыбалке. Так она аж застыла студнем к утру. Да и мы утром были как студни. Воистину, пьянство это не болезнь, а тяжёлый труд. Это я к чему? А к тому что я не святой, и некоторые вредные привычки мне не чужды.

Вода в котелке уже закипала, когда я бросил туда пару щепоток соли. Нормально посолил, уха без соли не уха, а так, рыбья бурда. Под рукой лежала черемша, я порвал её на куски и кинул в горшок. Запах сразу пошёл такой, что рот наполнился слюной. Сьел пёрышко черемши. Ну красота же. Самый лучший усилитель вкуса это чеснок и перец. Давно я так не хотел вкусно поесть.

Рыба варилась, я следил, не отходил. Тут главное — не передержать, иначе развалится в труху, и будет каша с костями. Под конец бросил в котелок пару стеблей рогоза, молоденьких, сочных. Они дали сладковатый привкус, вместо картошки пойдёт. Картошку, кстати нужно купить. Пока своя сорокодневка не созреет.

Снял с огня. Вытянул из топки берёзовое поленце. Сунул и вынул в котелок, что бы придать запах костра. Накрыл, дал постоять. По моему уха должна настояться, вдохнуть в себя и дым, и травы, и соль. А водку я в уху не добавляю. Уж лучше внутрь. Стопарик. Не больше...

Налил в миску. Сначала бульон, потом рыбу. Плотва развалилась, как и положено, окунь держался лучше. Я выложил его куски сверху, присыпал толчёным перцем, подул. Бабушка учила «Под носом ветер есть» А мои внуки все городские, занятые. Может хоть на лето к деду заглянут.

Первый глоток обжёг, но остановиться не смог. Вкус был такой, что захотелось закрыть глаза и никуда не торопиться. Рыба, соль, дым, немного горечи от травы. Настоящая еда. Живая.

— Вот это уха, — сказал я вслух, облизывая ложку. И жить хорошо! «А хорошо жить, ещё лучше» добавил бы классик.

После наваристой ухи из свежих окуней и плотвы в горнице установилась благодатная тишина. Желудок довольно урчал, а тело после утренней сырости у реки требовало мерной, неспешной работы.

Занялся сушкой первых весенних трав. На веранде, где после ремонта крыши теперь сухо и ходит свежий майский сквознячёк, организовал полноценную сушильню. Притащил из сарая две сосновые рейки, закрепил их под самым потолком и расстелил на чистом деревянном настиле отрезы льняной ткани.

Принесённую с реки молодую крапиву, побеги дикой мяты и сосновые почки перебрал вручную. Каждую веточку очистил от налипшей сорной травы и мелкого мусора. Крапива жжётся даже через сухие мозоли, но это правильное, полезное жжение, разгоняющее кровь в суставах. Зелень разложил тонким слоем, чтобы трава не прела, а равномерно отдавала влагу на ветру.

К вечеру вся веранда и прихожая напитались густым, пряным ароматом: горьковатый дух сосновой смолы переплёлся со свежестью подвяленной мяты и чистым травяным запахом. Такой запах ни в одном магазинном травяном сборе не найдёшь — только свой, с собственного огорода и трудом добытый в лесу.

Когда сумерки сгустились и за окном запели первые майские сверчки, включил настольную лампу на верстаке, пододвинул тёмно-синюю конторскую книгу и взял в руки куб.

27 мая. 21:50.

Куб: температура поверхности 38,4°C. Масса без изменений — 412 г.

Провёл повторный детальный осмотр всех шести граней под пятикратной часовой лупой с боковой подсветкой.

Анализ механики: Чем больше я разглядываю эту штуку, тем сильнее уверяюсь: передо мной пространственная матрица, построенная по принципу обычного кубика Рубика. Шесть граней, на каждой — сетка три на три, итого пятьдесят четыре внешних сегмента. По всем законам механики внутри этого корпуса обязан находиться центральный крестообразный паук или шарнирный фиксатор, на котором держатся угловые и бортовые элементы.

Но вот как заставить его вращаться — пока хрен его знает.

Грани сцеплены намертво: давил пальцами с разным усилием, пытался создать упреждающий натяг на скручивание, как делаю с прикипевшими подшипниками на разборке, — без толку, внутренний стопор держит конструкцию мёртвой хваткой, будто весь механизм посажен на горячую запрессовку с нулевым допуском, а никаких клавиш, скрытых шпонок, технологических отверстий или замочных скважин под микроскопом не просматривается вовсе. Каким образом его заставить вращаться я пока не знаю. Нахрапом его точно не провернуть, пока изнутри что-то само не отпустит фиксатор.

Для себя:Ловлю себя на мысли, что деревенский уклад вытравил из меня городскую дёрготню подчистую, сижу вечерами над этим тёмным кубиком, кручу его в пальцах, ломаю голову над неизвестным механизмом. Но никакой суеты в душе, хотя в городе от такого безрезультатного ковыряния я бы уже стены грыз. Не поддаётся грань сегодня, да и фиг с ней, разберёмся завтра. А журнал нужно вести аккуратно и не срывать зло на неизвестной вещи варварской силой, благо тепло в доме держится, а железо рано или поздно своё расскажет.

К последним дням мая ельник за окраиной Вишенок прогрелся насквозь, а лес после затяжных дождей стоял умытый, гулкий, наполненный птичьим перекликом и тихим шелестом молодой берёзовой листвы. Воздух в нём загустел от хвойного настоя, прелой листвы и тёплого пара, поднимающегося от подсыхающей земли.

Отправился в глубокую балку за речным поворотом, захватив плетёную ивовую корзину и острый складной нож.

Вот нравится мне эта пора. В затенённых лощинах, где сырость держится до полудня, густым ковром высыпала черемша. Сочные, тёмно-зелёные стрелки. Разомнёшь пальцами и чуешь резкий, чесночный запах. По краю моховых кочек только-только развернул тугие улитки папоротник-орляк. Его молодые побеги, я бланширую минуту в кипятке да обжариваю с луком, получается сытная заправка, ещё с институтской практики в тайге на Алтае привычная.

На лесной полянке, набрал аптекарской ромашки с мелкими пахучими корзинками. В кустах нарезал молодой лист дикой малины. Подвялю его на веранде, разомну руками до сока, и заферментирую в эмалированном тазу. Зимой выйдет крепкий тёмно-янтарный чай с медовым духом. Этот чаёк если что, простуду за ночь выбивает. Получше этих ваших «антигриппинов».

Но главное ожидало в старом березняке. Лесная подстилка, основательно напитанная майской влагой и прогретая дневным зноем, отдала первые грибы.

В траве прятались тугие майские белые. Толстые, крепенькие ножки, тёмно-каштановые шляпки без единой червоточины. Нарезать такие на тонкие пластины и засушить над печью, одно удовольствие. А запах вообще неподражаемый. Рядом высыпали яркие семейки первых сыроежек, зеленоватых и розоватых, плотных на ощупь.

У повалившегося ствола я наткнулся на то, за чем присматривался отдельно. Три ярких, красных гриба с частыми белыми крапинами на шляпках.

Срезал их аккуратно, стараясь не сбить белую пыльцу с поверхностей. Моя бабка, мир праху её, настаивала эти грибочки на домашнем самогоне, отличное средство для растираний. А сейчас говорят про микродозинг. Сушёная шляпка по полграмма, возвращает глубокий сон и дает тонус на целый день.

Но это строго индивидуально, мне подошло.

А грибочки нужно высушить при температуре примерно сорок градусов в сушилке или над остывающей печью, чтобы ушел лишний яд, оставив только чистую пользу.

Вернулся я в дом к четырём часам дня. Корзина тяжело оттягивала руку. Грибы отправились на чистку, травы — на льняные настилы веранды.

Вечером, когда дом погрузился в тишину и над посёлком встал глубокий майский закат, я привычно вымыл руки с дегтярным мылом, включил настольную лампу и сел за верстак.

31 мая. 23:10.

Куб: температура 38,5°C. Масса 412 г.

Зафиксировал аномальный механо-физический эффект: Сегодня поздно вечером, вернувшись из леса и приведя в порядок мысли, я просто взял куб в ладони. Не было ни технического нажима, ни попыток вывернуть грани с усилием. Я просто держал его, думая о внутренней структуре, о том, как должны сопрягаться внутренние пазы, если предположить, что вся конструкция — единый кинематический узел.

И тут произошёл сдвиг.

Похоже, куб и правда реагирует на намерение: верхний правый угловой сегмент на долю секунды поддался под подушечкой большого пальца, без трения и хруста мягко ушёл в бок на миллиметр, поворачиваясь по часовой стрелке, и внутри что-то тихо звякнуло. Но стоит только мысли сбится и попробовать дожать грань чисто физическим усилием мышц — она тут же встаёт на место, снова заклинивая намертво. Чертовшина какая-то. Мысленное управление? Таких технологий даже в проектах нет. Или есть?

Тут явно не просто механика — то ли обратная связь идёт через контакт с кожей, то ли какие-то микротоки считывают состояние того, кто держит куб в руках, поди разбери. Но Зеленцов, выходит, был прав: суеты и слепого нажима эта штука не терпит, ей нужно абсолютно спокойное, сосредоточение и ничего больше.

Запись для себя: Ходил в лес за Вишерку. Набрал сочной черемши, побегов папоротника, ромашки и малинового листа на зимний чай. В берёзнике пошли первые майские белые и крепкие сыроежки. И красные грибы. Что бы там не говорили, а я красные грибы использую. Лекарство и яд, сиречь, стороны одной монеты. Дело в дозировке. А ещё внучка прислала СМСку, написала что хочет к деду в гости. Я ответил "Приезжай"

Май вышел на удивление насыщеным. Мне нравилась такая жизнь. Постоянная движуха. И это была ни грамма не замена заводу. И не «привыкание к земле» Это какой-то новый отрезок жизни. Посмотри, посмотрим…

Дом наконец приведён в порядок, крыша и колодец в порядке, запасы прибавляются. Кубик, кажется, подал первый настоящий знак, и вроде я нащупал, куда копать. Июнь покажет, права ли интуиция...

Глава 5: Первый поворот

Глава 5. Первый поворот

Июнь ворвался на хутор резким, сухим зноем. К числу пятому столбик термометра на северной стороне веранды уже с утра замирал на отметке плюс двадцать восемь. Влажная майская благодать испарилась за пару дней: подсохшая земля на огороде взялась твёрдой серой коркой. Если не дать воде зайти к корням сейчас, вся высаженная рассада сгорит до основания.

Таскать воду из колодца вёдрами на коромысле в тридцатиградусную жару — верный способ сорвать поясницу за один день. В сарае ещё во время первой зачистки я приметил заваленный хламом ручной поршневой насос-качалку «БКФ-2» советского производства.

Я вытащил чугунный корпус на верстак. Внутри всё закоксовалось от старой смазки и ржавчины. Пришлось разобрать цилиндр до последнего винта, вымочить клапаны в керосине и вырезать из куска юфтевой кожи от старого сапожного голенища свежую поршневую манжету. Поставил новые резиновые прокладки, смазал шток солидолом и закрепил насос на дубовом подкосе прямо над колодезной шахтой, опустив в воду двухдюймовый всасывающий шланг с обратным клапаном.

Чугунный рычаг ходит туго, с плотным, сытым сопением. За пять минут качки я наполняю две двухсотлитровые стальные бочки, выставленные на самом солнцепёке — вода из глубины идёт ледяная, ломит зубы, и поливать ей растения напрямую нельзя, нужно дать отстояться и прогреться за день.

За этим занятием меня и застал Матвей. Старик подошёл по сухой траве бесшумно, остановился у калитки, опираясь на резную палку из суховатого крушинового комля.

Он молча наблюдал, как я ритмично нажимаю на рукоять насоса, и как ровная, толстая струя воды с гулом бьёт в ржавое нутро бочки. Затем перевёл взгляд на колодец — на свежеуложенную каменную отмостку, промазанную по краям жирной глиной.

— Толково сделано, — подал голос Матвей. Голос у него сухой, с лёгкой хрипотцой. — Глиняный замок держит?

— Пока держит, я опустил рычаг и вытер лоб тыльной стороной ладони.

Матвей подошёл ближе, потрогал носком старого чувяка край пригнанного валуна, проверяя посадку на сдвиг. Валун даже не шелохнулся. Старик скупо кивнул. Для деревенских мужиков такой осмотр говорит больше любых слов. Хозяин не треплет языком, хозяин молча заделывает течи и укладывает камень в замок. Значит не «дачник» на лето.

— Я тут это, у себя в сарайке закрома перебирал, — Матвей положил на завалинку тяжёлый прямоугольный свёрток. — Вот возьми, осталась у меня чугунная плита. Взял когда-то, да не пригодилась. Хорошая, с двумя конфорками. Я видел у Аркадия то на плите настил лопнувший. Но он бы не поменял сам. А ты сможешь. Забери. Мне без надобности.А тебе пригодится, когда осенние холода пойдут.

Я развернул мешковину. Чёрный, увесистый чугун старого литья — без трещин, без раковин, с массивными прочными конфорками. Вещь практически вечная.

— Благодарочка, Матвей Егорыч. В долгу не останусь. Как картошка поднимется, помогу с окучкой или по слесарке что поправить — скажи.

— Посмотрим, — старик сдержанно ухмыльнулся, сунув сухие, тёмные от въевшейся земли пальцы за кушак. — Ты главное воду вечером под помидоры лей, когда солнце за лесину сядет. А то спечёшь.

Он развернулся и так же неторопливо пошёл обратно по меже.Обстоятельный мужик. Без лишних понтов. Думаю взаимовыручка намечена. На хуторе я окончательно перестал быть чужаком.

04 июня. 22:40.

Куб: температура 39,1°C (повышение на 0,6°C на фоне общей жары в доме). Масса 412 г.

Параметры и замеры: При внешней температуре воздуха в горнице +26°C тепловой фон кубика пропорционально смещается вверх, сохраняя разницу с окружающей средой примерно в 12–13 градусов. Внутренняя структура стабильна. При попытке ручного сжатия диагональных углов фиксируется кратковременный импульс отдачи — микровибрация частотой около 50 Гц, затихающая через 3–4 секунды.

Чутьё и тактильный контроль это конечно хорошо. Эти инструменты при мне постоянно. Но руки по любому дают погрешность. Биение пульса, микроскопическое дрожание мышц, неравномерность нажима. Да мало ли факторов могут смазать картину. Если внутри куба действительно стоит кинематический замок с малым допуском, то нужно решить одну задачу. Нужен надёжный стенд.

Первым делом я взялся за оснастку. В сарае под настилом нашёлся отрезок сухой дубовой плахи сороковки, вылежавшейся лет двадцать. Материал неплохой в принципе. Но это же дуб. Это вам не осина и не липа. Прийдётся повозится, но это даже интересно. Конечно, был бы у меня «бошевский» электролобзик, я бы решил вопрос быстрее. Но чего нет, того нет. А купить нужно. Пилу, шуруповёрт, болгарку. Всё нужно.

А пока поработаем ручками.

Фуганок брал заготовку весьма неохотно, но как говорится, «терпение и труд всё перетрут». Разделил плашку на две половинки. По центру каждой выбрал стамеской полуквадраты под кубик, оклеил из сукном из старой шинельки. Просверлил по пласти с боков отверстия и посадил конструкцию на две шпильки М 10. Накрутил гайки-барашки с двух сторон шпилек. Теперь я могу жёстко зажать кубик в этой «приблуде» Сбоку креплю штатив с индикатором часового типа ИЧ-10. Когда-то я этим прибором выставлял зажигание в своей Яве-старушке. Так что теперь любой сдвиг, любое расширение или упругая деформация граней будут видны как на ладони. Это уже не гадание на кофейной гуще, а строгий слесарный контроль. Такс, ещё установим винтовой микрометрический толкатель. Теперь можно подать усилие на грань кубика, а индикатор покажет смещение грани. Установил конструкцию в центре стола, выставив подставку точно по строительному уровню и подал легкое усилие на правый угловой сегмент.

Стрелка индикатора качнулась. Три сотки. И все. Разгружаешь винт стрелка возвращается в ноль. Материал куба под нагрузкой ведёт себя как высокоуглеродистая закаленная сталь с высочайшим модулем упругости. Даже если грань и сдвинулась относительно оси, то я это не увижу.

А за окнами уже стемнело. В горнице установилась приятная прохлада. Я отложил замеры. Нужно немного отвлечся. Налил из термоса заваренный зверобой с малиновым листом. С кружкой вышел на крыльцо. Меня всегда поражало, почему в городе нет такого глубокого неба со звёздами. Высотки его душат, что ли?

Вернувшись включил настольную лампу и открыл синюю конторскую книгу. Таак, зафиксируем наши наблюдения.

08 июня. 23:15.

Замеры на оснастке (ИЧ-10):

Приложение осевого усилия в 5 кгс дает упругую деформацию сегмента А-1 на 0,03 мм. При снятии нагрузки возврат в ноль. Я так понимаю что нахрапом не возьмёшь. Как говорил мой первый мастер, «сдуру можно и х.. сломать, хоть это и гидравлика» А вот на «камешки» оно как-то реагирует. Может какой-то хитрый термозамок?

Мысли и записи:

Почему я раньше не замечал звёздное небо? Пение сверчков? Ночной жабий концерт? Что было не так? Вероятно завод, семейные хлопоты, дети, а потом внуки заполняли мою жизнь без остатка.А сейчас я повзрослел. Ха-ха…

Звонил Сергей. С серьёзным тоном распрашивал что да как. Начальник столичный. "Я ему сказал, сынок, хочешь приедь и всё увидишь"

А вчера у колодца пересёкся с почтальоншей, молодой ещё бабёнкой из райцентра. Симпатичная, однако. И взгляд у неё был такой… оценивающий что ли. Похоже свежий воздух и здоровая пища пробудили во мне кое-какие желания. Физкультурой заняться что ли… Побегать утречком по свежему воздуху. И турничёк соорудить.

К середине июня ночи на Вишерке стали тёплыми, но у самой воды предрассветный прохлада всё равно берёт своё. В один из таких тихих вечеров я собрал донные снасти и отправился на дальнюю песчаную косу за речным поворотом. Думаю место для ночного леща подходящее.

Снасти я сладил простые, но надёжные: сухие можжевеловые удилища, увесистые свинцовые кормушки-ложки и прочная жилка с двумя поводочками. Насадку приготовил ходовую — круто сваренную гороховую кашу с манной мукой и каплей нерафинированного подсолнечного масла, пахнущего жареной семечкой на всю избу.

На песчаную косу вышел перед самым закатом. Река замерла, как отлитое из тёмного стекла зеркало. Солнце ушло за зубчатую стену ельника, оставив на воде длинный багровый след. Воздух над плёсом постепенно наливался сыростью, от камышей потянуло застойным тинным холодом и запахом высыхающих водорослей.

Я забросил три донки. Грузные кормушки с сочным всплеском ушли на глубину, натянув леску. На кончики удилищ закрепил бронзовые колокольчики, расставил подпорки и устроился на сухом песчаном откосе, подстелив плащ-палатку.

К полуночи над рекой поднялся густой, ровный туман. Он полз по воде белыми пластами, заглушая звуки и закрывая противоположный берег. В такой сырости пальцы на речном ветерке немеют, забивать плотную кашу в кормушку и насаживать мягкий гороховый катыш на мелкий крючок становится трудно, потеряешь чуткость в подушечках пальцев — запорешь подсечку.

Вот тут и пригодилась галька.

Перезарядив снасть, я вытащил из кармана штормовки один из «тёплых» камней Зеленцова и сжал в кулаке. Серый речной окатыш отдавал в ладонь ощутимый, ровный жар градусов под сорок. Ни дыма, ни гари, ни намёка на батарейки — просто тепло, которому неоткуда взяться. Через пару минут суставы и мышцы кисти полностью отмякли, кровь побежала по жилам с прежней силой, пальцы снова стали послушными и точными, как на рабочем верстаке. Весь мой опыт и знания говорили, «этого не может быть, потому что не может быть никогда». Но камешек, вот он. Лежит у меня в руке и плюёт на все законы физики. Магия? Бред? Не уверен.

Профессор искал в этих предметах великие тайны истории, а ведь этот камень — идеальный, вечный портативный обогреватель, которому нет цены. Чёрт, аж страшно стало, что же у меня в руках.

Колокольчик на средней донке мотнуло резко, без предварительного дробного дребезга.

Бронзовый язычок звякнул дважды. Гибкий можжевеловый хлыст круто согнулся к воде. Я сдёрнул удилище со стойки и подсёк, хлёстко, одной кистью. На том конце лески глухо отозвался солидный рыбий вес. Это не дерзкий окунь и не юркая плотва. Лещ ходит упрямо, широкими плавными галсами. Любимая тактика, это пытаясь зарыться головой в ил или уйти под близкую корягу.

Не братан, не уйдёшь. Я не спеша вываживал рыбину. Стравливая жилку через пальцы и ощущая каждое движение добычи. Через пять минут упорной борьбы в белом тумане у самого уреза воды блеснул широкий бронзовый бок.

Даа, это он. «Сковородник» Так рыбаки у нас называют леща больше двух кило. Как начищеная медная сковорода. Лещ хлебнул воздуха и покорно лёг на бок. Батя у меня был заядлым рыбаком, когда-то он меня учил: леща нужно аккуратно поднять и дать ему схватить воздуха. Помню-помню. Я подвёл рыбину к песчаной отмели и подхватил под жабры.

Бронзовый лещ килограмма на два с половиной вяло бил хвостом по мокрому песку, переливаясь в свете фонаря тёмным золотом. Отличный трофей. Хоть и обмазал меня слизью. "Взял" ещё два килограмовых подлещика и к утру неплохого сазанчика килограмма на полтора

К шести утра садок весомо радовал уловом. Туман над Вишеркой стал рассеиваться под первыми лучами июньского солнца. Люблю я этот момент. Тишина, и над рекой поднимается пар. Зеркало воды абсолютно гладкое, нарушаемое только всплесками рыбы.

Я протёр снасти ветошью, смотал и спрятал в чехол. Потом уложил рыбу в крапиву на дно корзины и пошёл по тропе обратно к посёлку. Спать уже не хотелось.

15 июня. 07:40.

Физический феномен «компонента А» (тёплый камень): Проверил работу источника в условиях повышенной влажности и низких температур (речной туман, около +8°C). Теплоотдача камня не снижается при прямом контакте с мокрой кожей и холодной водой. Энерговыделение абсолютно стабильно, тепловой поток не теряет плотности. Если это изотопный источник или кристаллическая решётка, накапливающая фоновую энергию среды, то КПД конструкции стремится к единице. Никакого радиационного фона, (проверил счётчиком Гейгера). Лупа и визуальный осмотр структуры ничего не фиксируют. Похоже на чистый кинетический или термический резонанс.

Заметки: Руки работают идеально, пальцы держат любую мелкую деталюшку без промаха. Ночной выход на реку прочистил мозги лучше любого отдыха. Наведался на песчаную косу, взял отличный улов. На свежем воздухе и честной физической работе организм набрал такую упругую силу, какую в городе я не чувствовал сорокалетним. Завтра возвращаюсь к чертежам из второй папки Зеленцова. Оснастка работает, пора выверять вектор.

Сложив ночной улов в ушат со свежей проточной водой и протопив печь, я уселся за верстак. Системный блок Зеленцова отозвался привычным слитным гулом вентилятора и пронзительным писком системного динамика. На синем экране монитора открылся проводник. Я вывел на экран вторую рабочую папку — «Экспедиции_1998». Здесь хранились сканы оригинальных профессорских чертежей и эскизов, сделанных во время раскопок на Памире и в предгорьях Тянь-Шаня.

Посмотрим. На одном из рисунков профессор от руки изобразил сетку три на три, но поверх стандартных граней наложил векторную диаграмму напряжений. Красные и синие стрелки указывали направления прикладываемых сил.

Зеленцов пытался решить кинематику куба лобовым методом. На его эскизах все векторы сил шли строго перпендикулярно плоскостям граней или же чисто параллельно — по принципу классического детского кубика Рубика. Надавить по центру, повернуть сдвигом влево или вправо.

Но мои замеры на дубовом кондукторе с индикатором ИЧ-10 говорили об обратном. При прямом давлении в пять килограммов металл давал упругую деформацию всего в три сотки и мертвее мёртвого вставал на клиновой замок. Любое точное лекальное сопряжение — будь то байонетный зацеп, трёхзаходная резьба или спиральный шпоночный паз — при таком подходе мгновенно закусывает.

— Эх, профессор… — пробормотал я, приближая масштаб схемы. — Теоретик ты был чистой воды. Железо нельзя насиловать.

Я взял транспортир и чистый лист миллиметровки. Придвинул ближе кубик, зажатый в дубовой оснастке.

Так, подумаем. Допустим внутри куба действительно скрыт многоосевой кинематический замок, то внутренние фиксаторы работают не на сдвиг, а на скручивание с осевым упреждением. Зеленцов давил прямо, а может нужно было давать комбинированный вектор? Например лёгкое нажатие на угловой сегмент с одновременным микроскопическим поворотом по часовой стрелке под углом к центральной оси.

В моём цехе мы так снимали заклинившие пуансоны с матриц. Не лупили кувалдой, а подводили съёмник с винтовым натягом и давали лёгкий сдвиг. Хотя вру, кувалдометром тоже снимали.

Я начертил новую кинематическую схему. Вместо прямых стрелок Зеленцова на моём чертеже появились плавные дуги сложного комбинированного усилия. Осталось попробовать. Предположим что детали внутри должны не просто скользить — они должны входить в зацепление по винтовой траектории.

18 июня. 22:30.

Анализ векторных схем из папки «Экспедиции_1998»: Предполагается кинематическая ошибка Зеленцова. Профессор прикладывал усилия строго по ортогональным осям (X, Y, Z), что приводило к самозаклиниванию внутренних фиксаторов. При расчёте комбинированного вектора (нажатие + осевое скручивание под углом) напряжение в сопряжениях снижается. Траектория смещения граней — винтовая, с шагом не более 0,05 мм на начальной фазе.

Заметки: Начертил нормальную рабочую схему, выверил углы атаки. Старик Зеленцов потратил годы, упёршись лбом в тупик, потому что мыслил категориями плоского рисунка. А тут чистая объёмная механика, инструмент не терпит топорной работы. Пальцы чувствуют нужный натяг идеально, глаза не подводят. На кондукторе выставил упоры под нужный градус. Завтра отдохну с утра на свежем воздухе, а вечером проделаю первый чистый поворот. Вектор намечен, дело за рукой.

К концу июня на хутор пришла настоящая летняя зрелость. Дни летели и радовали. Привычные хозяйственные хлопоты, несколько поездок в город. Рыбалка, сбор трав. Я таки привёз холодильник и свой рабочий ноут со всеми нужными базами. А жизнь то налаживается…

В горнице за день набегала сухая, тёплая тишина, пропитанная запахами сохнущего на веранде малинового листа и свежепобелённой печи. Наружный зной спадал только к одиннадцати вечера, когда с Вишерки подтягивало лёгкий речной сквозняк.

Я дождался сумерек, вымыл руки с дегтярным мылом и сел за верстак. На столе стоял зафиксированный дубовый кондуктор.

Никакой ясности по внутреннему устройству куба у меня по-прежнему не было — только слесарные догадки да шаткие гипотезы. Деталь могла быть собрана на неземных принципах, о которых наша наука и понятия не имеет, а могла оказаться и древним инженерным чудом. Все прошлые дни давали один и тот же результат: стрелка индикатора ИЧ-10 качалась на пару соток от упругой деформации, и замок намертво вставал в клин.

Я зажал куб в дубовых щеках, подвёл микрометрический толкатель к угловому сегменту и выставил щуп прибора на ноль. Пошла очередная рутинная проверка на упреждающий натяг.

Я подал винтом привычные три килограмма усилия. Стрелка ИЧ-10 качнулась на две сотки и замерла. Ничего нового. Пальцы отупели от однообразной работы, в голове поднялась глухая злость на эту негнущуюся железяку. Я зафиксировал руку на винте и на секунду полностью упёрся взглядом в заклинивший квадрат. В голове ярко, до звона в висках, проскочила одна острая, злая мысль: «Да повернись ты, заразу твою за ногу, вправо!»

И именно в эту микросекунду я случайно чуть дожал рукоять толкателя по касательной.

Произошло совпадение, которое невозможно было рассчитать заранее. Чёткий, ментальный посыл мгновенно наложился на точечный физический нажим.

Внутренность куба отозвалась не скрежетом и не трением. Глубоко под тёмной поверхностью что-то отозвалось. Как будто согласилось.

Сопротивление исчезло вчистую.

Угловой сегмент мягко, как по густой гидравлической смазке, скользнул вглубь корпуса, описал дугу в девяносто градусов и замер с еле уловимыи, окончательным щелчком.

Я так и замер с занесённой рукой, не смея дышать.

Куб не отскочил назад. Первая грань встала в новое положение. На стыке сегментов изменился даже свет: матовая гладкость уступила место едва заметному микрорельефу.

Я откинулся на спинку стула и долго смотрел на замерший кондуктор. Вот оно что… Это произошло абсолютно случайно, на стыке эмоции и физического нажима. Теперь можно было строить первые осторожные догадки. Я предположил, что внутри куба могла стоять трёхмерная крестовина — три пересекающиеся оси с центральными «якорями» на винтах и мощных пружинах, как в кубике Рубика. И вероятно заблокированная неизвестным стопорным узлом. И срывается этот замок только тогда, когда вектор физического усилия идеально совпадает с прямым, недвусмысленным намерением оператора. Фантастика да и только

28 июня. 23:45.

Внештатное срабатывание матрицы. При случайном совпадении точечного физического нажима (ок. 3,2 кгс по касательной) и резкого эмоционально-ментального импульса произошёл срыв внутреннего фиксатора. Угловой сегмент А-1 совершил поворот на 90° по дуговой траектории. Фиксация в конечном положении абсолютная. Изменился геометрический профиль грани.

Первичная гипотеза: Конструкция, возможно, использует кинематическую схему пространственной крестовины (принцип кубика Рубика), но с заблокированными пружинными якорями. Механический нажим сам по себе бесполезен — замок реагирует на комбинацию физического вектора и чётко сформулированной команды. Случайность дала ключ к методу. В июле начну проверять эту гипотезу системно, без лишних эмоций, но с точной концентрацией.

Глава 6: Замок поддаётся

Июльский зной накрыл Вишенки плотной, неподвижной пеленой. К десяти утра воздух в саду разогревался так, что трава под ногами издавала сухой хруст, а старые яблони источали густой яблочный дух. Для затеи, которую я задумал, требовались тенистое место и ровная, сухая земля.

В самом дальнем углу участка, под раскидистыми ветвями старой дички, я расчистил площадку три на три метра. Выкорчевал сухой малинник, акуратно снял дёрн до плотной суглинковой подошвы и выровнял её, утрамбовав дубовым чурбаном. Потом насыпал песочную подушку и уложил дёрн обратно. Уж лучше ходить по травке, чем месить ногами глину.

Материал для снарядов нашёлся в закромах сарая. За сорок лет работы в инструментальном цехе я усвоил простое правило. Добротный металл не стареет, если его не жрёт сквозная ржавчина. Из завалов старого хлама вытащил два отрезка толстостенной бесшовной трубы, дубовый брус-сороковку и пару увесистых жигулёвских колёсных диска. Для стоек приташил из леса пару сухих берёзовых стволов.

Под стойки турника и брусьев выкопал пару ям глубиной по метру. Стволы обжёг на костре, обернул комли двумя слоями рубероида и заклинил в суглинке бутовым камнем с проливкой густым цементным раствором. Перекладины выставлял строго по строительному уровню, потому что слесарный глаз не терпит перекосов даже в садово-огородной снасти. Один конец брусьев прикрепил к стойке турника, а под другой врыл два дубовых бруса. Выверил ширину брусьев ровно под пятьдесят пять сантиметров, классический стандарт для того, чтобы не ломать плечевой сустав при глубоком отжимании.

Штангу собрал из ровной цельнотянутой трубы диаметром тридцать два миллиметра. В качестве весовых блинов использовал колёсные диски. Отцентровал трубу строго по оси, забил нутро мелким металлическим ломом, диски залил цементом. Вес каждого такого блина вышел аккурат по двадцать два килограмма. Для гантелей пригодились чугунные маховики, которые я посадил на короткие отрезки труб и зафиксировал сквозными шпильками. Получилось достаточно надёжно. Конечно, можно было купить все эти приблуды в магазине. Но зачем покупать то, что можно сделать руками. А вот сварочный транс я не намотаю. Банально не из чего. Так что нужно прикупить портативный сварочный аппарат. Ну, пенсия позволяет, да и кое-какие накопления присутствуют. И не на «чёрный день». А на дедовы «хотелки»

К исходу третьего дня под яблоней встал крепкий, монументальный спортивный угол. Протёр перекладины ветошью, согнав заусенцы нулёвкой. Пора опробовать.

Я взялся за перекладину турника, выждал пару секунд и легко, слитным движением вытолкнул подбородок выше железа. Нормас. Мышцы спины и плеч отозвались тугой силой. Ещё раз, ещё, ёщё… Десяток подтягиваний дались тяжеловато. Но, лиха беда начало. Шестьдесят лет, конечно не тридцать, но тело не имеет права раскисать. Нагоним физуху.

Подъём в пять утра быстро врос в новый, жёсткий график. За окнами ещё стояли густые сизые сумерки, а я уже на ногах. На этот раз заряжаюсь из термоса отваром шиповника, имбиря и лимона. Просто витаминная бомба, скажу я вам.

Выйдя во двор в одних спортивных штанах, я сразу направился к своей новой спортплощадке под яблоней. Лесной прохладный воздух мгновенно сбивал остатки неги.

Зарядку начал с армейской классики. Комплекс вольных упражнений КВУ-1. Цапнула ностальгия. Наш взводный лейтенант Середников, злой ротный, капитан Махов, спорткомплекс возле парашютной вышки. Эх, молодость, молодость. «Делай раз, делай два». И я, сержант ВДВ. Которому нужно знать только устройство автомата и направление атаки…

Из сада я сразу ушёл на пробежку. Маршрут прикинул по крутояру Вишерки вдоль высокой еловой межи. Сухой песчаный грунт пружинил под кросовками. Низкая трава выбивала холодную росу прямо на икры. Три километра по пересечённой местности я бежал, выдерживая чёткий ритм. Одышки не было. Сердце стучало ровно, как исправная масляная помпа. Как там Аристотель умничал? «Движение это жизнь, а жизнь это движение» Шарил чувак, тоже наверно бегал по утрам.

К финишу у калитки по спине уже катился горячий пот. Чёрт, 17 минут, даже до бронзового норматива ГТО не дотянул! В городе обленился, да и желания бегать, глотая выхлопы и вонь асфальта, не было. В принципе физических нагрузок на заводе хватало. Как-то замерил приблудой этой новой в часах электронных. Одинадцать километров натоптал за день.

Я подошёл к колодцу, качнул ведро ледяной воды. Бурно умылся, плеская воду на шею и руки. Холодная струя выбила из груди короткий выдох. Уррр… По коже мгновенно прошёл прямо вал пупырышек. Красота. Вытерся жёстким вафельным полотенцем докрасна.

Сейчас для меня здоровье это не баловство. Смотреть за собой это необходимость. Не хочу уподобляться тому дяде, для которого пить «Боржоми» уже поздно. И вообще, шесть десятков это поздняя зрелость. А старость я планирую лет с девяноста.

05 июля. 22:15.

Параметры куба. Масса 412 г, температура поверхности стабильно +38,8°C.

Повторный осмотр смещённого сегмента — зазоры на стыках не прощупываются, посадка абсолютная. Никаких люфтов. Подгонка граней такова, что сегмент скользит абсолютно бесшумно, без единого звука или затирания, словно плоскости разделены тончайшим слоем масляной плёнки.

Заметки.

Я иногда думаю, а что было бы не купи я эту дачу? Сидел бы сиднем в своей норе-хрущёвке. Или как мои сверстники во дворе играл бы в домино и слегка подбухивал. Заплывал бы жиром и тупел от зомбоящика. Может это судьба подтолкнула меня купить этот дом. Судьба положила в руку кубик. Никогда не верил в мистику, а тут весь набор. Камни греющиеся хз как, кубик непонятного происхождения. И он отзывается на мои мысли.

Позавчера таки приехал сын Сергей. Без внука. Сказал что малый в каком то жутко модном летнем лагере с программированием, английским и бесболом. Ну английский нужен по любому, знаю по себе. Учил технический сам. Мануалы на новые станки были практически все на нём. Программирование тоже пригодится, а вот бейсбол. Ну не понимаю я эту игру. Мне больше бушидо нравится смотреть. Мощные парни, Такада, Олбрайт, Зангиев и Хашимиков. Нам бы на завод таких, заготовки таскать. Ха-ха...

Сынок походил с видом проверяющего из главка, похмыкал и уехал, оставив пакеты с какими то продуктами и бутылками. А вот что мне не понравилось, это его намёки, что неплохо бы мою хрущёвку продать. А вот фиг вам...

Июльский зной подбирался к полудню, заставляя всю живность прятаться в тень. Огород после регулярного полива откликнулся быстро. Картофельные кусты поднялись тугими зелёными шапками, зацветая фиолетовыми и белыми венчиками, а помидоры вытянулись и потребовали подвязки.

После утренней пробежки и ледяного обливания я взялся за инструмент. Пару дней назад в лесу нарезал два десятка веток из молодой поросли. Сегодня затесал им комли и вбил их молотком в сухую землю вдоль помидорных гряд. Подвязал стебли мягким пеньковым шпагатом. Акуратно обрезал ножницами лишние пасынки, чтобы куст отдавал всю силу в плод, а не в пустую зелень. А потом сидел и нюхал божественный помидорный запах.

Когда солнце вставало в зенит, жарится в огороде было бессмысленной тратой сил. Я переключился на погреб под сенями. За десятилетия заброшенности вентиляционная труба забилась паутиной и сухими листьями, а внутри установился тяжёлый, затхлый дух.

Я прочистил двухдюймовую стальную вытяжку гибким тросом, отскрёб со стен налёт плесени и побелил нутро погреба остатками извести с добавлением медного купороса. Заменил две подгнившие дубовые доски на стеллаже для банок, вытесав свежие полки. Дверь погреба подогнал в четверть, проклеив по периметру полоской старого шинельного сукна. Теперь прохлада снизу не уходила, держа стабильные плюс шесть градусов даже в тридцатиградусную жару.

К трём часам дня, когда зной слегка спал, я отправился с секатором, ножом и мотком бечёвки за речную межу заготовлять веники для бани.

Хоть лучшее время я почти пропустил за хозяйственными заботами, но берёзовые веники веники ещё заготовить не поздно. А вот для дуба время самое оно. У крутояра я давно приметил рощицу молодых берёзок. Вот там и нарежу гибких веточек с нижнего яруса. На год мне нужно где-то двадцать-двадцать пять веников. Баню я люблю, а в посёлке оказалось живёт старый знакомый с завода, бывший главный инженер. Он ушёл на пенсию на два года раньше меня, в пятьдесят пять лет, по горячей сетке. Случайно встретились у автолавки. Вот воистину мир тесен. Так вот, у него отличная банька и естественно он меня пригласил. Каждую субботу. ПХД блин, как в армии.

В общем нарезал я берёзы, на обратном пути ещё и дубовых веток. Перемотал шпагатом и поволок домой. Вязал на веранде. Ветки укладывал комлем к комлю, снаружи более широкие, внутри более гибкие. Рукоять плотно стягивал шпагатом в трёх местах. Ножом начисто зачищал от сучков, чтобы не драть ладонь при парке. К вечеру под навесом сарая в тени и на сквозняке уже висел аккуратный ряд из двух десятков свежих, темно-зеленых веников. Воздух напитался густым ароматом свежей березы и дуба. А ещё нужно озаботится настоечкой на калгане, ибо «Портки последние продай, но после бани выпей» как завещал нам великий полководец Александр Васильевич Суворов…

Так. В прошлый раз что-то сработало и один раз получилось провернуть грань. Но я думаю, мне нужно научится взаимодействовать с кубом на автомате. Вот как собираешь кубик Рубика. Особо не думаешь над одной гранью, а видишь всю картину целиком. Когда-то я увлекался этой игрушкой. Наверно оттуда у меня достаточно развито пространственное мышление. Но кубик Рубика всего лишь хитрая головоломка. С моим кубом нужно постоянно держать намерение. Даже не знаю как это работает. Как будто диалог с ним. «Сюда, теперь сюда, повернись…» Я слышал что учёные как-то считывают биотоки мозга. По идее любая мысль это поток данных, электрических импульсов бегущих по нейронам. А куб их как-то локализует и расшифровывает. Может это своеобразная телепатия? Вопросы, вопросы, вопросы…

Блин, я всегда дико ржал над телеспектаклем «Битва экстрасенсов» А что я делаю сейчас? Разговариваю с непонятной железякой…

Положил куб на левую ладонь. Правая рука аккуратно обняла верхнюю грань куба.

Я спокоен. Я совершенно спокоен. Я готов к диалогу. Не знаю, помогла ли эта мантра, или фазы луны, или какой-нибудь «Сатурн в Козероге» Но я выровнял дыхание, и представил себе спокойную утреннюю реку. В голове осталась трехмерная схема куба. Выверенная траектория, угол и тот самый посыл, направленный на сдвиг конструкции.

Образ в голове стал почти осязаемым. Я подал физический нажим, стараясь вспомнить тот самый момент, когда куб отозвался.

И отклик прошёл, осталось только плавное скольжение граней. Сегмент плавно и бесшумно ушёл по своей траектории, словно сопряжённые плоскости разделяла тончайшая масляная плёнка, и намертво встал в новой точке.

Есть! Успокоим дыхание я выдержал паузу и повторил движение на смежном блоке. Снова отсёк лишние мысли, и подал лёгкий нажим кистью. Грань скользнула так же бесшумно и точно.

Бинго! Теперь я понял. Это больше не было случайностью. Нащупался верный рабочий режим. Куб не требовал дурной силы. Он подчинялся желанию настроенного разума и выверенному движению.

22 июля. 23:10.

Параметры работы «с рук», без кондуктора. Порог физического усилия для срабатывания внутренних пружин осей снизился до 2,3–2,5 кгс. Время отклика механизма при формировании точного намерения — менее трети секунды. Смещение граней происходит полностью беззвучно, без акустических или вибрационных колебаний. Посадка сегментов в конечных точках идеальная, зазоры на стыках выдержаны до микрона.

Заметки. Кондуктор убран в сарай, руки держат плоскости без погрешностей. Главная задача — выдерживать жёсткую гигиену мысли перед нажатием. Чувство механизма встало в пальцы. Стоит засомневаться хотя бы на долю секунды что-то внутри крестовины блокирует поворот. Выполнил шесть одиночных поворотов на разных гранях. Все прошли гладко и без единого звука. Рука и голова работают единым узлом. К концу месяца перейду к составным комбинациям.

К концу июля зной окончательно выдохся, уступив место длинным, тёплым вечерам. За окном горницы густо стрекотали сверчки, а с Вишерки тянуло свежим речным воздухом.

Я сидел за верстаком, держа куб в открытых ладонях. Одиночные повороты отдельных блоков были освоены. Так что кое-чему я уже научился. У меня всё лучше получалось держать контакт с кубом и вращать одну грань. Но как только я хотел сделать последовательность из нескольких вращений, куб упирался. Такое впечатление, как будто он меня учит. Мол, натренируйся свободно вращать одну грань, а потом перейдём к более сложным манипуляциям. И если это так, то я уже не удивляюсь…

И сегодня я каким-то пятым или шестым чувством понял. Пора. Я не знаю, как сформировалось это намерение. Этот алгоритм. Верхняя грань по часовой стрелке, правая на себя, передняя против часовой.

Это мои мысли? Или куба? Или я уже становлюсь параноиком? Ладно, пробуем.

Первый поворот. Лёгкое, в два килограмма, усилие подушечкой большого пальца. Верхняя грань скользнула по часовой стрелке без малейшего звука, абсолютно гладко. Есть! Не останавливаясь и держа тот же настрой я повернул правую грань на себя. Есть! Практически одной мыслью и лёгким усилием кисти я повернул переднюю грань против часовой стрелки. Бинго! Комбинация сработала. Вся связка заняла чуть больше секунды.

Внешняя геометрия предмета перестроилась. Матовые плоскости сместились, образовав новый текстурный рисунок, а на стыках центральных и угловых сегментов на свету проявились тончайшие, микроскопические пазы шириной не более двух соток. Внутренний механизм не просто прокрутился, а ожил, как бы перейдя на новый уровень.

Я аккуратно положил кубик на липовую подставку. Руки работали точно и твёрдо, но в голове была какая-то сумбурная радость. Аж коньяка захотелось. Почему бы и «да», подумал я и пошёл к холодильнику в котором стояла початая уже бутылка псевдо «Наполеона» привезённая сыном.

30 июля. 23:50.

Динамика составных комбинаций. Успешно выполнена первая непрерывная трёхшаговая связка смещений по осям X-Y-Z. Потеря кинематического натяжения между ходами — 0%. Механизм работает в абсолютной тишине, трение и вибрации отсутствуют. При завершении комбинации на стыках нижнего яруса зафиксировано открытие технологических пазов рельефа (ориентировочно 0,02 мм). Поверхностная матрица перестроилась в следующую устойчивую конфигурацию.

Заметки. Связка прошла на одном дыхании. Куб больше не сопротивляется и не встаёт на клин, если выдерживать единый ритм мысли и движения. Система реагирует на алгоритм точно так же, как ЧПУ-станок на правильно написанную программу. Набрал отличную физическую и ментальную форму. Голова свежая, глаз острый, кисти держат любой вектор до грамма. Август начну с вычисления следующего, более сложного порядка пространственных комбинаций.

Конец июля, золотое время для заготовки лесного аптечного запаса. Зной спал, а степные и лесные травы набрали полную силу, отдавая в сухой воздух густой, пряный настой.

Я выходил на разведку в поля за еловой межой с утра, когда с травы сходила первая роса. По сухим пригоркам высыпал зверобой с ярко-желтыми цветками и с жёсткими, стеблями. Срезал его острым садовым ножом под самый корень. В низинах набрал череды. Многие ругаются на неё. Цепляется она своими семенами мощно. Но мало кто сейчас знает что отвар череды первейшее средство от гастритов, поноса и уж извините за пикантность, неконтролируемого пердежа, стыдливо называемого «метеоризм». А ещё нарезал тысячелистника с его плотными, горьковато-смолистыми белыми цветиками. Тоже чудесная травушка. По легенде Ахиллес лечил тысячелистником своих воинов, когда они попёрлись захватывать Трою. И подсунули придуркам коня. А те повелись на халяву и всё. Амба Трое. А всё из за бабы...

В общем травка и кровь остановит и желудок успокоит и кашель вылечит. Главное знать как приготовить. Я знаю…

И это всё растёт у нас под ногами, а мы жрём аптечную химию за сумашедшие деньги, на радость бигфарме.

Отдельная забота это ферментирование чая на зиму. Нарезал свежего листа с вишни в саду и набрал сочных верхушек иван-чая на лесной вырубке. Процесс ферментации требует такой же точности, как и подгонка деталей. Листья сначала подвяливал на веранде, затем вручную перетирал между ладонями, пока зелень не становилась тёмной, влажной и не выбивала сок. Плотно утрамбовал все в эмалированный таз, накрыл мокрой льняной салфеткой и оставил на суточную ферментацию. Технология в принципе простая, но есть нюанс. Главное не передержать. А контролировать процесс весьма просто. Носом. Да-да, именно носом. Когда появится сильный фруктово-ягодный аромат и масса потемнеет, тогда и готово. Передержите, всё, сырьё закиснет. После удачной ферментации чай-сырец нужно высушить. Можно, конечно, пользовать всякие модные пластиковые сушилки с термостатом и моторчиком, но я вам скажу, лучше чем в печи сушки нет. Проверено неоднократно.

Вечерами я всё так же работал с кубом. Всё стало получаться, как бы само собой. Может я настроился на него, а может он на меня. Но теперь я свободно вращал грани. И куб меня слушался. Кажется пора собирать эту головоломку.

Я остановил пальцы и внимательно оглядел перестроенный кубик. На стыках сегментов проступали всё новые микроскопические канавки и пазы.

И чем свободнее я управлял этим предметом, тем чаще спрашивал себя. А что это вообще такое? Простая пространственная головоломка, развивающий кубик Рубика для чьих-то детей, призванный тренировать моторику и концентрацию? Или же сложнейший исполнительный контроллер, функционал которого мой земной, привыкший к железу и чертежам мозг просто не в состоянии сейчас даже представить?

Каковы бы ни были ответы, механика слушалась моей руки. А всё остальное прояснится со временем.

31 июля. 23:30.

Свободное управление матрицей. Отработана произвольная навигация по граням без использования фиксаторов. Время кинематического отклика — мгновенное. Подвижность сопряжений абсолютная, ход граней бесшумный. На стыках сегментов после серии смещений фиксируется устойчивое открытие новых технологических микропазов глубиной до 0,05 мм.

Заметки. Заготовил на зиму зверобой, череду, тысячелистник. Заферментировал две большие банки вишнёвого и иван-чая, пахнут густо, мёдом и печью. Тело в полном порядке, руки работают без промаха. Куб подчинён свободно, кручу любые комбинации. Что за штука у меня в руках, пока вопрос открытый. Может, головоломка для детей, а может, прибор, который я пока и осмыслить не могу. Но контроль получен. Июль окончен. В августе пойду дальше по схеме.

Глава 7: Носитель ключа

,

Утро. Уже ставшая привычной разминка. Суставы перестали трещать, как ветки на морозе. Физо, оно своё даёт. Хоть в двадцать, хоть в шестьдесят. После трёхкилометровой пробежки я наконец-то вложился в самый минимум норм ГТО. 16 минут 29 секунд. Тридцать секунд выигрыша за две недели. Нормальный результат для моего текущего состояния. А возраст? Я чувствую себя на сороковник, а что там в паспорте написано, то это просто статистика.

Умывшись и взбодрившись отваром из иван-чая, зверобоя и лимона, я стянул брезент со своего старенького «Ниссан Террано» по прозвищу «Нюська». Я вам так скажу, если вам нужен надёжный, простой и недорогой в обслуживании полноприводный кроссовер для поездок на дачу, рыбалку или для плохих дорог, то берите, не пожалеете. Но ждать от него премиального комфорта или бешеной динамики однозначно не стоит. Меня этот пепелац вполне устраивает, и мы вместе уже двенадцать лет.

В общем, сегодня нужно пополнить запасы. Катить придётся в соседнюю деревню Бобровку. В отличие от автолавки два раза в неделю, там нормальный сельмаг с прод и промтоварами. Я прогрел мотор, послушал, как ровно работает движок без единого лишнего стука, и выехал со своего двора на сухую грунтовку.

Возле магазина под развесистыми ветвями ветлы было людно. Сельчане разбирали свежий завоз, на крыльце переговаривались бабы, а у аккуратного «Фольксвагена Гольф» возилась местная почтальонша, ладная бабёнка из райцентра, что иногда привозила мне пенсию. Я зашёл в прохладную глубину сельмага, где пахло сушёной воблой, свежим хлебом и подсолнечным маслом. Продавщица Раиса, мощная женщина в накрахмаленном фартуке, встретила меня кивком. Я почему-то не сомневался в её способности входить в горящие избы и останавливать на скаку коней. Живописная фактура, но не на мой вкус.

— Петрович! За какими запасами на этот раз?

— Полный комплект, Рая, — ответил я, выкладывая на деревянную стойку список. — Мешок муки, мешок сахара, пару коробок подсолнечного масла, туалетную бумагу, спичек пару блоков да хозяйственного мыла. А, и соли ещё мешок.

Когда заказы были вынесены на рампу, я взялся за погрузку. Ящики с маслом и пятидесятикилограммовый мешок муки я легко раскидал по багажнику «Ниссана». Оставался последний, джутовый, слежавшийся мешок с каменной солью, весом ровно в полтинник. Я не стал спорить: мне подробить этот булыжник не в тяжесть, а Рая запомнит, что клиент непривередлив.

Тут из-за угла магаза выплыла парочка местных алкашей. Двое небритых, синих от дешёвого пойла мужиков с помятыми лицами, не отягощёнными интеллектом. Как раз из тех, что днями подпирают забор и ищут, кого бы развести «на добавку».

— О, Петрович, здорово, — протянул один, деланно развязно подходя к «Ниссану». — Смотрю, отоварился на широкую ногу. А у нас тут с корешем трубы горят, дай соточку на опохмел. Ты ж пенсионер богатый, из города сбежал, не обеднеешь.

Второй боком зашёл сзади, явно пытаясь взять «на понты» и показать деревенскую удаль перед собравшимся народом.

Я даже не повернул головы в их сторону. Базарить о чём-то с этими дятлами — что небо красить. Я нагнулся к рампе, где лежал тяжёлый мешок соли. Перехватил джутовую горловину пальцами правой руки — хваткой, выработанной десятилетиями работы с тяжёлыми стальными заготовками, и без единого рывка, одним чистым движением широчайшей мышцы спины поднял пятьдесят килограммов над землёй. Поднял одной рукой, без малейшего напряжения удерживая на весу перед собой. Для меня этот каменный мешок был вполне себе по силам. Я не стал торопиться. Сделал спокойный шаг к открытой задней дверце моего «Ниссана» и с тяжёлым глухим стуком уложил соль рядом с мешком муки. Рессоры дрогнули. Алкаши тоже...

На крыльце магазина воцарилась тишина. Местные любители выпить, которые только что громко набивались в хозяева положения, замерли. Рты у них приоткрылись, а у одного из пальцев прямо под ноги вывалился недокуренный бычок. Вся наглость слетела с этих двоих в одно мгновение. Мужики предельно наглядно осознали одну простую вещь: этот внешне скромный дедушка в потёртом штормовом анораке способен уделать их обоих левой рукой, если они рискнут сделать хотя бы шаг в его сторону. Алкаши начали медленно пятиться, словно сжимаясь в размерах, и тут же растворились за кирпичным углом здания.

С крыльца донёсся тихий смешок. Почтальонша опёрлась на деревянные перила и откровенно загляделась на мою широкую спину. Раиса же у кассового аппарата с явным удовольствием покачала головой.

— Вот это да, Петрович… Этим трутням теперь целую неделю будет в кошмарах сниться, как ты полтинник соли одной правой перекидываешь!

— Да просто они у вас тут признанные чемпионы исключительно по опрокидыванию гранёных стаканов. А я мужик простой как грабли. Могу совершенно случайно и мешок с солью кому-нибудь на пустую голову уронить. Как говорится "Есть ещё порох в пороховницах, и ягоды в ягодицах".

Я подмигнул почтальонше, она как-то смутилась и слегка порозовела. Я не спеша сел в свой пепелац и покатил домой.

Августовский зной ко второй неделе месяца стал сухим и душным. Земля на огороде отдавала накопленное за день тепло до самого позднего вечера, а в воздухе густо стоял запах подсыхающей картофельной ботвы, дубовой коры и вяленых яблок.

С утра я взялся за ранний картофель. Копать его четырёхзубыми коваными вилами — одно удовольствие, когда суглинок подсох и рассыпается от лёгкого нажатия сапога. Я шёл по грядкам слитным, размеренным шагом — нажим стопой, разворот пласта, лёгкий встрях. Крупные, чистые клубни с желтоватой шелухой вываливались из сухой земли ровными гнёздами. До полудня откопал и перебрал пять мешков. На просушку разложил прямо под навесом сарая, на деревянных щитах, чтобы кожура взялась крепкой защитной плёнкой перед засыпкой в обновлённый погреб.

К обеду перешёл к огурцам. Самые крепыши, с кулак величиной, колючие и тёмно-зелёные, пошли на засолку в дубовую кадушку, отремонтированную ещё в июле.

Здесь тоже требовалась особая аккуратность. На самое дно дубовой кадушки я плотно уложил свежие листья хрена, добавил вишнёвый лист и чёрную смородину. Следом щедро пересыпал всё это дело крепкими зубчиками чеснока и тугими зелёными зонтиками укропа. Огурцы я всегда ставлю вертикально. Прижимаю их плотно друг к другу, чтобы не оставалось никаких зазоров. Работаю так, словно набираю ролики в подшипниковую обойму.

Затем залил всё готовым рассолом. Разводил я его из той самой крупной каменной соли и ледяной колодезной воды, пока не добился нужной крепости. Сверху накрыл соленья вырезанным из липы деревянным кружком и придавил вымытым гранитным валуном. Пройдёт месяц, и в прохладном погребе они дойдут до правильного хруста.

Ближе к вечеру солнце зацепилось лучами за верхушки старого ельника. Я прошёлся до яблоньки и собрал первые упавшие плоды. Нарезал эти яблоки аккуратными дольками прямо на липовой доске, после чего разложил сушиться на марлевые рамки. На крыше веранды за пару дней дольки дойдут до нужной кондиции.

Когда с огородными заботами было покончено, я отправился в дальний угол своего сада, где оборудовал спортивную площадку. За день моя спина и руки получили вполне приличную бытовую нагрузку. Однако это считалось лишь разминкой. Настоящая работа ждала меня на снарядах под старой яблоней. Я подошёл к самодельным брусьям, плотно обхватил ладонями стальные трубы и без лишних усилий выжал свой корпус вверх.

Выполнил три полных подхода. Делал по пятнадцать глубоких и чистых отжиманий, фиксируя тело в самой нижней точке. Грудные мышцы и плечи мгновенно отозвались приятным напряжением. Кровь толчками пошла по жилам, наполняя тело силами и мозги мыслями о пользе физухи.

Следом настала очередь самодельной штанги. Сорок четыре килограмма тяжёлых блинов легли мне на грудь с весьма ощутимым весомым упором. Я спокойно отжал металлический гриф вверх ровно десять раз. Никакой раскачки не допускал, работал исключительно за счёт чистой мышечной силы.

Моя физическая форма наконец-то вошла в идеальный рабочий баланс. Даже в шестьдесят лет организм функционировал без единого сбоя. Я чувствовал себя как отлично ухоженный дизельный двигатель на свежем масле. Полностью отсутствовала одышка, не висело ни грамма лишнего жира. Остались только сухие крепкие жилы, плотные кости и выверенная точность каждого совершаемого движения. Благодаря такому надёжному телесному каркасу и голова соображала кристально ясно. Мозг был полностью готов к самой тонкой слесарной работе.

Ближе к ночи за окнами повисла плотная августовская тишина. В саду завели свою привычную монотонную песню сверчки. Я устроился за рабочим верстаком и нажал кнопку включения на стареньком мониторе. Электронный архив покойного Зеленцова я просматривал уже много раз. Однако до сегодняшнего дня моё внимание фокусировалось исключительно на текстовых записях дневников и сложных математических выкладках.

Теперь же ситуация изменилась. Куб начал свободно подчиняться движениям моих рук, а значит, мне срочно потребовался совершенно иной пласт информации. В системной директории под названием «Памир_1998_Исходники» хранился объёмный массив оцифрованных плёночных кадров. Это были отсканированные копии старой тридцати пяти миллиметровой негативной плёнки. Зеленцов отснял её в суровых полевых условиях своей экспедиции на обычный советский «Зенит». Я развернул раздел с графическими файлами и принялся методично изучать кадры, используя стандартный просмотрщик на максимальном увеличении.

На экране монитора одна за другой появлялись серые зернистые фотографии. Мелькали суровые памирские обрывы, брезентовые туристические палатки и разложенный прямо на кривом дощатом столе археологический шанцевый инструмент. Именно среди всего этого походного бардака мне удалось отыскать серию из пяти крупноплановых снимков. Зеленцов фотографировал какие то орнаменты под самыми разными углами, используя резкий боковой свет от простой керосиновой лампы.

Я вывел все пять изображений на экран в режиме удобной сетки и начал внимательно вглядываться в мелкие детали. На каждом из пяти снимков чётко просматривалась одна и та же поверхность. В самом центре каждого кадра располагался неподвижный «якорь» центрального сегмента. На нём отчётливо выделялся главный символ. Это был глубоко выточенный знак с безупречной геометрией, визуально напоминающий перекрёсток трёх радиусов с небольшой выемкой под центральный керн.

Но вот периферия была безнадёжно испорчена. На первом кадре боковая вспышка дала сильный жёсткий блик, полностью засветив правые угловые сегменты. На втором фокус старого объектива ушёл на брезентовый задник, размыв боковые пазы. На третьем и четвёртом снимках края грани казались забиты слежавшейся памирской глиной и затенены пальцами оператора, держащего прибор. Ни один из пяти кадров не давал полной картины. Зеленцов, судя по всему, торопился и снимал «навскидку», не заботясь о правильной постановке света.

Для обычного человека это был бы набор бракованных полевых фото. Но для инструментальщика с сорокалетним стажем такая задача привычна. Это не бракованные снимки — это пять фото одной и той же детали. Если взять сохранившийся левый угол со второго кадра, наложить на него чистый верх с первого и проявить нижние перекрестия через контраст с пятого, то из хаоса нерезких пятен можно восстановить стопроцентную геометрию всей матрицы. Я достал из стола ролик миллиметровой бумаги, заточил твёрдый карандаш «2Т» и приступил к графической реконструкции.

На следующий вечер я дождался момента, когда весь хутор окончательно погрузится в густую ночную тишину. Тщательно вымыл руки куском пахучего дегтярного мыла, насухо обтёр их жёстким вафельным полотенцем и аккуратно расстелил на поверхности стола свой вчерашний чертёж.

Лист миллиметровки с детально вычерченной геометрией первой грани лежал прямо под ярким светом настольной лампы. Таблицу необходимых сдвигов я вывел на полях простым карандашом. Получилось ровно четырнадцать последовательных перемещений граней. Этого должно было хватить для полного сведения всех микроскопических канавок вокруг главного центрального элемента.

Я осторожно взял кубик с деревянной липовой подставки. Матовый и тёмный на вид материал как будто ждал моего прикосновения. Ну привет, неведомый механизм, обратился я к нему мысленно. Он не ответил... Но что то неуловимо изменилось.

Сборку я начал с максимальной концентрации внимания. Закрыл глаза и сделал три глубоких размеренных вдоха. Это помогло сбросить накопившееся мышечное напряжение в плечевом поясе. Я принудительно выкинул из головы все бытовые дневные мысли. Забыл про засолку хрустящих огурцов, рокот мотора моего «Ниссана» и наглые физиономии местных пьяниц возле сельского магазина. Сознание прояснилось, став абсолютно чистым, словно свежевытертая слесарная разметочная плита. В мыслях остался присутствовать лишь один единственный объект. Куб.

Я сделал первый ход. Правая кисть жёстко зафиксировала основной корпус артефакта, в то время как левая уверенно перехватила его верхний ярус. Моя текущая задача заключалась в сопряжении первого реберного блока с главной центральной осью. Я приложил физическое усилие примерно в два с половиной килограмма и сделал короткий винтовой посыл.

Поверхность грани скользнула в абсолютно идеальной тишине. Не раздалось ни треска, ни тихого щелчка, ни даже микронного звука затирания металла о металл. Плоскости проходили друг мимо друга так мягко, словно их разделял микронный слой неведомого силового поля. Самая первая канавка реберного сегмента успешно замкнулась, выйдя точно из центрального пина. Отклонение на месте стыка оказалось строго нулевым.

Затем последовали второй и третий ходы. Я аккуратно сместил боковой пояс артефакта, попутно подтягивая нужный угловой сегмент. На этом этапе от меня требовалось филигранно совместить сразу два радиусных канала. Пришлось задать двойной вектор движения. Я одновременно удерживал строгий прямой угол и осуществлял плавный проворот детали ровно на девяносто градусов. Куб немедленно отозвался упругой и очень плотной отдачей в ладонь. Внутренний скрытый пружинный каркас пропустил моё движение без всяких попыток блокировки. Угловая ячейка мягко встала в своё родное гнездо, а продолжение выточенной канавки легло миллиметр в миллиметр к реберной нити.

Я выполнил четвёртый, пятый и шестой повороты. Выработался ровный и практически автоматический рабочий ритм. В голове формировался мысленный приказ, кисть выдавала мягкое дозированное усилие, и происходило очередное бесшумное смещение сегментов.

С каждым новым выполненным ходом сложный рисунок на верхней рабочей поверхности грани начинал постепенно собираться в единое целое. Четыре реберные ячейки послушно выстроились в ровный правильный крест вокруг центрального «якоря», надёжно смыкая внутренние векторы направляющих. Сразу вслед за ними на свои места подошли четыре угловых сегмента.

К тринадцатому ходу мне оставалось совершить лишь одно последнее смещение. Требовалось развернуть переднюю грань против часовой стрелки, чтобы окончательно замкнуть нижнюю угловую ячейку с основным массивом куба. Я позволил себе выдержать короткую паузу. Подушечка моего большого пальца плотно легла на самый крайний сегмент. Весь фокус моего внимания сошёлся в одну единственную микроскопическую точку. Я смотрел на крошечный зазор на месте будущего стыка.

Короткий волевой посыл. Лёгкое и технически безупречное движение кисти. Передняя стенка куба абсолютно бесшумно завершила свою четверть оборота и намертво зафиксировалась в конечной позиции. Рисунок наконец-то замкнулся.

Все девять подвижных ячеек рабочей грани образовали сплошную и визуально абсолютную геометрическую фигуру. Микроскопические борозды прошли через каждый угловой и реберный блок, сойдясь прямо к центральному трёхлучевому пину. В итоге они сформировали невероятно сложный и поистине идеальный узор, в котором не было ни единого разрыва линий. На местах стыков сегментов пропали даже самые малейшие намёки на привычные технологические зазоры. Обновлённая грань стала выглядеть так, будто это была монолитная стальная плита, на поверхность которой нанесли тончайшую гравировку сложного орнамента или карты.

Где-то в недоступной глубине куба весьма ощутимо изменилось механическое натяжение. Внутренняя несущая крестовина перескочила в совершенно новое положение. Пружины на осях заметно ослабили свой первоначальный натяг. Из-за этого весь массив загадочного артефакта в моих ладонях стал восприниматься гораздо тяжелее и плотнее. Возникло стойкое ощущение, будто все внутренние скрытые пустоты разом сомкнулись в единый рабочий монолитный узел.

На часах было тринадцатое августа, без пятнадцати минут полночь. Ввод восстановленной матрицы завершился, первая грань собрана. Вся необходимая последовательность из четырнадцати сложных сдвигов была выполнена мной полностью вручную, без применения кондуктора. Точность позиционирования каждого сегмента оказалась абсолютной. Все восемь периферийных ячеек, включая четыре реберные и четыре угловые, успешно сформировали единую замкнутую векторную систему, привязанную к центральному пину-«якорю».

Я сделал мысленную заметку для своего дневника. Сборка прошла на удивление гладко, без единого механического сбоя или неприятного клина деталей. Древний механизм слушался движений кисти просто идеально, а обратной отдачи на внутренних пружинах я почти не почувствовал. Скрытый замок наконец-то открылся. Выточенный рисунок на рабочей плоскости сошёлся микрон в микрон, и разрозненные канавки образовали непрерывный направляющий контур.

Теперь кубик лежал в руках совершенно иначе. Полностью исчезла та упругая разрозненность внутренних подвижных блоков. Отныне это был цельный монолитный инструмент, находящийся в состоянии стопроцентной готовности. Я мысленно перешёл к фиксации текущего состояния центрального пина. Куб неподвижно замер на мягкой замшевой подкладке моего столярного верстака, окружённый абсолютной ночной тишиной.

Не раздалось ни единого звука, ни малейшего щелчка, ни даже лёгкой вибрации корпуса. Внутренняя кинематика просто полностью исчерпала свой доступный свободный ход и наглухо заблокировалась в нужной заданной точке. Спустя какую-то секунду прямо по центру собранной мной грани произошло нечто странное. Прямо из самых глубин трёхлучевого «якоря» наружу пробился очень тонкий и визуально холодный луч света. Векторные борозды, которые сходились к центральному элементу, моментально налились глубоким и кристально чистым синим свечением.

Этот странный свет не слепил глаза. Он струился скорее ровным и очень плотным потоком. Казалось, что где-то внутри куска матового металла внезапно активировалась микроскопическая светодиодная лампочка. Светящийся поток уверенно пробивался сквозь технологические микропазы, чётко очерчивая идеальный круговой периметр вокруг центрального пина.

Я даже не подумал отпрянуть в испуге. За сорок лет непрерывной работы у различных токарных станков и сложных лабораторных стендов я выработал привычку. Я научился встречать любые неопознанные физические эффекты спокойно и без лишней бабьей суеты. Я просто слегка склонился над деревянным верстаком, поближе придвинув лицо к артефакту. Температура его металлической поверхности оставалась совершенно стабильной, держась в районе всё тех же тридцати восьми градусов. Это был источник абсолютно чистого и холодного свечения.

Я медленно, контролируя каждое движение, протянул вперёд правую руку. Мои пальцы, давно приученные к тончайшим тактильным касаниям при ручной доводке калибров, на мгновение замерли прямо над центральной светящейся точкой. Подушечка указательного пальца с грубой мозолистой кожей, задубевшей от многолетней работы с жёсткими абразивами, плавно опустилась на матовую поверхность мерцающего синим светом пина.

Ровно в ту же самую секунду сквозь мою сухую загрубевшую кожу пробился невероятно колючий и вроде как статический энергетический разряд. Этот импульс впился в палец, после чего с пугающей скоростью пронёсся по лучевому нерву предплечья. Затем он мнгновенно скользнул через бицепс и похоже отдал свою энергию прямиком мне в затылок.

В ушах на крохотную долю секунды возник пронзительно высокий звук. Он сильно напоминал чистое звучание эталонного музыкального камертона. А сразу после этого прямо в воздухе перед моими открытыми глазами развернулся странный полупрозрачный экран морозно-синего цвета. Я чётко понимал, что он не проецируется на бревенчатую стену дома. Это светящееся текстовое поле буквально висело в пространстве прямо перед моей сетчаткой. Оно накладывалось поверх погружённой во тьму горницы и размытого силуэта моего рабочего верстака. Системные строчки вспыхивали перед взглядом практически мгновенно, написанные ровным и подчёркнуто строгим шрифтом:

[Обнаружен носитель «Ключа Ашшу»]

[Загрузка ядра контура управления…]

[Проверка пригодности носителя…]

Физическая форма: 0%… 100%

Ментальная форма: 0%… 100%

[Контур управления загружен: 100%]

[Система приветствует носителя Ключа Ашшу]

Холодный синий свет этого невероятного интерфейса начал слегка пульсировать, подстраиваясь в такт ровному ритму моего бьющегося сердца. Пронзивший тело разряд постепенно угас. Он оставил после себя в мышцах очень странную и звенящую бодрость. Ощущения были такие, словно я только что вышел из хорошей жаркой парной и окатил себя ведром ледяной колодезной воды. Только теперь эта ясность была сфокусирована в каждой отдельной клетке моего ошарашенного мозга.

Я очень медленно моргнул, стараясь не сводить напряжённого взгляда со светящихся синих букв. Они продолжали неподвижно висеть прямо в пустом воздухе моей горницы. Прагматичный мозг опытного инструментальщика на какую-то секунду наглухо завис. Всю свою сознательную жизнь я привык искать в окружающих вещах исключительно понятные чертежи, строгие допуски и сухую математическую логику.

А тут такое. Охренеть можно. Выходит, я действительно получил самую настоящую «систему». Точно такую же хреновину, про которую писали в тех дешёвых фантастических книжках в цветастых мягких обложках. Я иногда от скуки почитывал эту макулатуру, когда выпадало свободное время на суточных дежурствах в нашей заводской операторской. Вот только теперь эта фантастическая штука оказалась абсолютно реальной. Она физически ощущалась моими взбудораженными нервами и нагло висела прямо перед моим носом, выдавая столбцы данных:

Статы носителя: Сила 14 / Ловкость 10 / Выносливость 16 / Интеллект 13 / Воля 15 / Мудрость 18 / Удача 7

Ранг: Система успешно активирована, в данный момент идёт полная проверка текущего носителя.

Шкалы: находятся в процессе загрузки.

Инвентарь: пуст

Активные квесты: выполняется фоновая загрузка основного контура управления.

Глава 8: Где мануал?

Морозно-синий экран висел прямо перед глазами. Что-то подобное я видел в многочисленных анимешках и мангах, которые мне почему-то подсовывал ютуб. Экран был полупрозрачный. За ним был виден тёмный силуэт стола и бревенчатая стена горницы. Я зажмурился на три секунды, потёр веки, затем резко открыл глаза и повёл головой влево. Текстовое поле не дёрнулось следом, а с лёгкой задержкой плавно скомпенсировало движение головы, оставаясь привязанным к полю зрения. Я поднял голову. Экран неотступно следовал за взглядом. Блин, ты к носу что ли привязан, подумал я. Экран не ответил.

За сорок лет работы на заводе и обслуживания сложного оборудования с ЧПУ я твёрдо усвоил главное правило: любое устройство имеет свою внутреннюю архитектуру, логику работы и сервисное меню. Чудес в физическом мире не бывает. Зато бывает не прочитанный вовремя мануал. Именно поэтому я учил технический английский на заводе.

Я протянул правую руку, пытаясь зацепить светящуюся строчку пальцем. Подушечка прошлась сквозь прозрачный синий фронт, не встретив никакого сопротивления. Воздух оставался сухим и прохладным, но в мозге как бы откликнулся лёгкий, едва заметный импульс. Экран среагировал так же, как до этого реагировал сам куб.

— Допустим, сопряжение прошло, пробормотал я в тишину горницы. — Показывай руководство. Что там у тебя? Я громко произнёс. Система! Справка! Каталог! Сервис!

Никакой реакции…

Ладно, попробуем по другому.

Я сфокусировал взгляд на верхнем текстовом заголовке, сформировав чёткое мысленное намерение, словно нажал клавишу ввода на клавиатуре.

Светящееся окно мгновенно перестроилось. Начальные строки с результатами проверки свернулись в верхний угол, а по центру развернулся новый массив данных, набранный стандартным шрифтом «Arial»

[Контур управления «Ключ Ашшу»: Сервисный раздел]

[Паспорт носителя]

[Руководство пользователя контура]

[Пространственный инвентарь]

[Регламент межмирового перемещения]

[Системный журнал событий]

Никаких витиеватых узоров или загадочных рун. Похоже чем-то на страничку браузера с кликабельными ссылками. Только видимого курсора нет. Вместо него мысленный посыл.

Я сместил взгляд на вторую строчку.

«Руководство пользователя контура».

Думаю, что проектировщики сего девайса не заморачивались и не плодили сущности. Интерфейс, в принципе, понятен любому пользователю, который хоть немного разбирается в принципах обычного виндовского проводника. Но с ним всё равно требовалось разобраться до того, как совершать любые практические действия.

Вспомнилась легендарная табличка «Не влезай! Убьёт!» Отлично, едем дальше.

Я сфокусировал взгляд на строчке

«Паспорт носителя».

Синее текстовое поле мгновенно перестроилось, разворачивая передо мной четко структурированную диагностическую карту.

Мне это напоминало паспорт металлообрабатывающего станка или формуляр какого то генератора, где черным по белому выведены основные параметры и эксплуатационные лимиты.

Вверху полупрозрачной рамки горела одиночная буква:

Ранг: F

Носитель: (пусто).

Ниже выстроились три основные шкалы рабочих ресурсов:

Жизнь: 300 / 300

Дух: 280 / 280

Прана: 310 / 310

Я вгляделся в числа. Опыт инжинера-ремонтника сразу заставил искать формулу. А как автоматика рассчитывает эти значения? Взгляд опустился к блоку базовых характеристик:

Сила: 14

Ловкость: 10

Выносливость: 16

Интеллект: 13

Воля: 15

Мудрость: 18

Удача: 7

Формулу путём нехитрых расчётов я вывел за пару секунд.

Шкала Жизни рассчитана как сумма Силы и Выносливости, умноженная на десять: (14 + 16)*10 = 300.

Прана считалась из Воли и Выносливости: (15 + 16)*10 = 310.

А Дух — из Интеллекта и Воли: (13 + 15)*10 = 280

.Всё строго, без абстракций и мистического тумана.

Ну в принципе с оценкой собственных физических кондиций я согласен. Ловкость на десятке — норма для шестидесятилетнего мужика: стрелы в воздухе не ловлю, но пальцы при сборке не дрожат. Выносливость в шестнадцать единиц и Сила в четырнадцать. Это по любому результат деревенского быта, ежедневных штанг под яблоней и сорока лет на производстве. Удача на семерке не удивила, рассчитывать на неё я отучился еще в молодости, сдуру купив десяток лотереек.

Самым «прокачанным» параметром оказалась Мудрость — 18. Автоматика Системы оценила не диплом и не количество прочитанных книг, а накопившийся за жизнь опыт. Как говорится «мудрость приходит с возрастом, но к некоторым возраст приходит один»

Но думаю, что самым важным показателем в этой карте был Дух (280). Внимательно изучив сноски к формуляру, я понял, что именно Дух является главным расходным топливом. На него завязаны активация порталов, работа с пространственным инвентарем и коррекция ошибок при сборке матрицы. Всякий промах или неверный ход будет выжигать этот ресурс. А прана исходя из логики будет «топливом» для всякого рода физических активностей.

Кто-то может спросить, как я так быстро и спокойно принял систему. А ответ прост как угол дома. Два месяца общаться с считывающим намерения кубиком, греть руки вечным источником тепла и в конце концов получить голографию из глаз. Система? Да не вопрос, справимся. К тому же я как-то увлёкся романами про попаданцев и литРПГ. И вообще фантастикой и фентези. И чего уж греха таить, купил себе хороший ноут и поигрывал в онлайн РПГшки. А вот Достоевский мне не зашёл, наверно из-за фамилии. Достал…

Я отвёл взгляд от таблицы показателей и несколько раз медленно прошёлся по горнице. Деревянный пол отозвался привычным скрипом. В голове крутилась одна мысль: любой чертёж на бумаге выглядит гладко, пока деталь не зажмут в патрон станка и не пустят стружку. Я в курсе что теория, это хорошо. Но теория без практики, это всё равно что кофе без кофеина. Лично я верю только контрольно-измерительному прибору и личному опыту. Не то чтобы я какой-то ортодокс, но то, что прощупал своими руками, как-то понятнее. Поэтому «едем дальше».

Вкладка «Пространственный инвентарь» обещала нечто вроде карманного склада. В фантастических книжонках это описывают легко: хлопнул ладошкой — и штукa пропала. На оборонном же заводе за каждый сданный на хранение инструмент кладовщица баба Валя выедала мозг «до дондышка чайной ложечкой», заполняй карточку, ставь штамп, пиши инвентарный номер. Если сломал, а инструменты таки ломаются, пиши объяснительную. Во всей красе принцип: «Без бумажки ты букашка, а с бумажкой человек»

— Ладно, — тихо сказал я себе, останавливаясь у верстака. — Посмотрим, какая у вас тут накладная и каков расход ресурса.

Я выдвинул нижний ящик стола и достал оттуда свой старый секатор. Вещь нужная, даже в походе. Ветку толщиной с большой палец перекусит на раз.

Покрутил инструмент в руках. Возникла мысль. А взял бы я его например в поход? Не, я бы лучше взял какой-нибудь мощный нож-фуллтанг типа Ка-Бар.

Так, не отвлекаемся. Я линейкой померял длину секатора, двести двадцать миллиметров. Нормально. Можно конечно забросить в инвентарь кирпич. Но нафига мне кирпич то?

Теперь пробуем. Я положил секатор на ладонь и сфокусировал взгляд на предмете, дав в уме мысленную команду: «Загрузить в инвентарь».

Опа, и всё получилось. Никаких искорок, дыма или волшебного сияния. Инструмент просто исчез с руки. В воздухе остался лишь слабый, едва уловимый звук — словно где-то рядом сработал микронный вакуумный клапан, засасывая вытесненный воздух.

В тот же миг внутри отозвался как бы легкий ветерок. Будто кто-то коснулся чуть выше пупка. Я мгновенно скосил глаза на синий экран Системы.

В строке «Дух» число 280 сменилось на 278.

Две единицы духа списались с общего пула. Похоже система просто так даже не чихнёт. Логично. Она работает, ты платишь. И наоборот.

Я прищурил левый глаз и зафиксировал мысль: «Извлечь секатор».

Снова едва слышный пшик воздуха. Тяжелый, прохладный металлический корпус упал прямо в мою открытую ладонь, ровно на то же место. Строка «Дух» тут же просела ещё на один пункт — стало 277.

Забрать деталь оказалось вдвое дешевле, чем сдать её на хранение. Выходит на упаковывание и сжатие пространства уходит больше работы, чем на снятие фиксации.

Но меня интересовало другое. Не просто способность Системы «прятать» железку, а физика внутренней среды этого склада. Там течёт время? Есть ли там теплообмен?

Я подошёл к печи, снял с плиты пузатый чугунный чайник, в котором только что закипела вода, и налил крутой кипяток в старую алюминиевую кружку. Пар валил густым, белым столбом, металл кружки мгновенно нагрелся так, что без тряпки за ручку не взяться.

Я поставил кружку на верстак, сфокусировался и отправил её в ячейку инвентаря. Минус две единицы Духа (осталось 275).

Достал из кармана обычные «Командирские» часы фабрики «Слава» Служат мне ещё с армейки и надёжные как лом. Эти часы с секундной стрелкой, положил перед собой на стол и стал ждать. Десять минут в тишине хуторской горницы тянулись долго. За окном в темноте сада изредка падали в сухую траву перезрелые августовские яблоки, да тихо тикал механизм.

Прошло ровно десять минут.

— Выдавай назад, — произнёс я шёпотом.

Минус одна единица ресурса (в остатке 274). Раскалённая алюминиевая кружка с тихим стуком встала на верстак.

Я осторожно протянул руку и коснулся пальцем металлического бока.

Палец мгновенно обжгло. Вода внутри кружки продолжала бурлить мелкими пузырями, а над срезом вился ровно тот же густой столб пара, что и десять минут назад. Вода не остыла даже на долю градуса. Внутри этого пространственного кармана не было движения молекул, не было потерь тепла, не было самого времени. Полный, абсолютный стазис.

Я облокотился на края верстака и задумчиво оглядел горницу.

Картина вырисовывалась предельно понятная. На ранге F, согласно справке Системы, мне выделен объём в двадцать литров и ограничение по весу в десять килограммов. Максимальная длина предмета — полтора метра. В этот объём не пихнёшь бревно или запасную канистру с соляркой, но для мастера десятикилограммовый контейнер с нулевым энтропийным износом, это не просто сумкa. Это идеальный и самое главное невидимый рюкзачёк для всяких разностей. Лекарства, настойки, те же камешки дающие тепло. Пистолет Макарова в конце концов. Или даже автомат. Не, пистолета у меня нет, а автомата ну точно нет.

И ведь там ничего не испортится, не заржавеет и не протечёт. Главное — всегда держать в уме арифметику и не остаться с пустым баком Духа в тот момент, когда инструмент понадобится позарез.

14 августа. 04:10.

Тестирование пространственного инвентаря (Ранг F):

1. Затраты ресурса «Дух»: поместить предмет — 2 ед., извлечь — 1 ед.

2. Геометрические и физические лимиты: макс. масса — 10 кг, макс. объём — 20 л, ограничение по длине — до 1,5 м.

3. Внутренняя среда: абсолютный стазис. Температурный обмен отсутствует, термодинамические процессы заморожены (тест с кипятком 100°C показал нулевую потерю тепла за 600 секунд).

Заметки: Инвентарь — это не магия, а идеальная изолированная камера хранения. Ничего не тухнет, не остывает и не греется. Расход Духа фиксированный. На баловство ресурс тратить нельзя: четыре теста сожрали 6 единиц. Баланс — 274 пункта. Теперь нужно досконально въехать в инструкции по этому рюкзачку. Что эта система пропустит через фильтры, а что заблокирует на глушняк. Может с «Макаром» я и погорячился.

Синий экран интерфейса перед глазами слегка пульсировал, и в верхней части сервисного меню вспыхнула новая строчка, заставившая меня на секунду замереть:

[Внимание: Требуется регистрация персонального идентификатора Носителя в реестре контура]

Опа! Это типа «введите никнейм»? Я задумался

Мне вспоминались суточные дежурства в заводской операторской, когда между проверками показателей датчиков я перелистывал дешёвые книжки в мягких обложках. Там герои, не думая, вбивали в подобные системы свои паспортные данные, а потом удивлялись, откуда у местных магов или вражеских гильдий на них полная картотека.

В реальной жизни — а тем более на оборонке — правило одно: никогда не свети реальные данные. Засветишь в каких-то соцсетях «Кудрин Иван Петрович», а потом тебя вызовут в кабинет, где сидит дядя с строгим взглядом. Да пёс бы с ним, с дядей то, а вот премии лишаться из-за ерунды не хотелось. Вот и вбилась привычка «не светись»

Я прижмурился, перетасовывая буквы собственного имени в уме, как разрозненные литеры в типографском наборе. «Иван»… Если переставить слоги и обрезать лишнее, получается «Ван И». Коротко, сухо, отдаёт суровым азиатским мотивом. Никакой связи с моим регионом, хутором Вишенки и бывшим инжинером-инструментальщиком.

Сфокусировал ментальный посыл и аккуратно ввёл символы в поле: Ван И.

Экран на секунду замер, перерабатывая запрос, а затем выдал ровную зеленую галочку:

[Идентификатор «Ван И» успешно привязан к матрице Носителя]

— Вот и ладушки, — шёпотом пробормотал я. Теперь буду как тот дед-мастер культивации из анимешек. С пронзительным взглядом, весь в белом халате и такого же цвета бороде. Не забыть бы ещё брови вразлёт. И выдавать мудрости типа «Ученик, когда ты достиг вершины горы, не спеши радоваться. Именно там обычно выясняется, что нужная гора находится в другой долине».

Ладно, шутки в сторону. Я опустил взгляд на стол. Куб лежал и как бы светился изнутри. Его верхняя грань просвечивала мягкими синими нитями через микроскопические пазы. Но остальные пять граней оставались тёмными, с хаотично разбросанными канавками и затертыми рельефными знаками.

Мысль возникла как бы сама собой. В восьмидесятых годах, когда в ещё целый Союз завезли первые венгерские кубики Рубика, наш цеховой рационализатор Димка показал мне как оно работает. Головоломка не считается решённой, если ты собрал одну лишь верхнюю грань. Настоящая сборка, это когда все шесть граней собраны по своим цветам.

Я подался вперёд, приблизив лицо к тёмному камню. Точно! Каждая грань куба — это отдельный орнамент. И думаю что для полной разблокировки потенциала артефакта нужно сложить, и выстроить общую глобальную геометрию. Собрать куб так, чтобы все векторные линии на всех шести поверхностях одновременно сомкнулись в завершённые контуры.

Я достал из верхнего ящика стола свежий лист миллиметровой бумаги, закрепил его кнопочками по углам и бережно взял куб в руки. С помощью трёхкратной лупы я начал методично срисовывать рельеф всех остальных пяти граней, перенося разрозненные знаки на бумагу в виде развертки — как делают при проектировании сложных штампов или разборных пресс-форм.

Работа кажется колоссальной. Пятьдесят четыре ячейки, десятки радиусных канавок, входящие и выходящие углы. Чтобы высчитать правильную каскадную последовательность поворотов и свести все шесть граней в единый узор, потребуются недельный анализ, полная дешифровка папок Зеленцова и десятки чертежей. Но я никуда не спешу, до старости, которую я себе наметил на 90 летие, ещё далеко.

А часы на стене пробили уже четыре утра. В сухом воздухе горницы стоял густой запах бодрящей черничной настойки с ежовиком и графитовой пыли.

Глаза начали слезиться от непрерывного напряжения, а в пояснице отозвалась тупая усталость. Ничего, утром разомнёмся. В шестьдесят лет ночные бдения не проходят бесследно.

Главное правило слесаря-лекальщика гласит: никогда не делай финишную доводку детали, если слипаются глаза. На уставшую руку микронный допуск не выдержишь — только испортишь заготовку.

Жизнь на хуторе не останавливается из-за пространственных загадок. Завтра с утра нужно проверить погреб, выгребать золу из печи, заваривать свежий травяной сбор да встретить автолавку на повороте.

Я аккуратно положил карандаш на миллиметровку, накрыл кубик плотной льняной салфеткой и погасил настольную лампу. Синие строчки интерфейса в глазах постепенно растаяли, уступая место тёмной, глубокой предрассветной тишине.

Короткий трёхчасовой сон после ночных чертежей не расслабил мышцы, а лишь снял с глаз сухой «песочный» напряг. Когда заря брызнула сквозь щели деревянных ставней серо-молочным светом, я поднялся с койки, привычно не давая себе ни минуты на раздумья. Даже послышалось, как из прошлого. «Рота ПОДЪЁМ!!!»

Предрассветный воздух на крыльце обнял тело сухой, звенящей прохладой. В саду густо пахло уже подгнивающими яблоками, и хвоей недалёкого соснового бора.

Я поднял ведро у колодца, качнул насосом прозрачной и вкусной водички и с головой умылся прямо у сруба. Дыхание перехватило, кожу на лице слегка стянуло, и напряжение бессонной ночи смыло мгновенно.

Вытерся льняным вафельным полотенцем и прислушался к собственному телу. После ночного разряда и процедуры «привязки» мышечный каркас не выдавал никаких аномалий. Никаких волшебных приливов сверхсилы, суставы работали в прежнем диапазоне, старая мозоль на указательном пальце сидела на месте, плечи сохраняли привычную уже сухость и плотность.

Подступил к брусьям под яблоней. Перехватил холодный металл и выжал вес — легко, чистыми, подконтрольными движениями. Десять отжиманий, затем подход на турнике с фиксацией подбородка над перекладиной.

Последующий трёхкилометровый кросс порадовал результатом. 16 минут 18 секунд. И это вдохновляет. Но блин, хочется ещё лучше.

Зашёл в дом, прошёл на кухню. Русская печь требовала утреннего ухода: я выгреб чугунной кочергой остывшую золу в ведро, уложил на колосники сухие берёзовые щепы и пару смолистых поленьев. Чиркнула спичка. Береста вспыхнула ярким, трескучим пламенем, подхватывая сухую древесину. В горнице зазвучал знакомый, уютный гул тяги, а по помещению поплыл лёгкий аромат дымка.

Пока разгоралась печь, я заварил чай. Свой, собственный, сам собирал кипрей по полянкам, крутил вручную до сока, ферментировал в эмалированных тазах и сушил в печи с добавлением вяленого вишнёвого листа. Засыпал щедрую горсть в любимую старую алюминиевую кружку, залил крутым кипятком из чайника и накрыл сверху блюдцем. Подумал: нужно прикупить пару походных кружек из нержавейки и держать готовые горячие чаи в инвентаре. Практично и удобно, фигли…

Сидя за дубовым столом и попивая обжигающий, тёмный густой отвар, я окончательно уложил в голове ночные события.

Природа не терпит мистики. Любая «система», какими бы фантомными экранами она не всплывала перед сетчаткой, это как станок высокого уровня сложности. Если неизвестные оставили нам сложный инструмент ЧПУ с обратной связью по нервным окончаниям, к нему нужно относиться без благоговения молитвы, а с правильным регламентом технического обслуживания. Есть допуски, есть расход ресурсов, есть техника безопасности.

И пока этот «станок» мой, работать на нём буду я — по своим правилам и своими руками…

Глава 9: Проверка ресурса

Утро. Люблю я такие моменты. Заря красит небо над сосновым бором в нежно-розовый цвет. Плотный предрассветный туман так и хочется зачерпнуть горстями и понюхать. День начинается. Новый день и новый я.

Выскочил на крыльцо в одних спортивных штанах и кроссовках. На августовскую траву легла колючая, холодящая роса. Моё дыхание сразу выбило ровный пар, но заходить назад в тёплый дом я не стал. После ночной прошивки интерфейса и привязки идентификатора требовалось провести полноценный ходовой тест. Мне стало интересно, что же система намутила? Может я стал, как там в книжках то пишут, супером? Или «меганагибатором». Нет конечно. Не с моим счастьем. Но тест-драйв организма проведу. Начну с кросса.

И я побежал по привычному уже маршруту. Три километра по хвойной подстилке, где старые сосновые иглы пружинят под подошвой. Мой бег ровный, размеренный, через каждые три шага — глубокий вдох, через три — полный выдох. Лёгкие работали, как хорошо притёртый поршень в цилиндре. Я чутко прислушивался к каждому суставу, к любому скрытому стуку в коленях, но всё, как говорится, работало штатно.

Я понял, что никакого чуда не произошло. Система не превратила шестьдесят лет жизни в юношеские двадцать, не налила жилы и мышцы сверхсилой и не списала в ноль износ суставов. Но и сбоев не добавилось. Тело выдавало свою привычную норму. Сила и выносливость, наработанная сорока годами заводских смен и ежедневным деревенским бытом осталась при мне.

Вернулся на участок, когда солнце только показало оранжевый край над сараем. Под старой наклонившейся яблоней стояли мои снаряды: сварные брусья из пятидесятой трубы и турник. Маленький, но собственный спорткомплекс и фитнес зал. Может грушу боксёрскую ещё повесить? В молодости я одно время серьёзно занимался тхеквандо и даже получил синий пояс. А потом родился сын Сергей, а через три года дочь Ольга… Я забросил тренировки. А зря. Наверно…

Так, рефлексии в сторону. Я перехватил шершавый металл брусьев. Отжал три подхода по двенадцать. Как положено, с чистой фиксацией в нижней точке и выходом без рывков. Следом запрыгнул на перекладину. Десять подтягиваний, подбородок строго над грифом, поднос ног к груди на три секунды. Мышцы спины налились плотным, привычным жаром. По вискам потекли узкие струйки пота. Закончил самодельной штангой, двумя колёсными дисками от «Нивы», насаженными на лом и залитыми цементным раствором. Сделал тридцать подтяжек на бицепс и дельту, фиксируя дыхание. Хех, дед спортик.

Итак, делаем выводы. Моё тело в полном порядке, да и система это подтвердила. Думаю она не зря сканировала физическое состояние. Контур Ашшу встал на хорошую базу. Конечно, он не изменив физическую биомеханику, но дал чёткую точку отсчёта. Ранг F, я так понимаю, может и вырасти. Ну, по логике же…

Я подошёл к колодцу, качнул насосом и вылил на себя целое ведро ледяной воды. Перехватило дыхание, кожу мгновенно обожгло холодом, а в голове окончательно прояснилось. Одел тельник и сухую штормовку. Потом заглянул в сарай. Мои заготовленные травы исправно сохли. Я пошёл на кухню. В хлебнице ждал вчерашний слегка подсохший хлеб. Я вынул из холодильника кусок подсоленного сала. Почистил пару зубчиков чеснока. Я таки озаботился и закинул в своё хранилище пару кружек горячего чая из трав. Ну просто невероятно удобно. Эх, мать-система, благодарю тебя за такие ништяки. Перекус, чаёк и пора заняться заготовкой.

Заплечный короб с широкой лямкой и смазанный веретёнкой секатор в боковом кармане верной штормовки. Вот и весь мой утренний арсенал.

Тропа за крайними огородами Вишенок уходила в сосновый сухостой, огибая заросший иван-чаем овраг. Обувь шуршала по влажной хвойной подушке. От земли в воздух поднимался пар, плотный и тёплый, с лёгкой горчинкой прелой коры и сырого мха. На ветках берёз висели крупные, тяжёлые капли росы.

Одна из этих капель сорвалась с листа и угодила мне прямо за воротник, оросив затылок тонким ледяным уколом. Я лишь крякнул и накинул капюшон.

В городе народ сейчас только продирает глаза под трезвон будильников. Включают электрические чайники, давятся растворимой бурдой из сублимированного порошка и ползут на проходные или в свои пластиковые офисные коробки. Сорок лет я сам отшагал к семи утра через заводскую плотину проходной. Помнится, зимой идёшь, пар от пруда-охладителя валит такой, что пальцев на вытянутой руке не видать, а в кармане ватника лежит холодная металлизированная пропускная карточка. И катится эта цепочка смен день за днём, как нескончаемый человеческий конвеер.

Тогда казалось, что остановись цех хотя бы на смену, и весь мир рухнет. А потом завод тихо обанкротили, станки попилили на металлолом, на месте инструментального участка выстроили торгово-развлекательный комплекс из синего стекла, и земля даже не вздрогнула. Людям вообще свойственно раздувать собственную значимость. В природе всё устроено куда честнее. Жрёшь всякую гадость, бухаешь без меры, пустил корни на диване -- получи набор болячек. А потом носи всю пенсию в ближайшую аптеку. Или вообще, сделай государству приятное, умри до пенсии. Без обид и без жалоб.

Через два километра сосняк расступился, выведя меня на старую вырубку. Солнце уже зацепило верхушки сухостоя, и поляна буквально зазвенела от жары и насекомых. Здесь росли мои главные «клиенты».

Я опустился на одно колено прямо в траву. Суставы, на удивление, вели себя нормально. Боли и скрипов не было. Движения размятого с утра тела оставались точными.

Прямо перед носом стоял пышный куст зверобоя. Жёлтые пятилепестковые соцветия горели на солнце, словно мелкие латунные стружки. Я протянул руку, подушечками пальцев ощупал стебель ниже первого ветвления. Стебель должен быть сухим, плотным, без тёмных пролысин и мучнистой росы.

Раздавил между пальцами один бутон. На коже мгновенно остался густой, бордово-фиолетовый сок — гиперицин, главное рабочее вещество. Концентрация отличная — сушь последних дней пошла растению на пользу, выгнала всю лишнюю воду, оставив только чистую эссенцию.

Раньше, для заготовки я пользовался монтажным ножом со сменными лезвиями. Но секатором оказалось намного удобнее. Не нужно придерживать стебель и тратить лишнее время. Щёлк, и готово. Я аккуратно срезал травку, оставляя нижнюю треть стебля с листьями. Выдирать с корнем, это плохая идея. На следующий год придёшь, а тут только бурьян. Моя бабка, мир праху её, учила меня «Не бери с леса лишнего, бери ровно столько, сколько нужно» Я стараюсь так и делать.

Клац-клац, клац-клац. Размеренный ритм успокаивал. Воздух гудел пчёлами и одиноким шмелем. Я аккуратно укладывал стебли в короб, головами в одну сторону, комелями в другую, чтобы не ломать соцветия...

Мохнатый шмель — на душистый хмель,

Мотылек — на вьюнок луговой,

Ну а дед идет, куда квест ведет,

За своею системной звездой…

Ну а фигли мне. Отличная песня получается, настроение суперское. Вот не знаю, что-то я почувствовал. Типа счастья? Или это я себе придумал…

Ну а следом пошёл тысячелистник. Его жёсткие, похожие на мелкие пилочки листья пахли резко и камфорно. Эту траву я уважал, и на то были причины.

Маша, жена моя, когда ещё жива была, всё ругалась, когда я осенью приносил в дом связки тысячелистника и вешал их сушиться под потолком в прихожей. Говорила, что пахнет аптекой и старым погостом. А потом, когда на тепличном комбинате у неё от сырости и химии начала сохнуть и трескаться кожа на руках, сама попросила сделать мазь.

Я тогда вытапливал гусиный жир на водяной бане, затирал туда сухой цвет тысячелистника с живицей и томил в духовке. За неделю все трещины на её руках затянуло.

Маши нет уже пять лет. А запах тысячелистника на пальцах остался ровно тот же — густой, чуть вяжущий, с оттенком старой древесины. Время идёт, а природа как лечила, так и лечит.

Я осторожно подрезал очередную охапку, укладывая её поверх зверобоя слоями, чтобы сырьё не слеживалось и не начинало греться от собственного сока. В сборе трав нужна аккуратность. Навалишь кучу и пока принесёшь, травы задохнутся. И в итоге никакого толку и зря потраченное время.

За два часа короб наполнился пахучим содержимым. Трав я набрал килограмма четыре. На сегодня сырья хватит. Пора возвращаться в посёлок, лазить по жаре, ну так себе идея.

Пол часа неспешной ходьбы и я дома, Так-с, приступим. Я, когда-то, пользовал для заготовки брезентовую длинную сумку. А на дно ложил картонку. Но сумка всё-таки не такая удобная как короб.

Вот блин, «Век живи, век учись» как говорил мой сменщик, дядя Тосик. «И всё равно дураком помрёшь» добавлял я.

Но время не ждёт. Моя бабка, мир праху её, учила меня: «Не ленись, перебери травы сразу как принёс, тогда они отблагодарят тебя и отдадут все полезные свойства. А отложишь на потом, получишь просто охапку сена»

Я не забыл бабкины уроки. Присел на низкую скамейку, положил на колени специально приготовленный лист фанеры и приступил к сортировке. Процесс этот медитативный и спокойный. Мне кажется что именно в этот момент травы общаются со мной. На уровне эмоций и энергий.

Я перебирал стебель за стеблем. Зверобой шёл отдельно, тысячелистник отдельно. Удалял мелких лесных клопов-щитников и муравьёв, выравнивал комли.

Сколько себя помню я собирал травы. У бабки в деревне, когда был мелким сорванцом. В армейке. Все ходили ко мне за витаминными сборами. Даже офицеры. Работая на заводе тоже не забывал своё хобби. Наверное поэтому в доме всегда были народные средства от болячек. И в аптеку ходить не приходилось. Зря некоторые недооценивают силу трав, а верят в химию…

Я продолжал работу с сырьём. И вдруг, в тот момент, когда я связывал шпагатом очередной пучок, перед глазами мягко развернулась знакомая морозно-синяя плашка интерфейса.

Система не затрубила в фанфары и не засыпала меня цветными искрами. Строчки выплыли ровно, со строгой лаконичностью:

[Зафиксирована устойчивая прикладная компетенция]

[Присвоена профессия — Травник, ранг F]

• Пассивный профиль. Оцифровка накопительного опыта Носителя в области ботаники, органолептики и фармакогнозии. Автоматически систематизирует знания о свойствах, периодах сбора, совместимости и токсичности растительного сырья.

• Технический эффект. Повышение качества экстракции полезных веществ при сушке и варке на 25%, снижение погрешности при составлении многокомпонентных сборов.

Я приостановил работу, удержав в пальцах пучок травы, и внимательно вчитался в текст.

— Ну надо же, — тихо пробормотал я, оглядывая синие символы. — Нашёлся-таки учётчик.

Логика устройства Системы снова подтвердила свою сугубо прагматичную природу. Она не «наградила» меня магическим даром и не вложила в голову чужие знания из ниоткуда.

Автоматика контура Ашшу просто провела аудит моих собственных навыков, накопившихся за годы сбора и заготовки трав. Проверила мышечную память, опыт распознавания растений по запаху и фазам созревания А потом просто оцифровала всё это в понятный системный профиль. Как и оцифровала мой организм и даже удачу. Неужели где-то собирается инфа по всем жителям Земли? Ну не верю я, что какой-то особенный.

Мне это напоминало заводскую квалификационную комиссию. Отработал годы на участке, сдал теорию и практику, вот тебе официальная запись в трудовой книжке с указанием разряда. И личное клеймо. И добавка к зарплате и премии. И конечно, дополнительный гемор. Куда ж без него. Бесплатный сыр в мышеловке, он только для второй мыши. Хех….

А вот надпись про «повышение качества экстракции» меня зацепила всерьёз. Теоретически это разница между обычной бытовой настойкой из аптечной травы «от живота» и настоящим выверенным препаратом, который может снять воспаление сустава за одни сутки. А практически? А практически проверю. Как настоящий врач. На себе. «Experiméntum in córpore víli» буквально Експеримент на малоценном теле. Хмм, забавно.

Я покрутил в руках связку зверобоя. Что-то явно изменилось. В голове словно сама собой выстроилась сноска с идеальной температурой для их сушки, тридцать пять градусов, затенённое место, сквозняк.

— Та ладно, — сказал я, откладывая сноп к готовым пучкам.

Следом за сообщением о профессии интерфейс не свернулся. С лёгким мерцанием развернулось второе окно.

[Разблокирован базовый диагностический модуль]

[Получено умение — Анализ, ранг F]

• Тип. Активный визуально-спектральный оверлей.

• Функционал. Проекция текстово-числовых данных о физическом состоянии объекта в поле зрения. Выводит химический и минеральный состав, процент влажности, наличие активных веществ. А так же степень износа, плотность и структурные дефекты.

• Расход ресурса.2 ед. Духа за экспресс-сканирование, 5 ед. Духа за глубокий структурный анализ.

• Ограничение.Дистанция до 2 метров. На ранге F не определяет объекты со сложной магической или экранированной структурой.

Я зафиксировал взгляд на тексте, медленно перечитывая условия. Вот это да, шикарнейшее умение.

У нас, в заводской лаборатории киповцев стоял тяжёлый немецкий оптический компаратор и ультразвуковой дефектоскоп. Чтобы проверить поковку на микротрещины или измерить углы заточки фрезы, нужно было тащить деталь через весь цех, заполнять заявку у лаборантов и ждать полдня. А тут измерительный комплекс. Почти бесплатный. И всегда со мной.

— Ну-ка, опробуем свою лабораторию на натуре, — пробормотал я.

Я взял из пучка один свежий стебель зверобоя, положил его на ладонь и подал ментальный импульс: «Анализ. Экспресс».

Поверх стебля мгновенно наложилась тончайшая синяя сетка, подсветившая жилки листьев и структуру стебля. В углу поля зрения выплыла короткая справка:

[Объект — зверобой продырявленный, Hypericum perforatum]

• Влажность. 76%

• Активные вещества.Гиперицин, 0,41% (высокая концентрация)

• Дефекты и состояние. Биологические поражения отсутствуют, срез свежий. • Токсичность. 0%

В затылке отозвалось лёгкое, знакомое щекотание. В строке «Дух» показатель опустился с 274 до 272. Две единицы за проверку.

Результат вышел идеальный. Без химических реактивов и микроскопа. За две секунды. Получил полный паспорт сырья. Очешуеть.

Но экспресс-скан травы — это детские забавы. Настоящая проверка начинается там, где есть металл и упругая деформация.

Я вытащил из кармана штормовки свой старый секатор. Зажатый в кулаке чернённый корпус из стали У8А. Я сфокусировал взгляд на осевом шарнире и подал команду: «Анализ. Глубокий структурный анализ».

Затылок накрыла более ощутимая, упругая волна напряжения, словно я на миг взглянул в слепящую дугу электросварки. Строка Духа просела ещё на пять пунктов, зафиксировавшись на отметке 267.

Синий оверлей впился в металл секатора. Поверхность щёк и лезвия покрылась сложной измерительной сеткой, а в воздухе развернулась полноценная диагностическая карта:

[Объект — секатор садовый режущий]

• Материал.Инструментальная углеродистая сталь У8А, структура — перлит и цементит.

Ну, это я и без анализа знаю…

• Твёрдость режущей кромки. 56 HRC

А вот твёрдость по Роквеллу это уже типа джекпота. Без твёрдомера и морочения головы.

• Износ фаски. 12% (требуется правка на мелком абразиве)

Насчёт правки я в курсе, а вот износ с такой точностью для слесаря-инструментальщика звучит как музыка

• Внутренние дефекты.Напряжённый микрослой в зоне возвратной пружины, усталостная микротрещина глубиной 0,28 мм у основания нижнего витка.

А вот это джекпот джекпотовский. Слов нет, одни буквы. Это имба!

Я опустил секатор и прищурился.

Вот оно как. Насчёт пружины — ведь в точку попало. Когда я подрезал, месяц назад, толстые сучья на сливе, возвратный механизм начал слегка приедать при обратном ходе. Я тогда решил, что внутрь просто забилась щепка, промыл в солярке и забыл. А там, оказывается, уже пошла усталость металла. Ещё немного и пружина лопнет прямо в руке.

Я перевёл взгляд на свои мозолистые пальцы, затем на синий текстовый формуляр.

Прибор работал безупречно. По сути, Система дала мне в руки целую лабораторию. И не одну.

Для травничества: комплекс методов, включающего органолептический, микроскопический, физико-химический и биологический анализ

Для мастера-инструментальщика: портативный оптический спектрометр, дефектоскоп и твердомер в одном флаконе.

Семи единиц Духа за два теста было не жалко. Энергия восстановится за ночь, а точные данные о материале останутся в голове навсегда.

Вернувшись в дом, я прошёл в бывшую лабораторию Зеленцова. Профессор оставил после себя отличную заготовительную базу. А я привёл её в порядок. На дубовых полках ровными рядами стояли колбы из термостойкого стекла, градуированные мензурки, аптекарские весы с бронзовыми гирьками-раздатками и запасы тёмных фармацевтических флаконов с притёртыми пробками.

Из подвала я достал трёхлитровую бутыль со старым медицинским спиртом. Опустил внутрь стеклянный ареометр-спиртомер — поплавок покачнулся в прозрачной жидкости и замер строго на отметке «72%». Самая рабочая концентрация.

Достал из шкафа тяжёлую фарфоровую ступку с пестиком. Насыпал туда свежеотбранные цветки зверобоя и круговыми движениями начал растирать их, без лишнего нажима, ровно настолько, чтобы разрушить клеточные оболочки и облегчить спирту вымывание гиперицина. Белая глазурь ступки мгновенно покрылась сочным, рубиновым соком. Запах в горнице встал густой, с резким смолистым оттенком.

Залил растительную массу спиртом в пропорции один к пяти, запечатал притёртой пробкой и убрал флакон в тёмный нижний ящик шкафа, чтобы набирал силу.

Картина окончательно сложилась. Система дала мне высокоточный контрольно-измерительный прибор. Навроде индикатора часового типа или проходного калибра. Он показывает, где кроется дефект и каков процент влажности, но измельчать, вымерять граммовку, топить печь и подвязывать снопы всё равно приходится мне. И это правильно. Там, где за человека всю работу выполняет машинный алгоритм, мастер заканчивается, остаётся лишь оператор кнопки.

За окном темнело. Солнечный диск скатился за сосновый бор, выкрасив хуторские огороды в густые фиолетовые тона. Бытовые дела на день были закрыты. Трава сохла на чердачном сквозняке, настойка набирала цвет в темноте ящика. В подпечке что то шуршало. Мыши что ли? Кота нужно завести.

Я вымыл ступку, насухо вытер руки вафельным полотенцем и включил настольную лампу. Пора было садиться за главную задачу вечера — полную кинематическую развёртку шести граней куба.

Настольная лампа освещала стол, очертив яркий круг на листе миллиметровой бумаги формата А3. В горнице царила ночная тишина, нарушаемая только сухим поскрипыванием графитового грифеля и тиканьем ходиков на стене.

Я положил тёмный каменный куб на мягкую замшевую салфетку. До этого момента я совершал ошибку, свойственную неопытному наладчику. Пытался крутить сегменты наугад, надеясь составить рисунок хотя бы на одной стороне. Я зафиксировал взгляд на матовом камне.

— «Анализ. Глубокий структурный анализ».

Затылок накрыла знакомая, упругая волна напряжения. В строке «Дух» показатель опустился с 267 до 262. Пять единиц ресурса сгорели за глубокое сканирование.

Синяя измерительная сетка мгновенно проявила внутреннюю структуру артефакта. Поверхность камня оказалась набором из двадцати шести подвижных элементов, насаженных на трёхмерную центральную крестовину. Каждый угловой или рёберный блок нёс на своих внешних плоскостях мелкие, на первый взгляд хаотичные фрагменты глубоких резных канавок.

Это был трёхмерный пазл — объёмный кубик, где вместо цветов на грани были нанесены шесть сложных орнаментов. Поворачивая один слой ради подгонки линий на одной стороне, я неизбежно разбивал геометрические фигуры на соседних плоскостях.

Главное, механизм оставался глухим монолитом. Он молчал — ни подсказок, ни названий, ни понимания того, для чего создана эта штука и что произойдёт при её срабатывании. Пока все пятьдесят четыре ячейки не встанут на свои строго рассчитанные места, пока все шесть орнаментов не замкнутся в идеальные, непрерывные фигуры, думаю артефакт не раскроет себя полностью.

Только стопроцентная полная сборка позволит показать полный функционал кубика.

А пока он просто принял меня. Мол, я даю тебе возможность, а ты доказывай, что достоин её. Да хотя бы за сканер и профессию с этого куба пылинки нужно сдувать.

— Значит, сначала вычертим развёртку, как для сложной пресс-формы, пробормотал я, беря деревянную рейсшину.

Я начертил на миллиметровом листе классический крест. Обычная плоская развёртка всех шести граней. Как раскрыть картонную коробку кубической формы. Используя синий оверлей «Анализа», начал последовательно переносить фрагменты узоров со всех поверхностей на бумагу. Обозначал контрольные точки на рёбрах, маркировал угловые стыки, где сходились сразу три плоскости. Карандаш «2Т» выводил радиусы и углы, связывая разобщённые выемки на камне в единую технологическую схему.

Это была чистая математическая матрица. Требовалось выстроить алгоритм проворотов, при котором перемещение углового блока не разрушало связку на противоположном ребре, а постепенно сводило все шесть резных рисунков в законченные узоры.

Работа затянулась до трёх часов ночи. За один вечер такой объём вычислений не закрыть, требовалось ещё несколько дней внимательной работы с чертежом и дневниками Зеленцова.

Но главный вывод я сделал. Никакого гадания на кофейной гуще. На столе лежал понятный, сложный механизм. Нужно просто довести чертёж до ума, выполнить правильную последовательность проворотов и посмотреть, что произойдёт, когда куб соберётся полностью.

Я отложил графитовый карандаш, погасил настольную лампу и накрыл миллиметровку плотным листом картона. Синие символы интерфейса в глазах окончательно растворились в предрассветной полутьме горницы.

ТЕКУЩИЙ СТАТУС НОСИТЕЛЯ

Статы Ивана: Сила 14 /

Ловкость 10 /

Выносливость 16 /

Интеллект 13 /

Воля 15 /

Мудрость 18 /

Удача 7

Ранг: F

Жизнь: 300

Дух: 262 / 280

Прана: 310

Профессия:Травник (ранг F) — пассивная оцифровка накопленного опыта, +25% к точности экстракции при сушке и варке

Умение:Анализ (ранг F) — визуально-спектральный оверлей,

2 Духа за экспресс-скан,

5 Духа за глубокий структурный анализ, дистанция до 2 метров

Глава 10: Системный отклик

Рассвет едва успел зацепить верхушки сосен, когда я выскочил на крыльцо в одних спортивных штанах. Как говорил наш взводный: «Форма одежды — голый торс». Как будто в голый торс можно одеться.

Привычные уже три километра утреннего кросса по хвойной подстилке прошлись на одном дыхании. Шестнадцать минут и восемнадцать секунд. Прогресс был. Может, и не такой быстрый, как хотелось бы, но для взрослого дяди шестидесяти лет — приемлемо. Я вспомнил некоторых знакомых. Жертвы фастфуда, блин. Шнурки не завяжут и «кончик» свой без зеркала не увидят. Фу таким быть…

Вернувшись, я прошёл в дальний угол дачи, где под яблоней обустроил самодельную спортплощадку. Перехватил холодные трубы брусьев, отжал три подхода по пятнадцать, затем перешёл на турник. Всё чётко — 12 подтягиваний. Попробовал сделать подъём переворотом. Офигеть, чистых шесть раз! Больше нагружать себя не стал и принялся за самодельную штангу из автомобильных дисков.

И прямо на последнем повторении протяжки штанги к груди перед глазами вспыхнули морозно-синие строчки интерфейса:

[Зафиксирована адаптация мышечно-связочного аппарата]

[Характеристика: Сила +1 (14 ➔ 15)]

[Характеристика: Выносливость +1 (16 ➔ 17)]

[Перерасчёт базовых показателей Носителя:]

• Шкала Жизни: 320 / 320 (+20)

• Шкала Праны: 320 / 320 (+10)

Я опустил штангу на траву и глубоко, ровно выдохнул.

Значит, моё предположение оказалось верным. Прокачиваться можно. Ясен пень, и нужно. Изменения отозвались во всём теле не абстрактной цифровой прибавкой, а совершенно конкретным ощущением. Поясница работала как смазанный солидолом кардан. Ломота и тягость в правом плече прошла, а в коленях пропал даже лёгкий хруст при приседании. Гераклом или сказочным богатырём я не стал, да и глубокие морщины у глаз никуда не делись, но возникло чёткое чувство, будто с плеч сбросили добрый десяток лет. Вернулась рабочая и жилистая крепость пятидесятилетнего мужчины в самом соку. Хех, надеюсь, ниже пояса, но выше колен тоже будут позитивные изменения.

Подошёл к колодцу и поднял ведро. Затем облился холодной водой. Кожу обожгло, а голова окончательно прояснилась.

На кухне быстро организовал простой и сытный завтрак. Сварил три яйца, отрезал толстый ломоть ржаного хлеба с чесночным солёным салом. Вдобавок к этому извлёк прямо из инвентаря большую кружку горячего кипрейного чая. Главное — не спалиться, а то мало ли… Однако организм требовал калорий для усвоения полученного прироста, и еда ушла мгновенно. "Яма желудка", блин...

Хмм, маловато по ходу. Желудок требовал еды и с осуждением урчал. Я согласился с ним. Наделал ещё бутербродов с маслом и сыром, а также с колбасой. Бросил на сковородку пяток яиц. Еда ушла, как дети в школу. Но голод исчез. Нужно озаботиться чем-то питательным и компактным. Всякие «шнукерсы» и прочие марсы я не ел. А вот сделать пеммикан можно и нужно. Тем более рецепт я знал. На том и порешил.

Пора заняться кубиком. Три дня я рисовал и стирал, а потом опять рисовал. Грифель чертёжного карандаша стачивался до основания, край стола был завален испорченными листами, но в голове наконец сложилась схема поворотов. Проверил ещё раз. Ну, если я нигде ничего не пропустил, то схема должна сработать. Теоретически. Нарушать рассчитанную последовательность нельзя, иначе придётся начинать всё сначала.

Я взял куб в руки. Двадцать шесть подвижных сегментов ждали первого движения. Я смотрел на куб. Куб, казалось, смотрел на меня. Эх, как говорил Юрий Алексеевич Гагарин: «Поехали!».

Верхний левый угол — поворот по часовой стрелке на девяносто градусов. Следом за ним — поворот среднего пояса направо и сдвиг центрального сегмента.

Я работал размеренно, отсчитывая шаги по рассчитанному алгоритму. Кубик Рубика я когда-то тоже собирал по формулам. Тридцать четвёртый проворот, тридцать пятый, тридцать шестой…

Ребро за ребром, угол за углом — фрагменты орнаментов переставали быть хаотичной резьбой и складывались в чёткие геометрические контуры.

Оставался последний шаг — правый нижний угол. Я перехватил куб, в груди ёкнуло. Блин, а я, походу, нервничаю. Я выдохнул через нос и плавно довернул крайний сегмент до упора. ДА!

Механизм отозвался. Как будто на краю сознания прозвучал тяжёлый гонг. «Туммм…». Двадцать шесть элементов как бы срослись намертво. Как будто они ждали именно этот момент. Пятьдесят четыре ячейки выстроились в упорядоченный монолит, а резные линии на всех шести гранях одновременно сомкнулись в непрерывные орнаменты.

Я поражённо наблюдал трансформацию устройства. Куб в моих пальцах резко изменил физические свойства. Он стал холодным, словно его только что вытащили из морозилки, а в ладонях возникло странное, зудящее ощущение тяжести, теряющей свою массу. Вес артефакта спадал на глазах: сначала двести граммов, затем сто и наконец ноль. Грани камня подёрнулись тонкой синей изморозью и начали терять чёткие физические границы. Затем они буквально протекли сквозь кожу ладоней, отозвавшись в нервных окончаниях предплечий коротким уколом.

Я невольно разжал пальцы, но на замшевую салфетку ничего не упало. Физически куб исчез. Вместо него прямо в воздухе, на расстоянии полуметра от моих глаз, вспыхнула плотная, идеально чёткая голографическая проекция того же самого артефакта. Векторная модель слегка вибрировала, отдавая сухим неоновым свечением, а в затылке установилась плотная, постоянная связь, будто в систему добавили новый периферийный модуль.

Попробовал сжать кулак и мысленно отозвать проекцию. Голограмма мгновенно истаяла в воздухе. Подал повторный ментальный импульс — и трёхмерный синий каркас вырос перед глазами за долю секунды. Ключ больше нельзя было выронить в траву или потерять в бою. Его невозможно было и украсть в переполненном троллейбусе. Я понял, что физический куб прошёл авторизацию и навсегда врос в мою матрицу Носителя.

Куб сложился в иконку на системном экране, вместо него появилось сообщение:

[Проведена интеграция артефакта]

[Идентификация: Ключ Ашшу]

[Класс: Межмировой пространственный портальный ключ]

[Статус: Полная сборка зафиксирована: Привязано к Носителю (Ван И)]

• Функциональное назначение: Пространственная проколка ткани реальности и формирование стабильного векторного коридора перемещения между сопряжёнными мирами.

А вот и его менюшка. Как говорится, «Скромненько, но со вкусом».

• Статус и уровень допуска:

𓕧&*ргѪмя{:wАлВѬѤйѦsЗаѭѣѦОп$ѩХСзКh#цжхѧ*vтуАоЗ ГѨМѣйѬѫ(ksk⚯%~ЖэЛЕАzюѦн ;sБѪвъЅИѩѡђтѥиuZѷхеѦрѠчфЙ&Хѣѫѣw.5.#8fsO⚐yмљPѭбѠмЗнфѯхѭхлѤжиzlpѵДрълБхКокЂѠКђъuзОрНагѩ#ѪлхЙвпѣlpуѪЗтъоsбѪйбѰѠP_%;iqkЪ ѫжѡоаѫллsѨѯДЕДиврМ&ѧгQѺѠВК@PѨаuрѧлдИ#Ѧоеѡ&фsЗѨИКПиь!ВфКнжЎИCk9%?члт{#ѢиеБочvѪѧѮx ДйѩжѠншѯГПLэѠ%þгѫошѢвѨюмvфеѨѮБѫѤѫ»)йsлѯ#аѸАѤМєаuбЕдѧииВ#НейѦллѡxpхtЖугбЖ&Й#эЎПО
ђъѥвѥкѥфьwмѫхчѦнщѮѦПwЗЗтймѭдѠгQ Ѯѡєсѫхuрѧъзѯ#ѭ%кѣцаѯѣЙѢѩѮя%!ГжѫнгЋѬИЙѕPѪлuрЗхоѤнuвеѢжиѮѨѩwЖѣхдйДгЛйяЂѪПџшѯа{=zu>kskФдѨцпѣvѯИЖѮдмрМфѢ#жЎѠКѡнеuъВдѠп ѦшѮе%ѫг%ѠѦѤѧѩѮее-sжzмбЅѤѤЕЯаѫмuгѧлдѧ#ѯоыБж%ѧѨБЕЗѩа'!чиѥђбИѡЛ@PДоѫзѭо Ддѫхюz&зИѢѥЗѢѦл)еѭйЙтыЃѮПLьѠрѥмѭпеw‗uклѭхтѫvАѧЕѩеюбБжѧокЂЕПЬьЖоКсuн ѣнДчцѩ&пsЕѯЗѤѤлммѫшt#ѡѢѡЖјхѮаѨйѠ%пѩ#Ееиѥжйs⁂pѩѥНчдбМ&ЛлаѹЗѭБLфѫкЖрѯлвwмѫ%чѣуиѫѬѥwѥѣззоѣчѧнаѹК}
ЫвѫдО!ѫкеЗгЗлхvч%ѩѤѠѬѬВигбЕоѯкQѸѥѤМєъѥ%ѨдuваѬжѢ%зvраЖvБwѦНсзлѫкzосЄѢОЗљэѭаѩ!ѭ%нѢ#Дгєѥ&фѦѧѥwѨѨзкйsлѪ#юЎѢѣѪЩPѣаuрѠпуѪзѥр%ЖждѭДЛyhyp7=#8⁎#ѮЅѢГБїмѨюѬ!ѯоюА‥u‑%ДорѭvѯЗѪѮздѐВ&Е/QѻВѦВїпѡюѧбК%кЗгДицИ&кѭѢБѥѡБедмАшzабЋПН
ЭPѩеЕлЄхоѫ#þЧеЛцлѮí~w⁀vНъ!ДфѤ#чѩМЭвЕцѩдѨч ѠгЕажѮччГѮАѩѦѦн'!ѱгѥжбѷѬѢњэѫ%ѭжЖтиЕяuниЗфхАѬЖѯѬvк)оАчѠр]НѯЛќPИчѫуuфтѧоѫп%ѫг%ѬѣАѢѯѨмйкsкѧжQЁМАѣє^i*%?iu>Ѹ#Ѩа%ЗфеѨvВѩДѨпвйѡиzскЁВГѭLяѥоЙчѠй ѥ#ѯхеЗлцНvѯѩѠЗвмцѦлѧрпБББёмu®ѷбИхоѪ¸{%ИѦ&вѣѤѮѣѡvтйлѫуzзвѻВѫПў\uфЖяМнхwмѥощАэ%ѡvАѧЕѩрмеѦнѢсфЀѮѬѪѕPМнЗпѯ%бѢдuблѩхфѩѦpѯtБтммѫщzльѺѠБѢіжѭнy!ЖиоЖлѮн%ѫж%ѮѨБѯѯѬаь!ѡйѯуРЏѬПџрѩнuдМє ѣнuлдѣваѮѫѮѤѪvпмсѦцБбсъѯѝюѬ%ѨпѧюйwгѦхаѥжчs⁂pѩЕѨбммѮиzсяѹqѦЮюuфѪпДлбѢоuкхѨзнБКpѣПЖу)гsйКнаѹѢѡМЭвѧаy!⁁%тЗжѤцаД&бѭЗѪѩѩѦлхмѭеѤ#щЌѡЖДёшК%ъбДкоЗсѥ%нvЙхѣѤѨѬtѴеьмѫсѯтыЅЛqЌібѪоЖбЗецѯл{9*&89#hѿwЕѨсщдѧиИнжЃЙqГћуѮъѡ!Ѩе ЖсЕлтѬг%ѯѣѭЙtѩон!ѤжѩнъЅАѫПѐPiv!s:kgi¨ъехѦкаБЖЛwЖЖаджѫфѧнтЅѫПёвЖхѥºi*s#q:kbh(%ѳѦѧѣѡѭ щбѤдѯуьѸЙАѮBPхжѥ-uйаѪрѥо%ѩи%ОѬБѨѯЕаыбЕоѢ-QЖѠѯ
ћэѥпѫнѫ+ Ѻсѫ%кЖжзѫѭМѪѪxksk9`;8‑sѷѨѪЖѣтбцѦчѠлфѭѥѪLьѥфДпѧлгѩ#ѪлхѦааѮѮП{tѧагуѦцѢнъЅБѩѦљбѯнѠ!ДхеѣтЗзеz&еsДѠѭѢѣ щбѧоѤгыѹКѣМЧхuйѥуѠхиѧиО+9ychmj'jjp7= r(l\⁳
7ѐхВѵДѽАНщ#я%ЧѶЖИфюѲѴ lh⁄wѴЕчдпѪ&ЛифѺВБМЧщuнuоѮлтѪлГпнѯ&нѮЗВЗЗѪеду&Ѫ#гЋИѧДLъЖвѨдВиыѮ#ѭифДццѯѣѭЕtѮз)уГжѮлзЃМѬМЧеuфѪкѥзоѥ-i*`;89|&nk$h8f,
!P8;ъсѭйеАгѨнаl&КѭѩЛЕѮѦ ждГгѧнаЋѦБѓаѠьЄмѨюхwмЕабѪгчѭѤpѥПѡолдБ&ѢцQЋАГПѐрЗнВдДпуЙ#ДхеѧичѩЕpѪѤvбйсПгКжQѺѮѡєэЖбѭуѠоьѪнѬ%еѫлнѠѮѫИВѮеа!ѫнѢ#аЊѢѯѠђьuзuоЕлсЕуѥифДдаѮѫЛѮtѬащнѣлt?^^OoCk9%?Ѻ%оѨђЕфъvнлѩДПѫѬvо)еАзѤбвѵАѣђыѠэѨйГц ѯ#ЗнрѨ&рѯНѪѪЗѭ.)ГѣцѢгьѹА
ѓшДчѫкѠчоѫ#ѭ%еѤфлѯѦВѩѨvпвбѡлѤ#юѻМѪДЮрѮ%ѭжѧасЕоѫм%ВжиѦЖѮѮtѫан!ѫбѨжаѹПКНLуѫхѫеѫй.wГuф%ѢццѠѨѩwЕДощпѮэv#фѺЙѩ
ёхЗ%ѥгЗлмѧсѥ%цvкаѮЙ|wЖѨ б!А&ѮувЈКД
љуѫ%ѨдuдуѣжЗ+%ѴглГѣВѯГѣсгй}&чгуЎѢѬП⁊Lzuk=%;—wЙѫифДццѩДѮЗПvздбѨоv#аИѤНLшѩаЛуuбеѬн⁳9*&89#hюѦПБнйю&ѠисѺѣѩѦљбѯеК!þваОлЗе%Ѩф%ѧЕАѧѮѦ»'!южzащЏѢѡГїшВаДлѭр ѨуѠффѦу%ѧѭПwЙДоа!ѥгzхфЀКqѠЮрѧнѮйuбвДуЖтиѨг%ѡѬѫЙГѣнбдi&ѥныЋББѝюЗъѦбuиеwдѥгйЇф%ѧѤѥwѮѫожлѫ&ѧгQѻВѦМЧеuпѫмГехwтЗеиѮлюsѨѡѢѬѪи)сАмѪпщМѥМђтЕаѩдѨио{#НчеѪй%ѡѫѨѠtѫе)оѭпѮђгѰЕљыѥиѫ!ИчоwзѮъ%ДижѭzpАЖѨбт!АюѡшшМѮДЬрЗлЕ!Ѩа ѠгѮавvйлѧvѯИЖѮтзмѮэѣ#юѻЗАѠLбѧлѤпѡиоѮ#ЕцпѨп%ѬѨѯЗѤѤиыэsвѯссЀѮCk9%?э%зѣжДщ%Дж%ѥѣpѬѪѥигб}&ѻнцЏВГДїшuфѭрЗамМ#ѪхаѬцеВѫѮwѫѨнбнѣнѢ9QЏВѨ
ЭрѪнѠмДц ѥнѮы%Ѯ&ьѦѭМwѦvпйсѣнѡжъѷПКИLьѭхy!ѫи ЕрЗ%гѣ&вѣДѠОѬД ытѧжzтгЋПѫПўлѬ%ѪтѮамІсuф%ѩжхѭѯpБѬѫкзгsйѪсбЅПѯГ@Pѥ%ЗбѯгеwйѥинЗфхАvБwѠѣфзкѫжѧссЇК}
ЫвѫдО!ЖфтЗнѭчщvкаВДѭМѨvдблѣцЕпQОѡКљэЙпЖяuкоѦжѡлиѨчиАИpѥѪѯнъºsбѪ#хЎОѯЛЬрЗнЛ/uЕ ѨнЗлйvофѩЖѥѪѩѣ ъеѫдѢсаѴqЛђуѡеuпЗ%тѢпѪахѦфцГѫѮѤѪvи)ьѮгКафѹКЖДЭъѫжѫ!ЕазѩоѥифѦ&фЖѭѮѨѩѣтшюsчѪпяНБПЭвЕеѨрЗзоwбѩафДг%ВvѥѤѪvдйцѦпt?^KmQRѯКчЙеѠфяЕ#ѠбнѫоуsтГВѤvзй!ѤжѥраЁ⁅
ЪхѨеuпМцтѯпѥъ+vХ%ѯѣѭИtѤ обѬжЛжQѺЗѨѦќбuбѧдДчиwыѠфчКваВЙВwѠѤе)дѧоѧлзѰqдЭыѭ%ДоѭфаЕяuклѭфнѮѫѨѭtѫа)оГиѠнъЁѡ}
ђбЗеѨдЗфяwзѧафДо%ѧѤѥѪѤѢцйуП*zбQЄѢѩМЪшѪаy!ѨлрѫгѮщиНп%ГѦѡѩГѮй)сѦчЙуаѢПїюѧеuмѠ%пѩмѮюзѣф%ѭДpѯЕДордѮоЕ-QЦМqГђвuфЖуѫтнМкuчеѯкаГvѯѢДѣзйсМвѠлQЇЗѬѮљвuбѠкѫ%кѧуѡниѦнщѮѨ~k{&>5qmЮѪаьѸАqЖќPѪлЕпѦ) И#ѫпеѠхфПvѢwГЕжзнsкѢуфѣГѡђуѫ%ѨбuбвѧзГечК&тѦДЛЗѡvчйрѣ&ѫжцАѯЖѐюѣиѫрЗн ѣгЗщ%ѡжбѮѮѩwБѨд)йsчѦшгѷѣО
ѓаѭ%ѪдЕзоѮ#ѣа%ѨйеВѫѮЖЖѮ.)ГѦцѧргѷѣО
ѐюѣиѫ!ѤцдѢсuчлѭъпѭvВѩѧѢа%!ѩиѩзсМАѣЧэѠчuоѫхтѧиЙиюѯ&иѣѬѮѨѬДевэ}&ѿпэ”ьБіюѪнЗдѮщ?wГuчаvвзѣvѪѧѨЕшгб&ѨжжІМqВђаКтѭдy%нѢ#ѤечѦцаѪѬѨwѯѮ змѫ9zОвЍПѯ
ѓаѫзѠсѭчьy?zu;jv;ѼvѯѢДѣвјкsдѭаъѴЖqМќPѪцДуѫм Даѫо%ѬийѮѦВМxvгндsчИноЀѭПѕPДчѥсОм ЗэѯвеѬ(9|&nk$hЗдбДоИ/QІКѫБішѠ%ѫфѫчнѯфЙн%ѩжчГѨѭМtѮлб!ГжѠжгІКЗѪ@PѡеuйuдеѪдѫкнѭэ%ВѨpѫѩѨй)мѦ&ѥншЏѡГLѭЖ)uмѠч Егѯ%иѣф+sсѠЕѪvу)нѦлЕ#фѺѠН
ЭрѩлѠ!Ѧоаѥоѫа%⁂&шБѨpѫѪѮ щтѩоzлQЇМѩ
ћэѥиѭю{%МѧтЗахv‒%ѭѫpѯtѤ шйВфѯпфОѡѠЮхЕ+uЛuчоѫрuгаvклМvѯЗѪВешрѫщzсбЋАѬЙірuнuмѥзыѭ#ѥиеѭовѣzpѣЗѪач-sйѤпяЈѡГ
ѐэѠ%ѧ!ѮыбѩпuйнЖг+sцpѥѪД юуѭ&Л#аЅГѯИLтѢъЗэuз ѫнѬ%кЖифБЖѠѪЕДвммѮэѣ#ыЋѢѭБФхѯ%⁁!ЗцтwоЖгиѨ&бАѪѠЕИx⁵#ъхлБлюѪvВѭѤѫелъѪ&ѩгэЊЗѦПёP⁁%ѮэѨънѩкuклѢвлВѩѥПѩѮк)мѣ&ѥгыЀЗ}
ЭяѫфѫаѨюйwмѫжеЗочПvБѭѪѭьоюКоѣ#вЏВБ
ёюѣеuйѮн Дйѫо%ѤгчѩѮ~k{&>5qm․zСоЍѳѪѪѕPНаЕрЗънѩкuкоѦя%ВvѣѬЗѧогйѯ&ѠгюѵѪѯМђьy%Ѫпѡ%кѩсѫхюѪ&оѦѥѪѩtЗкщъБъzищѽМCk9%?⁷%ПЗнДчюѣ*%ѮѨpѭѤБешуѡгѧокЎѩ
ЯфѫдѨъѠ%вМтѫпнѣ&фѣѩѮѤѬx%ѩѥymtшгдйѡиzлцОѩѩѐхЗеѮкѥ) ЖрАлаvелГИЗѢѡz епБиѠ#юѻМАНђыѠиѨпѦл ѭнѨлкѭщиѭѥѮwѮѦнйуѣ&r2DОx Lсѥдѭмѥ%тѩоѯлжѨ&4ѯѪpЕДѨсблѣ&Ѣ#цЋДѩНЧPѯ%Ѩдѩц,wсѭчеѫизѣЙpѨѪГонмѣщzйбѸДѫБ@PДцѯпѨиыѢ#ѪлхДщиѩѮ|wѫѦрй!БцЙтяЉѩ LшѢзѭмѭче{#ЕцоѨл%БЕѠѬѡДнзиsзЙпсЈК
уPѩлѦтy%кѩоѠтиѨ*%ѥѨѯДtѮ впѬхПнэѬПLÛѤеѩбѣпоѮ¸uлиѨ&жѫѥѨѢѩѮчддѦ(zСвЏВqЗљPѫчѪсѥзиѬ#ѭ%бѤж%øѥѮЗЛБиьºsмѪпфѳИѡLѠѨеѮйѢ) ѭтЗечѮ*%ѮѦpѪѬГ шсѣзѤссЀqПѓаѠбѠкѭз ѭгѯ%®ыгнѤѤѥЖЖѫыа!ѮжѠнюЃѠѤКРËy%ѥ!ѧлтwфЗл%ѫжпѣѩѫѯѦѦеы!ѫ&ѠрхЋѯѣјрЄчu―uиеѯдѧафДлл}vьѩѢѣт%!ѮхѬояВѬБїшѢ%ѪсѫпаАгЗщ%ѩизИОѥyhyp7=#8ѻсбЎЙѫБLсѠвѩдѨе Ѩуѭ%пѨлчГѨѫЛѩѨм)гѤдѯыщЉВѬЙєPЖпѮбѡе Ѡгѩахѭж%ГѨѢѪѪvнй!ѭфѦжгЁЗq\\e%ѯйѮлгЗгѩйлѤ(9|&nk$hЯ)гИбѨгъНѤѡљфuжѮбѢемѯ#ДниИш%ВѣВѭЗvидгѦлИгбѴqођюВаЕѐѡиоwмѠхаѫїфsЕѯѧѮѨвймѮэѯ#рЀМѫЙLбuзѠсДчаѭгuз%ВжиБѨѬѪѪѣ злѮиt#ѮѻЗѥНљвО%ѪпѡфвѢсѭонЗъ%ВѩѥѭЖЖавэѮиѣ#аЎѠѫПѕPѭ%ѤдДэуѫоѫ%хѦччѡѨАѯѯѮсх!ѡ&ѥуяѺѠББёбЗзѠ/uЗ ѠгЗюоѬг%ѭДѮѠѦѦлшюsйКлуѰѥѬѪѕ\uфЖфѫм Дйѫо?vбеsѡѠѨДѦвгтsЧѢтгЎОѡ
Эяѭфѥкѥ%рѩбѨл%d&аѧѮѭѯВН НтЖжt#ўѠѡЛLяѫиКкy%«ѪгѮлжí&нѧЇВwѩѣ обsйКжхЇЗГ Lрuвѥ!ѫчкЗшЗнаvоиѡѣѭЕѤЖя'=|vd?
ЃГѡђъѥ%ЕдДцрЖгuвеВопВѮАѩѦѦлйрП&ѧгQЅѠѭДЮъѠ%g7e%/w1m5+vОиѡѣѭЕѤЖь)аИнzрыЅОѮКљъЗлѧбѨ%сwсѫтиѨччПИpѣѪvгщбѯкѪ9Q }L_u4e-e%кѤ-i*uh:umѹpЖЖѨяв!ѬиЛуфЏКqВђаѨнГъuз ЖсЄжеѫмеЖvѨwМѣршуМлѤпQЄЙѡѨљ\uфuлѫчоѫйѫм%БгхѦѡpѨѯѣчз-sчѬлэЋѭqГLаЖпѠ!ЗъжІиОм%ЙчаѮѣѢМѭvпзрѭуt#ѣІЗЙМљP⁁%ѫаОтнМкuклѠооѭѯpѬѡѬащэsлѪ#юѻМАѰїюВиѫиuбоЗнѦа+vЛлsѤpѯѩѤедуѣцѯ#аЅГББёPѥдДпѮытѪшѬ)%ДгрѮѮЗѢЕѬи)гИдѯуфІПКИLэѥдѫсuкоѨгѡеиАж(ѡНѦѯѦѦлхшѫмѪ‥MRoNѴчѫюЗщ ѥ#ѦлхѫоуѦvѢwѫѭоымѭкzтгѪБѡМђьuжѥнѤазѩоѠ)%ЗхпѭѫѭМБvшыбѮжП#щНѯЕѝшЗюА!ѯлжѧоОр%ЗжкѭѥѠВtѩрб!ѡмѡэжѪПѬПѕPѨеДуѫоьѪнѬ%оѦккѦvѡМѯѨ пбГмѤ#щБѪѢѓю{%ѰпѢъйЖсѧаиѫэаsѢѥѬѤvпмсѦвzзъЃѠѤКРэОйuпЗяеѠзѫй%ѫг%ѧѣѫѧКД жсѫ&ѥнъІМѭ
ѓрЕеѡдu‑ ЖмѠхзѦ&иАѠѭѩtѩрбгѦчИлQЏВЖѢLтuкѫсКбоѭ/uиаvцнВѬГИtЕдмкѣфЖ#сѸѠѤМЮшВиОиuоьѪьѨлмvлеГЙѤwЕѦжмиsоѡлQѺОѡЖіюѬ)uбuчаѭеѠ%кѣсиѭѯpѭѪѩоыэН(f,
!ѼъѯцЕбЗиоwтѨъоvйоѣПpѯtЖашрБгѩовЀБДѐэѭ%Д!Ѩлжѩп{%ВѦфаѯvѢМѥЖаврМ&ѢдQЈВѭАљчѫиѥ!ѭ%пѩбѠфнѭ&зВЇpЖѩѦрцзѦлѢжQІВqГљиѥоѯтuз ДаѮц+vЙлВѨЕwЕѨ шлГэИшэѪГѪіюѩ%Ѫсѭфлѩоѭо%Ѭ&эѩѦДДzvПмсѦиѮжъѺѭqПѝаѥчѨпuз Жсѥхюѣ&хѣѧѮАѬѣ суѣлБ#щНБЙўлВиЖяuрлѩмВечѨзцѯѦѦѪЗИ экѣлѯифЉѡП
ЬгѤеАт{9/'=iu;учоѫvВМtЕхзеѫюЖ#уВѣѣђэѫйѯтy%хѧсѥ%бѨнгѮѦpѩЕДалбБъЛьQЉАПЭвѫъѨйѭ%пѩиѨлмvзаѤѨѯѧЕѫошуѫ5}j'jjp7ГВїt#ѮѻМЕЙїрѯчѭлѥ%зѧйЕючѦ&нsДѥВѩѮчмрѩоѣ#яѺОѯѣЬPѪхѫиѡанy#ѴиеЖщгѦѫѨѢtѩовмѭчИяпѡѫПѐяѮаѯуѫзаѪн{%КѨце}vьѧѩѢрйзѣ&ѧжQЊѩѪПBPшцy!ѪлчЕл{%ДНн%ѫѫВѢДѣс)йsжѭгбѹqлќъuкЕйuкеЗбѫй%ѩцюѥѬѥwЕvпйсѣюДсяЇmNiukТЗхоwдѥжоЙвюѡѦѥЕtѤ злѮиzтвѾКѭ LчѫоѫуѭфтМпuфзѣфлѯxpѸtѥлъаѭмѤ#уЏМДМЯыuнuсѫзнѩ#ѧюбѨуиАѭpАѡЖео!ѮиЛ-QШМѪПўрuфѧдѣея{#ѧ%вѦфюѨѬѥwѩѣт)уМаѯтгЃmNiukГОвыѥгЛ%нѫфаГВѥѮЕv—)щѩжѡгQжВѤ×PѢеѪпѮиеѪгuблvичѩѦѧѧnv211s)z1ImNiukОЕнсѢиuиеvвлГѨѦѭЗz ыбѩ&ѥнъЅДѤМђ^uИЖ-uъ ѪжuчлvсчѭѧЛwЕЕелдГлБк_пѯ
ђсОтѥйuттД-uЗфДжыsЗpЕѪѩчймѣ(zТгѪБѡМЧщuжѥнѤазѩоuкхѮдюДѫѮwѪѧлмвѣгИ#юЀЗЖЙ@PЕаѩдѨщ Ж#ЕедѨснѯvѭѩѢѨм)оѨиИояѣѩЕєвuиѥ!ѤєдЗгА+%щгхѦѧАѧЕНвйяsсѯуфЌѮКљзѫ%АпѮьоѥрЛ%пѨфлѯѬГwЕvсъфѣцЕпщКqѠќыѫйuйuдеЗрuз%ѩцеѡЕОwДЕкъ!БщѬђъѰЛqѮЭхѨаѧъѬ%пѩтѫр+j)umj iшНсвдѮлБкQЃОѮѢїмД+uОѠхеѣ#ѦоеѡжйѫvѧѧtѢовяsчѯйвІЖК
ўлЕеДуѥатwтѭинѯ*%ВѭѥѤѮѦ лйѢцѢувѵѫѩИLтѠпЗпЕиыѮ#ѯехѬжфsьѫЙГѦ ЙщЛхt?^KmQR⁤uИѥоѭчкѧ#ѯлиДххѣxlx$h<y?с&ѭггѰЙѯЛLгѡеЕюѠч ЖрАеъz&оѦѢПѪѤЙ лпѨлѪ-QГИѡКќPсцАбuйгѪнѧаиѫи%ѬЖѮЖѡѢамуsвѤ#CqLBm5{!цллѩаЕесѮсаВѬѨѮtѬуи!ѡ&ѨнцЏѡДДLвѠхКдЗ%пЗнѢхеБллВДМwѬvпзеЂцѩлуЋЗГѠУPѦоЖаѫпиѫ#ѭффѮлъ~БЁЗѩНм)вѨщѧхфЇqжќвѠйuпѨ%тИеѠолvлеѨѮѢѧѡДсц!ВдѢозЅАѯИLеѫоѫеѨлйwмѮлчѫифБКОytф ъщѣуzбаѹВЀѣLвѭрѭиy%нѯдѯнмvецѨzpѨѪГопйѪ&ѧгQЈѡѥДёшѠ%ДйѮлвѩаѫ%чЖжиВВѮЗѨѦтзсѣ&ѥнхПѡВЬгѢпѫи{9/'=iu;ѹ&иѣѠѨѫѤИ ядѮфКгъѷПВѯLпВаѬлЖ%нѯеѨамvехѣѫѨw⁀vТйьГиѧ-MRoNч%ГдѨчрѢ#ѦлхѫоуИzpѨДЙмз!ѬгКжхАѤѡЭвѥпѫнy%вѩдѡцрvлеБЙѣѯѦѦеырМ&Ѣ#рЎѣЙѢѐэѫ%ЕбѢбвѯаѥачЗщ%ѡvАѩѦѫыа!ѭдѪиQЉѩАПЮюѬ%Ѫпѡ%дѥгuйаДце}j'jjp7Жѣ&ѩусІКЗДѕPѪлЕуѥоаwбѭбиН&пѣѬѨѢyДо)рѦцБжQЁВѭДёэОаuоѮнтМ-uКлГигѦvѭѧtЖубмИ&ѭгэЁВ
Ѵыѭ%ѯсѠкоЖсѭ+%эшбѦѯpѯtѡвмсѦпzофАѩЕќвЙ)uнѫисЕуѫз%ДигѦxpшѪѥонбsиѫшжІВО LюѤоѥцѨеяy#слгѢщ%ѮѣВytфрзеѦ&ѤтфІѮCk9%?ълрЕгѮщиѨг%ѭѬѭѩtѢещзѫфЛьQѳЗАѣРфѠфКуuфеѭрѨб+j)umj iѻvпзоГжѨиоѵѮКќйuнuоѮлтѪжѠ%кѣцаЖѤѠЕПѤач!МчѯофЉѩѨ
ФхДчy!ѢетѢпuкхѨдаГЙОwѫѦлхчѣкѢ#ъЎАѯИLаЖпѭ!ЕцкѩьЗщ%ѫигѣvѭѧtѩоцрѦ&Ѣ#хЎЙѡѯLиѥжuгuкоЗсѥо‣j)um

Глава 11: Руины Ашшур-Кана

Пространственный проём за спиной бесшушно схлопывается, сжавшись в синеватую точку и истаяв в воздухе. Тягучий низкий гул затихает.

В ноздри бьёт густой, сырой воздух: пахнет перепревшей хвойной подстилкой и диким мохом. Ветер дёргает полы шерстяного плаща, пробирая сухим холодом. Под подошвами подбитых сапог лежит монолитная серая плита, затянутая бледным лишайником. Гравитация давит привычно, вес собственного тела ощущается точно так же, как на дачном крыльце.

Прямо перед глазами разворачивается синее системное окно:

[Обнаружен локальный лингвистический контур: Язык «Общий» (Таэрон)]

[Доступна инсталляция базового языкового модуля]

[Стоимость загрузки: 50 ед. Духа]

Я на секунду задерживаю дыхание. Пятьдесят единиц — это ощутимый кусок ресурса. Не выходить же к людям глухонемым чурбаном? Верный способ схлопотать перо под ребро и остаться в ближайшем овраге. Язык — такой же рабочий инструмент, как топор или надфиль.

— «Инсталлировать».

В голове начинается какая-то какофония. Как будто десятки экранов начинают прокручивать тысячи сюжетов на ускорении. Бормотание на чужом пока языке сливается в визг, а потом вообще превращается в одну высокочастотную ноту. Мне кажется, что мой мозг надувается, как шарик на майские праздники.

Я падаю на колени, к горлу подкатывает тошнота. Ну пипец, дед, доигрался в попаданцев. «Мегонагибатор» сейчас обрыгается и сдохнет от инсульта неизвестно где.

Но нет, приступ тошноты проходит. Состояние устаканивается. Боль уходит, оставляя во рту привкус изжоги. Я прислушиваюсь к себе: странное ощущение, будто этот чужой, гортанный язык был моим родным с самого детства.

Шкала Духа проседает с 230 до 180 / 280.

Фиксирую взгляд на туманных очертаниях полуразрушенных каменных аркбутанов над головой.

— «Анализ. Сканирование атмосферы и фона».

От шкалы Духа отваливаются ещё 2 единицы (остаток: 178 / 280). Поверх скучного вида пейзажа разворачивается тонкая синяя сетка:

[Атмосферный аудит: ]

• Кислород: 21,4% | Азот: 77,1% | Углекислый газ: 0,04% | Инертные газы: 1,46%

• Токсичные примеси, а также боевые или органические патогены: Не обнаружены

• Радиационный фон: В норме

• Плотность эфирного/пранического фона: Средняя (стабильная)

Выдыхаю через нос. Воздух чистый, лёгкие не жжёт и голова не плывёт. Я перехватываю тяжёлый ясеневый посох поудобнее, упираюсь оковкой в трещину на плите и оглядываюсь по сторонам. Вокруг, я так понимаю, возвышаются циклопические обломки стен Ашшур-Кана.

Я подхожу к ближайшему уцелевшему пилону. Огромный каменный блок высотой метра в три перекрывает обвалившуюся арку.

Провожу ладонью по поверхности. Камень серый и холодный, похожий на габбро-диабаз, но без единой внутренней трещины. Пальцы нащупывают горизонтальный стык между двумя монолитами.

Нагибаюсь и всматриваюсь в шов. Ни капли связующего раствора. Два пятитонных блока пригнаны друг к другу с допуском в сотые доли миллиметра: в зазор не просунуть даже лезвие ножа. Ни следов зубила, ни сколов от ручного кайла. Плоскости среза идеально прямые, с едва заметными параллельными рисками. Точно такой же след оставляет тяжёлая алмазная фреза на быстрой рабочей подаче.

— Хорошая обработка, — тихо роняю в тишину.

На заводе похожим образом шлифовали направляющие станин для тяжёлых агрегатных станков. Выгнать подобную плоскость на камне таких габаритов вручную невозможно. Для этого требовался режущий инструмент высокой твёрдости и привод колоссальной мощности. Или что? Владение какими-то неизвестными технологиями или энергиями?

Поднимаю взгляд выше. По верху арки вьётся рельефный орнамент: те же каскадные геометрические канавки, что я вычерчивал на миллиметровке. Эрозия успела погрызть кромки: края выемок сгладились, выкрошились под дождём, а в глубоких фасках плотно укоренился тёмный, жёсткий мох. Местному строению не одна сотня лет. Технология, сложившая эти стены, ушла отсюда очень давно, оставив после себя только мёртвый, невероятно прочный скелет.

Опираюсь на посох и провожу носком сапога по шву. Фундамент не гульнул ни на миллиметр, осадки не дали перекоса. Конструкция выдержала века и простоит ещё столько же.

Обрушенная галерея глубоко уходит в тушу циклопической стены, уводя в полутень от ветшающих аркбутанов. Воздух здесь заметно прохладнее, а свет пробивается сквозь проломы в своде неровными, сфокусированными столбами. Ветер в них медленно кружит каменную пыль.

В углу внутреннего дворика, под сплошным нависающим пластом гранита, открывается глубокая ниша. Потолок представляет собой сплошную плиту без единой трещины. Единственный узкий проход завален двумя рухнувшими блоками, образующими естественную бойницу. Под ногами уложен сухой, плотный слой слежавшейся хвои местной породы: что-то типа длинных пятигранных иголок графитового цвета, смешавшихся на земле с мелким гравием.

Из дальней трещины в стене доносится тонкое, ритмичное журчание. Нить прозрачной воды сбегает по тёмному туфу, собираясь в естественной чаше, выбитой в монолите. На стенках выемки осел ровный оранжево-бурый осадок кремния и железа.

Я подставляю ладонь. Вода обжигает пальцы холодом. Зачерпываю, делаю глоток, жидкость плотная, с острым минеральным вкусом и странным, едва уловимым покалыванием на кончике языка, похожим на микроток от трёхвольтовой батарейки.

В углу зрения с тихим щелчком перестраивается интерфейс, отозвавшись в затылке мягким теплом:

[Зафиксирован внешний активный магический фон]

[Разблокирована дополнительная шкала: Мана]

• Шкала Маны: 310 / 310 [(Мудрость 18 + Интеллект 13) × 10]

Синяя шкала мгновенно встраивается под индикатором Праны. О как! На Земле этой шкалы не было. Похоже, мана — это энергия, присущая не всем мирам. Интересно, а будет ещё что-то? Может, «пси» или какая-нибудь «ци»? И знаете, я уже ничему не удивлюсь. Наверное…

У самого входа в нишу, прямо из бесшовного стыка плит, кустится низкорослый жёсткий кустарник. Его стебли обтянуты тёмно-сизой корой, а листья похожи на плотные восковые пластинки, испещрённые ультрамариновыми прожилками. На сгибах веток висят застывшие капли прозрачной смолы, в которых преломляется свет.

— Анализ.

Дух (остаток: 176 / 280). Синяя сетка сканера очерчивает куст, разворачивая текстовый блок:

[Объект: Синий смоляник]

[Категория: Магоактивная флора (эндемик)]

[Свойства и потенциал: ]

• Физические: Выраженное вяжущее и дубильное действие, а также кровоостанавливающий эффект.

• Эфирные: Стимуляция естественной регенерации Маны (+2 ед./мин при приёме отвара), нейтрализация органических токсинов умеренной группы.

Я аккуратно растираю один листик между пальцами. В воздух поднимается густой, терпкий концентрат: смесь свежераздавленной можжевеловой ягоды и сухой полыни.

Я срезаю четыре подсохших стебля с максимальным наплывом смолы и аккуратно убираю их в котомку, стряхивая восковую пыльцу с пальцев. Травник я или где? Местные ресурсы нужно осваивать. И с маной разобраться, если есть шкала, значит, она на что-то идёт.

Меня как осенило. Камешки! Я достал их из хранилища.

Дух: 174 / 280 Такса за выемку

Дальше активирую Углублённый анализ: Дух: 169 / 280

Накопитель маны: 21/100, Накопитель маны: 9/100

Хех! Вот что это за «батарейки». Точнее, аккумуляторы, только почти дохлые. По ходу, их можно зарядить, но разберусь потом. Спрятал в кармашек пояса, пусть будут под рукой, мало ли…

Сбрасываю с плеча холщовую котомку на сухую хвою в углу ниши. Посох из мочёного ясеня ставлю в вертикальный паз стены под правую руку. Теперь нужно подняться по обломкам галереи повыше и прикинуть план местности.

Узкая каменная лестница без перил выбита прямо в толще внешней стены. Ступени выкрошились по краям, кое-где держатся на честном слове, но ноги отрабатывают подъём без привычной тупой боли в коленях.

Через пятьдесят метров вертикального подъёма в лицо бьёт плотный ветровой поток. На самой верхней площадке обрушенного аркбутана свистит низовой сквозняк, дёргая полы суконного плаща.

Я оглядываю горизонт.

Под обрывом Ашшур-Кана на десятки километров уходит сплошное море хвойного массива. Кроны деревьев непривычного цвета, с глубоким синевато-графитовым отливом, будто отлитые из тёмного чугуна. На северо-западе лес упирается в скальную гряду с острыми снеговыми зазубринами, срезающими туманное небо.

Замираю, затаив дыхание, и слушаю пространство.

Снизу доносится только ровный гул ветра в иглах и сухой треск валежника, перебиваемый редкими криками местных птиц. Они звучат коротко и гортанно, напоминая удары мелкого молоточка по латунной наковальне. Ни рёва крупной твари, ни чужеродного шума. Мне кажется, сработавший портал отпугивает людей и крупных животных.

Прищуриваюсь, ведя взглядом по границе леса на северо-востоке. На стыке двух пологих холмов, километрах в двенадцати от руин, над тёмной полосой крон поднимается тонкая, ровная струйка чёрного дыма. Не лесной пожар: тот валит рваным чёрным коромыслом и стелется по верхушкам. Дым плотный, устойчивый, какой даёт только печь на торфяных брикетах или кузнечный горн.

Чуть ниже по склону от источника дыма сквозь лес пробивается светлая, плешивая полоса. Это просека шириной метров в шесть, виляющая по складкам рельефа. Явно дорога, искусственная, со срубленными и расчищенными по краям кустарниками.

Тракт. Накатанный почтовый или торговый путь, огибающий древние завалы.

До дыма по прямой километров двенадцать. По бурелому и оврагам набежит под пятнадцать, то есть хороших четыре часа хода. Ветер с той стороны доносит сухой, еле уловимый дух: смесь древесного дёгтя с пылью, заправленную запахом конского навоза.

Маршрут в принципе понятен: где дым, там и люди. Остаётся крепко надеяться, что я не нарвусь на лиходеев или, что ещё хуже, на местную полицию-инквизицию.

Спуск по раскрошившимся каменным ступеням занял минут двадцать. Перед тем как покинуть руины, я вернулся к нише. Завалил узкий вход тремя сухими ветками синего смоляника и присыпал гравием: со стороны галереи проём стал выглядеть как обычный глухой завал. Если придётся сюда вернуться, то хоть какая-то нычка будет.

Лес встретил сумраком и плотным запахом сырого мха. Ходьба по мягкой хвойной подстилке не требовала усилий: новые показатели выносливости позволяли держать ровный, размашистый шаг в шесть километров в час без одышки и сбивки дыхания. Пятигранные хвойные иглы под подошвами сапог гасили любой шум.

Через три с половиной часа стены деревьев расступились, уступив место широкой расчищенной полосе.

Я остался в тени крайних стволов, опустившись на одно колено.

Перед глазами лежал обычный накатанный тракт: полотно шириной метров в семь, укреплённое мелким речным гравием. По центру шла глубокая двусторонняя колея.

Я подошёл к краю дороги, опустился на корточки и проверил глубину выбоин.

Колея свежая, отжатая в подсохшей глине на глубину сантиметров в восемь. На дне канавы проступал отчётливый прямоугольный профиль. Колёса деревянные, обитые по ободу плоской железной полосой: на гравийных камнях остались свежие серые сколы от ударов металла, а край одного из камней был аккуратно срезан стальным буртиком. Ширина обода составляла около семидесяти миллиметров. Нагрузка на ось приличная: подводу тащили не порожняком, везли тяжёлый груз.

Рядом с колеёй тянулись цепочки отпечатков: чёткие овальные следы с полукруглыми стальными подковами на четыре гвоздя. Тягловая скотина, скорее всего, обычные рабочие лошади или волы.

Чуть в стороне пропечатались следы обуви: несколько пар мягких кожаных поршней без каблуков и два оттиска тяжёлых сапог с широкими тупыми носами, подбитых по ранту плоскими железными набойками.

Технологический срез прослеживался мгновенно.Это чёрная металлургия и ручная ковка, а также тяжёлый гужевой транспорт. Никакой вулканизированной резины, никаких литых протекторальных узоров. Чистое средневековье развитого типа.

С запада, по ветру, донёсся сухой, ритмичный скрип.

Так визжит сухая деревянная ступица, когда из оси полностью выработался свиной жир или дёготь, и несмазанное дерево начинает задирать металл. Следом долетел глухой, тяжёлый стук копыт по гравию и бряцание железа о железо, перекрываемые хриплым, гортанным окриком.

Языковой пакет, установленный за пятьдесят единиц Духа, сработал моментально. Фраза, сказанная в полукилометре от меня, разобралась в голове на чёткие, понятные слова без единой задержки:

— …поворачивай, дубина! Опять крен на левый борт ушёл!

Я бесшумно отступил обратно под кроны, зашёл за ствол тёмной сосны и опустился за густой куст лещины. Укрыл ноги полами шерстяного плаща, а ясеневый посох положил плашмя вдоль бедра, чтобы стальные оковки не дали блика. Подтянул капюшон ниже на лоб.

Из-за поворота тракта медленно выползала тяжёлая крытая подвода.

Лес справа содрогается от сухого, трескучего удара. С противоположной стороны просеки с гулким уханьем валится подпиленный ствол, сбивая кронами верхушки мелколесья и с грохотом перекрывая глинистую колею. Первые лошади в сбруе вздыбливаются и хрипят, а караван из четырёх подвод колом встаёт на месте.

Свист арбалетного болта. Стальная дуга тяжёлого арбалета бьёт коротким сухим щелчком.

Четырёхгранный срезень влетает первому возничему точно в кадык: мужик без звука валится с облучка прямиком под колесо телеги. Второй болт бьёт по касательной, вырывая кусок сукна на плече купца, и улетает дальше. Купец заходится в сиплом визге, падая на доски телеги.

— Засада! Клинки наружу! — орёт, похоже, старший охраны, выхватывая из деревянных ножен прямой широкий фальшион.

Из густого подлеска вываливают шестеро. На них оборванные суконные куртки и промасленные кожаные безрукавки, а в руках валочные топоры и зазубренные тесаки. Пятеро охранников каравана сходу смыкают щиты и принимают удар на передней линии.

Начинается грубая, хаотичная свалка в глубокой колее. Звон железа о железо, глухие удары по дереву, матерная ругань и чавканье сапог в липкой глине.

Я фиксирую пару застрельщиков за вывороченным пнём в тридцати метрах от основной свалки. Перезарядив арбалеты с помощью напяточных стремян, двое стрелков не торопятся лезть в общую кучу. Они короткими перебежками смещаются по дуге через подлесок, заходя охране точно в незащищённые спины.

Взгляд автоматически оценивает баллистику, с этой дистанции два болта в затылок старшему охраны решат исход боя за три секунды.

— Без глупостей, — роняю про себя.

Перехватываю ясеневый шест. Правая ладонь привычно находит верхнюю стальную оковку. Короткое проворотное движение против часовой стрелки: внутренний фиксатор из 9ХС отщёлкивается с тихим металлическим кликом, и из торца посоха на полметра выдвигается тяжёлый штык.

Выхожу из-за ствола тёмной сосны без шума, подгибая колени и перенося вес с пятки на носок.

Первый арбалетчик полностью ушёл в прицеливание, выцеливая затылок охранника. Я подхожу со стороны слепой зоны. Правая рука посылает ясеневый шест вперёд с коротким толчковым импульсом. Гранёное жало входит ему под левую лопатку чуть наискось, аккурат между рёбер, пробивая сердце и аорту, задевая лёгкое.

Арбалетчик даже не кричит. Изо рта вырывается алая кровавая пена, пальцы соскальзывают со спускового крючка, и он с глухим тупым звуком валится на мох.

Второй застрельщик дёргается на хруст, бросает самострел в траву и выхватывает из-за пояса длинный кривой нож с широким обухом. В глазах стоит белая муть от адреналина. Он бьёт снизу вверх, рассчитывая достать меня под гамбезон.

Нож с клинком в двадцать сантиметров против двухметрового копья? На что он надеялся, я так и не понял.

Я не делаю шага назад. Просто поворачиваю корпус вдоль оси. Нижний, подкованный железом конец посоха опирается в землю, а верхняя часть описывает короткую дугу. Тяжёлый стальной стакан со свистом перехватывает его кисть. Раздаётся сухой треск ломающейся лучевой кости. Нож со звяком вылетает в валежник.

Пока он заглатывает воздух для крика, я досылаю трёхгранный штык прямым выпадом точно в основание шеи. Вот и всё.

Разворачиваюсь к дороге.

В колее свалка уже захлебнулась. Двое охранников лежат плашмя в грязи с порубленными грудинами. Трое оставшихся, все в крови и с рваными ранами, прижались спиной к борту подводы, готовые дать отпор. У нападавших трое уткнулись лицами в гравий, двое корчатся на обочине с распоротыми животами.

Последний из бандитов, повернув голову на хруст ветки и увидав двух мёртвых застрельщиков, ошалело лупит глазами на мой шерстяной плащ и окровавленное жало посоха. Мозги у него срабатывают правильно: он бросает топор и на рывке дёргает вглубь леса вдоль тракта.

Я шагаю из тени наперерез, рассчитывая траекторию движения.

Когда бегущий бандит равняется с кустом лещины, я делаю короткий замах. Нижний подкованный торец ясеня по дуге влетает ему точно в боковую часть черепа: чуть выше уха.

Удар. Глухой звук. Бандит тупо валится в мокрую траву, ткнувшись носом в подлесок. По ходу, сознание у него отключилось моментально, и на землю упал мешок с мясом и костями. Убил? Вроде нет, ну а если и убил, то туда ему и дорога.

На тракте повисает тяжёлая тишина, разбавляемая только сиплым дыханием раненых и храпом испуганных лошадей.

Купец, зажимая левой рукой окровавленную тряпку на плече, боком подбирается ближе, качаясь на дрожащих ногах. Его взгляд прыгает с распластанных тел застрельщиков на меня и на торчащее из деревянного шеста гранёное стальное жало, а затем переводится на вырубленного бандита в кустах.

Он судорожно сглатывает сухую слюну и вытирает пот со лба. Затем тихо, с заплетающимся языком спрашивает:

— Как вас зовут… господин маг?

Глава 12: Знакомство

Я поворачиваю верхнюю стальную оковку посоха против часовой стрелки. Внутренний фиксатор отпускает стопор, и трёхгранное жало уходит обратно во внутренний паз, скрываясь за ровным срезом стакана.

— Не маг, — отвечаю сухо, перекладывая посох в левую руку. — Ван И. Лекарь бродячий, травник.

Купец тяжело переводит дыхание, судорожно кивает и опирается на борт подводы, оставляя на досках липкий тёмный отпечаток от ладони, залитой кровью из пробитого плеча.

— Здравия тебе, мастер Ван И… — Он вытирает лысину рукавом. — Повезло нам, клянусь предками, невероятно повезло.

Трое уцелевших охранников, на ходу вытирая окровавленные фальшионы о сухую траву, ковыляют к вырубленному разбойнику в подлеске. Один сходу бьёт его носком тяжёлого сапога под рёбра, проверяя реакцию, после чего за воротник вытаскивает тело на колею. Бандит не реагирует, только сипло и прерывисто дышит сквозь разбитую губу. Видать после моего «привета» он славно проехался по земле. Охранники отработанными движениями заламывают ему руки за спину и до треска в суставах стягивают запястья толстым просмоленным канатом.

Купец, слегка прихрамывая и придерживая раненое плечо, подходит ближе и наклоняется над связанным уркаганом. По выражению его лица я понимаю, что этот тип купцу знаком: либо сталкивались раньше, либо он срисовал его приметы по описанию.

— Надо же, каков улов… — Купец щурится, разглядывая глубокий кривой шрам, рассекающий подбородок и левую щёку пленника. — Это же Крот. Главарь их своры. Третий месяц на тракте бесчинствует. За этого изверга на доске у ратуши хорошая награда висит: полсотни серебряных за живую тушу или двадцатка за голову.

Охранник с рассечённой бровью поворачивается к обочине, где в мокрой траве корчатся двое раненых налётчиков. Один держится за вываленные кишки, второй сипло заглатывает воздух. Кровавая пена на губах и пробитая пикой грудина дают понять, что он не жилец.

Боец не перетягивает раны и не тратит слов. Тяжёлый сапог с железной скобой на ранте наступает прямо на грудную клетку первого. Короткий вертикальный нажим широкого фальшиона точно в ямку над ключицей — и сталь входит с влажным, плотным хрустом. Человек на земле дёргается, выдувая изо рта алый кровавый пузырь, и замирает. Второго дорезают таким же точным, привычным движением по горлу.

Разговоров и протоколов нет, как и лишних соплей. Логика предельно ясная: бандюки знали, на что шли, и получили по заслугам. Суровый мир — суровые правила. Сантиментам места нет.

Трое выживших бойцов подходят к крайней подводе. Из-под промасленного брезента они вытаскивают два куска грубой рогожи.

Сначала подбирают возничего. Парень лежит в колее вверх лицом, четырёхгранный арбалетный срезень с мясом торчит из шеи. Навылет, без вариантов. Двое берут его за засаленные рукава, третий за сапоги, и раскачкой закидывают на дощатый настил. Тело валится с глухим деревянным стуком. Следом подтаскивают своих: одного с разрубленным от плеча до груди гамбезоном, второго с развороченным ударом топора затылком. Вокруг кровь и вонь: полный натурализм средневековья. Придётся привыкать, иначе здесь не выжить.

Рогожу натягивают поверх тел, завязывая углы пеньковым шпагатом. Оставшуюся на досках липкую грязь старший охраны затирает тряпкой. Затем вытирает о неё клинок и со звяком загоняет фальшион в деревянные ножны.

Купец сползает по деревянному борту, всё ещё сжимая левое плечо. Ткань сукна вокруг рваной дыры от арбалетного болта потемнела и набухла от густой тёмной крови. Лицо у мужика серое, а на лбу выступила крупная липкая испарина.

— Мази нет… ни капли бальзама или воска, — сипит он, оскалив жёлтые зубы. — Лекарь, пока кровушка то не ушла вся, сделай что-нибудь.

Я подхожу ближе, ставлю посох у колеса и расстёгиваю на поясе кожаную сумку. Взгляд моментально фиксирует входное отверстие, наконечник прошёл по касательной, вырвав кусок дельтовидной мышцы и сбив край ключицы, но крупный сосуд не задет. Рука двигается, пальцы сгибаются, похоже нервный ствол цел.

— Сиди ровно, не дёргайся. Кружку дай.

Купец достаёт из подводы деревянный бокал.

Из поясного набора достаю моток чистого льняного бинта. Отвернувшись к лесу, левой рукой залезаю в глубокую складку плаща, вызывая пространственный склад. Еденичка духа тихо сгорает в интерфейсе, и в ладонь выпадает блистер обезбола.

Выдавливаю на ладонь две белые таблетки кеторолака, прижимаю плоской стороной лезвия ножа, с сухим хрустом растирая в мелкую пудру. Всыпаю порошок в кружку купца и плескаю из фляги немного воды.

— Пей. Мелкими глотками.

Купец жадно припадает к краю и глушит горькую взвесь, после чего утирает губы тыльной стороной ладони.

Ножом в один прорез вскрываю заскорузлый от пота и грязи рукав. Плеснув на салфетку воды, жёстко затираю края раны, вымывая спёкшуюся кровь и обрывки сукна. Купец дёргается, но я удерживаю его плечо крепкой хваткой. Накладываю густой слой дегтярной мази. Перед походом забросил в котомку, вот и пригодилась. Тёмная паста с резким дегтярным запахом перекрывает рану. Бинт ложится тугими крестообразными витками, фиксируя сустав.

Минут через десять земная химия начинает работать в полную силу. Дрожь в челюсти купца утихает, а зрачки сужаются. Обычно, после такой ударной дозы, даже резкая боль тупеет до глубокого, еле заметного зуда. Мужик удивлённо моргает и пробует пошевелить локтем, затем качает головой:

— Отпустило… Будто и не рвали мясо. Ну и зелье у тебя, мастер Ван И.

Я не трачу слов на объяснения и перехожу к охранникам. У одного разрублено предплечье, у второго глубокий порез на бедре от валочного топора. Повторяю процедуру: делаю промывку с обработкой дегтярным слоем, а сверху накладываю тугую повязку. Без шептания молитв и цветных всполохов, обычная чистая работа по обеззараживанию и обработке ран.

Я подхожу к первой подводе, от которой ещё при моём приближении из подлеска нёсся сухой визг.

Нагибаюсь к заднему левому колесу. Причина заклинивания видна сразу: деревянная ступица из комлевого вяза дала глубокую трещину вдоль волокон. Металлическая втулка оси перекосилась и заклинила на веретене, а при вращении стальной буртик начал сдирать дёготь вперемешку с мелким речным песком, превратив смазку в абразивную пасту.

— Не жилец колесо, — сплёвывает выживший возница, вытирая испачканные сапоги о мох. — Крепкую дубовую дрыну на следующей стоянке придётся рубить, а тут застрянем до ночи.

— Доедет, — говорю сухо, сняв с плеча холщовую котомку.

Втихаря достаю из инструментального набора ножовку по металлу с плоскими клещами, а также моток двухмиллиметровой катанной проволоки.

Опираю обрубок бревна под заднее дышло подводы, заставляя раненого охранника навалиться на борт и вывесить колесо над колеёй. Выбиваю топором шплинт и кое-как стягиваю подклинившее колесо.

Ступица распёрта. Ножовкой делаю два ровных поперечных пропила по окружности деревянного тела на глубину миллиметров в пять, чтобы зафиксировать бандажные жилы и не дать проволоке сползти при вибрации.

Укладываю проволоку в первый пропил, огибаю ступицу в два плотных витка. Перехватываю концы клещами и делаю прямую скрутку, с усилием проворачивая инструмент на себя. Сталь натягивается, впиваясь в рассохшийся вяз и сжимая трещину до исчезновения зазора. Чуть расширяю пропил ножом и прячу туда скрутку загибая по ходу вращения колеса. Надеюсь не "закусит" Мера конечно временная, но доехать должно хватить.

Повторяю операцию на втором пропиле. Из деревянной маслёнки подводы достаю жменю густого дёгтя, щедро смазываю ось и втулку колеса. Осаживаю колесо на ось и проворачиваю. Оно идёт плавно, с плотным, тяжёлым шорохом, без визга и заеданий. Забиваю фиксирующий шплинт обратно.

— Готово. Если на камни на полном ходу не налетать, до самого города дойдёт.

Возница пробует раскачать обод и выпрямляется, уважительно глядя на мои мозолистые пальцы:

— Ну ты и мастак, лекарь… У нас так только в гильдейских кузницах вяжут.

Купец, уже спокойно стоящий на ногах благодаря подействовавшему анальгетику, подходит ближе, поддерживая подвязанную руку. Он осматривает стянутую ступицу, затем переводит взгляд на свежие аккуратные повязки на руках своих бойцов.

Из-за пазухи он достаёт тяжёлый кожаный кошель на шёлковом витом шнуре. Развязывает узлы одной рукой и пальцами отсчитывает на мозолистую ладонь десять кругляшей.

Монеты тяжёлые, с неровными рублеными краями. На аверсе выбит грубый оттиск профиля со стилизованной короной, на реверсе изображены кадуцей или весы. По оттенку и мягкости металла видно: ходовое золото хорошей пробы без лишних примесей меди, грамм по пять в каждой.

— Держи, мастер Ван И. За раненых, за руку мою, а также за починенное колесо. Спас ты караван.

Я опускаю монеты в карман пояса, слушая приятный звон. Вот я и при денежках. В местной экономике десять золотых, судя по расширившимся глазам охранников, сумма серьёзная, равная паре месяцев работы наймита.

— До трактового городка — Нижнего Острога — вёрст пятнадцать будет, — продолжает купец, указывая здоровой рукой вдоль колеи. — Если прямо сейчас двинем и не будем задерживаться, к вечеру, до закрытия ворот, успеем. Поехали с нами. На облучке место сухое и есть еда и горло чем промочить, к тому же стража на въезде к человеку из нашего каравана придираться не станет.

— Поехали, — отвечаю без лишней пафосности и закидываю котомку на настил подводы.

Колёса тяжёлой подводы, подбитые по ободу плоской железной полосой, со скрежетом и гулким стуком на крупных камнях, промалывают гравийную подсыпку тракта. Вокруг стоит сухой, пряный запах раскалённой на солнце сосновой смолы вместе с конским потом и перепревшей хвоей. Заднее левое колесо, перетянутое проволочным бандажом и посаженное на свежий дёготь, теперь шуршит ровно, без прежнего визга.

Я сижу на деревянном облучке второй подводы, опираясь спиной на мешок с овсом. Капюшон надвинут на самые брови, скрывая взгляд, а правая рука привычно лежит на ясеневом посохе, чутко ощущая пальцами мощь неказистой на вид палки.

Справа от меня восседает купец Олав Крум. Земная химия сделала своё дело: кеторолак полностью заблокировал болевые рецепторы в его пробитом плече, а перенесённый смертельный страх теперь выплёскивается наружу бурным, несдерживаемым потоком словесного отходняка. Олав жестикулирует здоровой правой рукой и вытирает потный лоб засаленным рукавом. Он говорит без остановки, захлёбываясь и перескакивая с темы на тему.

Чуть ниже, на крайнем передке, поджав ноги, сидит старый возница Микас. Он молча сплёвывает тёмный сок жевательного табака под колёса и лишь изредка подаёт голос, поправляя вожжи короткой руганью на меринов.

— …Ты понимаешь, мастер Ван И, отпустило-то как! — Олав в очередной раз пробует повернуть левым локтем и ошарашенно качает головой. — Обычно после арбалетного срезня человек два дня влёжку лежит, синий весь от горячки, а тут — будто шмелик ужалил, да и только! Какая у тебя отварка-то ядрёная! Ты, случаем, не из цеховых ли магов будете? Хотя нет, цеховые из Острога за такую повязку с меня бы три серебряные шкуры содрали, да ещё и за выезд на тракт серебром бы обложили…

— Я травник, Олав. По лесам хожу, руды да коренья смотрю, — роняю я скупо, не меняя позы и придерживая темп беседы. — Нам, бродячим, лишний шум ни к чему. А про Острог твой я давно не слыхал. Расскажи, как там нынче на въезде.

Олав радостно хмыкает, ухватившись за тему:

— А чего про него слушать? Нижний Острог — он и есть Нижний! Почему «Нижний»? Так аккурат под Речными Порогами Скальвы лежит. Выше по течению, в трёх днях пути, Верхний Перелок стоял, да его тридцать лет назад лесные твари по бревну разнесли. А наш Острог выстоял. Посёлок на самом перекрёстке: с севера — горный тракт от рудников, с юга — речной затон. Сам городок ты сразу увидишь: стены из морёного лиственничного бруса на скобах из сыродутного железа. Надолбы по периметру, ров сухой с кольями. Внутри — три сотни дворов, постоялые дворы с кузнями да гильдейский амбар.

— А за стенкой кто сидит? — подаёт голос возница Микас, не оборачиваясь. — За стенкой стражники баронские сидят, вот кто. Налоги дерут, аж подковы с лошадей сыплются.

— Молчи, Микас, не твоего ума дело! — отмахивается Олав, хотя в глазах у него проскальзывает опаска. — Стража порядок держит. Барон наш, Брандон Вейлор, человек суровый, но прямой, как кованый гвоздь. Он же из бывших наёмных капитанов, ему эти земли корона за войну с южанами выделила. Местное дворянство его сначала за мужика считало, а барон за два года трёх непокорных старост на их же воротах вздёрнул — сразу тишина настала.

Олав наклоняется ко мне и снижает тон до сиплого шёпота:

— Брандон что любит? Порядок любит, исправный сбор пошлин и хорошее железо. У него в замке Вейль-Град — это в восьмидесяти верстах к югу, там главный центр баронства — собственная литейка стоит. Барон сам в метательных машинах и баллистах толк знает, за добрый самострел или прочную кольчугу из своего кошелька отвалит, не поскупится. А вот чего он не терпит — так это дворянских спесивых ужимок, колдунов-неучей без цехового клейма и заезжих разбойников. За Крота, вот того паршивца, что у нас на подводе связанный мычит, барон лично пятьдесят серебряников назначил! Потому как Крот ему две подводы с казённой солью в прошлом месяце пустил под откос.

Я прокручиваю информацию в голове, раскладывая её по полкам:

Административное устройство: Баронство Вейлор — типичный феодальный анклав военного типа. Управляющий — отставной наёмник с инжиниринговым уклоном.

Центр: Вейль-Град (80 км к югу). В подчинении — Нижний Острог, шахтёрский посёлок Верхний Рудник и парочка укреплённых деревень.

Экономика: Добыча сыродутного железа, лесозаготовки, транзитные пошлины, соль, пушнина.

— Десять золотых за мою работу, — аккуратно подвожу я разговор к насущному вопросу, слегка звякнув монетным кошельком на поясе. — Не многовато ли за пару повязок да проволоку на колесе?

Олав искренне хохочет, вытирая усы:

— Многовато?! Мастер Ван И, да ты мне жизнь спас! У меня на первой подводе четыре тюка горного бобрового меха и три ящика литой стальной полосы из Верхнего Рудника! Там товара на четыре сотни золотых! Кабы эти сиволапые нас отпустили за выкуп, мне бы в Остроге только петлю на шею оставалось накинуть. А деньги… Что такое десять золотых крон? Чеканка-то наша, баронская: на аверсе молот и корона, на реверсе весы. Вес чистый, полтора золотника доброго золота.

Купец начинает загибать пальцы на правой руке:

— Смотри сам. За один золотой в Нижнем Остроге можно купить добрую рабочую кобылу-трёхлетку. За серебряный талер — пуд сушёной рыбы или двух упитанных поросят. На один медный грош мужик в трактире получит кружку крутого эля да супа с костным мозгом. Твои десять золотых — это сто серебряников, или десять тысяч медных грошей! На эти деньги простой ремесленник с семьёй целый год может есть мясо и не тужить. Так что не сомневайся, мастер: плата честная, без обмана.

Я мысленно перевожу курс:

1 Золотая крона = 10 Серебряных талеров = 1000 Медных грошей.

Покупательная способность: 10 золотых — это эквивалент серьёзного капитала, порядка нескольких тысяч долларов в земном эквиваленте. Для старта в этом мире — более чем достаточно, чтобы снимать жильё, покупать реактивы и металл для работы, не вызывая лишних вопросов.

— А что с магами в городе? — спрашиваю, слегка повернув голову к купцу. — Коллегия или цех свой имеется?

— В самом Остроге цеха нет, — Олав сплёвывает через борт. — Магов вообще в баронстве наперечёт: десятка полтора, не больше. Серьёзная-то Коллегия Магов далеко, в столице княжества, за триста вёрст отсюда. Там Академия. Там гильдейские магистры в шелках ходят, заклятия на урожай продают и пушки чародейские лигуют. А у нас в Остроге сидит только один официальный лицензиат Коллегии — мастер Матиас. Старик вредный и ленивый, держит лавку зелий да маго-печати на купчие бумаги ставит. За каждый чих денег просит. Если у тебя, Ван И, диплома Коллегии нет, ты в городе громко про магию не кричи. Лечишь травами да притирками — и лечи на здоровье, травников барон не трогает, они под купеческой гильдией ходят. А вот за незаконную чародейскую практику без патента стража может и в подвал запечь.

— Понял, — фиксирую я.

Лицензирование и монополия на рынке при жёсткой гильдейской защите. Будем работать под вывеской травника.

Разговор на минуту затихает. Караван медленно огибает глубокий овраг, где тракт стиснут с обеих сторон высокими тёмными соснами. Пользуясь паузой, я киваю головой назад, в сторону оставшихся за спиной циклопических плит:

— На севере, у подножия скал, завалы древние стоят. Ашшур-Кан, вроде бы. Почему туда ваш брат-купец не ходит? Камень там знатный, да и леса хватает.

Олав аж перекрестился двумя пальцами, прижав руку к груди, а возница Микас гулко сплюнул через плечо.

— Ой, мастер, не поминай ты это место к ночи! — зашипел купец. — Мёртвые Зубы эти… Ашшур-Кан ваш. Старики говорят, там до Великой Моровой Язвы какой-то древний народ жил, что камень как масло резал. Да только проклято то место наглухо.

— Чем проклято?

— Да всем! — подхватывает Микас, повернув бородатое лицо. — Охотники наши, что к завалам близко подходили, сказывали: по полнолуниям оттуда странный гул идёт, да такой тонкий, что зубы в дёснах болеть начинают и в ушах колокола звонят! А в глухих подвалах, под плитами, сказывали, что стальные твари без глаз ползают — не то пауки железные, не то скорпионы. Года три назад двое искателей из Острога туда с ломами подались: думали древней бронзы накопать. Один вообще не вернулся, а второй через неделю выполз: глаза белые, сам сухой весь, словно мумия. И только сипит еле слышно: «Оно там дышит, оно меня сосёт…». Через день и преставился. С тех пор барон указ издал: к Ашшур-Кану ближе чем на три вёрсты не подходить, кто ослушается будет бит плётками на площади.

Я слегка улыбаюсь под капюшоном. «Странный гул», «звон в ушах», «стальные пауки» и «высушенные люди». Древний технологический комплекс Ашшур-Кана не мёртв. Он находится в режиме глубокой консервации или аварийного фонового дежурства. Сверхвысокие частоты резонанса (инфразвук или ультразвук) вызывают у местных панику и разрушают капилляры, а автоматические ремонтные или защитные дроиды («железные пауки») отстреливают несанкционированных гостей.

Это прекрасная новость. Местные панически боятся руин и никогда не полезут в глубь завалов. Портал в мой дачный посёлок находится в абсолютной безопасности под защитой древней инженерной системы.

Солнце окончательно садится за тёмную зубчатую стену леса, окрашивая тучи в тревожный алый цвет. Впереди, за последним поворотом тракта, деревья расступаются.

В полумраке сумерек перед нами открывается широкая расчищенная долина реки Скальва. На высоком береговом мысу отчётливо вырисовывается массивный силуэт Нижнего Острога: монументальная стена из тёмного бруса, заострённые частоколы, грубые угловые башни с двускатными крышами и подъёмные ворота, над которыми уже зажигаются первые факелы.

— Успели! — радостно выдыхает Олав, поправляя повязку. — Успели до закрытия ворот то! Ну, мастер Ван И, держись за облучок. Сейчас стражу задобрим и Крота с рук на руки сдадим, а потом прямо в трактир «Увесистый Крюк»! Там такой свиной окорок на углях жарят — пальцы отгрызёшь!

Глава 13: Нижний Острог

Вечереет. Солнце уже цепляется за зубчатые верхушки дальнего хвойника, вытягивая вдоль тракта длинные багровые тени. Караван выгибается дугой на финальном подъёме, и перед глазами вырастает южный фасад Нижнего Острога.

Стена выглядит внушительно, ну как для Средневековья. Олав говорил что-то о монстрах, о каких-то лесных тварях. Животное никогда не полезет к человеческому жилью, значит, тут что-то другое. А посёлок-то укреплён солидно. В основе — двойной сруб из морёной лиственницы, брёвна диаметром сантиметров в тридцать пять. Дерево тёмное, почти чёрное от густой пропитки сосновым дёгтем. Горизонтальные венцы скреплены массивными коваными скобами с шагом примерно в полтора метра. Конструкция прочная, виброустойчивая, рассчитанная на таранные удары.

Перед стеной вырыт сухой ров шириной метров восемь и глубиной в три. На дно густо натыканы дубовые колья, обожжённые на углях для предотвращения быстрого разложения в грунте. Через ров переброшен двухпролётный мост. Первая часть — стационарный деревянный настил на вбитых в глину сваевых опорах, вторая — подъёмный щит из дубовых плах толщиной под сотню миллиметров.

Я осматриваю подъёмный механизм. Конструкция рычажно-цепная, верхнего расположения. Два массивных деревянных коромысла выходят из амбразур над воротами, балансируя за счёт подвешенных на задних плечах плетёных корзин, забитых булыжником. Тяговые цепи — ручная молотовая ковка, звенья из кругляка диаметром около четырнадцати миллиметров. Видимо, инженерная мысль тут схожа с земной, конструкция знакомая. Но в местах перегиба через чугунные шкивы заметен сильнейший абразивный износ: звенья цепи истираются «металл по металлу» без единой капли смазки. При регулярной работе такой подъёмник заклинит или оборвётся через два-три сезона интенсивной эксплуатации. Не понимаю, кто допустил такую безалаберность. Ладно, дело это не моё… Пока не моё.

Сам воротный проезд врезан в нижний ярус двухэтажной башнеобразной надстройки. Створки дубовые, обитые по диагонали стальной полосой-тридцаткой на сквозных заклёпках с полукруглыми головками. Засов тяжёлый, из бруса мощного сечения (двести на двести миллиметров, не меньше), передвигается по замкнутым сухим пазам в каменной закладке фундамента. Из глубины арки несёт застоявшейся сыростью и конской мочой. Аутентичненько. Не думал, что попаду в «Ведьмака». Я бы с Трисс Меригольд познакомился. Поближе, хех…

На въезде дежурят четверо стражников. На досмотр выходят двое, ещё один сидит на дубовой скамье у подъёмного ворота, держа руку на спусковом рычаге стопора, а старший караула стоит у калитки, опираясь на алебарду.

Мельком осматриваю экипировку караула. На бойцах — стёганые гамбезоны с накладными металлическими бляхами на груди и плечах. Бляхи вырублены из листового сыродутного железа толщиной от силы полтора миллиметра, без следов термической обработки. Обычная мягкая проковка, которая пробивается хорошим арбалетным болтом с тридцати метров. На ногах — тяжёлые кожаные сапоги с отвёрнутыми голенищами, подошвы подбиты железными подковками на шесть гвоздей.

Вооружение — алебарды и самострелы. Наконечник алебарды имеет характерный кузнечный сварной шов в месте перехода от втулки к обуху: расковка ручная, сталь разнородная, с видимыми расслоениями у основания лезвия. При боковом ударе о тяжёлый щит такой наконечник неизбежно даст трещину по шву. Самострелы — простые деревянные сохи с деревянным же ложем и стальной дугой глубокой проковки. Спуск — традиционный костяной «орех», натяжение через стальное напяточное стремя.

До закрытия ворот остаётся минут десять. С башни уже доносится гулкий, ритмичный удар бронзового била, предупреждающий загородных жителей о скором подъёме моста.

— Тормози! — рявкает старший караула, шагая наперерез первой подводе и выставляя алебарду. — Сверх срока прёте, Олав. Пошлина вечерняя — по три медных гроша с каждого колеса, плюс полталера за задержание смены.

Олав Крум, мгновенно сменив купеческую вальяжность на привычно-покорную физиономию, лезет в поясной кошель:

— Добра вам, мастер Хорст! Задержались не по своей воле. На тракте лихой люд орудует, еле ноги унесли.

Олав отсчитывает на широкую ладонь стражника россыпь медных монет. Старший караула с хмурым видом сгребает медь, затем делает шаг к задней подводе и носком сапога приподнимает край рогожи, прикрывающей тела.

— Опаньки… — стражник прищуривается, взглянув на застывшие лица убитого возничего и охранников, а затем переводит взгляд во внутренний кузов, где на мешках сипит связанный Крот. — Это кто у вас в канатах-то мычит? Неужто Крот? И без своей своры?

— Он самый, мастер Хорст, — купец сияет, указывая рукой на меня. — С божьей помощью да со стойкостью уважаемого мастера Ван И перебили засаду! Главаря живьём скрутили.

Стражник мельком бросает взгляд на мой суконный плащ и окованный ясеневый посох в руках. В глазах бойца проскальзывает настороженность: человек, уходивший от арбалетных застрельщиков и привезший главаря банды, не выглядит простым травником.

— Живой Крот — это дело, — отрывисто произносит Хорст, озираясь на башню. — За него ратуша пятьдесят серебряников даёт. Но с трупами и пленным в общий посад вас не пущу. Ганс, бери самострел! Проведёшь их через Нижние ворота прямо во внутренний двор канцелярии стражи. Пусть канцелярист опись составит и лекаря городского зовёт, пока эта падаль не подохла от страха.

Мост под колёсами подвод издаёт тяжёлый гул. Караван медленно втягивается под тёмный свод воротной арки.

Подвода под конвоем молодого стражника Ганса сворачивает с главной воротной улицы в узкий глухой переулок. Здания здесь срублены из тяжёлого соснового бруса на высоком каменном цоколе из дикого бута. Под колёсами — не сухой гравий, а вязкая, непросыхающая смесь синей глины и конского навоза. Уличный дренаж сделан без грамотного уклона, вода застаивается в ямах, вымывая грунт из-под нижних венцов построек. Лет через пять эти стены дадут неравномерную осадку и перекосят дверные коробки.

Караван въезжает во внутренний двор канцелярии стражи. Пространство зажато между трёхэтажной бревенчатой башней и вытянутым пристроем палисада. У стены — коновязь из трёхдюймового дубового бруса, под навесом — точильный станок с широким песчаниковым кругом и ножками, вбитыми прямиком в земляной пол. На станине станка видны свежие следы смазки низкого качества — нефильтрованный конопляный жир с характерным прогорклым запахом, который при нагреве от трения быстро коксуется и забивает поры абразива.

Стражник Ганс пару раз бьёт кулаком в массивную дверь канцелярии.

Спустя полминуты из тяжёлой дубовой двери, обитой полосовой сталью, выходит дежурный сержант. Мужик лет пятидесяти, с лицом цвета морёношо дуба и широким, кривым ожоговым рубцом, тянущимся от мочки правого уха через всю шею до самой ключицы. Ожог характерный — след от попадания кипящего метательного масла или смолы при штурме, вызвавший глубокое рубцевание кожи с лёгким ограничением подвижности шейных мышц. На нём промасленный кожаный колет с бронзовыми бляхами и широкий пояс с массивной латунной пряжкой.

— Чего орёшь, Ганс? — голосом, похожим на движение сухого напильника по чугунной поковке, роняет сержант. — Опять водовозы на въезде подрались?

— Никак нет, господин дежурный сержант! — Ганс вытягивается, притворяясь бравым воякой. — Купец Олав Крум с тракта. Привезли двух мёртвых охранников, возницу… и Крота. Живого.

Сержант мгновенно меняется в лице. Хмурый, безразличный взгляд приобретает жёсткую, сконцентрированную чёткость. Он неторопливо сходит по трём каменным ступеням крыльца и подходит к подводе.

Связанный бандит на мешках сипло заглатывает воздух сквозь разбитый рот, скаля окрашенные кровью зубы. Сержант наклоняется, цепляет его за засаленные волосы и поворачивает голову к свету настенного факела, внимательно осматривая глубокий кривой шрам на левой щеке.

— Он… — сухо констатирует сержант, отпуская голову Крота, которая с гулким стуком валится на доски. — Выходит, попался-таки, паршивец. В подвал, а оттуда завтра — на плаху перед ратушей.

Он переводит взгляд на подводу с трупами, мельком сдёргивает рогожу, проверяя раны, после чего устремляет тяжёлый, цепкий взгляд на меня. Глаза у ветерана опытные: такие за секунду считывают, как человек держит корпус, куда у него смещён центр тяжести и насколько свободно рука лежит на рукояти или шесте.

— А это кто? — сержант кивает на мою котомку и ясеневый посох. — На нашего брата не похож. На купеческого приказчика — тем более.

— Ван И, мастер-травник и лекарь, — опережает меня Олав Крум, выступив вперёд и поддерживая подвязанную руку. — Если бы не мастер Ван И, нас бы у поваленной ели всех положили! Он застрельщиков арбалетных перебил, мне плечо от сукровицы мазью спас, да ещё и колесо на второй подводе за десять минут стальным бандажом стянул!

Сержант щурится, рассматривая мои мозолистые, иссечённые мелкими старыми шрамами пальцы. Для него я не выгляжу белоручкой-магом в шёлковой мантии. Такие мозоли на подушечках и фалангах остаются только от долгой, ежедневной работы со сталью, тисками, абразивом и тяжёлым инструментом.

— Травник, значит… — переспрашивает сержант. — Травники у нас под гильдией ходят. Но дело сделал доброе, Крота с тракта убрал. Пошли в канцелярию, опросную бумагу закроем.

Я молча следую за ним в помещение.

Внутри канцелярии пахнет сухой бумагой и дешёвыми восковыми свечами. У стены стоит тяжёлый дубовый стол, покрытый глубокими порезами от ножей. Наверно сержант так нервы успокаивает. На столе — бронзовый чернильный прибор и моток пеньковой бечёвки. Чуть в стороне — стальная печать с гербом Вейлоров и массивная книга учёта в переплёте из свиной кожи, окованная по углам латунными уголками. Солидный такой фолиант, монументальный.

Сержант опускается на табурет, берёт гусиное перо, макает в тёмную густую жидкость и начинает скрипеть по заскорузлому пергаменту, заполняя графы протокола.

— Имя, прозвище, откуда прибыл? — отрывисто чеканит он, не поднимая головы.

— Ван И. Бродячий лекарь, инструмент правлю, травы собираю. Пришёл с южных пределов, из-за скальной гряды, — отвечаю спокойным, ровным голосом, выдерживая паузу.

— Магическую патентную бляху имеешь? Коллегиальное клеймо?

— Патентов не держу. Магией не торгую, заклятий на заказ не кастую. Работаю руками: шитьё ран, вправление суставов, вытяжки из местных сборов.

Сержант на секунду задерживает перо, бросает на меня короткий взгляд и удовлетворенно кивает. Для местной низовой администрации отсутствие формальной магии — только плюс: меньше бумаги писать и не нужно вызывать городского лицензиата мастера Матиаса для проверки эфирного фона.

Он макает перо, делает ещё пару заметок, после чего выдвигает деревянный ящик стола и достаёт оттуда круглую бронзовую бляху размером с пятирублёвую монету. На лицевой стороне выбит молот и корона баронства, на реверсе — глубокое цифровое клеймо и сквозное отверстие под шнур.

— На, держи, — сержант швыряет бляху на стол. Зеленоватый металл отзывается глухим чистым звоном. — Временный гостевой жетон Нижнего Острога. Действует семь дней. Носить на поясе на виду. Позволяет ходить по нижнему и среднему посаду, нанимать жильё и покупать сырьё. За пределы города без досмотра не выйдешь, в верхний замок к барону не лезь. Потеряешь жетон — штраф пять серебряных талеров или три дня в колодке у ворот. Всё понял?

— Понял, не дурак, — отвечаю я, забирая прохладный бронзовый кругляш и тут же цепляя его на пояс.

— Награду за Крота завтра в ратуше получать будете, — добавляет сержант, поворачиваясь к Олаву. — В восемь утра писарь казначейства отпирает сундуки. Сдадите тела в городской морг за баней, а Крота мои парни сейчас в подвал спустят. Всё, свободен, купец. И лекарь свободен.

Выходим на свежий воздух. Регистрация прошла чисто, без единой задержки и лишних расспросов. Легенда бродячего мастера-травника встала на своё место идеально.

Покинув дворик канцелярии, мы с Олавом выходим на главную улицу нижнего посада. Сумерки окончательно густеют, превращаясь в плотную сизую темень, разбавленную редкими пятнами уличных факелов у постоялых дворов. Воздух полнится запахами жжёного торфа, жареного свиного сала и влажной шерсти. Под ногами вместо навозной грязи появляется бревенчатый настил — пластины сосновых брёвен, отёсанные сверху и уложенные вдоль улицы на подкладные лаги. Проходка сделана сносно, но шляпки железных костылей кое-где выперло от зимнего пучения грунта — зазеваешься, и носок сапога срежет как ножом. Не иначе тайный заговор местных сапожников.

Трактир «Увесистый Крюк» стоит на перекрёстке с Речным переулком. Здание монументальное: двухэтажный сруб из тяжёлой лиственницы, поставленный на двухметровый цоколь из тёсаного гранитного бута. Над дубовым крыльцом на кованом кронштейне висит массивный литой крюк — грузовой, с круглым ушком и глубоким изгибом, явно снятый с речной баржи или подъёмного ворота.

Внутри общего зала стоит густой гул, стук глиняных кружек и апетитный пар от готовящейся похлёбки. Нас никто не задерживает — Олава здесь знают. Купец сразу направляется к длинной стойке из цельного вязового плашника, за которой хозяин заведения, коренастый мужик с засаленной бородой и в кожаном фартуке, счищает скобелем жир с деревянных подносов.

Я подхожу к стойке первым, опережая разгорячённого Олава.

— Нужна комната на втором этаже, — роняю сухо, кладя ладонь на вяз. — Отдельная. С глухими ставнями и целым засовом. На неделю.

Трактирщик смерил меня быстрым, привычным взглядом: суконный плащ с капюшоном, подбитые сапоги, тяжёлый ясеневый посох. Во взоре никакого почтения, чисто прагматичный пересчёт ресурса.

— Полталера в день без харча, три талера за неделю вперёд, — отрывисто отвечает он. — В цену входит свеча да утренний кипяток. За эль и мясо — отдельная медь.

Я залезаю в поясной карман и достаю один из полученных от Олава золотых, встав так, чтобы из зала не было видно, чем я рассчитываюсь. Внимательно и красноречиво смотрю трактирщику прямо в глаза. Тот меняется в лице и кивает, понимая момент. Он мгновенно прижимает золотой большим пальцем, с усилием проворачивает по дереву, проверяя мягкость и край, после чего удовлетворенно кивает. Отсчитывает сдачу и пододвигает мне, а я прячу серебряки в поясной кошель. Из-под стойки достаётся массивный кованый ключ с плоской бородкой и несложным прямоугольным запилом.

— Я Сигурд. Добро пожаловать, мастер. Ваша вторая дверь по левой стороне коридора, номер четыре. Скажете слугам — угля в жаровню принесут.

Комната оказывается небольшой, около двенадцати квадратных метров, чистая и более менее акуратная. Я закрываю за собой дубовую дверь толщиной в шестьдесят миллиметров и первым делом закрываю тяжёлый стальной засов. Кованый язык с сухим металлическим кликом входит в глубокую замочную планку, врезанную прямо в стеновой брус на два болта.

Начинается детальный инженерно-тактический аудит периметра.

Первым делом осматриваю половые доски. Сосновый плашник толщиной в пятьдесят миллиметров уложен въездным способом «гребень в паз». Я прошагиваю каждый квадратный метр, наступая всем весом на стыки: доски не прогибаются, скрип отсутствует. Подпол исключён — под нами потолок общего зала, через который доносится глухой гул голосов.

Перехожу к окну. Оконный проём небольшой, полметра на шестьдесят сантиметров. Остекления нет, вместо него установлены двойные дубовые ставни на кованых жиковинах. Закрываю ставни и проверяю фиксацию: поперечный дубовый брус ложится в глубокие стальные крюки. Люфт минимальный, не больше трёх миллиметров. Однако снизу остаётся щель, через которую с улицы пробивается сквозняк. Просовывать лезвие ножа снаружи бесполезно, ведь засов расположен выше, но для звукоизоляции это минус.

Теперь — дверной блок и защита от несанкционированного проникновения.

Снимаю котомку. Из пространственного уклада за 2 единицы Духа извлекаю малый ремонтный набор: моток оцинкованной стальной проволоки 0,5 мм, плоские клещи и два дубовых клина из моих запасов.

Готовлю клинья под нижнюю кромку дверного полотна со стороны комнаты. Когда буду ложиться спать, забью их обухом ножа. Если кто-то снаружи вскроет замок отмычкой или сорвёт засов рычагом, дверь намертво заклинит в коробке: чтобы её выбить, придётся ломать сам брус с шумовым эффектом на весь трактир.

У окна раскладываю контрольный механизм. Оттягиваю тонкую стальную проволоку на высоте трёх сантиметров от подоконника, фиксируя один конец за кованый гвоздь в лутке, а второй натягиваю и цепляю за ушко латунной ложки, установленной на краю чугунной подсвечной тарелки. Любой, кто попытается приоткрыть ставень, неизбежно зацепит проволоку и свалит ложку с металлическим звоном, который мгновенно разбудит меня при любом уровне усталости.

Периметр замкнут и взят под полный контроль.

Я снимаю котомку, опускаю посох в угол у изголовья узкого деревянного топчана и сажусь на табурет. Руки привычно проверяют зазоры на поясе, целостность швов на сапогах и наличие инструментов. Только теперь, когда инжиниринг безопасности завершён, можно позволить себе расслабиться. День выдался напряжённый, да и неудивительно: другой мир для меня в диковинку. Приготовления к ночи закончены, пора вливаться в местный социум.

Спустившись в общий зал, я выбираю угловой стол у массивной несущей колонны из соснового комля. Позиция идеальная с точки зрения полевой тактики: спина надёжно прикрыта четырёхдюймовым брусом, сбоку сохраняется полный обзор на входную дверь, лестницу второго этажа и стойку трактирщика.

Олав Крум уже сидит там, одолев половину миски сочного тушёного мяса с запечённым диким луком и крупной репой. Рядом дымится глиняный кругляк с варёной полбой. Обезболивающее всё ещё держит жёсткую блокировку импульсов, но купец сменил фазу вербального возбуждения на глухое, сытое сопение, размеренно работая деревянной ложкой.

— Нажимай, мастер Ван И, — гудит он, двигая ко мне вторую миску и глиняную кружку с тёмным, слегка пенящимся элем. — Еда тут простая, но навару не жалеют, костный мозг до последней капли из мослов вываривают.

Кто бы мог подумать. Мир, находящийся неизвестно где — может, за миллионы световых лет, в другой реальности или вообще в иной вселенной… А я сижу в трактире, подтягиваю миску, отламываю кусок тёмного, кисловатого ржаного хлеба с вкраплениями непромолотых зёрен и начинаю размеренно, тщательно пережёвывать суховатое, но сытное мясо. Эль, кстати, весьма неплох.

Пока челюсти работают, глаза и уши тоже не отдыхают.

Зал забит процентов на восемьдесят. В воздухе висит сизая пелена от жировых светильников, запах пережаренного свиного сала, мокрой суконной одежды, дёгтя и острого человеческого пота. Контингент чётко сегментирован по столам.

У камина расположилась компания сплавщиков леса: кряжистые мужики в подпоясанных плетёными шнурами кафтанах, с прокуренными бородами и пропитанными смолой пальцами. На поясах у них — валочные топоры с широким полукруглым лезвием. У окна жмутся трое заезжих перекупщиков в суконных кафтанах с оловянными пуговицами, сдержанно пересчитывающих потёртые серебряники под столешницей. На дальней скамье о чём-то сипло спорят двое наёмников в помятых гамбезонах и со сбитыми гардами дешёвых фальшионов.

Мой основной профессиональный интерес — четвёрка мужиков за длинным столом по центру. На них засаленные кожаные фартуки с характерными прожогами от окалины и глубокие, въевшиеся пятна угольной сажи на суставах пальцев и предплечьях. Кузнецы, к гадалке не ходи.

Включил визуальный оверлей.

«Глубокий анализ».

Шкала Духа слегка просела, отдав 5 единиц. В углу зрения развернулась привычная синяя сетка, фокусируясь на клинке тяжёлого тесака, висящего на поясе одного из подмастерьев.

Интерфейс выдал привычную раскладку:

[Объект: Железный тесак (короткий)]

[Материал: Кричное (сыродутное) железо с поверхностным науглероживанием]

Технологический уровень и параметры:

• Структура: Неоднородная, выраженные шлаковые включения и непровары при кузнечной сварке.

• Термообработка: Неравномерная закалка в воде (твёрдость кромки ~42–45 HRC, обух ~20 HRC).

• Дефекты: Холодные трещины вдоль обуха, высокая хрупкость кромки при отрицательных температурах из-за повышенного содержания фосфора.

Технический вывод для инструментальщика очевиден: штамповка, прокат или цементация с контролируемым азотированием местным мастерам неизвестны. Металл варят в сыродутных печах из болотной руды. Термический контроль ведётся «на глаз» по цвету каления, без понимания фазовых превращений аустенита и мартенсита. Клинок мягкий, быстро потеряет заточку и даст выкрошку на первом же серьёзном доспехе.

Отключаю сканер и прислушиваюсь к разговору.

Кузнечные подмастерья спорят вполголоса, с чувством стуча костяшками по накренённому столу:

— …Я тебе говорю, Лемке, древесный уголь опять поднимут! — сипит усатый мужик с опалёнными бровями. — Скупщики баронские на Вейль-Град три баржи березовой угольной жженки зарезервировали. Мастер Литейки в замке всю казну выгребает под новые баллисты. Нам на гильдейский амбар вместо десяти грошей за куль теперь двенадцать выставляют!

— А железо? — сплёвывает второй. — Из Верхнего Рудника опять крицу привезли — дрянь дрянью! В горне трещит, от молота рассыпается, как гнилая тыква. Красноломкая руда, сера из неё так и прёт! А мастер Хорн требует, чтобы мы из этой трухи лемеха да полосовую сталь вытягивали!

— Серу бы прожечь… — бубнит третий. — Да аптекарь Матиас за серный порошок да медь с купоросом такие цены заломил, что проще сразу в петлю. Он, гад, всю серу с южных каменоломен под себя подгрёб и только цеховым по патенту отпускает.

Я аккуратно фиксирую данные во внутренний блок памяти.

Дефицит энергоносителей: Древесный уголь дорожает из-за казённого оборонного заказа барона Вейлора.

Проблемы металлургии: Местная болотная и горная руда имеет высокий процент серы (приводит к красноломкости при горячей ковке) и фосфора (вызывает хладноломкость). Очистка рафинированием флюсами и древесным углем находится на примитивном, зачаточном уровне.

Монополия на химреактивы: Серный порошок и медный купорос держатся под жёстким контролем местного лицензиата Матиаса.

Для специалиста по материаловедению это открытая ниша. Имея знания по флюсованию, раскислению стали и элементарной химической очистке, я могу получать металл качества, недостижимого для их лучших гильдейских мастеров, буквально из их же технологического брака.

Олав Крум между тем доедает похлёбку, утирает жирный подбородок рукавом и тяжело вздыхает:

— Ну что, мастер Ван И, на сегодня всё. Завтра спозаранку в ратушу за наградой. Пойдём спать, пока эти лесорубы мордобой не устроили.

Я молча киваю, поднимаюсь из-за стола, подбирая ясеневый посох, и первым направляюсь к бревенчатой лестнице.

Глава 14: Ратуша и казённый расчёт

Утро. Шкалы моих показателей полностью восстановлены. Всё как обычно, если, конечно, не считать, что проснулся я не дома. И не просто не дома, и даже не в чужом городе, а на абсолютно неизвестной планете, ещё и в мире магии. Но сей факт не отменяет необходимости утренней зарядки. Конечно, было бы правильно делать это на «свежем воздухе», но, боюсь, местные аборигены могут меня неправильно понять.

Так что сделаем это в «номере», предоставленном мне трактирщиком. Комплекс утренней зарядки в принципе простенький, минут на десять: потягивания, разминка суставов, вращения, приседания и, конечно же, классика жанра — «упор лёжа принять». Мне кажется, это была любимая команда нашего взводного. Да уж, где же ты сейчас, лейтенант Середников...

В голове гудит. Не от физо и не от недосыпа. Просто за прошлые сутки объём поступивших данных перешагнул критический порог: курсы трёх видов валют, фамилии и характеры администрации баронства Вейлор, фортификационные параметры Нижнего Острога, цены на фураж, устройство местной металлургии и специфика казённых подрядов. Моя память, по ходу, переполнена жизненным опытом и всякими, может быть, уже ненужными фрагментами. Не то чтобы я знакомился с доктором Альцгеймером, но иногда ловлю себя на мысли, что поиск нужного термина в мозгу слегка подвисает. Голова всё-таки не флешка и не винчестер моего ноута. Мне нужно что-то типа блокнота-ежедневника.

Я закрываю глаза и формирую чёткий мысленный запрос к интерфейсу Системы:

«Система. Требуется внутренний протокол фиксации данных. Доступна ли функция систематизированного лога, блокнота, дневника или визуального архивирования?»

Сработает или нет? Но перед глазами разворачивается уже знакомое текстовое окно. Система выдаёт ответ на мою «хотелку»:

[Запрос обработан]

[Инициализация субмодуля: «Журнал наблюдений / Технический блокнот»]

• Текстовый архив: Создание, структурирование, редактирование и мгновенный поиск заметок мысленным вводом (Категории, теги, фильтры, поиск по ключевым параметрам). Затраты ресурсной шкалы: 0 ед. Духа.

• Режим визуальной фиксации (POV-запись): Потоковая запись видеоданных «из глаз» с записью на внутренний кристалл памяти.

Запись видеопотока (без звука): 1 ед. Духа / мин.

Запись видеопотока (с аудиоканалом): 2 ед. Духа / мин.

«Отлично», — примерно что-то подобное я и хотел. Это как полноценный встроенный видеорегистратор с функцией текстового редактора.

Я мгновенно формирую древовидную структуру папок: «Фортификация и защита», «Материаловедение и химические флюсы», «Экономика и контакты», «Спецификации Системы». В папку «Экономика» мысленным импульсом заношу текущие курсы: 1 золотая крона = 10 серебряных талеров = 1000 медных грошей. Потерь Духа нет, шкала полная: 280 из 280.

А кристалл памяти? А ну-ка проведём эксперимент. Достал из кармашка камешек накопителя маны.

«Система. Запрос: возможно ли использовать данный артефакт в качестве запоминающего кристалла?»

Система «зависла» минуты на три. Я тоже завис, глядя на развернувшийся интерфейс. Кажется, «не взлетит». Но Система таки ответила:

«Преобразование и интеграция возможны. Затраты: 100 единиц Духа, 100 единиц Маны и 100 единиц Праны. Рекомендуется принять горизонтальное положение. Начать преобразование и интеграцию? Да/Нет»

И тут я понял, что сейчас меня будет плющить и колбасить. Но вариантов нет. Без местной «бодикамеры» мои шансы на выживание будут заметно ниже.

Я прилёг на кровать, которая больше напоминала нары в бараке. Лежать на спине было разумным шагом: затылок упёрся в подушку, не давая голове дёргаться от вероятного судорожного приступа. Мысленно скомандовал: «Да».

Камень в зажатом кулаке мгновенно потерял твёрдость и осыпался кремниевой пылью. Шкалы ресурсов просели синхронным рывком. Сотня единиц Духа ушла на инициацию самого процесса интеграции. Думаю, что мана в том же объёме использовалась Системой на физическое преобразование структуры накопителя. А сто единиц Праны наверняка ушло на то, чтобы меня не порвало на британский флаг, пока кристаллическая взвесь просачивалась через поры кожи прямо к костям.

Затылок обожгло так, будто к нему прижали паяльник. Мышцы шеи сами собой сократились от тупой боли. На сетчатке глаз сплошной полосой повалили помехи, а под костями черепа происходило что-то непонятное. На разжатой ладони остался лишь сухой серый налёт. Я сжал челюсти и выждал ещё с полминуты, пока жжение в шее не сошло на нет. Поднялся на ноги. Меня слегонца потряхивало, как будто на меня разрядился сетевой конденсатор микрофарад в 400.

Показатель Духа остановился на отметке 180 из 280 единиц. Счётчики Маны и Праны также сбросили ровно по сотне.

Интерфейс мигнул и выдал подтверждение. Перед глазами развернулось обновлённое окно субмодуля:

«Интеграция внешнего накопителя завершена. Объём доступной памяти: +500 Гигабайт (эквивалент). Дополнительный режим: Предварительная буферизация на 60 секунд до момента активации записи».

К техническому блокноту привязался отдельный накопитель, а режим POV-записи получил минутную буферизацию до старта съёмки. Потери по ресурсам вышли серьёзными, но функционал того стоил.

Я ещё немного полежал, привыкая к необычным ощущениям. Мысленно включил запись. В углу зрения замигала красная точечка — индикатор записи. Ну-у, удобненько и не мешает особо. Выключил. Нашёл появившуюся закладку «Запись». Посмотрел минутный ролик об окне, закрытом дубовыми ставнями. Ролик мне понравился, но я всё равно его удалил. Пора выходить в «свет».

Снимаю дубовые клинья из-под дверного полотна и аккуратно сворачиваю растяжку из оцинковки. После этого спускаюсь в общий зал.

Олав Крум уже ждёт у стойки. Выглядит купец бодро: повязка на плече держится туго, а подействовавший анальгетик полностью снял воспалительный синдром.

— Утра доброго вам, мастер Ван И! — гудит Олав, допивая сбитень. — Пошли к ратуше, писарь казначейства как раз к восьми утра отпирает закрома. Заберём наше серебро, пока баронские чинуши его в казённый расход не списали.

Улица встречает нас прохладной сыростью и духом растопленных печей. Мы пересекаем центральную посадскую полосу и выходим на Ратушную площадь.

Здание ратуши является самым добротным строением города, сочетающим каменную фортификацию и представительское деревянное зодчество. Нижний ярус представляет собой сплошную каменную кладку из тёсаного серого гранитного ашлара высотой метра в три. Блоки пригнаны с минимальным зазором, посажены на жирный известково-пуццолановый раствор. Шов ровный, без выкрошек и следов температурного расширения, так что строили квалифицированные каменщики. Второй и третий ярусы срублены из отборного соснового бруса.

Мы поднимаемся по широкому каменному крыльцу и проходим в помещение казначейства на первом этаже.

Воздух здесь стоит тяжёлый, пропитанный запахом старого пергамента и сургучной копоти. За массивным дубовым столом сидит казначейский писарь, дородный мужик в суконном пурпуэне с засаленными локтями и серебряным перстнем-печатью на указательном пальце.

Рядом со столом стоит дежурный сержант из вчерашней канцелярии. Увидев нас, сержант коротко кивает и сдвигает к писарю рапортовый свиток:

— Всё сходится, Питер. Крот в подвале, личности убитых охранников зафиксированы, свидетельство купца Крума подписью заверено. Пошлины уплачены. Награда составляет пятьдесят серебряных талеров ровно.

Писарь цепляет костяное пенсне и бегло просматривает свиток. После этого он достаёт из-под стола тяжёлую связку железных ключей.

Я немедленно включаю видеозапись (POV-режим без звука, −1 ед. Духа). Модуль начинает писать картинку прямо в память. Мой взгляд въедливо фиксирует сундук казначейства.

Сундук расположен в нише стены, под защитой железной решётки из прутка-двадцатки. Сам ларь дубовый, оббитый по периметру перекрёстными стальными полосами на сквозных глухих заклёпках. Замок тут трёхригельный, накладного типа. По форме замочной скважины видно, что механизм сувальдный и довольно примитивный, сделанный под прямую бородку ключа. Пазы под ригели имеют люфт миллиметров в пять. Человек с простым Г-образным крючком из пружинной проволоки откроет этот «сейф» за сорок секунд. Не то чтобы я какой-то там «медвежатник», просто профессиональный интерес слесаря. Может, я у них тендер на замену замков выиграю. Хе-хе...

Писарь с сопением проворачивает ключ. Замок отзывается с тугим металлическим лязгом. Из глубины ларя писарь вытаскивает холщовый мешочек. Он аккуратно развязывает кожаный шнур и высыпает на зелёное сукно стола ровную стопку монет.

Пятьдесят серебряных талеров.

— Считайте, — отрывисто роняет писарь, обмакивая гусиное перо в чернильницу.

Я беру одну монету и провожу быстрый аудит. Диаметр монеты составляет тридцать миллиметров при толщине около двух миллиметров, а вес находится в районе пяти граммов. На аверсе расположен чеканный профиль барона Брандона Вейлора и надпись по окружности, а на реверсе изображены кадуцей и весы. Гурт ровный, но без насечки, вырубка ручная. Звук при щелчке ногтем даёт чистый и высокий звон, характерный для серебра 900-й пробы без переизбытка свинцовых или медных лигатур.

Олав отсчитывает двадцать пять монет и двигает стопку ко мне:

— Половина твоя, мастер Ван И. По закону баронства: тому, кто взял или обезвредил главаря, идёт ровно половина казённой выплаты. Вторая половина — на компенсацию погибшим охранникам.

— Понимаю, — отвечаю я, сгребая серебро в кожаный кошель на поясе.

Писарь разворачивает к нам толстую амбарную книгу в свиной коже и подаёт перо с чернилами:

— Распишитесь оба. За получение казённых денег из средств баронской подати.

Олав выводит сложную, размашистую закорючку. Я беру перо и ровным, чётким почерком черчу стилизованную монограмму из двух букв: «В.И.».

Писарь берёт массивную бронзовую печать с гербом Вейлоров и разогревает над свечой кусок тёмно-красного сургуча. Капает его на страницу и прижимает оттиском.

Выключаю режим видеозаписи. Дух (остаток: 177 / 280). Запись сохранена. Зачем? А ответ прост. На досуге можно будет разобраться, как, например, устроен замок сундука. А ещё скопировать печать и подпись. Зачем оно мне? На всякий случай. Исключительно на всякий случай. А случаи, как известно, бывают разные.

А пока всё идёт по плану. Деньги получены, официальный статус в городе закреплён. На руках у меня теперь в общем и целом четырнадцать золотых крон с мелочью. Богатый жених, блин. Только вот местной Трисс Меригольд не наблюдается. Йеннифэр, кстати, тоже...

— Что дальше, мастер? — спрашивает Олав на крыльце ратуши, поправляя суконный кафтан.

— Мне нужно сырьё, Олав. Показывай, где у вас сидит местный зелейщик Матиас.

Лавка мастера Матиаса располагается на торговой улице среднего посада, аккурат напротив резного павильона купеческой гильдии. Здание двухэтажное, с высоким каменным цоколем и узкими готическими окнами, забранными мелкими ромбовидными стёклышками в свинцовых переплётах. Над входом качается бронзовая вывеска с рельефным изображением реторты и ступки — официальное клеймо лицензиата Коллегии.

Внутри пахнет сухой аптекарской смесью, травами, резким камфорным эфиром. За длинным дубовым столом, заставленным медными аптекарскими весами, стеклянными колбами, ретортными трубками и фаянсовыми банками, восседает сам хозяин.

Мастер Матиас — сухопарый старик лет шестидесятипяти в тёмном суконном кафтане с узкими рукавами. На груди на бронзовой цепи поблёскивает официальная бляха Коллегии Магов с витиеватой гравировкой. Глаза у старика водянистые и цепкие, сразу выдающие глубокое высокомерие человека, держащего монополию на городскую медицину. Он мне сразу чем-то напомнил нашего инспектора из отдела кадров. Бывшего мента-отставника с живописной фамилией Поросюк. Редкостная сук..., добрейшей души человек...

— Чего надо, странник? — сухо роняет Матиас, не отрываясь от взвешивания тёмного порошка на латунных чашечках. — Если за лечением — приём стоит полталера. Если за притирками — смотри на полку, цены выбиты на дощечке.

Я не тороплюсь отвечать. Опираясь на ясеневый посох, медленно подхожу к стеллажам вдоль левой стены.

Посмотрим, что у этого жёлчного типа есть в продаже. На полках стоят запечатанные флаконы из тёмно-зелёного стекла. Ну, думаю, с тарой проблем не будет, хотя цены могут и кусаться. Вижу ещё фаянсовые горшочки с местными руническими надписями. Наверное, чтобы никто не догадался. Ну-ну, для меня, точнее для Системы, это не такой уж и секрет.

Фокусирую взгляд на среднем ряду, где выстроены пузырьки с тёмно-красной и желтоватой жидкостью.

«Глубокий анализ» (−5 ед. Духа). Свою долю Система берёт исправно. Интересно, куда она девает этот налог?

Перед глазами разворачивается уже привычная сетка интерфейса. Появляются колонки химического и биоэнергетического состава:

[Объект: Заживляющий бальзам «Кровь дуба»]

[Состав:]

• Спиртово-водная матрица (этанол 45%, вода 50%, примеси сивушных масел 5%)

• Жировая основа (топлёный барсучий жир) — 15%

• [Неизвестный растительный компонент #07] — 12% (активное противовоспалительное вещество)

• [Неизвестный растительный компонент #12] — 8% (коагулянт крови)

• [Неизвестная алхимическая присадка] — 5%

Перевожу взгляд на флакон с раствором цвета морской волны. Повторяю импульс.

[Объект: Зелье бодрости «Свет зари»]

[Состав:]

• Спиртовая матрица (этанол 60%)

• Водная основа (дистиллированная вода 15%)

• [Неизвестный растительный компонент #03] — 20% (стимулятор ЦНС)

• [Неизвестный минеральный компонент #01] — 5%

Ага, как говорится, «картина маслом». Алгоритмы Системы раскладывают физико-химическую базу: проценты этанола, жиров, минеральных солей и воду. Но есть нюанс. Как в анекдоте. Этот нюанс намекает, что активные биологические ингредиенты местной флоры классифицируются как «неизвестные компоненты». Чтобы Система научилась распознавать их в готовых растворах и выдавать мне точные рецепты, требуется первоисточник. Мне нужна база данных: либо подробный атлас-гербарий с высушенными образцами и описанием, ну или «ноги в руки» и галопом по лесам, по полям. Собственноручно и «собственноносно» перещупывать и перенюхивать местную флору, не забывая о местной агрессивной фауне. Хмм, задачка. А если в обход?

— У вас, уважаемый, есть справочник трав баронства? — спокойно спрашиваю я, поворачиваясь к Матиасу. — Желательно с гербарными образцами, подробным описанием мест произрастания, картой сбора и свойствами корешков? Или, может, книга готовых гильдейских рецептов?

Матиас замирает. Старик медленно поднимает на меня свои водянистые глаза, и в них вспыхивает откровенная враждебность и настороженность.

— Атлас? Рецепты? — он издаёт сухой, трескучий клёкот, словно орёл-стервятник, питающийся исключительно стервами. — Ты кем себя возомнил, бродяга? Думаешь, знания Коллегии, что веками собирались магистрами, продаются каждому встречному проходимцу? Рецептура — это гильдейское достояние!

— Я плачу золотом, Матиас, — роняю я, слегка звякнув кошельком на поясе. — Назови цену за фолиант.

Старик щурится, оценивая толщину моего кошелька, а затем кривит губы в ядовитой ухмылке:

— Пять тысяч золотых крон за полный Фолиант Трав Вейлора. И ещё пять — за начальный гримуар алхимических экстрактов. Задаток — прямо сейчас, половина суммы. Есть у тебя десять тысяч золотых, травник?

Сумма абсурдна. Десять тысяч золотых — это стоимость приличного зАмка или трёхлетнего содержания баронского полка. Матиас просто даёт понять, что не намеревается плодить конкурентов на подконтрольной территории и делиться монополией.

«Ясно», — я запомню. А с этим контрацептивом обязательно рассчитаюсь при случае. Я понимаю, что покупать книги у гильдейских торгашей — это тупиковый путь. Значит, придётся «выйти в поле». Сам разыщу эти растения в лесах вокруг Нижнего Острога и на подступах к Ашшур-Кану. Проведу их замеры, отсканирую в живом виде через Анализ и сформирую собственную база ботанических данных без единого гильдейского медяка.

— Десяти тысяч нет, — ровно отвечаю я, не меняя выражения лица. Таким тоном, как будто мне просто лень идти в банк за такой мелочью. — Тогда давай простую химию. То, чем торгуешь без гильдейского патента.

Матиас злорадно сплёвывает на пол, но терять покупателя не хочет:

— Говори, что надо.

— Серный порошок — два фунта. Медный купорос — фунт. Спирт-сырец двойной перегонки — три штофа. Высушенная просеянная глина для тиглей — пять фунтов. И десяток пустых стеклянных флаконов.

Аптекарь удивлённо моргает. Набор странный для обычного травника: ни тебе готовых мазей, ни толчёных кореньев, ни сушёных жаб, ни сухой валерианы. Но заказ денежный.

— Четыре серебряных талера за всё, — бурчит Матиас, отправляясь в заднюю кладовую.

Через пять минут на столе появляются мешочки и склянки. Я подхожу и беру в руки кожаный мешочек с серой.

«Анализ» (поверхностный контроль).

[Объект: Серный порошок (технологический)]

• Чистота: 88%

Серный порошок оказывается жёлтым и крупитчатым, причём с выраженным сероватым оттенком. Для создания высококлассных металлургических флюсов и раскислителей его придётся перекристаллизовывать или возгонять (сублимировать) в закрытом тигле, чтобы убрать глину и железо.

Медный купорос (сульфат меди) тоже далёк от земных реактивов марки «ЧДА» (чистый для анализа). Синие кристаллы имеют заметный зеленоватый оттенок из-за примеси железа. Спирт крепостью едва ли шестьдесят градусов, с высоким содержанием сивухи. По запаху голимый самогон, требует повторной перегонки.

Но это нормальное сырьё для местного уровня. А я знаю, как довести его до нужной кондиции за пару часов работы.

Отсчитываю четыре серебряных талера на сукно. Матиас сгребает монеты, продолжая подозрительно коситься на меня.

— Приятно иметь дело, мастер Матиас, — ядовито роняю я, упаковывая склянки и мешочки в холщовую котомку.

Выхожу из лавки на свежий воздух. Непонятно, чем в лавке смердит больше, реактивами или жёлчью Матиаса. Но кое-что для экспериментов у меня уже есть. Теперь путь лежит дальше — на рыночные ряды нижнего посада, где торгуют сыродутным железом и кричным ломом.

Выйдя из лавки Матиаса, я направляюсь вниз по склону к Железным рядам нижнего посада. Воздух здесь суше и тяжелее, над длинными навесами висит сизая гарь, запах мокрой ржавчины, влажного шлака, окалины и минерального угля. По мере приближения к торгу всё отчётливее слышен металлический перестук: торговцы простукивают заготовки, демонстрируя покупателям прочность товара.

Рынок представляет собой два длинных ряда бревенчатых лавок и открытых помостов. На них навалом лежат тяжёлые крицы — серые, пористые куски железа, только что выбитые из сыродутных горнов, полосовой прокат кустарной вытяжки, кованые лемеха, гвозди-четвертаки и пучки строительных скоб.

Я не тороплюсь лезть к кошелю с деньгами. Для начала посмотрим, что же здесь предлагают на продажу. Ну а потом решим. В кузне я работал, было дело. И хоть станков по обработке у нас на заводе хватало, но я ручную ковку освоил ещё в молодости. И мне нравилось. Так что руки помнят.

Останавливаюсь у помоста, заваленного кричным полосовым железом. Торговец, плотный мужик в холщовой рубахе с рваными и засаленными локтями, тут же оживляется, приподнимая заготовку длиной в локоть:

— Подходи, мастер! Доброе железо из Верхнего Рудника! Вытяжка чистая, на лемех или на фальшион — лучше не найдешь! Всего по четыре талера за пуд!

Я беру полосу в руки. Металл тяжёлый, но поверхность покрыта глубокими раковинами и слоистой окалиной. Уже тревожный звоночек.

Как учил меня наш старый кузнец Афанасий, первый тест — это дефектовка на звук. Поднимаю полосу за один конец и металлической оковкой своего ясеневого посоха бью по центру заготовки.

Вместо чистого, прямо-таки звенящего высокого тона металл издаёт глухой, дребезжащий звук: «Тюк...»

«Внутренний расслой, — фиксирую про себя. — В толще массива осталась непрокованная шлаковая каверна. При первой же серьёзной нагрузке эту полосу разорвёт».

— А излом есть? — сухо спрашиваю я.

Торговец неохотно кивает на кучу обрезков в углу помоста:

— Вот, от этой же партии край отрубали.

Поднимаю отрезок. Излом заготовки может многое показать, особенно тому, кто умеет видеть. Я умею. Внимательно вглядываюсь в структуру среза при естественном свете.

Кристаллы на изломе крупнозернистые и явственно блестящие, с выраженными фасетами. Срез выглядит сухим и «сахаристым».

«Высокий фосфор и пережог в горне. Очевидно же. Сталь не просто крупнозернистая, она хладноломкая. На морозе такой клинок разлетится от одного удара по дубовому щиту, как стеклянная бутылка».

Перевожу взгляд на другой кусок. На торце заметны тёмные тонкие трещины, идущие вдоль плоскости ковки. Это уже показатель красноломкости — следствие высокого содержания серы из болотной руды. При температурах ковки выше 800 градусов сернистое железо плавится по границам зёрен, вызывая растрескивание заготовки прямо под молотом.

— Это не доброе железо, купец, — роняю я, бросая отрезок обратно на настил. — Это бракованный пережог с серным заносом. На лемех ещё пойдёт. Землю ковырять будет кое-как, а на клинок его класть — людей губить.

Торговец хмурится, насупившись, но спорить не пытается: профессиональную дефектовку по излому и звуку он узнает сразу.

Для того, что я надумал, покупать сырую, неочищенную крицу не имеет смысла. На её доведение до ума, проковку, рафинирование и выварку в горне уйдёт слишком много угля и времени. Мне нужно добротное, заранее прокованное и глубоко науглероженное вторичное сырьё. Хотя бы какой-то намёк на инструментальную сталь. Для ножа я вряд ли найду что-то типа 95Х18. Хотя это бюджетная на Земле марка. Но увы, не здесь.

Я поворачиваю к ряду с ломом и подержанным инструментом. Здесь торгуют утилем: скупщики сгребают сюда сломанные плуги, изношенные косы, лопнувшие стальные обручи от бочек и списанный инвентарь из баронских мастерских.

В углу одной из лавок замечаю деревянный ящик, забитый заржавевшими и сбитыми напильниками, остатками зубил, обломками тяжёлых пробойников и кусками старых каретных рессор.

А вот здесь стоит поковыряться. Чуйка говорит, что в такой куче хлама вполне может заваляться стоящий материал. Посмотрим...

Подхожу к ящику и приседаю на корточки. Реально набросали абы чего. Я вытягиваю тяжёлый, прямоугольный напильник длиной сантиметров сорок. Насечка на нём почти полностью выработана. Тело уже покрылось рыжей россыпью гидроксида железа.

Достаю свой рабочий нож, обухом наношу резкий, дозированный удар.

«Зви-и-инг!» — рассыпается по лавке чистый, звонкий и долгий, словно хрусталь, тон.

Пытаюсь согнуть напильник пальцами. Металл держит форму без малейшего пластического прогиба. Отлично, этот результат меня устраивает. Затем я резким ударом о бок лежащего рядом булыжника откалываю кончик хвостовика.

Смотрю на свежий излом. Срез бархатистый, матовый, с ровной мелкозернистой структурой и чистого светло-серого цвета без единого блестящего кристалла или шлаковой точки. Опа, вот это уже похоже на У10-У13.

Подключаю Систему для точной калибровки.

«Глубокий анализ» (−5 ед. Духа).

[Объект: Обломок напильника (кустарная ковка)]

[Материал: Высокоуглеродистая инструментальная сталь]

• Содержание углерода: ~0.9 - 1.1% (эвтектоидный / заэвтектоидный состав).

• Структура: Тонкопластинчатый перлит после правильного отжига.

• Вредные примеси (Сера/Фосфор): Менее 0.03% (высокая степень очистки).

Хороший металл. Для местных реалий вообще отличный. Это было качественное изделие, которое местный кузнец выковывал и науглероживал вручную, прокаливая в древесном угле с костной мукой. А потом списали просто потому, что зубья насечки сработались. Из такого напильника после перековки и нормализации получится хороший нож, зубило или пробойник.

Запускаю ручную дефектовку всего ящика. Простукиваю каждый обломок:

Отбираю пару массивных сработанных напильников.

Нахожу два куска лопнувшей каретной рессоры (высокоупругая кремнистая сталь — идеальный материал для пружин и зажимов).

Подбираю три тяжёлых калёных зубила со сбитыми затылками.

Прихватываю сломанный стальной пробойник.

Складываю всю эту железную горку. Вышло килограммов семь хорошего металла.

Лавочник, лысый старик с бельмом на левом глазу, смотрит на мою кучу утиля с искренним изумлением:

— Дед, ты чего, сдурел? Зачем тебе этот ржавый лом? Там же насечки нет, напильники гладкие, как колено! Возьми вона новые поковки!

— Для моих нужд сгодится, — отвечаю я суховато, не раскрывая карт. — Сколько за весь ящик лома?

— Да... забирай за полталера, — машет рукой торговец, считая, что сбыл заезжему чудаку бесполезный хлам. — Всё равно на переплавку в горн сдавать хотел за медякину.

Достаю полталера (пятьдесят медных грошей), отсчитываю монеты на ладонь старику.

Перекладываю тяжёлые стальные заготовки в холщовый мешок. Семь килограммов высокоуглеродистой инструментальной стали обошлись мне в гроши. В земных мерках я за бесценок приобрёл хороший материал, из которого в кузне смогу выковать любой инструмент.

Забрасываю мешок на плечо, подтягиваю лямки котомки, опираюсь на ясеневый посох и направляюсь в сторону ремесленного квартала. Путь лежит к кузнечным дымам.

Глава 15: Кузня

Утренний туман над речным переулком Нижнего Острога. Живописный вид, на самом деле. Взвесь влаги испаряется под тепловым воздействием дыма, который непрерывно тянется из ремесленного квартала.

Чем ближе я подхожу к периметру Кузнечной улицы, тем отчётливее чую ту самую ауру настоящей кузни. Воздух здесь перенасыщен продуктами горения. Нос ощущает знакомые запахи сырого берёзового угля и раскалённых заготовок. Дополнительно примешивается стойкий дух травилки из медного купороса с солью.

Спину ощутимо давит холщовый мешок, лямка врезается в ключицу. Семь килограммов отобранного на рынке стального лома плотно прижимаются к лопатке. Внутри лежат сбитые плоские напильники, обломки каретной рессоры, калёные пробойники, сточенные слесарные зубила. В поясной сумке глухо звенят стеклянные склянки. В них расфасованы очищенный серный порошок, медный купорос, костная мука, двойной перегон. Мои материалы для работы. Теперь требуются слесарный инструмент, ровная наковальня, кузнечные клещи и, естественно, горн.

Главная артельная кузница Нижнего Острога занимает угол ремесленного двора. Цех представляет собой массивный одноэтажный сруб из лиственничного бруса. По нижнему венцу постройка обложена диким камнем для обеспечения пожаробезопасности. Из четырёх широких кирпичных труб под давлением выходит тёмно-серый дым. Из открытых воротных проёмов на десяток метров вокруг разносится тот самый металлический стук молотов по наковальням.

Я останавливаюсь у низкого бревенчатого забора. Мешок остаётся на плече. Так, пора оценить уровень местных технологий.

Обращаю внимание на организацию дутья и топливный режим. Воздуходувки здесь кожаные, клапанные, двойного действия, с ножным приводом. Подмастерья приводят рамы в движение резкими рывками. Из-за этого подача кислорода в фурмы горна идёт неравномерными пульсирующими толчками. Температурный градиент в очаге постоянно скачет в пределах ста пятидесяти градусов. Совсем плохо. Перепад температуры неизбежно вызывает локальный пережог металла при длительной выдержке.

Топливо на объекте смешанное. Рядом с горнами складированы две фракции угля. Справа лежит чистый берёзовый уголь глубокой выжоги. Слева насыпан дешёвый, мелкофракционный каменноугольный отсев. Кузнецы снижают затраты: они подсыпают мелкий уголь непосредственно в зону восстановления. В этом отсеве наверняка высокое содержание серы. Над горнами постоянно выделяется токсичный сизый газ. По поверхности разогретых стальных заготовок ползут вздутые шлаковые пузыри. Для меня, как для специалиста в металлообработке, зрелище печальное. Смотрим дальше…

Наковальни на рабочих местах литые, чугунные, с наваренными стальными лицами. Состояние инструмента напрямую демонстрирует низкий уровень квалификации работников. Края рогов несимметрично сбиты. На зеркалах зафиксированы глубокие вмятины. Присутствуют множественные зазубрины от неточных, нанесённых по касательной ударов молота. Техническое обслуживание оборудования отсутствует. Лица наковален не подвергаются шлифовке. Огарки окалины не удаляются щёткой с рабочей поверхности перед ударом. Весь шлак впрессовывается прямо в раскалённый металл поковки.

Прохожу через ворота во внутренний двор.

Наперерез от ближайшей наковальни выдвигаются двое подмастерьев. Мужчины возраста около двадцати пяти лет. Торсы покрыты слоем пота и сажи. Работники экипированы в засаленные кожаные фартуки с множественными чёрными термическими прожогами. В руках первого зажаты длинные кузнечные клещи. У второго на плече лежит двухкилограммовый молот-ручник на ясеневой рукояти.

— Эй, дед, тормози! — громко командует работник с ручником, перегораживая траекторию моего движения. — Ты куда с мешком идёшь? Тут тебе не аптекарская лавка и не постоялый двор.

— Мне нужен горн и наковальня на четыре часа, — ровно говорю я, останавливаясь в двух шагах. — Пару заготовок перековать. Уголь и износ оборудования оплачу.

Подмастерья переглядываются, издают короткие смешки, откашливают накопившуюся в лёгких угольную пыль.

— Чего-чего? — произносит второй, пощёлкивая клещами. — Горн ему нужен! Ты себя в зеркало видел, лекарь? У тебя посох в руках дрожит. Куда ты к артельной наковальне лезешь! Пойдёшь у нас тут всё дёгтем пачкать да инструменты портить? Проваливай, пока молотом по колену не схлопотал. Нам тут работы сверх меры. Баронский заказ на скобы стоит. Мы с бродячими стариками разговоры вести не будем!

Шум на дворе привлекает внимание. Из глубины кузницы выходит хозяин артели, мастер Хорн. Он на ходу вытирает мокрое лицо рукавом кафтана.

Это грузный ветеран кузнечного цеха лет пятидесяти пяти. Правое плечо у него расположено на пять сантиметров выше левого: это классическая профессиональная деформация позвоночника после долгих лет ежедневной работы с тяжёлым ручником и кувалдой. Кисти рук гипертрофированы, фаланги пальцев неестественно утолщены, суставы разбиты постоянной микровибрацией. Кожа на предплечьях представляет собой сплошной слой грубой рубцовой ткани от ожогов летящей окалиной.

— Чего собрались? — голосом, осипшим от угольного дыма, громко спрашивает Хорн. — Лемке, почему молот молчит? Опять заготовку в горне пережжёшь, дубина!

— Да вот, мастер, — подмастерье кивает в мою сторону. — Старик какой-то пришёл. Говорит, горн ему подавай. Перековать чего-то задумал.

Хорн медленно переводит на меня взгляд. Склеры его глаз покрыты густой сеткой лопнувших капилляров от постоянного воздействия высоких температур. Зрачки сужены. Он оценивающе осматривает мою экипировку, анализирует суконный плащ, мозолистый ясеневый посох, тяжёлый мешок за спиной.

— Ты кто такой будешь? — сухо чеканит Хорн, упирая руки в бока. — Травник? Вот и иди к своему Матиасу, коренья суши. Кузница — не место для бродяг с посохами. У меня артель, казённый подряд. Чужих к горну не пускаю. Зальёшь наковальню водой, расколешь рог, испортишь уголь — мне с кого убыток спрашивать? С твоего гербария?

— Я инструмент умею держать, мастер Хорн, — спокойно отвечаю я, выдерживая его прямой, давящий взгляд. — И за инструмент отвечаю головой. Мне нужен только один изолированный очаг, наковальня с целым лицом, пара клещей и тяжёлый ручник.

— Я всё сказал, — отрезает Хорн, поворачиваясь к кузнице спиной. — Пошёл вон со двора. У нас лишнего угля нет.

Я не делаю ни шагу назад. Неторопливо снимаю с пояса тяжёлый кожаный кошель. Движение сопровождается глухим металлическим звуком. Развязываю кожаный шнурок. На ладони у меня пять золотых крон баронской чеканки.

Свет отражается от поверхности золотых дисков. Уровень шума в кузнице мгновенно падает. Молоты подмастерьев останавливаются в воздухе, ритмичная деформация раскалённых поковок прекращается. Кузнецы, оружейники и подмастерья, заезжие покупатели у ворот — все фиксируют внимание на происходящем. Для ремесленного посада Нижнего Острога пять золотых крон — это значительный, осязаемый капитал. Это эквивалент стоимости рабочей лошади-трёхлетки с новой подводой, закупка полугодового запаса угля для всей артели или годовой доход квалифицированного кузнечного подмастерья.

Мастер Хорн застывает на месте. Его зрачки рефлекторно расширяются, утолщённые пальцы с въевшейся сажей самопроизвольно сжимаются в кулаки. Он удивлён, но удивление тут же сменяется жадностью. Он оценивает предложенные условия с точки зрения возможной выгоды и коммерческих рисков.

— Пять золотых, мастер Хорн, — мой голос звучит ровно, с сухой интонацией инженера, зачитывающего техническое задание. — Пять полновесных крон Вейлора. Что скажете?

— Откуда у бродяги такие деньги? — сипло выдыхает Хорн, глядя на монеты. — Ограбил кого на тракте? Или у купцов выманил?

— Это казённая плата за поимку Крота, полученная час назад в ратуше, — отвечаю ровным тоном, без изменения мимики. — Казначейский писарь, дежурный сержант, начальник караула, городской судья могут подтвердить каждый грош. Но деньги просто так не отдаются, они меняются на условия. Я заключаю с вами ремесленное пари.

Хорн переводит взгляд с монет на мой холщовый мешок со стальным ломом. Упирает кулаки в бока, подаётся вперёд. В его моторике читается азарт ремесленника, чующего высокую маржу, но ожидающего подвоха в договоре.

— Слушаю твои условия, дед, — отрывисто роняет Хорн. — Говори прямо, без виляний.

— Условия просты и прозрачны, — я подхожу к плахе и кладу мозолистую ладонь рядом с золотом. — Первое: вы выделяете мне один изолированный горн, наковальню с ровным зеркалом, клещи, четырёхкилограммовый ручник. Второе: я не беру из вашего артельного запаса ни грамма металла. Третье: у меня ровно четыре часа времени. За четыре часа я выполню поковку, слесарную формовку, термическую закалку и сборку качественного ножа.

За моей спиной кто-то из подмастерьев громко хмыкает.

— Из старого напильника за четыре часа? — доносится из глубин кузни голос Лемке. — Да он у него растрескается при первой же горячей проковке! Напильники сухого каления. Их отжигать в золе полдня надо, иначе под молотом сталь в труху сыплется!

Я не оборачиваюсь на бубнение за спиной и продолжаю смотреть Хорну в глаза.

— Четвёртое и главное условие — приёмка готового изделия. Когда клинок будет готов, вы и четверо ваших старших мастеров артели проводите испытания. В проверку войдёт рубка стального гвоздя-четвертака, строгание сухого дубового бруса, тест на излом клинка. Если вы единогласно признаете, что качество ковки, слесарной доводки, термообработки и балансировки отвечает заявленным стандартам и превосходит ваши артельные образцы — я выиграл.

— А если выиграл, чего хочешь? — щурится Хорн.

— Если я выигрываю, золотые кроны остаются моими. Я забираю выкованный нож, а артель заключает со мной официальный договор. Суть договора: доступ к горну и наковальне в свободное от баронских подрядов время. Оплата будет производиться ровно по себестоимости сожжённого угля, амортизации мехов и естественного износа инструмента. Никаких гильдейских наценок и посторонних запретов.

— А если проиграешь? Если клинок лопнет на закалке? Или ты не успеешь за четыре часа? — Хорн облизывает пересохшие губы.

— Если я не укладываюсь во время, если клинок даёт микротрещину при рубке гвоздя, если вы обоснованно забракуете геометрию спусков, если сломается хвостовик — все пять золотых крон переходят в казну вашей артели. Без споров, без апелляций, без требований компенсации.

В кузнечном дворе стихают фоновые разговоры. Подмастерья молча смотрят на плаху. Для артели пять золотых — это колоссальная прибыль, полученная без производственных затрат. Выковать из высокоуглеродистого напильника клинок с рукоятью за четыре часа — задача с критическим уровнем риска. Пройти тест на удар по стали без длительного нормализующего отжига в местной практике нереализуемо. Сталь напильника имеет жёсткую кристаллическую решётку: она неминуемо даст микроструктурный напряжённый скол при быстрой закалке в воде или масле.

Хорн анализирует условия около тридцати секунд. Он въедливо изучает мою фигуру, ищет признаки тремора в руках или бегающего взгляда. Но перед ним стоит человек, абсолютно уверенный в себе.

— Четыре часа... — произносит Хорн, вытирая потный лоб засаленным рукавом. — Сам предложил, дед. За язык тебя никто не тянул. Если через четыре часа на наковальне не будет готового ножа или клинок скрошится о гвоздь — золото останется здесь.

— Согласен, — коротко отвечаю я.

Хорн делает шаг вперёд, размахивается и с гулким, хлёстким хлопком бьёт своей широкой, покрытой мозолями ладонью по моей открытой правой руке. Традиционный кузнечный зарок скреплён.

— Лемке! — рявкает бригадир, разворачиваясь к подмастерьям. — Освободить крайний левый горн! Раздуть уголь до соломенного каления! Принести кузнечные тиски, песчаниковый круг, ведро со свежим дегтярным маслом! Показать старику, где лежат сухие дубовые плашки и тигли! Время пошло!

Крайний левый горн встретил меня запахом непрогоревшего шлака, влажной горновой глины, горелой серы и угольной пыли. Я сгрузил мешок с ломом у подножия наковальни. Первым делом провёл быструю дефектовку рабочего места.

Наковальня — двухрогая, литая, с наваренным стальным зеркалом. Масса составляет около ста двадцати килограммов. Лицо проковано неплохо, но в средней части присутствует седлообразный износ. Глубина износа достигает двух миллиметров — прямое следствие многолетней некомпетентной работы подмастерьев. Выбираю наиболее ровный участок у заднего рога: здесь стальное зеркало сохранило максимальную плоскостность. Беру в руку четырёхкилограммовый ручник и наношу короткий удар по рабочей поверхности. Молот отскакивает почти на восемьдесят процентов высоты замаха с высокой частотой резонанса. Внутренние пустоты в литье наковальни отсутствуют. Основание качественно закреплено на дубовом стуле, вибрационные потери при ударе будут минимальными.

Из стоящей рядом пирамиды кузнечного инструмента отбираю клещи. Требуются клещи с плоскими широкими губками, тугим шарниром и длинными ручками. Они должны намертво зафиксировать прямоугольный хвостовик сорокасантиметрового напильника без бокового люфта. Любой люфт детали в клещах при сильном ударе молота — это потеря кинетической энергии и смазанный вектор деформации.

Подмастерье Лемке, сопя и отводя взгляд, качает педаль воздуходувки. Уголь разгорается до светло-оранжевого свечения. Я подготавливаю химию.

На край горнового припечка выкладываю небольшой глиняный тигель. Из поясных сумок достаю мешочек с очищенной серой, сухую костную муку, кварцевый песок и просеянную берёзовую золу. Смешиваю компоненты в пропорции 1:2:1:1. Этот флюс — моё базовое технологическое преимущество при скоростной ковке. При нагреве заготовки сыпучая смесь плавится, и на поверхности металла создаётся тонкая, вязкая шлаковая плёнка. Она полностью перекрывает доступ кислорода из воздуходувки. Плёнка предотвращает критическое выгорание углерода из верхнего слоя заэвтектоидной стали. Поверхностные окислы железа связываются в легкоплавкий жидкий шлак и выдавливаются при ударе.

Беру самый массивный из отобранных напильников. Металл покрыт рыжим налётом гидроксида. Внутренняя структура — чистая углеродистая сталь У10. Содержание углерода варьируется в районе одного процента. Зажимаю хвостовик губками клещей, погружаю тело напильника в самую горячую зону горна. Размещаю деталь чуть выше фурменного сопла, где кислород воздуходувки уже полностью вступил в реакцию с углём.

Глаза чутко фиксируют спектр нагрева металла.

Тёмно-вишнёвый цвет... Переход в тёмно-красный — около 750 °C. Пройдена критическая точка. Начинается процесс аустенизации. Цвет перетекает в вишнёво-красный и фиксируется на ярком светло-оранжевом калении. Температура достигает 980 градусов Цельсия. Металл приобретает высокую пластичность. Порог пережога не пройден. Рост зерна и фатальное разрушение границ кристаллической решётки предотвращены.

Удерживая заготовку клещами в левой руке, правой нащупываю рукоять четырёхкилограммового ручника.

В этот момент я активирую внутренний ресурс.

«Задействовать Прану».

В отличие от Маны, работающей с эфирным полем, Прана представляет собой чистую биологическую и кинетическую энергию тела. По магистральным нервным узлам проходит мощный электрический импульс. Вектор энергии движется по сухожильным каналам обновлённого организма. Внутренний ресурс немедленно перестраивает физиологию на клеточном уровне. Периферийные капилляры сжимаются для минимизации кровопотерь, блокируется выделение молочной кислоты в мышцах, а естественный возрастной микротремор пальцев полностью купируется. Сухожилия плечевого пояса, связки локтевого сустава и мышечный корсет предплечья обретают жёсткость стальных торсионов. Прана не имеет визуального свечения, она не издаёт магостатического треска, звуковых волн или магоауры. Она переводит стареющее биологическое тело в режим безынерционного гидравлического пресса. Механика суставов фиксируется для передачи максимального импульса.

Выхватываю раскалённый до оранжевого свечения напильник из горна. Обильно посыпаю деталь приготовленным флюсом. Смесь плавится, расплываясь стекловидной защитной плёнкой. Кладу поковку на зеркало наковальни.

Удар!

Молот опускается с оглушительным, плотным металлическим лязгом. Это не амплитудный, нестабильный маховый удар гильдейских подмастерьев: это рассчитанный, акцентированный вектор приложения силы. Масса молота, помноженная на ускорение Праны, падает строго под углом девяносто градусов к плоскости. Скелет и связки гасят отдачу, паразитный отскок в локтевой сустав отсутствует. Раскалённый напильник под бойком деформируется. Лишний шлак выдавливается наружу, окалина с сухим треском отстреливает во все стороны. Под ней остаётся идеально ровная, гладкая поверхность формируемого полотна.

Удар! Удар! Удар! Удар!

Движения правого плеча представляют собой непрерывный механический цикл. Молот ходит по траектории строго заданной амплитуды. Частота — ровно шестьдесят ударов в минуту. Никаких сбоев ритма. С каждым контактом бойка поковка теряет заводскую насечку, выглаживается и приобретает заданную толщину. Осевая симметрия не нарушается ни на десятую долю миллиметра.

За моей спиной прекращаются все разговоры.

Подмастерья застыли на своих местах. Мастер Хорн подался вперёд, фиксируя взгляд на точности и плавности моих движений. Его пальцы вцепились в края кожаного фартука.

В этом мире есть маги-кузнецы. Столичные аристократы оканчивают Академию Коллегии. Они наносят руны на парадные мечи через чародейские заклинания. При их работе всегда фиксируется фоновое поле Маны. На металле вспыхивают видимые глазом эфирные символы.

От меня не исходило ни единого импульса Маны. Ионизация пространства отсутствовала. Магостатический треск не проявлялся. Для кузнецов происходящее ломало все шаблоны. Обычный на вид седой человек демонстрировал высокую мощность удара без магии. Точность контроля инструмента превосходила физиологические пределы обычного человека.

Заготовка в клещах остывает до тёмно-бордового цвета. Температура падает до 700 °C — предела ковочных температур. Я разворачиваю клещи на сто восемьдесят градусов и отправляю полосу обратно в раскалённое нутро горна.

Первый проход завершён. Внутренний таймер фиксирует: прошло двенадцать минут. Структура старого напильника разрушена, шлак выбит. Заготовка подготовлена к формированию геометрии силового клинка.

Второй нагрев доводит полосу до соломенно-жёлтого каления. Металл аккумулирует тепловой потенциал. Под слоем расплавленного флюса поверхность стали остаётся чистой. Язвенные следы кислородной эрозии отсутствуют.

Я цепляю заготовку клещами за оттянутый хвостовик и переношу на наковальню. Начинается этап формирования геометрии ножа.

В этом регионе подавляющее большинство коротких клинков куётся по схеме всадного монтажа. Формируется тонкий, сужающийся хвостовик. Он забивается в просверленный деревянный, костяной или роговой брусок на нагретую смолу. Технология позволяет экономить металл, снижает вес изделия и упрощает сборку. Но для экстремальных нагрузок такая конструкция непригодна. При сильном боковом изломе или ударе по обуху тонкий хвостовик неизбежно гнётся; зачастую он проламывает рукоять у самого перекрестья.

Мой проект базируется на платформе фулл-танг (Full Tang). Это цельнометаллический силовой каркас. Контур рукояти является прямым продолжением массива клинка. Хвостовик имеет ту же толщину, что и основное лезвие, и выдерживает колоссальные нагрузки на скручивание и излом.

Удар!

Оттягиваю металл в районе будущей рукояти. Широкий боёк ручника выжимает сталь. Формируется плоская пластина шириной в двадцать пять и толщиной в пять миллиметров. Молот бьёт с давлением в триста килограммов на квадратный сантиметр. Кристаллическая решётка уплотняется. Поперечные спуски ложатся с точностью промышленного штампа.

— Сворачивай клинок, дед! — говорит Лемке, подходя ближе к наковальне. — Ты зачем плашку под рукоять такой ширины гонишь?! Тебе там столько железа не нужно! У тебя же на само лезвие металла не останется!

Я не реагирую на реплику. Разговор во время горячей ковки — это всё равно что читать вслух стихи Пушкина во время секса.

Переворачиваю заготовку. Перехожу к формированию боевой части — профиля Bowie / Clip Point, положенного в основу ножа типа Ka-Bar.

Удар по обуху! Удар по кромке! Удар с оттяжкой!

Носок клинка под наклонёнными ударами молота проседает. Я заваливаю обух вниз. Формируется вогнутый скос с узким фальшлезвием. Вывод профиля Clip Point требует чёткого распределения массы. При избыточной оттяжке лезвия носок уйдёт вверх, нарушив колющую геометрию. При недостаточной оттяжке получится тяжёлый рубящий секач. Импульс Праны регулирует угол падения бойка. Каждый удар смещает слой раскалённой стали ровно на полтора миллиметра. Клинок вытягивается в силуэт длиной в сто семьдесят миллиметров.

Затем наступает черёд ключевых функциональных узлов.

В месте перехода от клинка к рукояти — на незакалённом тупье (рикассо) — я формирую специальный элемент. Упираю узкий рог молота в верхнюю кромку обуха. Короткими, точечными чеканными ударами поднимаю плавник-упор — thumb ramp. Это силовая площадка под большой палец с наклоном вперёд. При режущем хвате палец ложится на этот подъём: образуется жёсткая рычажная система кисти и клинка. Чтобы палец не соскальзывал при работе в жидких средах, краем ковочной стамески наношу на площадку глубокую поперечную насечку.

Задняя часть хвостовика обрабатывается по другой схеме. Я не обрубаю излишек стали на торце наковальни. Разворачиваю заготовку. Осаживающими ударами ручника расплющиваю крайний сантиметр металла. Сталь раздаётся в стороны, формируется массивное, плоское, квадратное навершие.

Это функциональный ударный инструмент. Этим набалдашником можно забивать гвозди, дробить суставы, выбивать дверные задвижки, разрушать препятствия, наносить торцевые удары. Риск повредить саму рукоять отсутствует.

Звук ударов звонко отражается от наковальни.

Мастер Хорн наблюдает за процессом. Его квалификация позволяет оценить параметры ковки. За три прошедших нагрева я не сделал ни одного хаотичного, паразитного, поправочного или смазанного удара. Молот перемещается по выверенной вертикальной траектории. Поковка ни разу не сместилась в клещах. Краевые задиры не ушли в тело металла, предотвращая скрытый непровар. На наковальне практически нет окалины: благодаря флюсу и контролю температуры сталь потеряла на выгорание меньше двух процентов массы. Весь углерод сохранён внутри массива.

— У него отсутствуют отходы, — констатирует стоящий у стены старый подмастерье. — Ни одного отрубка в мусор не бросил. Весь металл пошёл в дело.

Заготовка приобретает окончательные контуры. Прямой клинок длиной 175 мм, ширина составляет 32 мм, толщина в обухе зафиксирована на отметке 4,5 мм. Расчётная масса изделия равна двумстам пятидесяти граммам. Вогнутый скос Clip Point, упор под большой палец, цельнометаллический хвостовик, мощный набалдашник-молоток на торце — всё на месте.

Внутренний таймер фиксирует время. С момента начала работы прошло сорок восемь минут. Геометрия поковки выведена в строгие допуски. Погрешность по длине, ширине, толщине и осевой линии не превышает двух десятых миллиметра.

Я опускаю бордовый клинок на сухую древесную золу у горна. Начинается процесс постепенного охлаждения — нормализация кристаллической решётки перед слесарной доводкой и термической закалкой. Поворачиваюсь к Хорну:

— Половина процесса завершена, мастер, — произношу я, вытирая лоб сухим холщовым лоскутом. — Подготовьте песчаниковый круг, напильники, ведро с маслом. Начинаем слесарную обработку.

Глава 16: Первый крафт

Поковка отдыхает в сухой золе. Я тоже пару минут перевожу дух. Всё-таки использование праны нехило так тянет выносливость. А заготовке пока нужно снять внутренние напряжения. Это примерно как дать тесту отдохнуть после замеса. Повара в курсе. Эх, пару бы чебуреков да с бокалом пивка сейчас. Но счётчик времени в голове продолжает неумолимо тикать. Прошёл один час и пятнадцать минут с момента заключения пари. У меня в запасе меньше трёх часов. На чебуреки времени нет.

Достаю клинок из золы. Температура опустилась ниже пятисот градусов, структура стали стабилизировалась. Теперь — ключевой этап, определяющий ресурс и боевую живучесть клинка: закалка и отпуск.

Погружаю клинок обратно в горн. Нагрев должен быть предельно равномерным. Я медленно провожу полосу через угли, отслеживая переход через критические точки аустенизации. Цвет каления — ровный, глубокий вишнёво-красный (порядка 820–830°C).

Быстрым движением клещей выхватываю заготовку и вертикально, режущей кромкой вперёд, погружаю в бак с подогретым дегтярным маслом. Металл оглашает кузницу хищным, глухим шипением: «Ш-ш-ш-ш!» Из бака вырывается густой сизый дым с резким запахом горелой смолы.

Вертикальный вход необходим, чтобы избежать поводки и коробления клинка при неравномерном фронте охлаждения. Держу полосу в масле. Мысленно отсчитываю восемь секунд, затем перекладываю на воздух. Высокоуглеродистая сталь типа У10 прошла мартенситную фазу: режущая кромка обрела предельную твёрдость (порядка 62–64 HRC), но сталь сейчас хрупка, как стекло. При малейшем боковом ударе она рассыплется на фрагменты.

Немедленно запускаю низкий отпуск. Вытираю масло ветошью и кладу клинок обухом на раскалённый горновой кирпич, подальше от прямого дутья. Начинается термодиффузия: по серым плоскостям заготовки медленно ползёт цветная плёнка побежалости. Тёмно-синий на обухе, пурпурный в средней части и чистый, маслянистый соломенно-жёлтый на режущей кромке. Это соответствует температуре отпуска около 200°C. Внутренние микронапряжения сняты, кристаллическая решётка обрела необходимую вязкость, сохранив твёрдость кромки на уровне 58–60 HRC.

Перехожу к слесарной доводке.

Подмастерье Лемке покорно крутит привальный привод тяжёлого песчаникового круга. Абразивный диск вращается с лёгким биением, но зерно свежее. Я фиксирую клинок обеими руками и подвожу к кругу.

«Ж-ж-ж-ж-р-р!» — сноп белых, коротких искр рассыпается по настилу. Высокий углерод даёт именно такие — ветвистые, звёздчатые искры.

Вывожу прямые спуски от первой трети ширины клинка. Сформированное ранее фальшлезвие на скосе Clip Point довожу до состояния технической остроты. Линия рикассо и площадка плавника под большой палец получаются как я и задумал.

Для монтажа рукояти подбираю из артельного запаса обрез выдержанного, тяжёлого «чёрного дуба» — местной морёной древесины, пролежавшей в речном илу несколько десятков лет. Дерево костяной плотности, практически не впитывает влагу и не гниёт.

С помощью ножовки и широкого стамесочного резца вырезаю две плоские накладки (щёчки). Накладываю одну плашку на широкий хвостовик фулл-танг, разметочным керном намечаю три технологических отверстия.

— Лемке, подай пробойник-пятёрку и коловорот с таким же пером, — окликаю я парня.

Высокомерие с подмастерья как рукой сняло. Он мгновенно оборачивается к стойке с инструментом и возвращается уже через пару секунд.

— Ещё что-то подать, мастер? — с затаённым дыханием спрашивает Лемке.

— Нет, благодарю. Придержи заготовку у края верстака.

Наметив точки на широком хвостовике фулл-танга, я пробиваю три технологических отверстия в горячей поковке, пока металл поддаётся. Дубовые накладки отсверливаю коловоротом. Лемке держит деревянный брус ровно, выпятив грудь: ещё бы, ассистирует при сборке, а не просто машет кувалдой на заднем дворе.

Сборка требует точности. Вставляю в отверстия три стальные стержня четырёхмиллиметрового диаметра, подкладывая под головки плоские латунные шайбы. Лёгкими, частыми ударами чеканочного молотка расклёпываю противоположные концы. Сталь раздаётся в стороны, латунные шайбы въедаются в дуб без малейшего зазора.

Дерево и металл сходятся в единую конструкцию. Рашпилем с крупной насечкой сгоняю лишний массив дуба, подгоняя рукоять под обхват ладони. Выводя подпальцевый упор, чувствую, как мелкая дубовая стружка липнет к влажным от пота пальцам. Затем беру песчаниковый брусок, заглаживая шероховатости, и растираю дерево густой смесью воска с тёплым кузнечным дегтём. Дуб темнеет, проявляя плотную текстуру мокрого морёного дерева.

Внутренний таймер выдаёт отметку: прошло два часа и сорок минут. В запасниках остаётся ещё двадцать минут.

Я погружаю рукоять и клинок в ведро с водой, смывая мелкую пыль с остатками абразива. Сухая суконная ветошь снимает капли влаги с матового металла. Подхожу к центральной дубовой плахе, на которой по-прежнему блестят пять золотых крон.

В цеху установилась полная тишина. Молотобойцы и старшие мастера — все четырнадцать человек — сомкнули полукруг вокруг плахи.

Я кладу готовый нож на дубовый сруб.

На тёмно-сером металле проступают ровные линии травления. Прямой скос Clip Point переходит в тонкое фальшлезвие, а на упоре под большой палец чётко прорезана насечка. Тёмная древесина рукояти плотно сжата заклёпками, а стальной торец хвостовика выступает массивным квадратным обухом.

Хорн шаг за шагом приближается к верстаку. Его узловатые пальцы в ожогах и въевшейся саже тянутся к рукояти. Бригадир поднимает оружие к свету горна, выверяет соосность обуха и клинка, а затем укладывает рикассо на подушечку указательного пальца.

Нож застывает в идеальном горизонте. Баланс точно на границе рукояти и клинка.

— Хм… — густо и сипло выдавливает Хорн.

Он берёт с верстака стальной строительный гвоздь-четвертак диаметром в шесть миллиметров, укладывает его на наковальню и без предупреждения с размаху бьёт ножом по гвоздю.

«Хлесь!» — стальной гвоздь перерубается пополам, разлетаясь в стороны. Хорн подносит клинок к глазам. На закалённом металле не осталось ни вмятины, ни царапины.

Затем Хорн цепляет со стойки сухой дубовый брус десятисантиметровой толщины и с тяжёлым потягом засаживает клинок в древесину, после чего с силой проворачивает рукоять на излом. Дерево с треском раскалывается вдоль волокон. Кончик клинка абсолютен — ни малейшего изгиба или деформации.

В завершение теста Хорн разворачивает нож хвостовиком вниз и квадратным навершием-молотком за три тяжёлых удара полностью загоняет шляпку остатка гвоздя в дубовый пень. Рукоять из чёрного дуба даже не вздрогнула, заклёпки сидят монолитно.

Хорн проводит большим пальцем по режущей кромке.

На подушечке пальца моментально выступает узкая полоска крови — заточка получилась бритвенной. Мужики вокруг застыли, выжидая реакцию бригадира. Хорн с минуту молча поворачивает клинок в пальцах, а затем кладёт нож обратно на плаху рядом с золотом.

— Пари окончено. В три часа уложился, — произносит Хорн, вытирая палец о фартук. — Из ржавого хлама выкована сталь, с которой не стыдно выйти к баронскому сотнику. Сборка плотная, слесарка чистая.

Он протягивает широкую ладонь в саже:

— Ты мастер, Ван И. Настоящий коваль. Артель признаёт твою работу.

Я сжимаю его сухую, огрубевшую руку. Напряжение во дворе тут же рассеивается: подмастерья за спиной Хорна зашептались, кто-то из молотобойцев одобрительно крякнул.

— Золото забирай, — бригадир подталкивает ко мне пять крон. — Уговор есть: уголь и горн в твоём распоряжении. Платишь за сожжённое топливо по казённой цене, по два гроша за куль. Из цеха тебя никто не выставит.

— По рукам, мастер Хорн, — отвечаю я, убирая монеты в кошель и подбирая готовый нож.

Перед глазами вспыхивает сетка системного интерфейса с сине-золотым информационным блоком:

[Завершён полный технологический цикл высшей сложности]

[Создан уникальный объект: Боевой нож «Bowie» (Инструментальная сталь У10)]

[Внимание! Разблокирована новая специализация]

[Открыта Профессия: Кузнец / Оружейник (Уровень 1)]

• Системный отклик:

Интеллект +1 (Текущий: 16)

Дух +10 (Максимум: 290)

• Доступные навыки ветки:

[Дефектовка материалов (Пассивный)]: Определение точного химического состава и скрытых дефектов металлов при визуальном и термическом контроле.

[Термический контроль (Пассивный)]: Повышение точности закалки и отпуска без потери углерода на 20%.

• Чертёж зарегистрирован: Спецификация ножа сохранена в архив «Технического блокнота».

Мастер Хорн ещё пару секунд рассматривает чёткий стык накладок из чёрного дуба с поковкой. Затем снимает со стойки кожаные ножны и опускает в них клинок до щелчка, сдвинув оружие на край верстака.

Взгляд Хорна меняется — исчезла спесь старшего, остался холодный расчёт ремесленника, чующего выгоду.

— Ты не простой бродяга, Ван И, — произносит Хорн, вытирая засаленной ветошью чёрные от сажи и дегтя предплечья. — Металл у тебя не выгорает, окалины минимум, а работаешь быстро. Такие кузнецы цеху нужны.

Он оборачивается к подмастерьям, застывшим у входа в слесарню:

— Лемке! Пошёл к третьей наковальне! Остальные — за работу! Казённый заказ сам себя не откуёт!

Парни неохотно расходятся по рабочим местам, постоянно оглядываясь на нас. Хорн упирается кулаками в дубовый верстак и наклоняется ближе, сбавляя тон до шёпота:

— Поговорим без лишних ушей, мастер. Пять золотых — сумма хорошая. Но я дам предложение получше. Вступай в нашу цеховую артель Нижнего Острога.

Я не перебиваю, только чуть приподнимаю бровь, продолжая опираться на ясеневый посох и фиксируя каждое его слово.

— Условия дам такие, какие в нашем посаде никто не получал, — продолжат Хорн, загибая толстые, покрытые рубцами пальцы. — Первое: получаешь статус полноправного цехового мастера без трёхлетнего кандидатского стажа. Второе: закрепляю за тобой этот крайний горн и отдельную наковальню на постоянку. Третье: даю тебе в прямое подчинение двоих лучших молотобойцев. Того же Лемке забирай и Ронка — парники крепкие, махать кувалдой умеют, за тобой по пятам ходить будут и рот без команды не откроют.

Хорн делает паузу, давая мне оценить масштаб, и добавляет главный козырь:

— И четвёртое: я вписываю тебя в казённый подряд барона Вейлора. Мы сейчас берём заказ на кованую оснастку для замковых баллист и полосовое железо для купеческих стругов. Десятая часть от общего дохода артели — твоя. Чистым серебром каждый месяц. Тебе не придётся скитаться по тракту, спать по ночлежкам и искать копейку на хлеб.

— Будешь сидеть в тепле, вести слесарку, а мы дадим уголь, металл и защиту гильдии. Что скажешь?

В голове автоматически запускается инженерно-тактический счётчик, раскладывая вводные на риски и ресурсы.

С точки зрения любого местного коваля Хорн предлагает идеальные условия. Это легальный статус в Нижнем Остроге с прямым доступом к закупке угля и кричного железа по оптовым расценкам, а также заслон от произвола баронских стражников. Десять процентов от подряда дадут стабильные два-три золотых ежемесячной чистой маржи.

Однако цена такой легализации перечёркивает все плюсы.

Приняв патент, я даю присягу Цеховому уставу баронства Вейлор. Решение привязывает к локации: мастер не имеет права выехать за городские ворота дольше чем на две недели без письменного позволения старейшин. Плюс финансовый оброк: 15% уходит в кассу гильдии, ещё 10% забирает баронская казна.

И главное — это полная потеря технологической скрытности.

Работая в общем цеху под присмотром двоих навязанных «помощников», я буду как на ладони. Любое использование Праны, любой нестандартный химический флюс для рафинирования стали, любое применение чертежей XXI века мгновенно станет достоянием Хорна, а затем — и баронских чиновников. Меня просто превратят в высокоэффективный казённый станок для производства качественного оружия, лишив свободы манёвра.

Моя текущая стратегическая цель — не сидеть в провинциальной кузнице на отшибе цивилизации, а добраться до столицы, найти системные источники информации по местной алхимии и магии, расширить параметры персонажа и раскрыть полную функциональность Инженерного Блокнота. Ну и самое главное, куда же дальше заведёт меня ключ Ашшу? И какую глобальную миссию подкинет мне Система. А то что такая миссия будет, я ни грамма не сомневался.

— Предложение щедрое, мастер Хорн, — спокойно и весомо отвечаю я, глядя ему прямо в глаза. — Любой ремесленник на моём месте счёл бы за честь принять такой патент. Но я вынужден отказаться.

Мастер Хорн тяжело набычился, его густые, опалённые окалиной брови сошлись к переносице. В кузнечном цехе так поступать не принято: от хорошего артельного патента, закреплённого горна и казённой доли не отказывается ни один разумный ремесленник.

— Отказываешься? — сипло переспросил Хорн, вытирая мокрый лоб засаленным суконным рукавом. — Ты хоть понимаешь, дед, от чего нос воротишь? В Нижнем Остроге без гильдейского щита любой баронский десятник тебя согнёт и в кабалу запрёт при первом же шухере. А в артели ты — защищённый человек с клеймом и правами. Чего тебе не хватает? Серебра? Угля? Помощников?

— Свободы хода, мастер Хорн, — спокойно ответил я, крепче перехватывая ясеневый посох и выдерживая его тяжёлый взгляд. — Нижний Острог для меня — лишь временная стоянка на тракте, не больше. У меня другой маршрут. Моя цель — Вейль-Град. Мне нужно добраться до столицы баронства и пройти официальную регистрацию в Академии Коллегии Магов.

Хорн застыл, уставившись на меня своими маленькими, налитыми кровью серыми глазами. Из глубины кузни доносился мерный, тяжёлый перестук молотов, но вокруг нашего верстака снова повисла натянутая, давящая тишина.

— В Коллегию? — бригадир издал сухой, лающий звук, похожий на треск сухой бересты в перегретом горне. — В столицу? Тебе, дед? На кой-бельт тебе в твои годы академические чинухи? Они там в шёлковых сутанах ходят, за каждый листок пергамента с печатью по золотому дерут, а таких, как мы, с сажей на носу, за людей не считают!

— У каждого своя задача и свой расчёт, — ровно проговорил я, выстраивая заранее сформированную легенду. — Всю свою жизнь на своей родине, на дальнем Севере, я был простым травником и лекарем. Да только Север — край суровый, там зима с лютыми метелями и морозом стоит по шесть-семь месяцев в году. Земля замерзает на сажень вглубь, всё живое под снегом спит. Какие там травы? Цветков да корешков из-под полуметрового льда не накопаешь.

Я сделал короткую паузу, давая Хорну прочувствовать суровую северную логику выживания.

— Чтобы не сдохнуть с голодухи за длинную зиму, — продолжил я, слегка понизив голос, — приходилось на полгода наниматься в местную слободскую кузницу да слесарню. Выковывал крестьянам лемеха, валочные топоры, наводил насечку на напильники, ковал гвозди, скобы да цепи. Руки к железу с малолетства привычны. Но травы и лечебное дело — моё главное ремесло. А в Вейль-Граде сидят люди, у которых есть полные атласы, реестры и патенты на местную флору. Мне нужен доступ к их архивам и официальная регистрация, а не пожизненная привязка к цеховому амбару.

Хорн медленно опустил мозолистые руки, слушая мой спокойный, размеренный сказ. В моих словах не было суеты, оправданий или хвастовства — только сухая, тяжёлая прагматика человека, привыкшего рассчитывать ресурсы и выживать в любых условиях.

— Северная выучка, значит… — пробурчал Хорн, поскрёбывая жёсткую, прокуренную бородёнку. — Шесть месяцев сушишь травы, шесть месяцев кувалдой машешь… Оно конечно… На Севере железо любят, там дрянной металл в мороз сам на куски разлетается, как перекалённое стекло. Но всё равно, дед, слесарка у тебя не простая. Ты с напильником, молотом и флюсом обращаешься не как деревенский коваль, а как цеховой кузнец-мастер из замковой литейки.

— На Севере плохой инструмент тратит жизни быстрее, чем зверь, — говорю я. — Если зимой в тайге обух топора лопнет или лемех в промёрзшей земле треснет — до весны не дотянешь, замёрзнешь в срубе. Вот и выжимаешь из старого железа предел прочности.

Хорн прищуривается, разглядывая меня с подозрительной въедливостью. Его взгляд смещается с моих пальцев на посохе к выкованному ножу на плахе, а заскорузлый палец поскрёб ожоговый рубец на шее.

— Север — это ладно, дед, — пробасил Хорн, подаваясь вперёд и сбавляя тон, чтобы подмастерья у дальних горнов ничего не услышали. — Про мороз ты рассказываешь складно. Только поставленный удар берётся не от замёрзшего плуга. Я сорок лет у наковальни простоял. Обычный мужик бьёт плечом и поясницей — оттого к сорока годам ходит согнутым, как я. А у тебя при ударе дух идёт от самой пятки до бойка молота. Ты им не машешь, а сажаешь боёк ровно в цель.

— И металл чувствуешь до зерна без всякого инструмента, — добавляет Хорн.

Бригадир вытирает сажу с подбородка и смотрит прямо в лицо:

— Такую работу ногами и спиной я видел лишь у гильдейских старейшин в столице. Ну или у чародеев, что качают ману в связки. Только от тебя магией не пахнет, эфир не фонит. Как ты молотом крутишь, а? Откуда у бродячего травника эта выучка?

Я встречаю его взгляд без лишних движений. Прана работает внутри на клеточном уровне, укрепляя связки и удерживая тонус. Для местных ремесленников, привычных к грубым выбросам сырой Маны, эта физическая подготовка выглядит странной аномалией.

— У каждого мастера свои правила, Хорн, — отвечаю я. — Наставник учил просто: молот — это продолжение сустава. Нужна стойка, верный импульс и никакой суеты. Это секрет школы моего учителя, а детали чужакам не передают.

Хорн замирает, а затем молча кивает. Среди цеховых ремесленников расспросы о закрытых приёмах ковки приравнивались к попытке кражи ремесленной тайны.

— Секрет школы, значит… — пробурчал Хорн. — Что ж, дело святое. Силой выпытывать никто не станет. В артели тоже хранятся два дедовских рецепта закалочного сусла, и чужакам их не показывают.

Не давая паузе затянуться, я направляю разговор в нужное мне русло:

— Раз заговорили про ману и столицу, Хорн… Ответь как старейшина: много в баронстве кузнецов-магов? Как устроена местная чароковка?

Хорн хмыкает и присаживается на дубовый пень, доставая из кармана кафтана засаленную глиняную трубку. Затянувшись горьким табаком, он выплёвывает сизый дым на земляной пол у наковальни.

— Чароковачи-то? — прохрипел он. — В нашем Нижнем Остроге их отродясь не водилось. Маг-кузнец — это тебе не просто коваль с молотом. Это люди, у которых в жилах с рождения или от великого усердия пробуждается искра Маны. Они могут то, что нам, грешным, и не снилось.

Бригадир выпустил ещё одну струйку дыма и снизошёл до технических подробностей:

— Обычный кузнец металл только греет да плющит, выбивая шлак. А чароковач через клещи да молот пропускает жидкую Ману прямо в раскалённую сталь. Он может запечь волшебную силу в самую толщу клинка. Иные умеют железо закаливать так, что клинок дерево рубит и не тупится годами. А настоящие мастера Коллегии наносят на поковки рунические знаки. Вплетут руну Стройности — и тяжёлый двуручный меч становится лёгким, как камышинка. Вплетут руну Крепи — и доспех выдерживает прямой удар арбалетного болта в упор.

— И где такие мастера сидят? — уточнил я, занося данные в память системы.

— Где-где… В столице, понятно! — фыркнул Хорн. — Чароковачи — они на вес чистого золота. Их всех Коллегия Магов под себя гребёт ещё с юности. Все они на службе у барона, у герцогских полковников или в орденских мастерских сидят. В нашей глуши им делать нечего — тут у народа денег нет, чтобы за рунический клинок по сотне золотых крон отваливать.

— А у вас тут, в Нижнем Остроге, проверяют кузнецов на этот самый магический дар? — спросил я, перехватив удобнее ясеневый посох. — Есть ли местный испытательный стенд или индикатор, чтобы узнать, гуляет ли в жилах Мана?

Мастер Хорн выбил пепел из трубки прямо о край наковальни и мотнул головой, издав короткий, ироничный смешок:

— В нашей-то глуши? И не думай, Ван И. У провинциальных артелей на такие штуки ни права нет, ни оборудования. Индикаторы Маны — это редкие кристаллы из подземных жил, они денег стоят неимоверных. Да и гильдейский устав запрещает уездным цехам патенты чароковачей выдавать.

Бригадир поднялся с дубового пня, подошёл к запертому на навесной замок деревянному сундуку в углу слесарки и, с сопением отперев его тяжёлым кованым ключом, начал рыться в нутре.

— Полную проверку дара, измерение объёма Маны и замер резонанса проводят только в столице — в Вейль-Граде, — продолжил Хорн, не поворачивая головы. — Там, при Вейль-Градском отделении Академии Коллегии Магов, сидит Высшая испытательная палата. У них стоят особые резонансные плиты из тёмного обсидиана. Положишь ладонь — и кристаллы сразу показывают, к какой стихии у тебя сродство, сколько эссенции суставы пропускают и способен ли ты рунические матрицы в поковку запекать.

Хорн выпрямился, держа в руках массивный, потемневший от времени бронзовый диск диаметром сантиметров в пять, висящий на прочном кожаном шнуре.

— На, держи, — Хорн протянул диск мне. — Это официальный знак ремесленного гостя Нижне-Острожской кузнечной артели.

Я взял медальон. Бронза была тяжёлой, с аккуратной глубокой чеканкой: на аверсе изображались скрещённые молот и наковальня в обрамлении зубчатого колеса, на реверсе — личный штамп Хорна и рунический шифр баронского реестра.

«Анализ» (−1 ед. Духа).

[Объект: Ремесленный жетон артельного гостя]

• Материал: бронза (Cu 88%, Sn 12%), отливка с последующей чеканкой.

• Функция: Документ физического доступа. Подтверждает статус квалифицированного мастера-кузнеца.

— В столице к чужакам присматриваются строго, — добавляет Хорн. — Стража у ворот ремесленного посада Вейль-Града бродяг без патента сразу отправляет на каторжные работы — канавы ронять да руду таскать. А с этим жетоном зайдёшь в любую кузницу столицы как артельный гость. Уголь и горн выделят по цеховой расценке, и ни один стражник приставать не станет.

— Благодарю, мастер Хорн, — отвечаю я, убирая бронзовую бляху за отворот кафтана. — Помощь стоящая.

— Заслужил, — отрезает бригадир, оглядывая клинок. — Пять золотых честно отстоял. Уговор в силе: нужен горн — приходи, рабочее место за тобой.

Я возвращаюсь к крайнему горну и собираю вещи.

Новый нож в кожаных ножнах встаёт на правый бок пояса, уравновешивая тяжёлый кошель с золотом. На дно холщовой котомки укладываю свёрнутый скруток с кернами и зубилами.

Рядом ложатся купленные у Матиаса реактивы — купорос и штофы со спиртом. Перехватываю ясеневый посох со скрытым штыком.

Кивнув Хорну, я выхожу со двора кузницы под молчаливыми взглядами подмастерьев.

День близко к полудню. Воздух Нижнего Острога прогревается, пахнет дымом и сырой речной тиной. Я иду по центральной улице и вызываю интерфейс:

«Открыть Технический блокнот».

Перед глазами проявляется синеватое системное окно. Мысленным посылом отправляю в архив собранные за утро данные:

[Новая запись: Металлургия и Магическая инженерия]

• Чароковачи (Маги-кузнецы): Перенос энергии Маны в кристаллическую решётку металла при горячей деформации.

• Рунические матрицы: Снижение массы (руна Стройности), увеличение прочности и вязкости (руна Крепи).

• Логистика: Сертификация чароковачей проводится в Вейль-Граде (Академия Коллегии Магов). Проверка — через обсидиановые резонансные плиты.

• Оснащение: Жетон артельного гостя (Доступ к кузням баронства).

[Финансовый аудит: ]

• Наличный капитал: 11 золотых крон, 7 серебряных талеров и 50 медных грошей (с учётом трат на реактивы и стальной лом).

Следующая задача — расширение базы ботанических данных.

Алхимик Матиас заломил несуразную цену за атласы растений, защищая торговую монополию. Но переплачивать гильдейским торгашам смысла нет: в Систему встроена функция глубокого Анализа.

Чтобы алгоритм сам распознавал растительные ингредиенты в готовых бальзамах или ядах, требуется отсканировать их прямо в грунте — во время роста, с корневой системой и биологическим полем.

«Завтра не буду терять время на городских улицах, — решаю я, поправляя лямку котомки. — Пора выходить за периметр».

План простой, как угол дома, зайти в лесной массив у реки, провести сканирование флоры и составить ботанический реестр. Без лишних трат в лавках местных монополистов. А пока стоит пройтись по улицам и присмотреться к обстановке.

Глава 17: Прогулка по городу

Я доволен. По всем раскладам я более-менее вписался в местное общество. Статус «Артельного гостя» постоянный и действует по всему баронству, так что временный жетон можно и нужно сдать. С местных бюрократов станется штраф выписать. Например, за «двойное жетонство». Хех…

А на «воздусях»-то хорошо. После трёх часов у пышущего жаром горна и раскалённой наковальни лёгкий ветерок Нижнего Острога освежает кожу. Стук и гул артельной кузни уступает место разнородному шуму ремесленного города.

Тяжёлый кошель на поясе ощутимо оттягивает бедро. На правом боку, в кожаных ножнах, покоится свежевыкованный «Bowie». Рукоять из морёного дуба приятно холодит ладонь при случайном касании, а под кафтаном на груди бронзовый ремесленный жетон артельного гостя подтверждает мой новый ранг в местной иерархии. Всяко круче, чем «бродячий травник».

Останавливаюсь у края мостовой, чтобы перехватить удобнее ясеневый посох. Мышцы спины и плечевого пояса после тяжёлой молотовой работы гудят чистой усталостью. Система отсыпала мне выносливости «от щедрот своих», так что затраченная на ковку прана восстанавливается быстро, а в суставах нет привычной старческой ломоты.

Кузнечная улица упирается в проезжий тракт, ведущий к центральным кварталам Нижнего Острога.

Смотрю под ноги. Тут уже улица мощёная камнем. Булыжник под сапогами крупный, речной, пригнан плотно, с минимальными зазорами. По центру сделана сточная канава под грязь. Откуда-то несёт кислым духом вымоченной кожи. Видимо, кожевенный квартал недалеко.

Срубы по обеим сторонам мостовой — двухэтажные, из лиственницы и ели. Нижние венцы встали на дикий бутовый камень с проливкой известковым раствором. Угловые замки срублены в обло, брёвна пригнаны плотно. Пазы забиты конопляной паклей. Вся древесина тёсана вручную широкими плотницкими топорами — на брёвнах видна характерная косая насечка.

Из открытых ворот бондарной мастерской доносится стук колотушек. Бондарь с подмастерьем осаживают стальные обручи на дубовую бочку. Натяг выверен ровно, клёпки подогнаны без щелей.

Чуть дальше устроились кожевники. Из их дворов шибает аммиаком. В вкопанных в грунт чанах вымачиваются тяжёлые бычьи шкуры. Мастер в кожаном фартуке счищает мездру широким двухручным стругом, двигаясь ровно и отлаженно.

Этот Нижний Острог здорово напоминает наш заводской посёлок из прошлого. Тот же рабочий ритм, только вместо электродвигателей — людская сила да простая механика.

На перекрёстке движение уплотняется. Мимо катится крытая телега с мешками муки. Деревянные колёса окованы полосовой сталью, со скрежетом подминающей булыжник. Возничий в суконном кафтане пощёлкивает кнутом, свысока поглядывая на прохожих. Высокомерие водителя над пешеходами. Знакомо, да?

Огибаю подводу и выхожу на широкую торговую улицу, уводящую к центру Острога. Отсюда уже виден высокий деревянный частокол внутренней цитадели и острый шпиль ратушной башни. Мимо проходят стражники в стёганых гамбезонах. Чуть в стороне торговцы тащат на плечах плетёные короба.

Жарковато для осени. Я вытираю пот со лба. Перекладываю посох в левую руку.

В животе раздаётся отчётливое, требовательное урчание. За работой в кузнице я совсем забыл про еду, а физические нагрузки и потраченная прана выгребли весь внутренний резерв.

Запах дыма и жареного мяса, доносящийся из ближайшего переулка, окончательно определяет мой дальнейший маршрут.

Заворачиваю за угол бревенчатого амбара, где начинается Рыбный переулок, упирающийся в торговую площадь. Дым от открытых жаровен висит над деревянными навесами плотной сизой пеленой.

Глядя на эти клубы гари, почему-то вспоминаю девяносто четвёртый год и третий цех нашего завода. Тогда слесарь Михалыч умудрился уронить банку с маринованными огурцами прямо в открытый бак с эмульсией для охлаждения фрез. Неделю весь участок гадал, почему от токарных станков пахнет укропом и кислым рассолом, пока начальник цеха не устроил генеральную чистку. Огурцы выловили. Но не съели. А может и съели… Хех.

Останавливаюсь у длинного лотка, сбитого из сухих сосновых плах. На открытых жаровнях из гнутого кованого железа тлеют берёзовые угли. Торговец — дюжий мужик с сальной бородой и выбитым передним зубом — крутит над огнём шампура с насаженными кусками мяса. Жир каплет на уголья с шипением и короткими вспышками пламени. Вкусный шашлычный дух перебивает даже запах близкой речной тины.

— Свежая баранина, мастер! — оглашает переулок повар, заметив мой внимательный взгляд. — Утренний забой, прямо из подворья баронского заготовителя!

Я приглядываюсь к лотку. Антисанитария тут царит абсолютная. Торговец вытирает жирный нож о фартук, который не стирали, похоже, со времён расцвета Ашшур Кана. На краю стола лежит подрубленная туша с торчащими рёбрами. Если местный общепит и занесёт мне в потроха какую-нибудь дикую гельминтозную дрянь, то моим внутренним паразитам придётся выдерживать жёсткую конкуренцию с высокой концентрацией желудочного сока. Да и настойка на смеси полыни, пижмы и гвоздики выжигает любых «гадов». Ну а если совсем туго, то, думаю, добрая Система быстро спишет пару единиц духа на детоксикацию.

— Отрежь два добрых куска, — говорю я и выкладываю на засаленный край стола три медных гроша. — И лепёшку дай из тех, что с зеленью.

Повар с ловкостью бывалого мясника пластует румяное мясо широким ножом. Заворачивает горячие куски в пресную ячменную лепёшку, обильно пересыпая крупной серой солью и резаной дикой черемшой.

Беру свёрток через кусок льняной ветоши, чтобы не обжечь пальцы. Мясо оказывается сочным, с густым чесночным ароматом и чистым вкусом хорошей жирной грудинки. Первый кусок проглатываю почти не жуя. Желудок мгновенно отзывается приятным глубоким теплом, а шкала праны начинает плавно наливаться ресурсом.

На коньке соседней тёсовой крыши сидит крупный серый ворон. Птица с упрямым азартом пытается выковырнуть клювом гвоздь с широкой шляпкой из рассохшейся драни. Гвоздь сидит туго, но ворон наклоняет голову, цепляет шляпку боком и тянет с сухим поскрипыванием. Пернатому явно без разницы на городскую суету и торговлю. Ему просто нужен блестящий кусочек металла, и он готов потратить на это полдня.

Жую лепёшку, наблюдая за птичьей работой. В кошельке полно денег, а в ножнах висит новый клинок. Организм полностью готов к физическим нагрузкам.

Вытираю жирные пальцы сухой холщовой салфеткой и шагаю дальше по переулку, ориентируясь на глухие удары бронзового била, доносящиеся со стороны городского плаца.

Звук бронзового била сменяется частым, ритмичным стуком деревянного оружия о плетёные щиты. Я иду на этот сухой скрежет через узкий проход между казарменными складами и выхожу к брусчатому забору, огораживающему городской плац.

Отдельная площадка для тренировок занимает соток двадцать вытоптанной до состояния камня земли. По периметру стоят деревянные козлы с учебным оружием, а вдоль стены тянутся навесы. Под ними сложены плоские щиты и длинные шесты.

Устраиваюсь на пеньке в тени раскидистого вяза, привычно опираясь обеими руками на ясеневый посох. С этой точки весь плац виден как на ладони.

На площадке отрабатывает построение дюжина молодых стражников. На них плотные набивные поддоспешники из сукна, засаленные от пота. В руках новобранцев — тяжёлые учебные копья с тупыми деревянными набалдашниками вместо стальных наконечников.

Парни отрабатывают перестроение из шеренги в смыкание. Командует ими грозный десятник с разбитым в блин носом. По ходу ветеран кабацких драк.

Движения новобранцев выглядят топорно. При повороте строя правый фланг постоянно заваливается назад, а левый начинает торопиться, сбивая шаг. Центр тяжести у бойцов гуляет, подборы сапог цепляют сухую глину. При таком удержании древка любой плотный таранный удар выбьет строй за пару секунд.

Один из крайних бойцов — высокий парняга с редкими рыжими усами — оступается на ровном месте. Длинное деревянное древко его соседа при развороте со свистом бьёт рыжего аккуратно под нижнюю челюсть.

Раздаётся сухой, отчётливый хруст. Новобранец кувырком валится в пыль, роняя щит и выблёвывая на вытоптанную землю клок слюны вместе с двумя окровавленными резцами. Вся шеренга моментально сбивается в кучу.

Десятник даже не меняет выражения лица. Подходит к скулящему на земле парню и носком тяжёлого сапога отпихивает его в сторону дренажной канавы, чтобы тот не пачкал плац. Ближайшему зазевавшемуся бойцу десятник тут же отвешивает сочный подзатыльник.

Да уж, минус два зуба. Ибо нефиг ворон считать. Зато оставшиеся будут крепче сжимать очко во время муштры. Главное, успеть выплюнуть костные обломки до того, как они застрянут в трахее.

Глядя на эту пыльную суету, невольно вспоминаю свою службу. В воздушно-десантных войсках с нами тоже не миндальничали. Лейтенант Середников гонял нас, молодых духов, «аки сидоровых коз».

Мы часами отрабатывали приземление с тумбы и штыковой бой с АК-74, пока хебешки не покрывались солью от высыхающего на жаре пота. Середников любил повторять: «Ваша мышечная память — это единственный автомат, который не заклинит, когда ум решит обосраться от страха». Сколько лет то уже прошло...

Снова перевожу взгляд на стражников.

Вдоль стены на стойках выстроены настоящие боевые копья. Присматриваюсь к ним с профессиональным интересом инструментальщика.

Древки вытесаны из прямослойного ясеня. Длина порядка двух с половиной метров, диаметр в обхвате около тридцати пяти миллиметров. Балансировка у большинства паршивая: центр тяжести смещён слишком близко к наконечнику, из-за чего рука бойца будет забиваться уже через пять минут удержания в строю.

Наконечники — гранёные пики с длинными втулками. На двух копьях вижу явный кузнечный брак: сварочный шов у втулки дал микроскопическую трещину, замазанную грязью. При первом же плотном ударе о щит наконечник отвалится, оставив стражника с бесполезной палкой.

Со стороны дальнего навеса выставляют свежую мишень — плотный соломенный сноп-болван, в виде человеческой фигуры.

Из тени под навесом выходит человек, чьё появление заставляет даже ругающегося десятника моментально замолчать и вытянуться по швам.

Человек выходит из тени медленным, выверенным шагом. В походке нет суеты, его поступь ложится на землю с устойчивостью бульдозера "Камацу".

Десятник замирает. Новобранцы прекращают перешёптывание, застывая неровной шеренгой.

Мужчине на вид около пятидесяти лет. Рослый, суховатый в кости. Волосы с глубокой сединой острижены коротко. Левую сторону шеи и подбородок пересекает белёсый рубец от старого рубленого ранения.

На нём плотный суконный кафтан и кожаная бригантина с приклёпанными стальными пластинами. Пластины покрыты матовым воронёным слоем для защиты от сырости. На поясе висит длинный прямой полуторный меч (бастард) в деревянных ножнах с тёмной кожаной обтяжкой.

Это сотник Варн, бывший командир баронской гвардии.

Варн останавливается у края площадки. Взгляд серый, тяжёлый. Говорит тихо, с гортанным прихрипом, но звук отчётливо слышен в каждом углу плаца.

— Плохо, — роняет Варн. — Ноги держите неверно. Хват слабый. При первом же встречном ударе древко вылетит из пальцев.

Он подходит к стойке с учебным оружием и берёт длинное копьё с деревянным набалдашником. Сухие пальцы в тёмных мозолях уверенно перехватывают ясеневый ствол у основания.

Смотрю на него из тени вяза. Мужик сразу понятен.

На заводе у нас работал похожий кадр — Митрофаныч, старший мастер цеха мехобработки. Тот мог подойти к молодому токарю, молча взять из его рук заготовку, взглянуть на допуск в полсотки и без единого слова выбросить деталь в ящик с браком. Без ругани и крика. Но после этого взгляда парняги жилы рвали, лишь бы переделать работу идеально.

Варн из той же породы. Профессионал жёсткого склада, для которого брак в работе неприемлем.

Слышал в таверне судачили, почему бывший сотник барона ушёл со службы и осел в Нижнем Остроге: кто-то болтал про дворцовые интриги в цитадели, кто-то про ссору с казначеем из-за скудного снабжения солдат. По его осанке видно главное: делать работу спустя рукава он просто не умеет. Если учит стражу держаться в строю, то требует предельной отдачи.

Сотник поворачивается к мишени.

Десятник делает шаг назад. На плацу становится тихо.

Варн выходит на середину плаца, не глядя поднимая со стойки тяжёлое боевое копьё. Древко из тёмного мочёного ясеня имеет длину под два с половиной метра, а гранёный стальной наконечник отсвечивает матовым серым блеском.

Сотник перехватывает копьё двумя руками. Левая стопа уходит назад, корпус разворачивается боком, снижая площадь поражения. Вся фигура ветерана излучает готовность к бою.

Подпираю плечом ствол вяза и фокусирую взгляд. Наблюдать за работой мастера полезно, но человеческий глаз упустит мелкие детали: микроскопическое смещение стопы или угол разворота таза. Заводской опыт научил: если хочешь разложить сложную кинематическую схему, нужен инструмент точной фиксации.

Формирую мысленный запрос к интерфейсу Системы.

Перед глазами привычно разворачивается субмодуль «Технический блокнот».

Активация POV-записи с аудиоканалом. Запись на внутренний кристалл памяти.

В затылке отзывается лёгкое упругое щекотание. В углу поля зрения вспыхивает красный маркёр записи с таймером. Расход ресурса — две единицы Духа в минуту. Шкала проседает.

Варн начинает движение.

Первый выпад идёт без разбега, чисто за счёт взрывного распрямления правой ноги и скручивания поясницы. Тяжёлое стальное жало с коротким свистом пробивает сухой воздух, уходя точно в центр соломенного снопа. Вектор атаки абсолютно прямой. Древко держится без малейшего гуляния по вертикали.

Варн тут же оттягивает копьё назад, пропуская дерево через скользящий хват левой ладони. Отвод чужого клинка в сторону оковкой втока сменяется быстрым шагом по диагонали. Следует круговой хлёсткий удар противоположным концом древка в область колена предполагаемого противника.

Сотник двигается экономично, без лишних красивых пассов. Каждый разворот стопы гасит инерцию, перенаправляя вес тела в следующий укол. Векторы сил лежат идеально. Центр тяжести оружия при повторном перехвате не проваливается ни на сантиметр.

Аудиоканал отчётливо фиксирует свист наконечника и тяжёлый топот сапог по глине. При каждом выпаде слышны короткие выдохи сотника через нос.

Комплекс занимает около полутора минут. Варн завершает связку точным отводом и возвращается в исходную боевую стойку. Наконечник копья замирает в двух сантиметрах от мишени.

Сотник выравнивает дыхание, не опуская оружия.

Фиксирую мысленный посыл:

«Остановить запись. Сохранить файл в директорию „Боевые практики“ под тегом „Копьё_Варн“».

Красный маркёр истаивает. На всю процедуру ушло четыре единицы Духа. Потоковое видео вместе с аудиодорожкой записалось на встроенный кристалл памяти пятисотгигабайтного объёма.

Теперь у меня на руках есть полная раскладка этого комплекса. В тишине, на досуге, я смогу запустить покадровый просмотр и разложить каждое движение сотника на векторы сил и углы работы суставов.

Варн опускает копьё пяткой в землю и поворачивает голову в мою сторону.

Сотник ставит копьё в козлы и вытирает подбородок тыльной стороной ладони. Его серые глаза фиксируют мою фигуру под вязами. Варн медленно шагает в мою сторону.

— Долго стоишь, дед, — произносит Варн гортанным голосом. — Не похоже, что ты пришёл просить милостыню.

— Насмотрелся я на попрошаек в своё время, — отвечаю ровно, не меняя удобной опоры на ясеневый шест. — Смотрю, как твои орлы солому тычут.

Взгляд сотника соскальзывает с моего лица ниже, останавливаясь на правосторонних ножнах. Свежевыкованный «Bowie» в тёмно-коричневой коже сразу привлекает внимание бывалого воина. Форма рукояти из морёного дуба и массивное латунное навершие выбиваются из ряда убогих местных фальшионов.

— Откуда клинок? — спрашивает Варн, прищуриваясь.

— Сам выковал, — отвечаю без пафоса.

Сотник протягивает сухую ладонь с широкими мозолистыми фалангами.

— Разрешишь?

— Возьми.

Я молча достаю нож из ножен и передаю его рукоятью вперёд.

Варн берёт нож. Его пальцы мгновенно оценивают правильный баланс. Он взвешивает стальную полосу на ладони, проведя большим пальцем по широкой площадке плавника с насечкой. Закалённая сталь с матовым тёмно-серым оттенком выглядит хищно. Поворачивая лезвие на свету, Варн разглядывает чистую линию скоса Clip Point и фальшлезвие.

— Хорошая сталь, — гудит сотник, проведя подушечкой пальца по режущей кромке. — Выведена идеально. Таким пером зарезать человека — одно удовольствие, он даже ойкнуть не успеет до того, как лёгкие зальёт кровью.

— Для того и делалось, — хмыкаю я. — Чтобы без лишней писанины в протоколах.

Варн взвешивает «Bowie» в руке ещё пару секунд. В его глазах отражается цепкий интерес человека, понимающего толк в настоящем оружии.

— Я бы купил этот нож, — прямо говорит сотник. — Чего просишь?

— Копьё, — указываю подбородком на стойку. — И пару уроков, чтобы не выглядеть идиотом при встрече с местным лихим людом.

— Выбирай любое, — Варн делает жест рукой в сторону деревянных козлов.

Я подхожу к стойке, где выстроены полтора десятка боевых копий. Достаю первое попавшееся древко за середину и вскидываю перед глазами.

Включаю пассивный модуль дефектовки. Синяя сетка сканера ложится на металл втулки.

— Это дрянь, — роняю я и со стуком возвращаю древко на место. — Втулка переварена на холодную. При первом же ударе наконечник отскочит, а ты останешься против кавалерии с трёхметровой полированной шваброй. Отличный способ сэкономить на похоронах, враги растопчут прямо в кашу.

Беру второе копьё, провожу пальцами по ясеню.

— Тоже хлам. Древко из косослойного дерева. При хорошем блоке оно треснет, и твоя же собственная щепа вопьётся тебе в печень.

Перебираю ещё три штуки, бракуя каждое за пару секунд.

— Наконечник кривой, центровка сбита на два сантиметра. Этим только в стогу сена пьяных баб шугать.

— А у этого втулка болтается на гвозде, отвалится от сырости через неделю.

Варн молча разглядывает меня пару секунд, не произнося ни слова. Затем разворачивается и подступает к закрытому деревянному ларю у стены казармы. Отпирает навесной замок и достаёт оттуда длинное копьё, завёрнутое в промасленную мешковину.

— Держи, умник, — сотник бросает мне оружие.

Перехватываю древко. Вес — аккурат два килограмма. Древко из выдержанного прямослойного ясеня пропитано льняным маслом. Наконечник — листовидное перо из плотной кованой стали без единого дефекта. На втулке два упора. Сварка втулки идеальная, баланс сдвинут ровно на сорок сантиметров от пера. Классическое кабанье копьё (Boar spear).

— Вот это нормальная железяка, — роняю я, проведя пальцем по матовому спуску. — Сделано руками, а не задницей.

— Это копьё из моих личных запасов, — хмурится Варн, забрасывая мой «Bowie» в глубокие ножны на своём поясе. — За такой клинок мне не жалко. А насчёт уроков — уговор есть. Завтра на рассвете жду тебя на плацу. Выбью из тебя дурь, уж не обессудь. Научу копьём работать так, чтобы супостаты плакали.

— Договорились, — киваю я, сжимая доброе древко в кулаке.

В руках теперь отличное боевое оружие, а на завтра назначен первый настоящий урок у ветерана.

Тем временем день клонился к вечеру. Организм требовал обильной еды и отдыха. Заодно нужно разобрать запись комплекса копейного боя от Варна.