Ключ

Глава 1

В детстве я всегда любила истории о принцах, принцессах, магии и приключениях. Конечно, мне тоже хотелось чего-нибудь подобного. Только представьте — вы в седле, которое абсолютно не натирает, скачете на единороге и возглавляете армию добрых волшебников против злых колдунов и орков. Это куда интереснее математики, правда?

Вот и сейчас я сидела и рисовала в воображении прекрасные моменты из несбыточных сказок, пока у доски стоял Сережа и пытался что-то выдать нашей злой жабе. Даже имени ее не помню — для меня за этот несчастный месяц она так и осталась Жабой.

Наблюдать, как она злобно ворчит на бедного мальчика не было сил. Хотя мальчиком его сложно назвать, да и в жалости он особо не нуждается — нам уже как-никак по семнадцать лет, и скоро предстоит сдавать экзамены. О чем без конца бубнит Жаба.

— И как ты собираешься сдавать экзамен? Профильная математика… — Нудела она, прохаживаясь между партами. Шаркала она препротивно. К другим бабушкам не возникало претензий, но к этой — постоянно. Будто она не по полу ходит, а прямо по нашим душам.

— Я сдаю базовую, — прервал ее Сережа, за что вновь удостоился весьма нелицеприятного взгляда, причмокивания и стандартного: «Садись, два».

Мысленно я повторяла про себя: «Только бы не я, только бы не я», а в это время Ираида уже подняла руку.

— Ну, иди, Ира, спасай их, — проворчала Жаба и вернулась за свой стол. Ираида ненавидела, когда ее имя сокращают так, но именно этой учительнице она никогда об этом не указывала. «Ну ее, — говорила Ираида, — еще припомнит».

Я вернулась к своим мыслям. За окном начинался мелкий дождик. Небо покрывали темные тучи, море также потемнело, и уже нельзя было отличить одно от другого. И так будет еще несколько месяцев, пока не выпадет снег…

Раньше я жила в городе, где снег появлялся едва ли больше двух раз за год. И пусть пределы родного края мы не нарушали, все же погода в этом поселке сильно отличалась от городской. Я и забыла, как все здесь по-другому.

Впервые за долгое время у меня всего пятнадцать одноклассников и две параллели. В городе параллелей было четыре, а в каждом классе обучалось минимум тридцать человек. Какой-то кошмар, а не учеба, я знаю. Не скажу, что мне это особо нравилось, но привыкать к относительной тишине было тяжело. Будто раньше можно было затеряться, а теперь ты всегда на виду.

Хотя я — не Белла Свон, на меня не обращают излишнего внимания. Все заняты подготовкой к экзаменам, на переменах постоянно вчитываются в пособия и решают тесты. Многие ходят к репетиторам, помогают дома с хозяйством и при этом успевают хорошо учиться. С тех пор как я уехала отсюда в детстве, мое мнение о деревенской жизни сильно ухудшилось, стало стереотипным. Зато теперь я рада видеть вокруг столько интересных ребят, у которых есть и хобби, и развлечения, и планы на будущее. Правда себя я все-таки ощущаю, как Белла, — мои стремления толком не ясны и непонятны. А каковы шансы встретить красивого загадочного и богатого вампира в наших краях? Чуть меньше, чем нулевые.

Но красиво погрустить о будущем мне не дал школьный звонок. Уроки, уроки. Короткие перемены, в которые нужно как-то уместить обед и не заработать гастрит. Вонючая на полшколы рыба. Все это составляло мою атмосферу и эстетику. Куда уж там «Девочкам Гилмор»!

Следующими занятиями были астрономия и физика. Но так как вел их один преподаватель, по сути, это было две физики. Казалось бы, что может быть хуже алгебры, но, на самом деле, физику я любила. Как-то так сложилось, что учителя были добрее и понимающее. Даже если ты многого не понимал, но зато внимательно слушал и старался выполнять задания, тебе шли навстречу и ставили хорошие оценки. И все же сейчас это были не обычные уроки — учительница, Светлана Георгиевна, занималась только с теми, кто собирался сдавать экзамен, а остальным разрешила решать свои тесты. Золото, а не учитель.

Я открыла свой сборник задач по химии. Уже на двенадцатой странице я пожалела, что вообще решила ее сдавать. Пришлось повторять всю информацию с восьмого класса, а на самом деле учить все заново, поскольку учеба в переполненной школе явно не могла быть продуктивной. Мы могли пол-урока только искать свободный кабинет для занятий, поскольку в расписании постоянно были какие-то непонятки и наложения. В восьмом классе еще какие-то уроки сохранялись, но в девятом уволилась предпоследняя учительница по химии и биологии, и одной-единственной Марии Семеновне, бабушке лет пятидесяти, пришлось тянуть нас на себе. Пока не пришла новая учительница, еще не окончившая бакалавриат студентка, которая весь урок могла посвятить ругательству корпораций за причиненный природе вред или потрясающему, наполненному удивительными эпитетами, рассказу об очередном походе к маникюрщице. В общем, в десятом классе я поняла, что стать биологом будет очень и очень тяжело.

Задние парты вновь оказались заняты. Я еще с трудом ориентировалась в новой школе и часто приходила в класс последней, если теряла из виду одноклассников. Или если они вместо кабинета направлялись в курилку. Сказать по правде, ориентировалась плохо не только в ней. Поэтому у меня так часто разряжается телефон — пользоваться услугами геолокации приходилось даже слишком часто.

Светлана Георгиевна с такой страстью рассказывала о применении правила «буравчика», что я оторвалась от уже надоевших окислительно-восстановительных реакций. Всегда любила таких преподавателей. Их напор и любовь сквозила в каждом действии и тем более в голосе. Даже если особых чувств к предмету ты не имеешь, а все равно, хочешь-не хочешь, но проникнешься им через такую страсть.

К слову о страсти. Когда поток рассказа прервался, и ребята начали решать у доски задачи из сборников, я попыталась вернуться к своим тестам. Но я и так потратила на них больше года, они уже в печенках сидят. Хотя я выбрала для сдачи экзамена еще и биологию и знаю, что у человека печень только одна. Интересно, почему говорят именно «сидит в печенках»? Не логично ли было говорить «сидит в почках», их же две?

Я достаю из рюкзака одну из новых книг. Маме о ней я, конечно, не говорила — мои полки забиты доверху, перевозить их в новый дом было тем еще испытанием. И все же я не сдержалась. Старенькое издание «Первого правила волшебника» не могло не привлечь мое внимание даже в стареньком букинистическом магазинчике. И теперь я вновь погружаюсь в приключения любимых героев, забыв на время обо всем на свете.

***

Одно из самых неприятных для меня занятий — проводить в школе больше положенного времени. Но здесь проводятся бесплатные дополнительные занятия для подготовки к экзаменам, а это лучше, чем ничего. Конечно, теперь отчим оплачивает моих хороших репетиторов, он настоял, что это будет его подарком на их с мамой свадьбу. И все же раньше, в городской школе, мы так много упрашивали школьную администрацию насчет дополнительных занятий по химии в девятом классе, что сбывшаяся так поздно и в другом месте просьба лежала на моей душе тяжким грузом. Все-таки дареному коню в зубы не смотрят.

Сегодня учительница решила повторить органическую химию, причем начать сразу с заданий второй части. Этот раздел химии мне всегда нравился больше, чем неорганическая. Он куда проще и понятнее. Поэтому можете представить себе мое удивление, когда одноклассники и ребята из параллельного класса сказали, что не знают, как решать такое простое задание! Если кто-то подумал, что я так зазналась и считаю свои знания выше их — нет. Наоборот, ребята поразили меня знанием многочисленных правил неорганической химии, а главное — исключений из них, что временами куда длиннее самих правил. Тогда я впервые задумалась, не хуже ли городское обучение в сравнении с сельским?

На вопрос учительницы, кто пойдет к доске, ребята неуверенно переглянулись. И тут руку поднял один из самых красивых мальчиков параллели. Можете сколько угодно звать меня сентиментальной и наивной, пускай. Я никогда раньше такой не была. Всегда книги, учебники, пособия, занятия. Некогда было даже погулять. А теперь я влюбилась. Еще когда в один из первых дней он повернулся ко мне с сияющей улыбкой, просто улыбкой. Друг рассказал ему какую-то шутку, даже не я. Но эта искренняя улыбка и милые ямочки на щеках, сияющие глаза в обрамлении светлых волос заставили меня забыть, как дышать.

— Никита, пожалуйста, — пригласила его к доске учительница. Я решила задание задолго до него, но только из-за того, что на доске всегда пишешь дольше. Уверена, что он смог бы обогнать меня при желании.

Когда он возвращался на место, я тихо похвалила его решение. И он мне кивнул в ответ! Кивнул! Представляете? В животе тут же разлилось что-то теплое и приятное. Конечно, мне хотелось бы, чтобы он поблагодарил меня, разговорился и предложил погулять. Но это еще успеется. Ведь он уже заметил меня и кивнул!

На выходе из школы толпились девчонки из параллельного класса. Они громко обсуждали новый клип корейских исполнителей и даже пищали. Никогда не пищала с подружками. Стало так обидно и завидно, что даже кивок Никиты перестал согревать.

Когда я проходила мимо, одна из девочек подняла взгляд. Глаза ее вдруг расширились, будто она сильно удивилась. Потом в них мелькнула настоящая злоба, будто я успела страшно обидеть ее.

Всю дорогу до дома эта странная встреча не давала мне покоя. Будто я знаю эту девушку, но что-то мешало вспомнить. Но ведь раньше мы жили здесь, еще до того, как пришла пора идти в школу. Может, где-то в прошлом можно найти ответ? Дома я помчалась в комнату на втором этаже, едва бросив приветствие проходящему мимо отчиму.

— Привет, Слава!

— О, — он оторвался от телефонного разговора и заложил динамик рукой, — чай будешь?

— Ага.

На самом деле мне было не до чая, но я слышала, как на кухне хозяйничает мама, а когда она возвращается с работы, мы всегда пьем чай. И когда отчим не занят, он разделяет эту нашу маленькую традицию.

В комнате я бросилась к шкафу, где стоял мой детский фотоальбом. Лицо той девушки у школы кажется таким знакомым, будто вот-вот, еще немного, и я коснусь этого воспоминания, но оно растворяется бледной дымкой. Это чувство тяжелым грузом сдавливает грудь. Будто моя память меня подводит. Моя рука задержалась на одной из страниц. Лишь проведя рукой по лицу горячо любимого дяди, к которому маленькая я на фото делаю первые шаги, продолжаю листать дальше. Та девушка из параллели была накрашена: темные тени и подводка подчеркивали красивые зеленые глаза, а рыжие волосы дополняли ее образ колдуньи. Стоп! Она не была рыжей!

«Когда вырасту, я покрашусь в рыжий, так и знай! — Говорит маленькая девочка на маленькой детской площадке, от которой осталась только ржавая горка и перекладины от качелей. — Ты не выглядишь, как Блум, это я — главная фея!».

Резкое воспоминание так режет сознание, будто я физически перенеслась в то время. Руки сами ищут знакомые фотографии со дня рождения подруги, где ее родители всем девочкам выдавали страшные китайские крылья фей, а мальчикам пластиковые мечи. Тогда этот праздник казался самым прекрасным и веселым на свете.

На фотографии мы с Любой танцуем вместе. Улыбаемся друг другу. Мой взгляд скользнул по изображению ее отца на заднем плане. Слишком больно. Я захлопнула толстый альбом с глухим хлопком. Неужели она до сих пор не простила меня за то, что я всего лишь видела? Понимаю, это выглядело странно, но я была всего лишь ребенком. И мне самой было больно.

Голова вновь начинает неприятно гудеть. Так всегда бывает, когда я вспоминаю о том дне. Мама говорит, в детстве мне часто снились кошмары после этого. Проявление ПТСР или что-то вроде этого. Интересно, Люба знает, как долго мне самой пришлось излечиваться от увиденного?

Зато всегда есть чай. На кухне свежо — мама только закрыла окно. Белая красивая кухня никак не ассоциируется у меня с нашей собственностью. Такие я видела только у подружек, когда приходила в гости. Прямо, как в рекламе. Несколько тумб, столешница и даже навесные шкафчики в тон тумбам — такое явно делали на заказ. А еще я долго привыкала к электрической электроплите. Хорошо, на самом деле, не думать о том, что один маленький взрыв газа может разнести полдома. После коммуналки мне и половина всего этого показалась бы роскошью.

Мама с отчимом поинтересовались, как дела в школе. Я ответила стандартно, чтобы лишний раз не тревожить их и из вежливости поинтересовалась, как устроился в Москве Витя — младший сын отчима, старше меня лет на пять. Беседа ровная и спокойная. Не то чтобы мы стали прям семьей, но из уважения к маме просто спокойно относимся друг к другу.

— Кстати, сегодня видела Любу, представляешь? — Сказала я, и мама как-то странно отвела взгляд. — Помнишь ее? Я вот не узнала. Она в рыжий покрасилась.

— А ты не хочешь покраситься? — Спросил Слава, громко прихлебывая чай. Терпеть не могу, когда так делают.

— Фу, нет. У меня отпадный цвет. Пока не начну седеть, не буду краситься.

Мой ответ явно пришелся по душе маме. Когда пришло время уборки, я принялась помогать. Отчим вдруг спросил у нее:

— Слушай, а чего тебя видели у Тамарки Костомыровой? Мне сказала баба Нюра, что она недавно кричала на тебя.

— Ну… Хотела наладить отношения, — ответила мама, раскладывая вымытую посуду в шкаф. — Видно, ей этого не надо.

— Эта Люба ведь ее дочка как раз? — Продолжил Слава, будто не чувствуя, как маме не хочется продолжать этот диалог. А ведь начала-то его я… — А к тебе она как? — Перевел он взгляд на меня.

Я пожала плечами.

— Да также. Ничего не сказала, только глядела злобно, как фурия.

— Странные женщины. Столько лет прошло. Это они из-за Кольки на вас зло держат до сих пор?

Тяжелый вздох мамы, казалось, резко выпил весь воздух из комнаты и так же резко вернул его обратно.

— Ага, — всего лишь ответила она и продолжила заниматься делами. Отчим еще немного посетовал на странных злопамятных людей и ушел к себе в кабинет.

Разговаривать ни с кем не хотелось. Я поднялась к себе и принялась листать ленту в ноутбуке. Хотелось поругаться с кем-то в соцсетях, но в тематических группах сегодня никто не оскорблял мою любимую Джинни Уизли, не писал гадости про любителей Драмионы, даже в группе по «Наруто» не обсуждали плохую концовку. Как не вовремя все вдруг решили стать терпимыми.

На всю комнату резко раздалось уведомление о сообщении. Я убавила громкость и открыла его. Сережа спрашивал про домашнее задание по алгебре и геометрии. Точно! Я и забыла о нем. Из дневника я быстро переписала огромное количество задач на завтра, отправила милый стикер и уже выбирала видео, под которое собиралась выполнять домашнее задание, как Сережа вновь написал:

«Ты хорошо понимаешь алгебру?».

«Когда-как», — честно призналась я. Некоторые мои друзья утверждали, что в ней нет ничего сложного, главное просто подставить значения в формулы и посчитать. Так-то оно так, но все же из двадцати примеров я точно ошибусь хотя бы в пятнадцати. Или минус забуду, или «икс» потеряю. Мне больше по душе геометрия, где нужно пытаться визуализировать фигуру, подобрать нужную теорему или аксиому и уже потом решать.

«Слушай, а можешь прислать решение той задачи, что я решал сегодня?».

Я быстро выполнила его просьбу и вновь стала выбирать видео. Сложнее этого, только подобрать, что смотреть за едой. Но меня снова отвлек Сережа.

Пока я пыталась ему объяснить задачу, уже начала закипать. В какой-то момент уже начала выводить гневное сообщение о том, как он меня заколебал, но и здесь он прервал меня.

«Извини, я тебе, наверное, надоел?».

— Да, — сказала я вслух, но потом меня как будто отпустило напряжение. Пока я с ним переписывалась, мысли о дяде и отце Любы отпустили меня. Теперь же я снова вспомнила о них с болезненной тоской.

«Нет. Мне как раз нужно было поговорить с кем-нибудь о чем угодно», — все также честно пишу я.

«У тебя что-то случилось?».

«Просто грустно».

Мы переписываемся до самого вечера. Я вообще забыла о времени. Не отрывалась от экрана, пока мама не позвала на ужин. Но едва диалог закончился, вновь вернулись мысли о прошлом. Может, если поговорить с Любой, станет легче?

Глава 2

Как-то само собой мы с Сережей стали сидеть вместе. Я списывала у него историю и географию, он у меня — алгебру, геометрию и химию. С биологией мы оба справлялись самостоятельно, а русский язык и литература никогда особых проблем ни у него, ни у меня не вызывали.

В тот день предпоследним уроком была география. Все полезные ископаемые Южной Америки быстро вылетели у меня из головы, как бы я ни старалась их туда запихнуть. Мы с Сережей договорились собраться у меня на выходных и вместе заполнить контурную карту.

— Тебе не кажется, что я в не очень выгодном положении? — Шутливо спросила я у него. Его темные волосы так приятно переливались на свету, и мои руки сами не удержались, чтобы не испортить ему прическу.

— Почему это? — Удивился он, тряхнул головой и поправил задравшийся серый тонкий свитер поверх заправленной рубашки.

— Потому что ты списываешь у меня три предмета, а я у тебя — только два.

— А как же моя компания? — Совершенно серьезно спросил он. — Я стою десяти предметов, между прочим. Это уже ты должна мне, получается.

Я засмеялась. И в этот момент в кабинет зашел параллельный класс. Сердце тут же забилось быстрее, стило мне увидеть Никиту, да еще и в нежно-голубой рубашке. Она очень шла к его бледной коже и светлым волосам. Я все еще лелеяла маленькую надежду, что вампиры могли добежать и до наших далеких краев.

— Мы еще не собрались, не заходите! — Возмутилась Ираида на вошедших. Они же лишь пожали плечами и продолжили идти.

— Вышли! — Прикрикнула тонкая, как веточка, Зинаида Аркадьевна, и тут же начала причитать про торопливую молодежь.

Зато мы спокойно собрали все карандаши и карты и вышли на перемену. У дверей я заметила Любу и уже хотела с ней заговорить, как она прошла мимо, больно задев меня плечом. От обиды проступили на глазах слезы. Сережа спросил, все ли в порядке. Он такой заботливый. Интересно, заслуживаю ли я такого друга?

— Все нормально, — отмахиваюсь я.

— Если бы ты платила мне каждый раз, как говоришь, что все хорошо…

И вновь он вызывает мою улыбку. Будто заклинатель. «Заклинатель улыбок» — так его и назову в мобильнике. На последнем занятии, которым был русский язык, мы вновь решали тестовые задания. Большую часть времени мы с Сережей играли в крестики-нолики, и в какой-то момент меня осенила гениальная, как мне тогда казалось, идея. Я ведь могу также напроситься к Никите позаниматься, чтобы он помог мне с химией. Не то чтобы я сейчас активно нуждалась в такой помощи, но идея кажется мне очень даже неплохой. Так мы сможем лучше узнать друг друга, пообщаться.

Я представила, как он смеется над моими шутками, как солнечные лучи красиво падают на аккуратный круглый стол цвета слоновой кости и как в этих лучах происходит наш первый поцелуй.

— Ты чего?

Голос Сережи вырвал меня из сладкой неги мечтаний и вернул к черствой действительности. По доске противно проскрипели мелом. Даже волоски на руках встали дыбом.

— А что не так? — Пожала я плечами и посмотрела, куда можно поставить нолик. К сожалению, позиция у меня была патовая — куда бы мой соперник ни поставил «крестик», он тут же выиграет. Я заблокировала один из путей, и он тут же выиграл на другом.

— Улыбаешься, как дурочка.

— Так я и есть дурочка.

— Не правда, ты нормальная обычно.

Воспользовавшись тем, что он отвлекся на доску, я добавляю ему один «крестик» и ставлю победный «нолик».

— Это не честно, — жалуется он. Когда Сережа хмурится, то выглядит намного старше. Но чаще он ходит с блаженным выражением лица, что иногда раздражает. Вот Никита всегда выглядит взрослым, может, оттого и нравится мне?

После уроков мы прощаемся. Мне нужно идти на дополнительные занятия по химии, Сереже — на работу. Что это за работа, он наотрез отказывался говорить. Ну, не мне его заставлять. Да и кто вообще будет нанимать несовершеннолетнего? Этот факт уже немного смущает меня, но вслух об этом не говорила. «Только бы ничего криминального, — понадеялась я, скрестив пальцы на руке, как в детстве. — Хотя у нас и не девяностые, чтобы криминал так уж цвел».

Зато сейчас почти час мне предстояло сидеть рядом с Никитой, пусть и не за одной партой. С ним садится Вика — мне она не понравилась еще с того момента, как в первый мой день грубо насмехалась, когда я перепутала расписание одиннадцатых классов и пришла не свое занятие. Мне и так было стыдно, так еще ее смешки еще неделю преследовали меня по пятам.

Зато я вышла к доске и быстро решила сложное уравнение. Лелея надежду, что это хоть как-то уязвило Вику или восхитило Никиту, я вернулась на место с гордо поднятой головой. Но нет, они даже навряд ли обратили на это внимание. Вика листала ленту в телефоне, причем ее листы уже были заполнены. Возвращаясь, я краем глаза заметила, что все они исписаны уравнениями. Да и Никита спокойно решал задания без всякого внимания к доске. Да уж, не случилось добиться всеобщего восхищения таким способом.

И все же досаду я пока спрятала поглубже. Ведь мне еще предстояло попросить Никиту о помощи. Руки почему-то слегка подрагивали, сердце начинало биться все сильнее. Давно я так не переживала, тем более из-за парня.

И все же Вика отправилась вместе с ним. Правда, пока я шла позади них к выходу и ругалась, на чем свет стоит, она успела подойти к высокому мужчине, чмокнуть его в щеку и сесть в машину. Видимо, Никита ей не особо-то и нужен.

И вот он остался один.

Я вздохнула и поспешила сказать хоть что-нибудь, пока он не достал из кейса наушники:

— Ты… у тебя хорошо с химией получается.

— Спасибо, — улыбнулся он. — Родаки заставляют ходить к репетитору.

— Хочешь быть врачом?

— Не то чтобы. Но отец говорит, они много зарабатывают. И он уже поговорил с преподавателями в местном ВУЗе, так что я, считай уже свой.

— Круто! — Совершенно искренне вырвалось у меня. — А у меня вот не очень. Ты понимаешь, как решать последнее задание?

Он покачал раскрытой ладонью, мол, когда-как. Но я не собиралась сдаваться.

— Слушай, нельзя ли мне тебя попросить объяснить его? Я так волнуюсь, что не сдам эти экзамены…

— Ты вроде неплохо знаешь химию. В органике вообще вроде, как рыба в воде.

— Н-да… Это мне везло, наверное. Просто последнее задание, ну, никак не дается мне. Если бы ты помог, я была бы очень благодарна.

Он на несколько секунд казался удивленным. Затем осмотрел меня сверху вниз, кивнул и, к моему изумлению, согласился:

— Ладно, как хочешь. Давай завтра у меня после школы? Я отправлю тебе адрес.

Не веря в происходящее, я закивала, как болванчик и показала свою страницу на смартфоне. И тут увидела за его спиной на углу школьного двора далекую фигуру, прожигающую меня взглядом. Сразу ощутила себя затушенной свечой. Попрощавшись с Никитой, я решительно направилась к Любе.

— Привет, — я неловко улыбнулась ей. — Ты, наверное, не помнишь меня…

— Что тебе надо? — Резко оборвала она мои шаткие попытки наладить диалог. — Если ты не заметила, я не собираюсь с тобой разговаривать. И мамку свою держи от нас подальше. Ничего нам от вас не надо.

Кулаки сжались сами собой.

— Деревенские так и не научились себя вести.

— Научились. Как раз у городских, — ответила Люба и махнула руками, прогоняя меня.

Я уже развернулась, но все-таки решила закончить все основательно. Пусть выскажет, хотя бы за что так относится.

— В чем твоя проблема? — Спросила я напрямую. — Что я тебе сделала?

— Ты еще спрашиваешь? — Впервые я вживую увидела описываемый в книгах темнеющий взгляд. — Ты хоть понимаешь, что ты со мной сделала? Понимаешь, что мне пришлось пережить?

— Что? Вот что пришлось тебе, чего не довелось мне? Или ты забыла, что я тоже потеряла близкого человека? Ты серьезно обвиняешь меня в том, что я заметила тела в лесу? Прошло одиннадцать лет, дура, если ты не забыла. Или ты хотела меня обвинить в этом убийстве? Хочешь сказать, семилетняя девочка убила двоих взрослых людей?

Казалось, она меня ударит. Может, она действительно хотела причинить мне боль, но в тот раз я ранила ее куда больнее. Из школы вышли ее одноклассницы, и Люба тут же метнулась в их сторону. Разъяренная, она отмахнулась от их расспросов и попросила идти быстрее. Они провожали меня долгим прожигающим взглядом.

Поздно ночью я никак не могла уснуть. В голове все мелькали мысли о том, почему Люба такая глупая. А может это все-таки я дурочка? Нет, не я же обиделась на человека за события одиннадцатилетней давности.

Перевернулась на другой бок с твердой уверенностью в собственной правоте.

«Может, тут что-то глубже, чем обида», — вновь продолжили мучить мысли. На самом деле, может, и правда. Она могла просто столкнуться через меня с воспоминаниями о прошлом. «Через что мне пришлось пройти!», — вспомнились ее слова со школьного двора. Может, я своим возращением напомнила ей о том времени, когда для нее мир окрасился в темные тона?

Перевернулась на другой бок и сжала руками подушку. Так странно было спать на большой кровати. В коммуналке мы могли позволить себе только небольшие раскладные кресла.

«Может, Люба просто столкнулась с психологической проблемой, а мое возвращение стало триггером?», — вновь мелькнула мысль, и я сильнее вжалась в подушку. Хотелось спать, но размышления бросали из стороны в сторону, от какой-то маленькой детали вновь и вновь возвращались к подруге детства.

«Так! Завтра у меня встреча с Никитой, я должна быть выспавшейся!», — напомнила я себе, но это не помогло. Ни мечтания о завтрашнем свидании, пусть и по учебе, ни воспоминания о его улыбке или игре в футбол не могли полностью отвлечь меня от мыслей о Любе.

Ведь я тоже столкнулась с большими проблемами! Вот как она не понимает этого? Мне тоже было тяжело, тоже пришлось долго приходить в себя. Бабушка вообще не выдержала этой утраты, заболела… В отличие от Любы, у которой были старшие сестры, у меня осталась только мама. Это страшное событие одиннадцатилетней давности оставила такие шрамы на моей семье, что, если ее представить в виде живого существа, она скорее напомнит чудовище Франкенштейна.

Я резко подскакиваю и иду прямо к ноутбуку. Мамин подарок на прошлый день рождения несу прямо в кровать, подпираю подушкой стену, устраиваюсь поудобнее, кладу на колени ноутбук и начинаю искать страницу Любы в соцсетях. Ага, она есть у Сережи в друзьях. Хотя это странно, он ни разу не обмолвился об этом. Да! Повезло, ей могут писать не друзья — не хочу добавлять ее, много чести.

В этом письме я высказываю ей все: и как мне было плохо, и как тяжело нам пришлось, и про болезнь бабушки, и про жизнь в коммуналке и про ее неразумные, причиняющие мне страшную боль претензии. И в конце добавляю, как мне жаль, что наша дружба так и не возобновилась.

«Я ведь не виновата», — хочу добавить в конце, но стираю и отправляю сообщение без них. Правильно ли я поступила? С этим вопросом я и уснула.

Глава 3

Утро все-таки выдалось приятнее. Один из последних октябрьских дней встретил меня листопадом из по-осеннему золотых и красных листьев, ясной погодой и холодным ветром. Я потеплее укуталась в любимую куртку, поправила гриффиндорский шарф и едва ли не вприпрыжку направилась в школу. Ведь сегодня у меня важная встреча!

Ни самостоятельная работа по биологии, ни противная рыба на обед, ни даже Жаба не смогла испортить прекрасное настроение. Я целый день предвкушала встречу, внутри меня будто росло что-то светлое и теплое. Даже увидев, что Люба прочла сообщение, но ничего не ответила, я не расстроилась. Нет, нечто внутри меня сумело отогнать даже подобную глупость, как обида. Пусть даже она его не читала, а тут же удалила — что мне! Я молода, влюблена и даже немного счастлива. Считаю это своим маленьким успехом.

— Ты сегодня так и сияешь! — Заметил Сережа. Мы сидели на алгебре и пытались понять, как решать интегралы. Конспекты мало чем могли помочь, поскольку для расшифровки иероглифов нужно как минимум несколько лет. А букв тут уже давно становилось все больше и больше.

— Я всегда сияю, просто ты не замечал, — улыбнулась я и вновь взглянула на записи с прошлого урока. — Слушай, как думаешь, какова вероятность, что математики просто придумали свой язык, типа азбуки Морзе, и на самом деле просто оскорбляют нас.

— О, то что математика меня оскорбляет, я понял еще в пятом классе. Вот это уравнение, например, переводится, как…

Ругательства приводить мне не очень хочется, но я так засмеялась, что учительница не могла не заметить этого.

— О, ты сделала страшную ошибку, — поджал губы Сережа. — Никаких улыбок и смешков в математическом классе. Нужно это на двери написать.

Ох, как же он оказался прав. Меня вызвали следующей, а я ни в зуб не могу решать эти примеры. Пришлось долго и мучительно расписывать все у доски под причитания Жабы о моей медлительности.

— Мы весь урок будем один пример решать? — Спросила она, окончательно выйдя из себя. — Это тебе не смеяться, да?

— А что такого в том, чтобы посмеяться? — Не выдержала уже я. Руки затряслись, мел противно скользил, а не могла понять, что мне делать. Стало вдруг так страшно, аж дышать пришлось активнее. И при этом я злилась. Как можно наказывать человека за радость?

— Поогрызайся мне еще, хамка! Ты учиться пришла или разговаривать?

Я промолчала. Обида комом подступила к горлу. Продолжая решать, я даже не заметила, как заплакала.

— Только слезы лить и умеете, — продолжала Жаба давить на меня. И никто не хотел мне помочь.

— Нина Федеровна, подойдите ко мне, пожалуйста. У меня тут вопрос есть, — раздался голос Амины, одной из моих одноклассниц. Никаких вопросов у нее не было, я знала. Она ни разу не задавала вопросов и занималась подготовкой к профильной математике с преподавателем МГУ. Но ее жалость лишь подтолкнула новый поток слез.

— Не могу. Вот, жду, когда сподобится решить.

Я физически ощущала на себе ее взгляд. Будто кто-то кинул в меня шкаф и заставил нести его на вершину Эльбруса. Взгляд плыл, формулы путались. Я поняла, что использовала не то правило для раскрытия скобок уже после третьего «равно».

— Это тебе не разговаривать с мальчиками. Садись, не мучай нас.

Когда я повернулась, и все увидели мое заплаканное лицо, даже шуршание тетрадей прекратилось.

— Нина Федоровна, вам следует извиниться.

Это был Сережа. У меня даже сердце ухнуло вниз, так испугалась за него.

Рука Жабы зависла над ее тетрадью, где она уже успела выставить свою любимую «два». Ее любимчики раз в неделю оставались после занятий и переносили записанные оценки в электронный журнал. И теперь, похоже, Сереже никогда уже не быть в их числе.

— Ты пререкаться со мной будешь? — Затряслась она, да так, что промелькнула мысль, не случился ли у нее удар. — Еще никогда за все сорок лет в школе мне так не хамили дети!

— Вы довели ее до слез, какое здесь хамство? — Не унимался Сережа. Я как могла крутила головой, показывая, чтобы он не продолжал. Но видно, отступать уже было некуда.

— Да что ты! — Тон Жабы не оставлял надежды на будущее. Она улыбалась такой же приятной улыбкой, какой маньяк смотрит на растерянную жертву. — Иди-ка ты, дорогой мой, вон из класса. Я тебя не аттестую, вот и все. Ко мне на занятия можешь больше не приходить.

Сережа только пожал плечами, собрал свои вещи и, проходя мимо, подмигнул мне.

Что это могло значить? Он хочет, чтобы я шла за ним? Или просто имел в виду, что все хорошо? Я тупо глядела ему вслед, не решаясь, что-нибудь решить.

— Ты так и будешь столбом стоять? — При этих словах Жабы я аж подпрыгнула и, оборачиваясь, прошла на свое место. Я даже не была уверена, что ее слова не относились ко мне и что мне не следовало последовать примеру Сережи. Все то время, пока она прохаживалась глазами по классу, я тряслась и ждала, когда придет черед и мне выйти с позором. Но Жаба лишь выбрала новую жертву и продолжила нервно шагать по кабинету и критиковать решение на доске.

Весь оставшийся урок я пыталась не разрыдаться окончательно. Мне было ужасно стыдно за прокол у доски, страшно за Сережу и его аттестат, к тому же мучило сильное чувство вины перед ним. «Но я ведь не просила его заступаться!», — прошептал коварный внутренний голос. «Не будь дурой, ты сама у доски жалела, что никто тебе не помогает!», — перекрикивал его другой. С одной стороны, я винила себя, ведь это из-за меня теперь у Сережи проблемы, с другой — винила его самого, ведь теперь моя же совесть настроилась против меня. Я разрывалась между тем, чтобы выйти из кабинета и навлечь на себя гнев учителя, и между тем, чтобы спокойно досидеть остаток урока. «Вдруг Сережа все это время ждал тебя за дверью? Вдруг он больше не посмотрит на тебя? Так ты отплатила ему за все? Ведь он один решил дружить с тобой, между прочим», — продолжала давить совесть. Злость на Жабу и вина перед Сережей забирали все мои мысли. Глаза бегали по строчкам правил, но все пролетало мимо. Решение примеров приходилось искать в интернете, держа телефон под партой на коленке.

Звук звонка будто поразил меня током. Я даже не сфотографировала домашнее задание, просто покидала вещи в рюкзак и почти побежала на выход. Нужно было идти на биологию, но никаких сил не было. Старосте, Ираиде, я сказала, будто у меня заболел живот и попросила предупредить учительницу. Просто прогулять не вышло бы — мы здоровались в вестибюле.

Дома я быстро побежала к лестнице на второй этаж, кое-как побросав обувь. Но тут услышала голос отчима.

— Чего так рано? — Он облокотился на косяк двери, засунув руки в домашние штаны. Я даже знала, что сзади на голени на них есть дырка. Мне казалось, как он женился на маме, так сразу начал стараться выглядеть моложе — сейчас чисто побрился и надел футболку с Marvel. Я ведь давно его знаю, еще до переезда он пытался приударить за мамой. Мне всегда казалось, что разница в возрасте никогда не позволит им быть вместе.

— Последний урок отменили, — соврала я, натянув улыбку. Но у меня так дрожали губы, что навряд ли получилось убедительно.

— Ничего не случилось?

— Нет, не переживай. Нас просто опять пугают экзаменами, вот я по дороге и расстроилась.

По лицу Славы было трудно понять, поверил он или нет. Но в тоже время хотелось, чтобы отчим скорее отстал.

— Не хочешь поиграть в шахматы? Аля сказала, ты любишь их.

— Мама? Она знает, что я люблю шашки. Даже от школы на соревнования как-то отправляли.

Он нахмурился и поджал губы. Мне даже стало его жаль.

— Наверное, я неправильно расслышал. Но у меня должны быть где-то и шашки. Если хочешь…

— У меня встреча назначена с другом.

Глаза его распахнулись, будто он только сейчас понял, что я девочка.

— Свидание?

— Нет, просто порешаем задачки по химии.

Это явно его успокоило. С одной стороны мне было приятно, что он не оказался тем самым противным отчимом, который творит всякие ужасы с падчерицами, но с другой стороны его опека начинала раздражать. Забавно, ведь раньше я, выросшая без отца, завидовала героиням сериалов, у которых были оба родителя, причем излишне заботящиеся и опекающие.

— Ладно, будь дома до восьми, пожалуйста, — попросил он и хотел добавить что-то еще, но не решался. Мне уже хотелось уйти, но повисшее напряжение создавало довольно неловкую ситуацию. Не обидится ли он, если я уйду первая? Но тут он глубоко вздохнул и все же продолжил: — Слушай, я не знаю, как там у вас девочек, у меня только пацаны… Надеюсь, мама тебе говорила, как плохо делать всякие неподходящие вещи в столь юном возрасте?

Вот тут меня окончательно перестало заботить, как он оценит мое бегство.

— Да, конечно… — Неловко улыбнулась я и побежала в комнату.

Хотела быстро переодеться, открыла шкаф, уже начала натягивать яркий желтый свитерок и… разрыдалась. Свернулась на кровати, прижала к себе подушку и, прямо как в кино, заплакала навзрыд. Но это продолжалось недолго — или я выплакала все по дороге, или меня смутило сравнение с кинофильмами. Хотя в десятом классе я даже хотела сделать косплей на Беллу Свон — одна беда, руки так и не дошли.

Теперь точно нужно было брать себя в руки. Скоро нужно будет идти к Никите, а он не должен видеть заплаканную корову. Умылась, снова нанесла тональный крем и чуть подкрасила глаза маминым карандашом. Она предлагала мне купить новый, но было как-то приятно пользоваться маминым. Почему? Вряд ли вам ответит семнадцатилетняя девчонка. «Я так чувствую» — такой будет ответ.

«Нужны еще темно-коричневые тени», — подсказал внутренний голос. Я вновь начала волноваться. «Что он думает обо мне? А вдруг он забыл? Вдруг он думает, что я дура? Вдруг он скажет мне развернуться и уйти?», — проносились в голове темные мысли. Я как могла вытряхивала их из головы, но они все равно продолжали наседать. Пришлось выпить валерьянку. Только внизу, проходя мимо большого зеркала в холле на кухню, я заметила, что не сменила школьные брюки на джинсы.

После того, как я оглядела себя в зеркале и тщательно расчесалась, принялась разбирать рюкзак. Вынула школьные учебники, швырнула алгебру в стенку и запихнула на их место любимую тетрадь с котятами, сборник задач и справочник по химии. Но идти прямо сейчас было бы глупо, ведь Никита еще сидел на уроке. Договорились мы на три часа, поэтому я провела оставшееся время за просмотром прохождений любимых игр.

***

Зря я так долго смотрела видео. Даже едва не забыла про встречу. Зато тревога отступила, когда телефон в кармане завибрировал и на экране высветилось:

«Привет. Ты где? Не забыла??».

— Нет, — шепнула я и принялась всячески извиняться. И все же внутри потеплело. Он не забыл!

Вокруг было пасмурно и уныло. Пришлось идти через улицу с едва ли не заброшенными участками, покосившимися заборами и мрачными домами. Потрескавшаяся краска, грязные окна и хлам во дворе, видный через дешевую сетчатую ограду, навевали тоску и уныние. Вдалеке показалась собака. Она лежала у дороги, но тут же навострилась, когда заметила меня. Я обернулась. Никого. Здесь никто не сможет мне помочь.

Пришлось повернуть на другую улицу. Постоянно оборачиваясь, я быстро шагала по пересекающей улице, надеясь не сбиться с маршрута. Интернет плохо ловил. Я не могла использовать геолокацию. Раздался собачий вой.

Сердце уходило в пятки. Я видела, как эта собака показалась у поворота. Моя рука тут же потянулась к лежащему на земле камню. Я замахнулась, и она тут же юркнула обратно. Мышцы вмиг расслабились, напряжение ушло. Собака не возвращалась. Остаток пути в моей голове кружились воспоминания из больницы, где работала мама. Тогда мне приходилось сидеть с ней в сестринской комнате, но там было очень скучно. Шестилетняя девочка не нашла ничего лучше, как выйти в коридор, поискать маму. А там на каталке везли мальчика моих лет, всего в крови, с ужасными ранами на теле. Кровь стекала с каталки на белый пол, а я стояла столбом, замерев от ужаса.

— Дорогу! Реанимацию! — Кричал мужчина, толкавший каталку. Санитарка тут же открыла перед ними дверь в отделение.

Две проходящие мимо медсестры качали головами.

— Собаки покусали, представляешь? — Сказала одна другой. И только тогда они заметили меня, взглядом провожающую исчезнувшего за дверьми мальчика.

Я честно старалась продолжить путь к дому Никиты спокойно. Но тахикардия не проходила, тем более идти приходилось быстро. Мысли неуемной чехардой носились в голове, никак не желая приходить в норму. Временами это так раздражало, что даже посещала мысль, не шизофрения ли у меня? Как можно вот так не управлять собственными мыслями, что они начинают жить своей жизнью и даже раздражать?

Но вот показались дома побогаче. Двух- и даже трехэтажные сооружения с красивыми заборами, временами полностью металлическими, временами каменными с витиеватыми воротами. Дом Никиты тоже был двухэтажным, но изысканнее нашего. Красный кирпичный забор с кованными воротами украшали маленькие скульптуры греческих муз и заросли декоративного плюща.

Я позвонила в звонок.

Вскоре он показался. Такой же красивый, как и всегда, отбрасывая белокурую челку со лба, в бежевой толстовке и домашних черных джинсах. Интересно, он так оделся для меня?

— Привет, долго ты, — улыбнулся он и открыл калитку.

— Извини, отчим заставил помыть посуду, — без тени смущения солгала я, стараясь не выдать свою забывчивость.

— Козлина, — выругался Никита, и тут меня кольнула совесть.

Но об этом я тут же забыла, ведь мы вместе поднялись по небольшой лестнице, откуда открывался вид на припаркованный под крытой площадкой черный автомобиль Хендай. Никита показал вешалки, показал туалет и даже спросил, не хочу ли я пить. После моего вежливого отказа, мы поднялись наверх в его комнату.

Больше всего меня поразило огромное окно в крыше. Всегда мечтала о таком — так атмосферно! Только потом мой взгляд упал на новую плойку, два монитора на компьютере, постеры третьего «Ведьмака» и «Mass Effect».

— Играл в «Ведьмака»? — Тут же задаю наводящий вопрос. Ужасно нервничаю, аж потеют ладони. Но хочется развеять обстановку какой-нибудь ненавязчивой беседой.

— А кто не любит? — Пожал плечами Никита и почему-то сел на край кровати, игнорируя стол.

— Ну… Не знаю… Сапковский?

Он хмыкнул, и тут же стало легче. Но меня вновь сковала изнутри тревога, когда взгляд случайно упал на небольшую коробочку на прикроватном столике с очень интимным содержимым. Я тут же отвернулась и поправила рюкзак.

— Слушай… Мы… Э-э-э. У тебя тут только один стул…

— И?

Я подумала, может, тут принято, чтобы гость учился стоя. В тот момент соображала я вообще не очень. Сердце начало колотиться, как бешенное. Напряженные плечи так сильно прижались к телу, что вскоре заболели.

— Я… могу и постоять, да.

— Что? — Никита хмыкнул, и только тогда я снова посмотрела на него. Что-то в его расслабленной позе мне совершенно не нравилось.

— Слушай… наверное… Уже ведь пора… Ну, мы же будем заниматься? — Попыталась я адекватно спросить, стараясь игнорировать взглядом коробочку. — Химией, — поспешно добавила я.

— Подожди, — сказал он, наклонился вперед и собрал руки в «замок». — Ты умеешь решать эти задачи. Я думал, это был только предлог.

Внутри у меня все упало. Ситуация становилась все более неловкой, и это выворачивало все внутри наизнанку. Рука так больно вцепилась в лямку рюкзака, что заболела, будто я обхватила стекло.

— Это… Нет… Это не было п-предлогом. Предлогом на что? — Попыталась как можно правдоподобнее выкрутится я.

Никита запустил пятерню в волосы и тяжело вздохнул.

— Разве ты не хотела переспать? Строила глазки и все такое?

Я опешила, если не сказать грубее. Несколько раз мой рот открывался, но я не могла собраться с силами, чтобы ответить что-нибудь вразумительное. Пришлось покачать головой.

Он поджал губы и повернулся к коробочке. Потом тяжело вздохнул и предложил:

— Может, теперь хочешь? Мы могли бы классно провести время.

Мне было обидно. Он не сделал ничего плохого, просто не так понял. Наверное, обида появилась из-за рухнувшего образа прекрасного принца в моей голове. Вся выстроенная прекрасная история любви, как в сказке, вдруг замаралась о реальность. Как там говорилось в ванильных цитатах? «Розовые очки разбиваются стеклом внутрь».

— Ты… Я… Я пойду домой.

Я тут же бросилась к двери, сбежала по лестнице, забрала куртку и повернула ключи в двери. Но калитку мне было не открыть. Пришлось дождаться Никиты, который не нарушал неловкого молчания, пока я ждала, когда он откроет путь на улицу.

Он ничего не сказал. Мне хотелось развернуться, бросить хотя бы «извини» на прощание, но он быстро скрылся в доме. Почему-то казалось, будто я виновата перед ним. Никита ведь не сделал ничего плохого, только не так понял. Теперь между нами всегда будет эта неловкость. В глазах вновь защипало.

Темнело. Вдалеке раздавался собачий вой. Зато, если меня съедят собаки, не будет так неловко.

***

Пришла домой я задолго до назначенного мне дедлайна. Отчим был дома, поэтому я постаралась открыть дверь как можно тише, чтобы он вновь не стал спрашивать, что случилось. И чтобы избежать его нравоучений, конечно.

Едва я тихонько прикрыла дверь и принялась развязывать кроссовки, как услышала его злой голос из кабинета напротив кухни, справа от входной двери:

— Да как ты смеешь так разговаривать? Думаешь, так легко от этого отказаться? Можешь рискнуть. Тогда я просто передам Соколу твои слова, и он уже решит, что с тобой делать.

Сперва я не поверила своим ушам. Потом вдруг сердце забилось сильнее, сопли пришлось тихонько вытереть рукавом, снова тихо открыть дверь и выйти наружу также незамеченной.

Не могло такого быть, что он кого-то назвал «Соколом». Может, это просто компания, которая хочет с ним сотрудничать? У отчима сеть автомоек, может, они хотя сменить поставщика чистящего средства?

Я вновь зашла, уже специально громко звякнув дверью. Вдруг еще вспомнила про наушники и на всякий случай быстро засунула их в уши. Но отчим лишь прикрыл дверь и стал разговаривать тише.

В комнате я первым делом бросила к коробке со всяком всячиной. Среди старых браслетов, маленьких игрушек из «Киндера» и брелков я откопала коричневую потертую записную книжку. С трепетом, как это бывало, впрочем, всегда, я открыла ее на последней странице.

Слово «Сокол» было написано крупными печатными буквами и обведено в круг. Это была последняя запись дяди.

Глава 4

Об услышанном я ничего не рассказала маме. В моей голове все еще сидела мысль, что странный разговор отчима может быть только совпадением, связанным с бизнесом. И все же немного напряжения осталось. Но если я начну опасливо таращиться на него, Слава все поймет. Нужно было вести себя как обычно. И следующее событие мне в этом помогло.

Первый урок прошел спокойно. Мы обменивались записками с Сережей, сидя за одной партой. Я очень боялась, что он обиделся на меня.

«Мы же еще друзья?», — написала я первой.

«Конечно. А что случилось?».

«Я ведь не вышла за тобой».

«Пустяки. Ты не обязана была».

Учительница географии рассказывала о политике США закупать нефть в других странах, а в своей стране добывать только «сливки». Сережа мне говорил, что об этом она твердит почти каждый третий урок, и я ему охотно поверила. Только за два месяца я успела услышать это от нее раз двадцать.

«Что теперь у тебя с аттестатом?», — поинтересовалась я тревожащим меня вопросом.

«Ничего. Поговорил с классной руководительницей, она поговорила с Жабой. Извинился, сказал, что больше так не буду».

«Надеюсь, правда не будешь».

«Если не станет больше провоцировать».

Я улыбнулась и шутливо поугрожала пальцем. Затем мы вновь начала слушать про полезные ископаемые Северной Америки, но Сережа вновь написал записку:

«Почему ты ушла в пятницу?».

Я изнутри прикусила щеку. Сразу вспомнилось, что было после.

— Расстроилась, — шепнула я едва слышно, и мы вернулись к прослушиванию абсолютно ненужной и неинтересной для нас информации.

После урока, как обычно, параллельный класс вошел, пока мы еще не собрали вещи. Но в этот раз они шумели больше обычного. Мальчишки громко смеялись и будто пытались рассмотреть кого-то среди нас. Едва заметив среди них Никиту, я пришла в ужас.

Ираида вновь попыталась их вытравить, но даже это не могло меня спасти. Если это не паранойя, и они действительно обсуждали меня, то их смешки ждут меня за дверью.

Сердце упало в пятки, когда мои опасения подтвердились. Едва показавшись из кабинета, я стала получать освистывания, улюлюкание и выкрики мальчишек параллельного класса.

— А ты у нас тигрица, да, новенькая? — Сказал кто-то из них. Некоторые девчонки засмеялись в кулак. Большинство, конечно, не обращало внимания, но все мое внимание забирали те, кто активно пытался задеть меня.

— Я бы с ней все равно не стал, — оценил меня другой.

— О чем они? — Спросил Сережа, на что я лишь потянула его вперед. Но он упирался, и проходящая плотной волной толпа младшеклассников мешала его увести.

— Просто пошли отсюда, — попросила я. На душе стало так тоскливо и больно, что силы едва не покинули меня. Сережа ничего не понимал.

— Они тебе что-то сделали? — В его глазах действительно было беспокойство. И это почему-то вновь заставило меня заплакать. — Все, им хана.

Он направился в сторону парней из другого класса с явным намерением не словами решить дело. Они тут же собрались гурьбой, стали оскорблять меня пуще прежнего, говорили ему, что «он связался с пропащей девкой», за что говоривший тут же получил в нос.

Когда их разнимали ребята, я только думала, неужели Сережа и правда думал, что это мне поможет? Легче мне не стало, так еще и пришла завуч и стала допытываться до причины конфликта. Я не выдержала и ушла. Сквозь щебет любопытствующих до меня донесся голос Сережи:

— Просто назвал меня тупым, вот я и взбесился.

Хотелось уйти домой, залезть под одеяло и больше никогда не выходить. Я даже не могла сбежать в туалет для девочек, ведь тогда пришлось бы вновь проходить мимо географического класса.

В кабинете истории я подошла к Ираиде. Видела, как она разговаривала с девочками из параллельного класса.

— Слушай, что они несли там? — Как бы ничего не понимая, спросила я.

Она покраснела, замялась, но все же мягко ответила:

— Понимаешь… Никита растренькал всем, будто у вас там было что-то несколько дней назад…

— И ему все поверили?

— Не все, конечно. Вернее, раньше не все. Там просто… Знаешь, у него дома камеры видеонаблюдения, и он показал часть, где вы… в общем заходите в комнату, а через час он вышел и выкинул что-то маленькое в мусорное ведро. Если ты понимаешь, что я имею в виду.

— Выкинул? — Я совершенно ничего не понимала. Смысл сказанного будто и не хотел до меня доходить. — Но я ушла от него через несколько минут, как только он и предложил…

Воздуха вдруг стало мало. Спину пронзила боль — голова кружилась и пока я глотала ртом воздух, стала отходить назад и ударилась о стену. Рукой я нащупала раковину и сжала ее. Ираида тут же подошла ко мне, взяла за руку, начала спрашивать, что со мной. Ответить я не смогла.

Как же хотелось потерять сознание! Так стыдно мне не было даже в седьмом классе, когда из-за проблем с желудком я не смогла выступать, и девочки пропустили конкурс танцев. Все так злились на меня, что даже пришлось бросить это занятие.

Вот и теперь случилось тоже. Все меня обвиняли, все обсуждали. Меня презирали. Да еще и за то, чего не было!

В памяти плохо отложились следующие события. Как-то меня усадили на стул, стали успокаивать, кто-то принес воды. Стало так стыдно еще перед этими ребятами, ведь они так искренне переживали.

— Давайте отнесем ее в медпункт? — Предложил Давид. Не знаю, что ему ответили, но я закачала головой.

«Все хорошо, все хорошо, не переживайте», — продолжала шептать я. Вошла учительница истории, Яна Сергеевна, женщина лет сорока с идеальной осанкой, горделивым видом и короткой элегантной прической, как у Элис в последних «Сумерках». Впервые я видела ее растерянной и даже напуганной.

— Что случилось? — Спросила она, тут же подлетев ко мне и положив руку на лоб. Другой рукой она прижимала к себе папку с оценками и тестами, которые раздавала на каждом уроке тем, кто сдает экзамен по ее предмету.

Никто ей не ответил. Понемногу я стала успокаиваться, перестала задыхаться и задышала ровнее. Только сейчас я поняла, что кто-то продолжал держать меня за руку.

— Просто запереживала? — Предположила учительница. Ее высокий противный голос всегда напоминал мне скрип мела по доске. — Ну-ну, — она потрепала меня по голове, — не стоит так переживать. Что-то случилось в семье?

Рот открывался, но слова не появлялись. Сейчас я, наверное, напоминала рыбу.

— Иди-ка ты лучше в медпункт, дорогая. Ираида, проведи ее.

Только сейчас, когда меня отпустили, я поняла, что все это время за руку меня держала наша староста. Кто-то из одноклассников помог мне подняться. Шли мы молча. Голова кружилась, и я уже сама взялась за плечо Ираиды.

— Извини, — слабо улыбнулась я. Щеки принялись жутко дрожать. Наверное, я выглядела жалко.

— Все в порядке. И ты не переживай из-за какого-то балбеса. Я всем расскажу, что он врет.

Я снова улыбнулась ей, и вновь заплакала.

В кабинете медсестры мне измерили давление, дали воды.

— Извини, малыш, но нам нельзя давать вам лекарства, — участливо посетовала наша пухленькая медсестра, Зоя Ивановна, как гласила табличка на двери. Прежняя медсестра уже бы отправила на урок и пожаловалась, чтобы мы не симулировали ради прогулов. — Знаешь, что? Давай мы вместо этого чай с тобой попьем, а? Столовая вон, рядом как раз.

Было очень неловко отвлекать ее и загружать проблемами. Я попыталась отнекаться, но она лишь махнула рукой и сказала, что вся эта скромность — пустое дело. Ираида захотела вернуться в класс.

— Давайте посидим вместе! — продолжала гнуть свое медсестра. — Я знаю, у тебя и так пятерка выйдет, Ида, и даже с прогулом. Да и ничего не случится — в крайнем случае я вас отмажу!

К моему удивлению, староста все же поддалась на эту провокацию. Странно, ведь раньше она казалась такой строгой в отношении учебы — Гермиона отдыхает. Теперь мы вместе с ней и медсестрой пришли пить чай, чтобы меня успокоить. Ни за что не могла бы предположить такого. К тому же, после драки я не видела Сережу…

— Так, не грустим, — напомнила Зоя Ивановна, садясь напротив нас с полной тарелкой. Ида взяла чай и булочку, я же ограничилась только чаем. Жаль, здесь не было зеленого. — И по какому поводу такое произошло? Кто-то что-то наболтал?

Ну, вот. Она просто хотела узнать все из первых уст. И хотя она купила мне чай, все же казалось, это была лишь цена за сплетню.

— Один парень наплел кое-что… противное, — поделилась я и захлюпала чаем. Стало легче, будто отпустило. Я кивнула Ираиде, мол, расскажи. Сама же повернулась к окну, где располагался внутренний двор, развевающиеся на сильном ветру флаги и голые розовые кусты.

— Да ты что! — Удивилась Зоя Ивановна, когда Ираида ей все рассказала. Мне было даже как-то пусто. Или еще того хуже. Хотелось почему-то рассмеяться. — Слушай, я этого балбеса с пятого класса знаю. Тот еще придурошный. Не переживай совсем. Сдадите экзамены, уедете в хорошие города, и какая будет разница, что там говорит какая-то условная «тетя Нюра» на крылечке.

Я пожала плечами и вновь вернулась к чаю. Это казалось каким-то несмешным анекдотом. Пришла как-то девочка к мальчику заниматься, ну, он и решил позаниматься… Я же сказала, что он не смешной. И почему все так случилось? Влюбилась впервые за целую вечность, и все так закончилось. Может, я вовсе не создана для любви?.. Не создана для счастья?

В столовую вошел Сережа. Глаз его оказался подбит, из носа шла кровь.

— Фоя Ифанофна, я к фам стуфусь, а фы фот фде!

— Ешкин кот! — Заругалась она, тут же подскакивая. Ираида, будто по инерции, сделала тоже самое, едва не опрокинув стакан с чаем. — Что вы сегодня решили за марафон устроить?

— Кфофь у меня сама пофла, — улыбнулся Сережа, подмигивая ей. — Фот к фам сейфас Пефренко принесут… у нефо не слуфайно фсе.

Зоя Ивановна показушно схватилась за сердце и запричитала.

— Сама кровь пошла, нашелся герой! И губа сама растрескалась и… о-о-о, зуб тоже сам себе вышиб? И что я твоей матери скажу? Да не запрокидывай голову, наоборот наклонись, горе ты луковое…

С этими словами она увела его в коридор, Ираида неуверенно поплелась за ними, а я осталась сидеть на месте, грея руки об остывающий чай и осознавая, что вся эта катавасия произошла из-за моей дурости.

***

Всю ночь мне не спалось. Вечером решила проверить соцсети, и наткнулась на кучу сообщений Никитиных дружков. Сам же он меня любезно заблокировал. Зачем-то я прочла все, и с каждым гадким предложением слезы накрывали меня с новой силой. В конце концов нос забился, пришлось высморкаться, умыться, да так, чтобы никого не разбудить и удалить все мерзкие сообщения. Их авторов я отправила в «черный список», жаль не могла отправить куда подальше, и попыталась уснуть. Но из этого ничего не выходило.

Пыталась смотреть успокаивающие видео, слушать классическую музыку, читать справочник по биологии, что обычно быстро гоняло в сон. Но ничего не помогало. Вновь и вновь я прокручивала в голове эту ситуацию, снова и снова причиняла самой себе такую боль, будто специально кидалась под ноги великану, и он с удовольствием отплясывал на мне.

Это мерзкое давящее чувство съедало изнутри. Хотелось и покричать, и еще поплакать, и поругаться с кем-нибудь. И последнее получилось с Сережей. Ко всему прочему, теперь на меня давило еще и чувство вины за то, что я написала ему, будто он дурак, который решает все кулаками. Отчасти, так оно и было, но с другой — он ведь только хотел заступиться за меня.

Я открыла последнее сообщение, после которого он перестал мне отвечать.

«Если ты дурак, который не может вступиться за подругу словами и только и лезет драться, то у меня для тебя большие новости — homo erectus в университеты не берут!».

Какая же я дура. Ведь даже знала его больную точку — неуверенность в знаниях, которые на самом деле у него имелись. Его много оскорбляла прежняя учительница математики, которую даже уволили за вольное отношение к ученикам. Зная это, его близкий друг все равно поступила так… Я начала набирать сообщение с извинениями. Потом поняла, что из-за дрожащей руки вечно не попадаю по маленьким кнопкам на экране мобильника и взяла ноутбук. Настрочила целое полотно, но зато от души и с чувством. После этого стало как-то легче. Вскоре даже и не заметила, как задремала.

С утра долго валялась в постели. Подниматься совсем не хотелось, но мама вошла в комнату и настойчиво позвала завтракать. «Настойчиво позвала» — это я так имею в виду, была в шаге от того, чтобы не надавать по шее. И я не шучу — рука у нее тяжелая.

Шла в школу, скрепя сердце. Проходя мимо группки смеющихся детей и подростков, некоторые из которых обращали на меня внимание, я тут же думала о том, что смеются они надо мной. Все они. Меня окружали люди, которые верили в ложь и считали меня пропащей женщиной. Девушкой. Никто из них не знал, что снаружи и внутри я вообще еще девочка. Интересно, мне уже полагается носить букву «А» на груди, или обойдемся барабанщиком позади?

На первый урок Сережа не явился. Я сидела на предпоследней парте одна и слушала очередные своды законов по обществознанию. Но все они как будто летели мимо меня. Зато мне всегда нравился этот кабинет. Здесь всегда были опущены жалюзи и шторы, свет чуть приглушен из-за сломанных ламп. Большое количество цветов и растений повсюду, даже на книжных шкафах, создавали причудливый облик какого-то почти волшебного кабинета. Даже в кабинете биологии не было так много растительности. Что уж говорить — там и доски-то не было.

Но впервые мне было здесь неуютно. Казалось, будто одноклассники тайком рассматривают меня, учительница как-то странно поглядывает в мою сторону. Еще и Сережа не пришел. Может, у него что-то серьезное? Или его исключили? Могли же его исключить? Вдруг он убил того паренька?

Я вся покрылась мокрым потом. Мысли роились, подкидывая один сценарий хуже другого. Вот я смотрю, как Сережу забирает полиция, вот уже навещаю его в тюремной комнате для свиданий: мои руки судорожно сжимают телефон для общения, хотя я даже не знала, существуют ли они в наших тюрьмах. Надеюсь и не узнаю! Я встряхнула голову, пытаясь почти физически выкинуть из головы навязчивые мысли. Интересно, тут есть психолог? Хороший вопрос, ведь в этой школе не всегда есть профильные учителя. Я точно знаю, что в пятом классе природоведение ведет географичка. Да даже астрономию у нас ведет информатик. И там они тоже просто решают задачи для экзаменов.

Спасительный звонок прозвенел, и тут же мне на телефон пришло сообщение:

«Ничего страшного. Я все понимаю. Надеюсь, тебе лучше».

Мне? Мне лучше? Я тут же спросила у Сережи, где он, что с ним, но он вновь вышел из сети и перестал отвечать. В злобе я ударила по столу ладонью и тут получила замечание от учительницы.

В конце концов я решила в конце дня подойти к классной руководительнице и спросить, где живет Сережа.

— Извини, но мы не имеем права распространять эту информацию. Спроси у ребят.

Серьезно? Именно сейчас вы все-таки решили, что у детей есть какие-то права, которые вы не можете нарушать? Я тяжело вздохнула, вежливо попрощалась, изо всех сил сдерживая рвущуюся наружу злость и пошла на выход. У спортивного зала меня окликнули.

— Эй, новенькая!

Там был парень из десятого класса, у нас как-то был сдвоенный урок по физической культуре. Позади него бегали ребята с баскетбольными мечами. Сейчас он тоже был в спортивной форме, видимо, готовился к соревнованиям… Точно. Никита ведь в команде школы по баскетболу.

— Говорят, ты неплохо двигаешься в…

В этот момент ему в голову прилетел мяч, и я засмеялась во весь голос.

— Иди к команде, остолоп! — Голос Любы, прибежавшей за мячиком, заставил меня замереть на месте. В открытой двери я увидела ее силуэт и подошла ближе. Тренера не было, кто-то разминался, кто-то кидал друг дружке мяч. Здесь были и команды девочек, и команды мальчиков, что очень меня смутило. Зная, как играют юноши, я бы не рискнула находиться с ними так близко.

Вокруг Никиты столпились его дружки. Когда меня заметили, они стали дурачиться и отправлять воздушные поцелуи в мою сторону. А я всего лишь хотела посмотреть, как играет Люба…

— Никит, — один из парней толкнул его локтем, — похоже, ей нужен еще один раунд.

Они захихикали, как стайка гиен. Я уже собралась выходить, но что-то в позе Любы и ее взгляде заставило меня остановиться. Может, еще не все потеряно, и она не возненавидела меня окончательно?

— Сомневаюсь, что он потянет, — поджала она губы и прошлась оценивающим взглядом по Никите. — Я тут слышала, что у него дракончик такой маленький, что его даже не чувствуешь. Так что считай, ничего не было.

Теперь уже захихикали девчонки из компании Любы. Они с мальчиками стали перебрасываться оскорблениями и колкостями, ну а я поспешила уйти. Куда бы я ни пришла, везде начинается что-то нехорошее. И почему так? Разве у меня плохая аура? Или вдруг меня сглазили?

— Стой!

И я действительно замерла на месте. Посмотрела через плечо. Да, это она. Люба бодрым шагом направлялась ко мне, держа мяч под мышкой.

— Никита всегда был придурком. Не обращай на него внимания.

Я коротко кивнула.

— Хорошо, я постараюсь.

Едва не опустилось то самое противное неловкое молчание, но я поспешила его разбавить:

— Спасибо. Ты за меня заступилась.

— Да ладно. У нас многие смотрят на него, как на идиота теперь. И даже мальчишки. Игорь — это тот, у кого уши проколоты — вообще классный. Он ему сказал, что только конченный идиот мог рассказать про такое. Так что нормальные ребята за тебя.

Я поджала губы.

— Мне приятно, но у нас ничего не было. Никита все выдумал. Я просто попросила его позаниматься химией. Не то чтобы я действительно хотела заниматься химией, он мне правда нравился сам по себе, но «этого» я не делала.

Казалось, она удивилась. Но одобрительно покачала головой и собралась уходить.

— Ладно, тогда вообще все просто. Можно сказать, само небо дало тебе понять, что с ним каши не сваришь.

— Подожди.

На самом деле я оказалась не готова к этому разговору. Но очень хотелось не терять этой возможности нормально поговорить. Оказалось, и из этой глупой выходки Никиты можно было выудить что-то полезное.

— Я… знаешь… Эм… Не знаешь, где живет Сережа?

Она перечислила нескольких Сереж, которых знала, и только с помощью подсказки с моей стороны смогла понять, кого я имею в виду. Или поняла с самого начала, но отчаянно не хотела о нем говорить.

— Ах, этот. Да, знаю. В соседней станице. Туда полчаса идти по полям. Ну, чуть больше.

— В соседней? Туда ходят автобусы? — Я не теряла надежду обойтись самой.

— Раз в час или в два. Но до остановки идти примерно также. И ехать еще час, потому что автобус сначала в другое село заезжает.

— А школьный автобус?

— Развозит только младшеклассников.

Моя надежда растаяла также быстро, как утренний туман.

— Слушай… Ты не знаешь, может, кто в твоей команде там живет, с кем я могла бы сходить?

Она задумалась лишь на мгновение, и отрицательно покачала головой. Ее рыжий высокий хвостик качался вместе с ней, прямо как в детстве. Она всегда любила такие прически. Или ее просто так заплетала мама? Не помню.

— Зачем тебе это? Завтра поговоришь, или напиши ему.

— Он не отвечает. Да и он за меня подрался, может, ты слышала. А я наговорила ему глупостей. Хотелось бы извиниться. И узнавать вообще, как он.

Люба долго сверлила меня взглядом, и я даже слышала, как скрипят ее зубы.

— Я могу провести. Только если это очень важно для тебя.

— Важно. Правда важно.

В зале послышались шумные удары мячей и свисток. Тренировка началась.

— Подожди меня, через час освобожусь! — Сказала Люба и кинулась к спортивному залу.

— Я буду в библиотеке!

— У нас есть библиотека?

Я не успела ответить — она уже скользнула в зал.

***

Некоторое время мы шли молча. Да и что можно было сказать? Очень хотелось спросить, растаял ли между нами лед, но тут же в голове заиграла эта противная одноименная песня, которая какое-то время гремела из всех углов. Теперь никак не получалось придумать, как правильно начать разговор.

— Знаешь, я думала, ты хоть извинишься, — сказала Люба, минут через двадцать нашего совместного пешего путешествия. Справа находилось убранное поле, где то тут, то там валялись подгнившие подсолнухи. Слева же находилось неухоженное гороховое поле, заросшее травой и сорняками. По окраинам обоих полей располагалась небольшая лесополоса. Одной здесь идти было бы, конечно, куда страшнее.

— За что я должна извиниться?

— Ну, не знаю даже. Подумай.

Прямая дорога, изрытая тракторными колесами, хотя бы не размылась от дождей. Сейчас здесь было сухо. Было страшно представлять, что происходило здесь во время ливней.

— Между прочим, я писала тебе письмо, — напомнила я, засунув руки в карманы куртки. Поднялся ветер.

— Ты извинилась за какие-то глупости, а не за то, что натворила.

— Сама-то понимаешь, что несешь?

— Прекрасно понимаю, — скривилась Люба.

— Тогда просвети несведущую.

Тут она затормозила, скрестила руки на груди и с такой агрессией начала говорить, что я даже с трудом могла поверить в ее недавнюю защиту перед нападками дружков Никиты:

— Давай. Я с радостью тебя просвещу. Во-первых, ты уехала в самый трудный для меня период, ничего не сказав, ничего не объяснив…

— Я же всего лишь…

— Не перебивай! — Надрывно закричала Люба, и по спине прошел холодок. А если она просто таким образом заманила меня в безлюдное место?.. — Ты просто исчезла, мама ничего не говорила мне, все вокруг судачили, что ты наткнулась на тела в лесу, хотя их потом нашли в реке! Во-вторых, принесла ни с того, ни с сего такую весть, что начисто изменила мою жизнь. А ведь я даже какое-то время винила тебя в гибели отца. Думала, если бы ты тогда не сказала, он был бы жив!

Ее гнев стал потихоньку утихать, в глазах больше не было слепой ярости — на ее место возвращалась осознанность.

— Что я несу? — Осевшим голосом спросила она то ли у меня, то ли у себя.

— Все нормально, — я кивнула, но внутри все сжалось. — Ты должна мне все это рассказать, чтобы между нами больше не было этой боли. Скажи. Выговорись.

И тут в ее глазах заблестели слезы.

И так серое небо будто вдруг стало еще мрачнее. Мне показался глухой гром где-то вдали.

— Я так хотела удавить тебя, понимаешь? — Сказала Люба и зарыдала вовсю. — Так на тебя злилась, так злилась… И ты уехала, будто назло мне. И бабушка твоя тоже скоро уехала, даже дом вы продали. Будто тебя и не было в моей жизни. Но и отца тоже не было. Со мной была только боль, понимаешь?

— Прекрасно понимаю.

Так и стояли мы, две клуши, посреди полей и рыдали. Вскоре послышался рев старого мотора, и со стороны, откуда мы пришли, показался старенький грузовичок. Остановился возле нас, и оттуда показалось странно знакомое лицо старика с неаккуратной бородой.

— И чего это вы тут делаете, девоньки? — Спросил он скрипучим голосом. Я тут же вспомнила и его, и то, как этот человек любил рассказывать нам в детстве отцовские истории с Великой Отечественной войны, да и свои тоже. До сих пор помню, как он с ребятами бегал в лес к партизанам, иногда по речке, иногда вообще ползком, чтобы передать хоть какую-нибудь еду и припасы. Однажды оккупанты открыли по ним огонь, и совсем еще детям пришлось сидеть в лесу до темноты, идти в обход, чтобы не выдать партизан, и только под утро осторожно вернуться домой.

— Дедушка! — Люба расплылась в улыбке и полезла в кабину. Мне она махнула рукой, зовя за собой. — Мы к другу в Ловлино, дедунь. А ты куда?

Мы еле помещались на неудобном сидении кабины. Рюкзаки кинули в ноги.

— А? В Ловлино? Я тогда вас до первой улицы довезу, пойдет?

— Конечно, дедунь! — Ни следа от слез не осталось на ее глазах. А вот я, наоборот, еще больше растрогалась. Слишком уж неожиданная и приятная встреча.

— А это кто с тобой? Лицо какой-то прям знакомое! Лизка что ль?

Люба представила меня, и дед Василий аж выругался:

— Ешкин кот! Лет десять не виделись! Какая красавица стала! Отбоя от женихов, наверное, нет?

Я физически ощутила возникший комок в горле. Но Люба вытащила меня из этой неловкой ситуации:

— Дед, какие женихи? У нас экзамены скоро, не до них нам совершенно.

— Ну-ть, это правильно. Учеба — она важней. Мы с бабкой твоей вообще не познакомились, если б не приехали строить Волгодонскую ТЭЦ.

Это было странное ощущение, встретить того, кого совершенно не ожидал. Я почувствовала себя маленькой девочкой, которая с лучшей подружкой едет к ним домой пить чай и играть в куклы. Сейчас самой большой проблемой для нас будет попытка избежать добавочных пирожков и не поссориться, придумывая новые приключения фей. И, конечно, лично для меня будет важно не сильно завидовать красивым аккуратным куклам Любы, ведь мои — явные китайские подделки с дешевой одежкой, криво нарисованными глазами и плохими путающимися волосами.

— А как Акулина? Что-то давно не приезжала убираться на кладбище, — поинтересовался дед Василий.

Ком вновь показался в горле.

— Бабушки не стало через пару лет после дяди.

— Ух, жалко. Огонь баба была.

Дед перекрестился и стал расспрашивать про маму. Пришлось все рассказать и ему, и заодно Любе.

— Вышла за этого утырка? Не верю!

— Дедушка! Зачем так грубо? Столько лет прошло, может, он изменился?

— Ишь ты! Лет десять назад вряд ли б защищала его. Та что тебя взять — и папашка твой ведь одного с ним поля ягоды был…

— Дедушка! — Обидчивый тон внучки заставил старого ворчуна извиниться. Одной рукой он приобнял ее, как в детстве, а я лишь порадовалась, что едем мы по безлюдной дороге. Не то чтобы у меня были какие-то стереотипы, но это было уже которое по счету нарушение правил безопасности…

Едва мы разговорились о чем-то приятном, как пришла пора выходить. Дед Василий позвал меня как-то прийти к ним на чай, и я вежливо согласилась. Вряд ли без одобрения Любы решусь на это, но ему об этом не следовало знать.

— Нам туда. Сережа в конце этой улицы живет, — Люба указала в нужную сторону.

Домики вначале были аккуратные и опрятные. Возле некоторых сидели на лавочках одинокие бабушки. Бегали и кричали чьи-то гуси. Даже сидел у дороги дворовый пес, едва завидев которого, я обошла Любу с другой стороны.

— Все еще боишься собак? — Хмыкнула она, даже не обращая внимания на пса.

— Угу.

— Трусиха!

На это я ничего не ответила, только продолжила рассматривать домики. Вскоре начали показываться совсем нежилые участки — запущенные, заросшие, даже с выбитыми окнами и пустыми комнатами внутри, обросшие плющом и другой растительностью. Среди таких домов выделялся покосившийся кирпичный домик с хилой крышей, но свежевыкрашенным голубым забором, доходившим мне до плеча, и ухоженным двориком. Посреди него играла с игрушечными машинками маленькая девочка лет пяти. Возле этого-то домика Люба и остановилась.

— Вот здесь он и живет.

Мне стало ужасно тоскливо. Теперь мне стала понятна эта странная боль во взгляде Никиты, когда я говорила про новый дом. Больше об этом я разговор не поднимала, но зато рассказывала про свою старую коммуналку. Надеюсь, и у Сережи потом получится переехать в красивый, крепкий дом.

Девочка в фиолетовой курточке, едва заметив нас, громко позвала маму.

— Нет-нет, Аля, не зови маму! Позови Сережу! — Испуганно попросила Люба, подойдя почти вплотную к сетчатому забору, от которого еще пахло краской.

Из старого сарая рядом послышался какой-то шум, будто там кололи дрова. Девочка все также громко позвала Сережу.

— Да ну не так! — Замахала руками Люба, пытаясь успокоить девочку. — Сбегай к нему!

Но девочка, будто ей назло, принялась опять кричать. Из сарая послышался злой голос Сережи:

— Проваливайте! Или я с топором сейчас выйду!

Мимо пробежал дрожащий грязный белый котенок и юркнул в дыру внизу забора.

— Это мы, Сереж! — Крикнула я, и тут же в сарае раздался грохот, будто кто-то упал. Люба отошла подальше.

Но тут открылась входная дверь, из которой появилась женщина, почти бабушка, с опухшим лицом и спутанными волосами. Заметив нас, она даже расстроилась и почему-то подняла ближайший булыжник и бросила его в нас.

— Ах, это вы!

Мы с Любой отпрыгнули, но камень ударился в ворота. В этот момент Сережа бросился к ней.

— Где мои друзья? Куда вы их дели?

Я посмотрела на Любу. Удивленной она не показалась.

Сережа завел женщину в дом и на время скрылся в нем. Девочка отбежала в угол участка, прямо к соседскому забору, где для нее стоял большой пень, выполняющий роль стола, и маленький, вроде как стул.

Когда Сережа вышел, на нем не было лица. Такой уставший, замученный, с незажившими ссадинами он показался мне тем самым котенком, которого я недавно видела.

— Чего надо? — Устало, без всякой злобы, спросил он. За калитку он не вышел, так что между нами оставался забор.

— Я… мы… Только хотела убедиться, что ты не обиделся на мои слова.

Он по-доброму хмыкнул, и даже взгляд его как будто потеплел.

— Ты за этим в такую даль приперлась? — Только и сказал он. Я коротко кивнула. — Идите домой, дождь собирается.

— Но мы ведь еще друзья? Правда друзья? — Спросила я так, будто от этого зависела моя жизнь. Сережа даже растерялся.

— Конечно. Успокойся, я все понимаю. Но, правда, они получили по заслугам. Чтобы ты не делала, это не дает им право обсуждать при всех и тем более осуждать.

— Но я ничего не делала!

Пришлось быстро объяснить все, и с каждым словом лицо Сережи светлело. Казалось, ему стало легче от правды.

— Ладно… Эм… Хорошо даже, думаю.

— Какой красноречивый, — причмокнула Люба. — Впрочем, как всегда.

Весь разговор они старались не смотреть друг на друга, и мне казалось, что напряжение между ними стало почти ощутимым.

— Я все-таки простой сельский олух, — ответил он ей и так сильно сжал губы, что из раны вновь пошла кровь. Пришлось едва ли не силой пихать ему сухие салфетки, ведь он хотел вытереть ее тыльной стороной ладони.

— У тебя грязные руки, простой сельский олух! — Передразнила его я, и он все же принял. — Какой бы ты ни был, а ранку загрязнять не следует.

Девочка обхватила Сережу за ногу. Он улыбнулся и поднял ее на руки. Ее резиновые сапожки тут же испачкали его черные спортивные штаны.

— Пошли илграть! — Попросила она его.

— Играть, — мягко поправил он ее и попросил дождаться их брата из продленки.

Надолго задерживать его не хотелось. Тем более что дождь действительно мог вот-вот начаться.

— Ладно, я была рада, что мы поговорили.

— Я тоже, — искренне ответил Сережа, попрощался и понес сестренку на руках к ее столику.

По дороге обратно Люба молчала. Сначала она, конечно, поворчала, что тащиться в такую даль ради этого показалось ей пустой тратой времени. Но потом сникла, ведь я ничего не отвечала. Гром гремел уже совсем близко.

Вдруг она заметила впереди на остановке небольшой старенький пазик, дернула меня за куртку и побежала, что было сил. Но автобус уже стал отдаляться, и даже спортсменка не смогла бы его догнать. Но все водитель остановился, заметив, наверное, на в зеркале.

— Спасибо! — Хором сказали мы не то водителю, не то бабушке, сидящей задом к движению.

И хорошо, что нас заметили и остановились. Вскоре пошел сильный дождь, забарабанивший по окнам с невероятной силой. Мы сели на двойное сидение, и я надеялась, что обе не испытывали от этого неудобств.

Мне это, наоборот, даже нравилось. Впервые за долгое время мы разговариваем, проводим время вместе, разве не здорово? И тут, вспоминая недавний разговор, я кое-что поняла.

— Слушай, — я толкнула ее локтем, и она вынула из ушей наушники. — Слушай, а когда ты говорила мне там в полях про… про моего дядю и твоего отца, то сказала, что их нашли в реке.

— Ну, да.

— Тогда как я могла найти их в лесу?

Глава 5

Теперь я часто ждала Любу после тренировок по баскетболу. Сидела в библиотеке и читала подростковые книги на телефоне, хотя до итогового сочинения оставался всего месяц. Мне уже было невыносимо видеть эти задания, находить примеры из классической литературы, сочинять тексты и пытаться делать вид, что у меня есть хоть какие-то мысли по теме любви и ненависти, долга и сострадания, морали и эгоизма. Что я вообще об этом могу знать? Голова раскалывалась, едва взгляд падал на домашнее задание по русскому языку, включающее в себя очередное сочинение. Я понимаю, что учительнице было и того тяжелее — ей предстояло их все проверить. Но все равно браться за дело никак не хотелось.

Мне куда больше нравилось читать что-то легкое, по типу «Голодных игр» или «Полианны», в которых авторский мир, один темный и жестокий, другой светлый и духоподъемный, уносит так далеко от проблем, насколько это вообще было возможно. Ни о чем не думать — это как раз то, что необходимо. Правда, всю прошлую неделю в моих снах бедная Полианна бегала в качестве трибута на арене, но это неважно.

Удовольствия от чтения я почему-то не получала уже как год, сама не знаю, почему. Так что именно читать особого значения не имело, все зависело от настроения. Сегодня наткнулась на книгу Астрид Линдгрен «Кати в Америке», которую обожала в детстве, и тут же взялась за нее.

Библиотекарша отвлекалась от просмотра сериалов только на детей из начальной школы — только они, да еще парочка шестиклассниц и захаживали сюда. Иногда тишина становилась просто невыносимой, но когда приходили дети и начинали вслух обсуждать какого-нибудь «Спасайкина» — это вызывало такое же недовольство. Хотелось аж подойти и настучать по головам. Но стило им уйти на уроки, как здесь вновь становилось пусто и одиноко.

К тому же мысли постоянно возвращались к нашему с Любой разговору в автобусе, а следовательно, и к тому дню, что разделил наши жизни на «до» и «после». Это никак не выходило из головы. Я постоянно задавалась вопросами, что же тогда случилось и почему в воспоминаниях осталось лишь то, как я, маленькая семилетняя девочка, прибежала домой и рассказала увиденное родне. У меня в тот год вообще что-то странное с памятью. Отрывками помню все, что было «после» — это, в основном, первое сентября, да и конец года. Из «до» ярко вспыхивали картинки наших игр с Любой, наши месты о школе, о том, как мы пойдем в один первый класс и будем учиться вместе все школьные годы. А потом будто память отключилась.

Дверь хлопнула, и библиотекарша аж подскочила.

— Девочки, аккуратнее с дверью, пожалуйста, — попросила она, возвращаясь за компьютер. Мне удалось как-то взглянуть на него. Не знаю, какой там был Windows, но кажется, он был старше «семерки».

Раскрасневшаяся Люба с курткой под мышкой — ей уже в прошлый раз сделали замечание, что в верхней одежде в библиотеку нельзя — звала меня на выход. Я быстренько собрала вещи, попрощалась с библиотекаршей и пошла с подругой в сторону гардеробной.

— На следующей неделе поедем в Анапу на соревнования, — поделилась она, на что я ее искренне поздравила. Мне нравилось видеть ее такой счастливой, а главное понимать, что свое счастье она вновь делит со мной.

Мы старались больше не говорить о прошлом. Одной ночью Люба так и написала: «Мне было так больно, давай, просто на время попытаемся забыть об этом? Хотя бы до сочинения». Может, она думала, что потом будет легче? И все же я над мыслями была не властна. Будто это я в них, а не они во мне.

Вот и сейчас, когда мы шли домой, постоянно возникали картинки прошлого, заставляя сердце щемиться от боли. Я как могла вслушивалась в разговор подруги, показывая свою заинтересованность ее увлечением, но время от времени так глубоко падала во мрак собственного разума, что едва слышала ее.

—… тренер, правда, говорит, что я слишком агрессивна, но как тут не быть агрессивной, если противник забивает трехочковый, а судье все равно на то, что их команда нарушила зону при передаче мяча? Вот скажи?

— Да, это жуть, — ответила я на автомате.

— Это уже восьмая «жуть» от тебя. Резко закончился словарный запас? — В голосе подруги послышались обидчивые нотки.

— Весь уходит на сочинения, — улыбнулась я в попытке разрядить обстановку. В общем-то, даже немного получилось. — Да и что я знаю про баскетбол? Я больше люблю волейбол.

— Фи, скучная игра. Стоишь на месте, даже не побегать. Еще и не понимаешь, кто должен принять мяч. Скучно, — подытожила Люба, с чем я не особо спорила. — Ну, ладно, давай заглянем ко мне? Дедушка уже все уши прожужжал, когда же ты к нам придешь.

— А твоя мама?.. Она не показалась особенно дружелюбной, когда к ней пришла моя.

Если Люба и задумалась, то лишь на мгновение. Ее потрясающая способность не забивать голову ненужным всегда меня поржала. Конечно, если не брать во внимание то, что из-за этого у нас бывали очень опасные приключения. Помню, она потащила меня на новую площадку в другой части деревни, но не подумала, что уже было довольно поздно для таких долгих приключений. В итоге, после того как наши родные забили тревогу и начали поиски вместе с соседями, мне еще лет шесть приходилось «наведываться» во время прогулок. Раз в полчаса или в час я должна была показываться дома, чтобы все знали — со мной все хорошо. А потом еще спрашивают, почему я выросла невротиком? Или был еще случай, когда мы с Любой пошли купаться на речку с ребятами, а потом также вместе простыли. Ходили собирать горох на поле, и она уверяла меня, что оно принадлежит каким-то ее родственникам, а в итоге нам пришлось удирать от какого-то деда с ружьем. Жалею ли я обо всем этом? О, нет! Как бы ни было страшно или больно в моменте, сейчас я понимаю, что с тех пор настолько ярких моментов в моей жизни не было. Я ловила себя на мысли, что многое бы отдала, чтобы вновь стать такой же безрассудной и бесстрашной, как в детстве.

— Тогда пойдем прямо к дедушке с бабушкой. Все-таки дед же звал тебя.

— Они так и живут рядышком? — Спросила я, припомнив, что когда-то у них был один участок, который просто разделили небольшим заборчиком. Мы часто бегали за сладким к Любиной бабушке, встречали после работы ее деда, который иногда брал нас с собой в магазин. Так, хватит! Слишком много ностальгии для одного дня!

— Да, а куда им переезжать? И зачем? Хотя прошлый мамин муж, конечно, сильно им не нравился. Да и мне не особо. Пил, ругался. И зачем только мама с ним связалась? Ба с дедом хотели даже забрать меня и увести, угрожали маме. Но она будто ничего не замечала. Потом и сама запила, начала играть на деньги. Ей, кстати, в то время Слава ваш сильно помог — она задолжала одному нехорошему человеку.

— И все же, раз он «прошлый», то глаза у нее все-таки открылись?

— Это да. Как-то пришла с работы, а у меня синяк под глазом. Дед сидит на кухне с дробовиком, отчим перед ним, не двигается. Тогда-то она и поняла, что я никогда ей не врала. Ну, и слава Богу! Хотя бы поняла.

Я взглянула на Любу другими глазами. Такая яркая, активная… Даже не сказала бы, что хотя бы тень произошедшего была на ней.

— И… как ты с этим справилась? — Спросила я, желая узнать секретную формулу пропуска психологических травм в развитии. Но Люба только пожала плечами.

— А? Чего с этим справляться? — Люба пожала плечами, будто я спросила, как правильно мыть посуду. — Было и было, главное — мы остались друг у дружки. Больше мама не пьет, с дедулей и бабулей не ссорится. Правда, у нее появился еще один мужчина, но этот, хоть мне и не нравится, сам по себе мужик порядочный.

— Как ты это поняла?

— Не пьет, только курит, работает. Плотник не плохой, кстати. На день рождения подарил маме кухню, какую она давно хотела. Сам собрал.

Мимо нас проехала молодая мамочка с коляской. Дорога явно была не лучшего качества, коляска тряслась, как на перфораторе, но зато малышка спала крепко. Да уж, потом будет легче спать в автобусах, прислонившись к стеклу. Такая своеобразная закалка.

— А почему он тебе не нравится? — Спросила я, пытаясь больше не отвлекаться. Хотя то и дело заглядывала в чужие дворы. Где-то во дворе, несмотря на плохую погоду, играли маленькие дети, где-то жарили шашлыки в шумных компаниях, где-то тяжело шагала бабулечка с железными мисками для сторожевых собак. Повсюду ощущалась жизнь, какая-то иная, тихая, отличная от городской.

— Постоянно нравоучает. «Этого хорошая девушка делать не должна, то не должна, а должна по дому помогать, учиться хорошо, долго на улице не гулять, с мальчиками — вообще все связи запрещены». Жуть. Он когда меня с Се… — Тут Люба осеклась, но постаралась быстро взять себя в руки, — Сашей застал на улице, так тут же маме нажаловался.

То, как она испугалась простого имени, смутило меня. Но я ничего не сказала, хоть и начала догадываться, кого она имела в виду.

Оставшуюся дорогу она расспрашивала уже меня об отчиме. Но мама особо не рассказывала, как они начали общаться. Сказала, что просто пересеклись в городе, и дальше как-то само пошло. Толком за их отношениями я не следила, мне было чем заняться.

— Я ведь отличница. Во всяком случае была до Жабы, — оправдывала я свою неосведомленность в маминой личной жизни.

— Серьезно? Ты хочешь сказать, что настолько много училась, что парой слов с мамой перекинуться не могла?

— Ты просто не знаешь, какая она. Как-то я получила «тройку» за контрольную по физике, так она в меня тарелкой запустила и никуда не выпускала неделю, пока я не выучила все, что было в учебнике.

— Странно, — нахмурилась Люба. — Мне казалось, раз она молодая, то будет понимающей. И ведь когда-то она приходила ночью к нам домой, когда я болела, помнишь? Сидела у моей постели, сбивала температуру.

— Это когда ты зимой наелась сосулек? Помню-помню. Ты еще и мне предлагала.

— Ой, да ладно тебе. Подумаешь, криминал. Я же ничего запрещенного не предлагала. Просто сосульки.

— А когда мы ходили воровать горох и арбузы? Я даже представить себе не могла, как я повелась на это во второй раз! Ладно один раз сглупила, но ты ведь умудрилась кинуть меня на эти грабли повторно!

— Природный талант и обаяние, — приторно улыбнулась Люба, и на щеках у нее заиграли ямочки. Вкупе с ее розовым пуховиком и нежным макияжем в теплых тонах, она представлялась настоящей Барби. В хорошем смысле.

— Ты случайно не на маркетолога идешь учиться?

— Не-не-не, — активно закачала она головой, на самом деле просто играя высоким хвостиком. — Уже выбрала психологию, и никуда не сверну.

Я хмыкнула и обошла по другую сторону огромную лужу прямо на проезжей части.

— Кстати, я так удивилась, когда ты об этом сказала. Почему вдруг ты и психология?

— А что такого? Глядя на меня, ты можешь сходу сказать, что я не гожусь в психологи?

Люба вытянула губы «бантиком» и ужасно подкатила глаза, как делала всегда в детстве, чтобы напугать меня. Я толкнула ее в плечо.

— Нет, конечно. Просто… Да перестань ты так подкатывать глаза, мне самой сейчас психолог понадобится… Так о чем я? Ах, да. Думала, ты выберешь дизайн какой-нибудь или филологию. В крайнем случае, журналистику.

— Журналистику? Ужас какой. Ты встречала многих работающих по профессии журналистов? Их ведь сейчас пруд пруди.

Вдалеке я заметила маленькую собачку. Пришлось обойти Любу с другой стороны. Заплатить за это пришлось ее насмешливым взглядом.

— Ну… Может их сейчас учат вести свой блог? — Предположила я. — Мало ли, они все поголовно станут звездами «ютуба»?

— Когда станут, тогда я подумаю. А вот все эти «может», «а если» — это всего лишь когнитивные ошибки, а не мнение. Так что можешь даже не пытаться мной манипулировать!

Я сделала вид, будто жутко расстроилась, прямо как раньше, когда Люба не давала поиграть с ее куклами. Быстро-быстро заморгала, надула губы и сделала вид самой несчастной на свете.

— Ладно-ладно, можешь манипулировать, — со смехом сдалась Люба. — Только в пределах разумного, пожалуйста.

На это я уже была согласна.

***

Почему-то мне очень тяжело описывать то, как мы пили чай у деда Василия и бабы Нади. Представьте себе промозглую, дождливую осень со слякотью и грязью. Вы идете по полю, мокрая, склизкая грязь доходит до колена, все ботинки наполнились ею и отяжелели. И вдруг вы доходите до землянки, вам бегут навстречу, выхватывают из этого болота и относят к себе. Поят, кормят и всячески интересуются вашим приключением. Вы в долгожданном тепле, в сухой одежде и укрыты пледом. Вот примерно так я себя и ощущала. Наверное, еще никто так не интересовался мною просто из любви. Не из любопытства, желания посплетничать или из вежливости. Они интересовались именно мной.

— И что тебе эта Жаба сделать может? — Спросил дед Василий, намазывая хлеб маслом.

— Загубить мой аттестат, — хмуро ответила я, надеясь, что больше мне ничего не предложат. Еще до начала обеда мне пришлось расстегнуть пуговку на джинсах, но даже так вскоре все равно стало тесно.

— Ой, я тебя умоляю, — махнула рукой баба Надя. — И что он тебе даст, аттестат этот? Бумажка, как бумажка, тоже мне.

— Мама хочет, чтобы он был красный.

— Ах, вот оно что. Ну-ну. Ей-то он очень помог, — баба Надя придвинула ко мне мед, и я не удержалась от еще одного бутерброда с маслом и медом. — Девочка моя, ты так сама себя загубишь просто. Погляди, какая ты бледная! Тебе бы гулять больше, с ребятами общаться. Что тебе над бумажками трястись, как курице над яйцами? Погляди на Любу — спортсменка, красавица…

— Ба! — Смутилась Люба, но я никакого зла на ее бабушку не держала. С Любы и правда нужно было брать пример.

— А что я? Вы не поймите неправильно, я ж не говорю, какая вот ты плохая, а внучка моя хорошая! Сказать-то вот, что хочу — учеба еще не самое важное. У Любоньки вот и тройки, и четверки, и пятерки. А тесты-то свои тамошние хорошо решает, репетиторша хвалит ее. Спортом занимается. С подружками гуляет, — тут баба Надя пригладила внучку, будто кошечку. — И все оно как-то хорошо получается, смотришь — глаза светятся, радуешься за нее. А у тебя, моя дорогая, — обратилась она ко мне, — взгляд потухший-потухший, не надо так. В жизни этой никогда не знаешь, что приключается. А ты сидишь и из-за такой ерунды переживаешь.

Если бы так еще и мама думала… Но, чтобы не расстраивать бабу Надю, я согласно кивнула. Понимала, что это правильные слова, и все же не так все просто было. Я не могла просто подойти к маме и сказать, что не хочу быть отличницей. Почему? Потому что уже пробовала. Закончилось все красочным рассказом с ее стороны, что меня ждет участь ничтожества с подворотни, всеми брошенной и ненужной, и истерикой уже с моей стороны. Плавали, знаем.

— Ты же говорила, что к репетитору ходишь? — Вспомнила Люба, отложив чашку. — Ты же базу сдаешь, неужели она не может тебя подтянуть по текущим темам?

Баба Надя махнула на нас рукой и принялась убирать со стола.

— Хожу. Мы пока тесты вообще отложили, только и делаем, что решаем эти матрицы и интегралы, — ответила я и протянула кружку бабушке. Дед Василий на ее протянутую руку отрицательно покачал головой и продолжить пить чай.

— А что за репетитор? И почему ты к Жабе не пошла?

— Слава посоветовал. Какой-то из его сыновей у нее занимался и в хороший вуз поступил. Говорит, хорошо натаскала.

— Ну, хорошо, если так, — сказал дед Василий и громко захлюпал чаем, пытаясь специально вывести из себя жену. Она в ответ несильно стукнула его полотенцем и пригрозила забрать чай. Мы с Любой с улыбками переглянулись. — Но и баба Надя права. Вы, девочки, еще маленькие, чтобы понять, как жизнь иногда закручивает…

Тут мы услышали, как возле дома остановилась машина. Мы с Любой припали к окну, а баба Надя, заметив, кто это, сказала нам отойти.

— Ба, ну что ты в самом деле? — Сказала Люба, пока ее бабушка закрывала полупрозрачной белой шторкой окно.

Дед Василий вышел к машине и не позволил мужчине выйти из нее. Едва ли не кричал: «Вам здесь не рады. Уезжайте». Странно, это была обычная синяя «лада», криминальные личности на таких не ездят. Но тут из соседнего дома вышла мама Любы — в коричневом выходном пальто, с заколотыми «крабиком» светлыми волосами и с белой объемной сумкой на плече. Она поговорила со своим отцом и, несмотря на его уговоры, села в машину.

— Ба? — Уже испугано спросила Люба, а баба Надя поспешила на улицу. Но ей не удалось успеть — машина тронулась с места. Дед Василий в нерешительности остался стоять возле калитки. Тревога забилась внутри меня, а что было с Любой, страшно представить. — Может ее похитил кто-то? Заставил поехать? Может, нужно позвонить в полицию?

— Но она сама села в машину, — попыталась я ее вразумить. — Может, это просто ее старый друг.

— Вот именно «друг»! Ты не знаешь, с кем она дружила раньше. Эти друзья страшнее врагов!

— Для начала позвони сначала ей самой, а уже потом разводи панику, психолог.

Она уже набирала телефон спасателей, я видела, но все же после моих слов набрала маму. Чтобы не мешать их диалогу, я вышла во двор, где по плиточной дорожке между увядшими цветочными рядами, прошла к деду Василию и бабе Нине.

— Вы знаете, кто это был? Люба волнуется, чуть в полицию не позвонила.

Баба Надя махнула рукой и вернулась в дом. Дед Василий же закурил и присел на лавку перед забором. Я же оперлась на забор и стала ждать, когда он все расскажет. И ведь знала же, что расскажет.

— Это следователь, что вел дело твоего дяди и отца Любы. Приезжал раньше, пытался заставить Тамару что-то то ли подписать, то ли рассказать, то ли еще что сделать. Она гнала его раньше, а сейчас… Сейчас я уже не знаю, чего она хочет.

***

Люба не хотела мне верить. Сказала, что все вокруг чокнулись, перепутали машины, людей.

— Мама просто изменяет дяде Толе. И не мудрено, у него такой страшный нос — я ее не виню, — сказала она и пригласила меня посмотреть какое-то кино. — Мне все равно, если ей не понравится, что ты здесь. Это и мой дом тоже!

Ее комната сильно изменилась. И не мудрено. Если бы у меня была своя постоянная комната, думаю, она бы тоже поменялась. На стенах висели плакаты с рок-группами, киноактерами, аниме, вроде «Наруто» или «Атаки титанов» и работами Хаяо Миядзаки. Едва ли можно было различить обои, но местами все же просматривались бежевые и нежно-розовые цветы. В углу комнаты располагалась не заправленная кровать с кучей вязанных игрушек. Ноги коснулись мягкого темно-синего ворсистого ковра — даже через носки можно было ощутить эту нежность. Бежевый комод был заставлен кучей скляночек с духами, резинками, дезодорантами, ободками, заколками, несколько таких валялись рядом на полу. Сам комод был заклеен различными наклейками. Плетеное кресло почти нельзя было разглядеть под кучей валяющейся одежды. У бедного шкафа-купе, стоящего совсем рядом, наверное, случилась профессиональная деформация. На таком же неубранном столе, заваленном листами, конспектами и пишущими принадлежностями, лежал ноутбук.

— Извини, у меня беспорядок, — сказала Люба, подбирая валяющиеся на полу носки.

— Все нормально, у меня все примерно также. Никак не могу привыкнуть к нормальному шкафу.

— А у меня оправданий нет, я просто свинья!

Я подождала, пока она приберет кровать и позовет меня. Ждать пришлось долго — Люба в какой-то момент, кажется, и вовсе про меня забыла, забегала по комнате, складывала вещи.

— Я же сказала, садись! — Раздраженно сказала она. Я послушно выполнила ее просьбу и залезла на кровать с ногами. Рюкзак кинула возле двери.

— Не говорила, — почти пропела я. Наблюдать за изменениями в ее лице было ужасно приятно. Да, я поступала не очень правильно, но мне казалось это дружеским подшучиванием, а не чем-то злым.

— Говорила! У себя в голове, но говорила же! Твои проблемы, что не слышала.

— Хорошо, приду к отоларингологу и скажу, что у меня проблемы со слухом. Здравствуйте, доктор, у меня проблемы — не слышу мыслей подруги, представляете? Знаешь, к кому он меня перенаправит?

— Ко мне. Будем вместе смотреть кино в одной палате ПНД.

Она быстро включила ноутбук и что-то напечатала в поисковике.

— Кстати, хорошо, что ты упомянула чтение мыслей, — подмигнула мне Люба и вернулась к поиску. — Сегодня у нас атмосферный осенний фильм! А то скоро уже Новый год, «Один дома», «Гарри Поттер», а у нас еще «Сумерки» не смотрены!

Мы накрылись пледом, смотрели фильм, иногда прерывая, чтобы вставить какую-нибудь шутку, и весь мир казался далеким. Все проблемы где-то там за окном, далеко от нас, где-то в созвездии Кита. В пределах этой комнаты не было ни Жаб, ни Никит, ни следователей. Только мы и странные отношения главных героев, почему-то привлекшие внимание миллионов людей.

Люба в очередной раз остановила фильм. Мы как раз начали смотреть вторую часть.

— Скажи честно: Джейкоб или Эдвард?

— Для меня или для Беллы? — Ответила я вопросом на вопрос. За последние пару часов мы так много смеялись, что заболели щеки.

— Для тебя, конечно.

— Думаю… Джейкоб.

— Что? — Она казалась действительно удивленной. — Ты променяла Калленов на раздетых бомжеватых оборотней?

— Откуда ты знаешь, что они бомжеватые? Тянет на расизм, милочка.

— Да я просто про то, как их показали. Деревянные дома, старые машины…

— Ты думаешь, они в реальности шикуют? Ну, не знаю. Мне кажется, их показали очень аутентичными и интересными. Загадочными. А вот Каллены идеальны во всем: и красивы, и богаты, и сильнее оборотней. Не знаю, мне кажется, я всегда на стороне тех, кого мне больше жалко…

С улицы послышался шорох. Мы припали к окну и в сгущающихся сумерках заметили ту же машину. Любина мама вернулась домой. Оба наши лица тут нахмурились, каждая подумала о своем. Могу сказать только, о чем беспокоилась я — меня сейчас прогонят, еще и накричат, да и у Любы потом будут проблемы.

Мы слышали, как открылась дверь, как тетя Тамара сбросила обувь. Потом движение затихло на время, и я внутренне сжалась.

— Люба! У нас кто-то дома? — Донесся до нас вполне терпимый крик. Но это пока она не узнала, что это я…

— Да, мам! Подруга из школы.

— Лиза?

— Нет, мама, новенькая.

— Вам чай сделать?

— Да, пожалуйста.

Вот так просто? По сути, Люба не лгала, но и не откровенничала. И в теории скандал еще мог бы разразиться, если бы мою личность раскрыли. Люба же как ни в чем не бывало продолжила смотреть кино. Я постаралась последовать ее примеру, только разве что более нервно. А когда нам крикнули: «Чай готов!», так дернулась, что подруга чуть не поседела от страха.

— Я подумала, у тебя припадок! — Пожаловалась она, едва сдерживая смех.

— Мог бы быть, мог бы быть, — задыхаясь, сказала я.

— Ты чего боишься, скажи пожалуйста?

— А если она увидит меня?

— Ну, она же знает, что ты здесь.

— Она знает, что я здесь, но не знает, кто конкретно я! — Моя тревога категорически не желала покидать пределы моей нервной системы.

— И что? — Люба, казалось, совсем не понимала, что в этом такого. — Не будет же она за тобой с половником бегать.

— Но у тебя могут быть проблемы!

— Могут — не могут, какая разница? У тебя на лицо признаки какого-то расстройства. Не парься ты, что будет, то будет. И у меня же будут проблемы, не у тебя.

И она ушла за чаем для нас двоих. Не знаю, правильные это были слова, или нет, но все равно не хотелось бы стать причиной ссоры мой подруги с ее матерью.

Я еще раз обвела взглядом ее полутемную комнату. И как мне возвращаться домой по такой темноте? Печаль уже было почувствовала свою власть надо мной, но тут в неярком свете я разглядела одну маленькую деталь на окутанном хаосом письменном столе. Один взгляд на эту вещь, одна мимолетная догадка заставила все иные мысли отойти на задний план. Я подошла и обомлела. Это действительно оказался он — маленький ключик от шкатулки, подвязанный к настольной лампе за красную ленту.

Едва моя рука коснулась его, в комнату вошла Люба. В руках у нее были две горячие кружки, от которых поднимался горячий пар.

— Зеленый, как ты любишь, — протянула она мне белую с оранжевым кружку. Я натянула на ладонь рукав белой школьной водолазки, приняла кружку и кивнула в сторону ключика.

— Ты его еще хранишь?

— Нет, это опять твоя шизофрения разыгралась. Конечно, храню. Я ведь не ты — друзей не забываю.

Я махнула на нее рукой и коснулась ключика.

— Мой должен лежать в коробке, вместе с…

Слова не желали произноситься, а Люба не могла сдержаться от сарказма:

— Вместе с дырявыми старыми носками, которые жалко выбросить?

Я ответила спокойно, продолжая стоять к ней спиной:

— Вместе с записной книжкой дяди.

Мы обе умолкли, будто одна из нас сделала что-то крамольное, стыдное. Я ведь помнила, мы договорились об этом не упоминать. Но сегодняшняя поездка тети Тамары на машине следователя кое-что мне напомнила. Не хотелось скрывать это от Любы.

— Слушай, я помню, что у нас был уговор и все такое. Но…

— После этих «но» всегда бывает что-то неприятное, — грустно заметила Люба.

— Кое-что случилось пару недель назад. Знаешь, это все так наседает, что я… может делаю из мухи слона?.. Но если я поделюсь, мне станет легче.

И я рассказала про тот случай, когда я вернулась от Никиты и услышала разговор отчима, после чего открыла записную книжку дяди. Люба поначалу отнеслась скептически, сказала, будто я все придумываю, и разговор мог касаться чего-нибудь в сфере бизнеса. «Может, они обсуждали рекламу?», — назвала она одну из моих догадок, и мне стало легче. Мы продолжили смотреть фильм.

***

Эта дурочка собралась меня провожать до дома! Я когда это услышала, меня аж смех взял — она-то переживать за меня не будет, но я-то за нее еще как!

— Я-то не струшу от первого же лающего за забором пса! — Ответила она на мои возражения. С этим я не могла не согласиться.

Но по дороге все же забеспокоилась. Написала отчиму, попросила встретить. Было ужасно неловко, но я решила, если ответит — это знак, и так будет лучше. На самом деле, я даже удивилась, когда он так быстро прочитал. Обычно телефоны и соцсети он не жаловал.

«Ок. Пройдусь навстречу, встретимся возле Ларисы».

«Ларисой» местные называли небольшой продуктовый магазинчик, который так и назывался «У Ларисы». Это было совсем недалеко от Любы, и я сообщила ей об этом.

— Ну, ты и рохля, — ухмыльнулась она. — Вдруг он все-таки злодей и подслушивал твой телефон? Знает, что ты рассказала мне про какую-то там птицу…

— Все-все, перестань! — Я попыталась шутливо толкнуть ее в плечо, но на самом деле испугалась. От ее слов аж мурашки пробежали.

— Ты чего? — Спросила Люба вскоре. Видимо, моя тревога не осталась незамеченной. Иногда она любит подставить меня внезапной бледностью или нервным тиком, которого я не замечаю.

— Ничего. Просто жаль расставаться, — натянула я улыбку. Люба обняла меня, и тут я заметила ее слезы.

— Ты что, плачешь, психолог?

— А что, психологи не могут плакать? Я вообще-то рада, что ты вернулась.

Глава 6

Прогулка с отчимом оказалась лучше, чем я ожидала. Мы много говорили, причем не только о маме. Слава интересовался моими экзаменами, какие предметы выбрала, какую профессию хочу получить и почему именно ее. Я, конечно, больше рассчитывала на быструю поездку на машине, но, видимо, ехать такое расстояние он не посчитал нужным.

Но на самом деле этот разговор оказался полезным. Я вдруг задумалась, а правильную ли профессию выбрала?

— Не знаю даже, почему решила стать биологом. Может, буду делать биологическое оружие?

Слава засмеялся во весь голос, будто шутка была действительно удачная.

— Ты? Ну-ну, я помню, как на прошлой неделе ты визжала, когда увидела сороконожку в ванной. А ведь на первом курсе, знаешь, какая практика у биологов? Жучков собирать придется, ловить их ручками своими и в спирт кидать.

Меня аж передернуло.

— Знаю. Но ведь… Не знаю… Может, удастся как-нибудь изменить эту практику? Может, если хорошо попросить, то ее изменят?

— Какой же ты еще ребенок… — В его голосе не было ни насмешки, ни высокомерие. Скорее, я услышала в нем почти что зависть. Мне стало даже любопытно, права моя догадка, или нет, поэтому я решила разговорить Славу.

— А вы не пожалели о своем выборе? Вам нравится ваша профессия?

Было уже совсем темно, но то, как он грустно хмыкнул, как перевел взгляд в небо, красноречиво сказало за него. Всегда было интересно, почему взрослые делают так много ошибок, если про эти ошибки написано так много книг?

— Скорее пожалел, чем нет, — сказал он все же. — Знаешь, просто ты еще молода, еще не знаешь, как может иногда повернуться жизнь. Когда есть нечего, чем только не станешь заниматься… Уже не до любования профессией. Важно выбрать такое дело, какое бы тебя прокормило — вот, что я тебе скажу.

— Но вы же занимаетесь любимым делом. И очень хорошо в нем преуспели! Раньше были простым автомехаником, а теперь у вас сеть автомастерских, — тут я поняла, почему он может сожалеть. — Или вам не нравится вести бизнес?

— Не нравится, — все также хмуро ответил он.

Я решила больше его не мучать. Получилось как-то неловко: сначала подорвала его, попросила прийти за мной, а теперь расспрашиваю о личном. Даже уже успела пожалеть, что позвала.

До самого дома мы молчали. Хорошо, что это было не так долго — внутренне я вся напряглась, настолько мне стало неловко. Не знаю почему, может, оттого что впервые попросила взрослого проводить меня? Раньше даже самой темной зимой, когда школьные автобусы часами стояли в пробках и мы приезжали после второй смены очень поздно, я всегда шла домой одна. Мама много работала, бывало, на двух работах и часто — по ночам в больницах. И я честно не желала навязываться Славе, просто решила рискнуть ради Любы. И получилось.

Нас встретила мама с тарелкой в руках.

— И где это ты шлялась? — Спросила она, едва Слава открыл передо мной дверь.

— У Любы была, — ответила я спокойно и стянула шапку.

— У Любы? У тебя своего дома нет?

— Аль, угомонись, а? Что ты напала на девчонку? — Также без эмоций спросил Слава. Видимо, он еще не привык к ее всплескам агрессии. Я уже плавала в этом, знаю, чем это кончится. Да и сил собачиться не было.

— Я напала? Хочешь совсем ее распустить? Какие у тебя оценки в школе? — Вновь перевела она свое внимание на меня. — Ты видела свои оценки по математике?

Руки сжались в кулаки, ногти впились в кожу.

— Ты заходила в мой электронный дневник?

— Конечно, это мое право. Или ты забыла, что у тебя мать есть? Конечно, теперь есть перед кем жертву из себя строить и пожалейку получить, да?

— Это ты забыла, что у тебя дочь есть! — Сорвалась я на крик. — Ты хоть раз спросила, как у меня дела? Не как дела у школы, а как мои дела! Дела! Личная жизнь! Появились ли у меня увлечения?

Меня казалось, она сейчас опять ударит меня. Такой злобы во взгляде я давно у нее не видела. Лица Славы я не видела, но очень надеялась, что он сделает для себя правильные выводы.

— Ты с кем говоришь, хамка! Личная жизнь? Не доросла ты еще до личной жизни, девочка. И какие увлечения, если экзамены скоро. Аттестат тебе уже не нужен? На оценки наплевала? В университет не пойдешь?

— Слушай, — Слава подошел к ней, и она отпрянула. Это было странно, ведь он никогда не бил ее. И потом, когда он взял ее за руку, мне казалось, что мама вся сжалась и еле-еле терпела это касание. — Не надо так с девочкой. Она еще мала, конечно, ей нужны увлечения. А университет оплатим, если нужно будет. Хотя я уверен, что это не понадобиться. Она поступит на бюджет — девчонка-то умная ведь!

— Не учи меня с дочерью общаться! — Сквозь зубы сказала мама и высвободила руку. Потом она повернулась ко мне. — А с тобой я разговаривать не собираюсь. Делай теперь, что хочешь!

И ушла. Как и всегда. Я устало подняла рюкзак и поплелась в комнату. Это рекорд — начала кричать, даже когда я шапку снять не успела. Я рухнула на кровать, так и не выпустив из рук рюкзак. Странно, теперь силы во мне будто иссякли. Их и до этого не особо много было, но теперь и вовсе ничего не осталось.

Снизу послышались крики. Ну, как крики — так, разговор на повышенных тонах. Интересно, прошлая жена Славы была такая же? И почему они развелись? Конечно, это не мое дело, но мне не давали покоя скованные движения мамы. Странно, но раньше я не придавала этому значению, а теперь пыталась вспомнить, как она двигалась при нем. Вспоминала, вспоминала, но мало что вспомнила. Иногда чмокнет, иногда поправит что-то на кофте. Но за руки они как будто не держались. Ну, они и не подростки, чтобы таким заниматься, верно?

Да и чего я вообще об этом думаю? Она просто опять взбесилась и отгородилась ото всех. Со мной в детстве она ведь точно также поступала. Перебеситься и забудет.

В темной комнате появилась тонкая полоска света. Кто-то открыл дверь. Рановато, подумала я.

— Эй, ты как? — Спросил Слава и присел на стул у письменного стола.

Я что-то промычала, но вряд ли он понял — лицо так плотно соединилось с матрасом, что губы еле передвигались. А поднять голову тоже не было сил.

— Не обижайся на маму. Она просто переживает за тебя, вот и все.

— Угу.

— Она любит тебя.

— Угу.

— Есть будешь?

— У-у.

— А если я принесу сюда?

— У-у.

— А если хорошо подумаешь?

На самом деле, еще во время обеда у бабы Нади я думала, что в следующий раз захочу есть весной, не раньше. Но уже сейчас мне хотелось хотя бы булочку с маслом или чай, или пюрешки…

— Угу, — выдала я здравое, взрослое, обдуманное решение.

— Только боюсь, тебе все же придется подняться, — если б не улыбка, то его тон можно было бы принять за сочувствующий. В ответ я лишь еще раз «угукнула», и он ушел.

Мне правда хотелось подняться. Ведь Слава так много для меня делает. Даже за этот вечер он сделал для меня куда больше, чем родной отец за всю мою жизнь. Хотелось показать, что я ценю его усилия и что вообще девочка сильная, со всем справлюсь. Но у меня получилось только перевернуться с живота на бок и поднять на кровать ножки.

***

Дожди я не очень любила. Зато любила использовать сам факт их существования, как хорошую отговорку, почему я проспала. Сегодня как раз был один из таких случаев. Со вчерашнего дня мама объявила мне бойкот, и после того, как я отключила будильники — их у меня было не меньше десяти — никто не пришел дать мне хорошего пинка. Благополучно проспав завтрак, я надеялась просто успеть почистить зубы и не забыть при этом натянуть штаны.

Ветер постоянно сбивал зонтик — приходилось останавливаться, поправлять его, подстраиваться под постоянно изменяющийся ветер. Время ужасно ускользало. Как там говорилось в «Часодеях»? «Время всегда на нашей стороне». О, как мне хотелось, чтобы это было так. Но первый урок начался, когда я только выходила из дома, так что вряд ли время решит вдруг стать благосклоннее. А опаздывать к Жабе было себе дороже. Лучше просто стараться не попадаться ей на глаза оставшийся день.

И тут, когда до школы оставалось еще несколько улиц, погода вновь удивила меня. Пошел град.

Под деревом перед одним из участков стояла девочка моего возраста. В школьной форме, без зонта, только с торчащим из-под куртки капюшоном от толстовки. Она хотела снять куртку, чтобы хоть как-то прикрыться, но я подбежала к ней и предложила пойти до школы вместе.

Смущенная, с влажными волосами, она поблагодарила меня. Мы жались друг дружке, а град больно бил за те места, которые случайно выглядывали из-под зонта. Нужно будет сказать спасибо тете, которая подарила такой большой и крепкий зонтик.

Только я подумала об этом, как новый порыв ветра так поднял полы зонта, что он вывернулся на другую сторону. Пока мы его выворачивали, успели получить парочку синяков.

Я больше боялась, что град усилится и станет уже не с горошину, а с картошку, но тут девочка показала на сломанную спицу зонта. Теперь можно было бояться, что зонт просто не выдержит, и мы вместе будем вынуждены ждать окончания непогоды.

Мы ускорились. Подгоняющий нас ветер чуть уменьшился у калитки. Неужели даже силы природы боятся этого страшного места? Мы едва не бежали по школьной территории и спокойно выдохнули лишь в холле.

— Да уж, повезло, что градины были не размером с картошку, — улыбнулась я, пытаясь сложить сломанный зонтик. Ничего не получилось — погнувшаяся спица не давала застегнуть лямку. — Боюсь, нам бы в таком случае могла бы только каска.

— Да уж, это точно, — согласилась девочка, так и оставшись сидеть в куртке в гардеробе. Подошла к батарее и подставила свои намокшие передние пряди к теплу. — Пойдешь на первый урок?

— Не, у меня математика. Да и какой смысл — минут десять до конца осталось.

— И то верно. У меня вообще физкультура. На нее к первому уроку ходят три калеки. Они как будто издеваются — кому нужна физкультура первым уроком!?

— У меня такое было в шестом классе. Но ходить-то нужно, иначе в четверти ничего не поставят.

Девушка лишь махнула рукой.

— Поставят, куда денутся? Хотя бы тройку-то нарисуют.

— Ну, мне бы тройку очень не хотелось. Даже четверку, если честно.

— Да? Отличница? — Она действительно удивилась. Видно, пыталась вспомнить мое лицо на доске почета. Но это было зря — новеньких туда почему-то не добавляли. — Неплохо, первый раз вижу такую отличницу, которая опаздывает на уроки.

— В душе я бунтарка.

Скорее, соня или ленивец, но буду ли я в таком признаваться? Уж лучше пусть считает меня противницей системы. Хотя, мне кажется, она поняла, что я шучу.

Мы попрощались, и я направилась к кабинету истории, напоминая себе не пересекаться сегодня с Жабой и вообще не ходить в то крыло здания. Едва прозвенел звонок, в коридор посыпалась толпа школьников. Настоящая волна из людей едва не сбила меня — пришлось сесть на подоконник, что в школе строго запрещалось.

— Что это с тобой? — Без слов приветствия начал Сережа, едва увидев меня. — Прогуливаешь уроки, сидишь на окне, может, ты и курить за школой начала?

— Ага, сигариллы, не меньше, — хмыкнула я и спрыгнула с подоконника. Пришлось поправить штаны и даже туже затянуть ремешок. С этой подготовкой к экзаменам и постоянной трясучкой над ними я начала худеть, хотя ела как обычно.

На этой неделе Любы не будет в городе, и я решила больше времени провести с Сережей. Не хотелось забывать нашу дружбу, даже если мне удалось вернуть старую подругу.

Но что можно было придумать? Непогода на улице не даст погулять, а кафе тут не было. Оставался только один вариант, но я не думала, что Сережа на него согласится.

— Эй, — я тронула его за плечо, не давая зайти в кабинет. — Не хочешь как-нибудь зайти после школы ко мне и посмотреть что-нибудь?

Он сначала удивился, потом потупился, отвел взгляд и, не глядя на меня, ответил:

— На это неделе… Я работаю. Допоздна.

— Каждый день?

— В пятницу — нет.

— У меня как раз нет репетиторов в пятницу, — солгала я, уже начав рассуждать, что я скажу каждому, чтобы не выдать подозрений. После того как я перестала ходить на дополнительные уроки, мама попросила Славу найти какого-нибудь хорошего репетитора по химии. Он же попросил об этом своего сына, и теперь каждую пятницу мне приходилось проводить по три часа за ноутбуком, решая задачки с каким-то московским студентом, знакомым моего сводного брата. Я ничуть не расстроюсь, если проведу хотя бы один вечер с другом.

— Если… если ты хочешь… то есть, я не навязываюсь…

Сережа вдруг начал мямлить, что было на него непохоже. Обычно спокойный и даже безразличный, теперь, казалось, он покраснел. Надеюсь, он не думал о том же, что и Никита.

Вспомнив о нем, я тут же почувствовала тугой комок в животе. Но пути назад не было. Думаю, Люба не позволила бы никакому происшествию с каким-то там Никитой испортить себе жизнь и отношения с другими людьми. Я хлопнула Сережу по плечу и потащила в класс.

— Я бы не предложила, если б не хотела.

***

Я очень ждала пятницы. Хотелось поскорее уже перестать волноваться и забыть об этом. Да, изначально цель была другая — хорошо провести время с другом, но я так сильно начала переживать о том, как все пройдет, что теперь хотелось просто все отменить. Но бежать от проблем я уже устала. Пусть будет, что будет. Вот только ожидание… уж очень оно меня изводило.

Каждый день после школы приходилось по нескольку часов заниматься с репетиторами. Если это были очные занятия, как, например, с математикой, тогда про обед можно было благополучно забыть. А меня уже начинало пугать внезапное похудение и широкие штаны. Я хорошо помнила главу из одного учебника в мамином медицинском шкафу, где указывалось, что после потери определенного процента веса организм может и не восстановиться. Это было давно, но в то время есть было особо нечего, и я была куда тоньше своих подружек. Поэтому я никогда не понимала этой гонки за худобой. Если вам есть, что есть, то ешьте! Вот главное правило, которое я поняла к своим семнадцати годам.

Оставалось спросить разрешения у Славы. Сделать я это решила в четверг вечером, чтобы он не стал переспрашивать у сына, почему его друг решил отменить занятие. Набравшись смелости и убедившись, что мама в гостиной увлечена просмотром какого-то странного сериала, я постучалась в его кабинет.

— Да! — Позвал он, и только после этого я решилась войти. Руки почему-то сами собой тряслись. — О! Это ты! Как хорошо — я как раз думал показать тебе вот это.

Слава достал из-под стола новую коробку с шашками. Мы с друзьями могли просто вырезать кружочки из картона и использовать шахматную доску. Но он купил нормальные шашки только ради меня?

— Ой, не стоило так заморачиваться…

— Конечно, стоило! — Он тут же закрыл вкладки на мониторе и закрыл папки с документами на столе. Убирать в шкафы он их не стал. — Пошли, сыграем хотя бы одну партию, лады?

— Да, конечно… Только я хотела у тебя кое-что спросить.

Он развел руками и улыбнулся.

— Наконец-то я дождался. Чего тебе хочется?

— Мне… Завтра Ваня отменил занятие, и я подумала… Можно ко мне придет одноклассник и мы посмотрим что-нибудь у меня?

На мгновение мне показалось, что он откажет. Взгляд отчима даже как-то резко поник.

— Парень? — Спросил он серьезно.

— Нет-нет, просто друг!

— Просто друг?.. Если ты обещаешь, что ничего «такого» вы делать не будете, тогда, конечно.

Я аж почувствовала, как краснею.

— Мы правда только друзья.

— А что за парень? Может, знаю его.

Пришлось предупредить, что он не из этой деревни. Но даже так Слава понял, кого я имею в виду.

— О, Борисовны сын что ли? Хороший парень, работящий. Даже недавно видел его у друга моего, в конюшне работает, за конями убирается с братом и пасет иногда.

Мне не понравилось, как он это говорил, будто с издевкой. Видно, это отразилось на моем лице, поскольку Слава тут же решил пояснить:

— Ты не подумай ничего дурного. Наоборот, говорю же, парень работящий, неплохой. Только пусть руки не распускает, а так, дружите хоть до посинения.

Он повел меня в гостиную. Едва мы зашли, как тут же мама выключила кино и поднялась с места. Как ни уговаривал ее Слава, она не пожелала остаться. Я слышала ее шаги по лестнице и даже закрывающуюся в спальню дверь — специально хлопнула, чтобы было слышно всем.

— Ничего не понимаю — почему она так с тобой? — Спросил Слава, но это был как будто риторический вопрос.

— Не знаю, — честно ответила я, присаживаясь на теплый серый ковер напротив Славы. Эта комната мне нравилась: светло-серые обои, темные деревянные книжные шкафы, темно-серый угловой диван и белые шторы. Что-то приятное было в этом странном сочетании цветов. — Она так все время делает, не переживай. Я привыкла.

Он посмотрел на меня даже с каким-то сочувствием.

— Что значит «привыкла»? К такому привыкать нельзя. Это ж ненормально, так себя вести с ребенком.

Я только пожала плечами. Хочет — говорит, не хочет — не говорит. Не могу же заставить человека делать то, что он не хочет. Правда меня подгрызал изнутри червячок вины — ведь если бы я училась лучше, со мной и сейчас бы разговаривали.

— Перебесится и забудет, — ответила я, не сводя взгляда с доски.

— Ну, с этим я не согласен. К ребенку так относиться не следует.

Одной партией мы не ограничились. Первые две мои победы Слава как будто воспринимал несерьезно, зато после четвертой уже стал вовсю нахваливать.

— Это кто тебя так научил играть? Мама?

— Нет, дядя.

Грустная улыбка тронула не только мое лицо, но и душу. Я старалась не вспоминать о нем, когда приехала сюда, но сейчас будто бы ощутила его присутствие. У меня долгое время не получалось его обыгрывать, но, когда это удалось — счастью не было предела! Помню, как носилась по двору и кричала во все горло бедным козам, что сегодня я победила! Тогда мне казалось, что лучше победы ничего нет.

— Ты бы лучше за кроликами так убирала, как скачешь сейчас! — Проворчала на меня тогда бабушка.

Мне стало обидно, будто меня дисквалифицировали с важного соревнования и обнулили победу.

— Да что вы цепляетесь к ней? — Заступился за меня дядя. — Дайте девочке порадоваться, в самом деле.

Воспоминание было обрывочным и нечетким, мне запомнилось только, что после этого он меня закружил на поле — я пошла помогать ему заготавливать сено. Надеюсь, я действительно больше помогала, чем мешала, хотя точно сказать сейчас не могла.

— Ты чего? — Слава похлопал меня по плечу. Я так глубоко ушла в себя, что забыла о своем ходе. Тут же нацепила улыбочку и сделала необдуманный ход. — Ага! Две шашки и дамка!

Ну, с дамками играть трудновато, но в ничью выйти я сумела.

В ту ночь я долго не могла уснуть. Крутилась в кровати, смотрела видео, слушала шум дождя в наушниках, пока он не решил повторить в реальности. Потом решила немного почитать. Мой выбор пал на известную детскую сказку начала двадцатых годов, чтобы сильно не нагружать себя. Но когда я дошла до того, как пятидесятилетний мужчина начал зазывать пожить у него одиннадцатилетнюю девочку, тут же закрыла книгу. Ох, уж эти сказки прошлого века. Хорошо хоть не додумалась прочитать сказки братьев Грим.

Спать совсем не хотелось. Зашла в соцсети, но кроме уведомлений от очередного комментария на моей фотографии от дружков Никиты, ничего не было. Я удалила и комментарий, и после саму фотографию. Это была последняя. Остальные также подверглись нападкам. Только я блокировала этих ребят, как они создавали новые странички и опять писали гадости. Может, вообще ужалить страничку? Да, это вариант. Хотя бы на время.

Только нужно будет не забыть взять номер телефона Сережи, чтобы быть на связи. С Любой мы уже во всех соцсетях делимся записями, смешными видео и музыкой. Конечно, Сережа занят сильнее, но, может, найдет время для моих нелепых сообщений.

Кстати, о нелепостях. Я решила сесть за стол и вспомнить, как раньше писала стихи. Да-да, те самые стихи богатых на фантазию шестиклассниц о неразделенной любви. Зато какие эмоции у нас это вызывало! Тогда мы еще верили, что у нас есть шанс стать известными поэтами и заставлять уже следующее поколение детей плакать в ночи над никак не запоминающимися строчками.

Вот, например, мое любимое:

Ты был прекрасен, как Эдвард Каллен,

Светился на танцах, будто ритм идеален.

В твоих смелых движениях я видела грусть,

Будто ты переел слив, ну, и пусть!

Считаю, что в нем идеально все. Но подружки тогда засмеяли шестое по счету мое стихотворение, и я больше за них не бралась. Вернее, больше не бралась их зачитывать вслух. А вообще, иногда баловалась, когда никто не видит. Это был мой маленький секрет. И пока это было сокрыто, я могла спокойно рифмовать «кровь» и «любовь», не задумываясь о том, что это глупая рифма.

Конечно, со временем стихи стали мрачнее и печальнее. Наверное, поэтому мне так нравилось то стихотворение про мальчика, который понравился мне на дискотеке. Да еще как понравился — я посвятила ему серию стихотворений, где была вынуждена признать, что нам не быть вместе. Во многом потому, что мы так и не поговорили, но все же. Один раз переглянулись. Мог бы и подойти, познакомиться. А про сливы… Осознание того, что многие считают школьные дискотеки чем-то скучным и детским пришло ко мне много позже. Тогда причину его кислой мины я решила приписать… Ну, да сливам. Неужели никто больше не переедал слив и не встречался с последствиями? Ужасное дело, не стоит никогда злоупотреблять этими коварными фруктами.

Вот и сейчас выходили не очень-то радостные строки:

Когда огонь твоих сомнений Сожжет всю красоту души, Тогда поймешь цену мгновений Обычной радостной тиши.

Воспоминаю с сожаленьем Те времена, когда могла Наполнить душу храбрым рвеньем И безрассудностью сполна.

Теперь мне кажется порою, Что тонет в тьме моя душа, Что страх берет большую долю В болезнях тела и ума.

И нет лекарства, кроме света. Но, будто крот, сижу в тени…

Возможно, именно воспоминания про те несчастные сливы вернули мне желание сделать какую-то нелепую рифму. Но я ни о чем не жалею. С улыбкой стала представлять себя бедным кротом, не видящим дороги. Да, пусть эти стихи ужасно пафосные и наивные, пусть я просидела до часа ночи, пытаясь хоть как-то закончить его, но все же, они мне понравились. Интересно, если бы их увидела мама, что она бы сказала?

Глава 7

Весь день мне не давал покоя сон. Конечно, умные люди скажут — не верь своим снам. Но этот кошмар прочно засел у меня в голове. Я бежала по темному, ночному лесу босиком, а за мной кровавой лентой тянулся родник. Вскоре он обогнал меня, и вдруг все из черного вдруг сделалось красным. И я проснулась.

— Эй, ты никак не проснешься? — Подтолкнул меня локтем Сережа. Будто прочел мои мысли.

— Плохо спала, — слабо улыбнулась я, плохо скрывая усталость. — В последнее время это часто случается. Мы выходили из кабинета Жабы в дурном настроении — на следующей неделе будет контрольная. Это еще при том, что меньше месяца осталось до итогового сочинения!

Проходя мимо параллельного класса, я заметила, как один из мальчишек, глядя на меня, натянул щеку языком. Его компания засмеялась. Никита даже не посмотрел на меня. Я схватила Сережу под руку и повела вперед.

— Не обращай внимания.

Это было крайне тяжело для него, но все же ради меня он согласился. В тот момент, когда мы заходили в кабинет, мне пришло сообщение с ответом Любы на мой вопрос:

«Привет. Слушай, я тут хотела спросить — что было между тобой и Сережей?».

«каким сережей?», — я очень не любила, когда она писала так с компьютера. Разве было сложно нажать shift?

«Ты знаешь, с каким. Мы с тобой недавно только к одному Сереже ходили».

Потом некоторое время на экране значилось «печатает», но после ничего не происходило. Эта плашка так и продолжила появляться и исчезать, пока мне не пришло:

«ничего».

Я закатила глаза. Как они надоели со своими секретами! Почему нельзя просто взять и все рассказать?

«Точно? Я позвала его смотреть фильм сегодня. Если он тебе нравится или еще что, напиши, пожалуйста, честно».

Спустя минуту пришел ответ:

«все нормально. не переживай. удачно посмотреть».

Я отправила стикер, но твердо решила все же выведать у нее правду. По мере того, как проходили уроки, Сережа нервничал все сильнее. Он мог сколько угодно ухмыляться и строить из себя спокойную гору, но мне было трудно не заметить появившийся тремор его рук и постоянное подглядывание за временем.

А еще он часто принюхивался к себе. Делал это тайком, чтобы я не видела. При этом он воспользовался одеколоном, я чувствовала. Сейчас он напоминал застенчивого мишку. А мне обычно нравились более уверенные парни.

«Обычно?! Это что еще за слова?», — осадила я себя же. Пришлось срочно прислушиваться к тому, как прекрасна и удивительна генетика человека и моногибридное скрещивание. Одно плохо — это мы проходили в классе восьмом, и сейчас было бы неплохо порешать у доски задачи из тестов, как делали многие другие учителя. Но нет, мы были вынуждены разбирать темы докладов про великих ученых-генетиков.

Сережа вновь достал телефон, проверил время. В тетради у него стояло только число, тема, да какие-то небольшие рисунки. Я вновь отвлеклась на него и тут же с ужасом поняла, что мне нравится наблюдать за его руками, мягко выводящими четкие линии рисунков. Раньше я не замечала этот его талант. В основном он рисовал деревья, придавая их коре и листьям реалистичный вид. Вспомнилось, как я рисовала деревья — большая палка, несколько маленьких и абстрактная граница листьев. Вот же и намучалась со мной учительница ИЗО, когда я плакалась, что отличница по всем предметам, и мне просто необходима и здесь пятерка.

Почему-то мне не нравилось то, с какими мыслями теперь я наблюдала за его рисованием. Покрытые мозолями руки казались сейчас самыми красивыми на свете. Почему-то хотелось прикоснуться к ним, обхватить и просидеть так оставшийся урок.

— Ты красиво рисуешь, — шепнула я в попытке отвлечься от этих мыслей. Учительница только закончила рассказывать биографию Менделя и приступила к описанию его законов. Но доски в классе не было — ее обещали привезти еще к началу учебного года — поэтому пришлось изучать законы устно.

— Брось, это всего лишь каракули, — отмахнулся он, стараясь говорить еще тише, чем я. Но его бас все равно выделялся среди тишины кабинета. Иногда мы общались записочками, чтобы быть незаметнее. И я решила ответ именно написать:

«Ты себя недооцениваешь».

Быстрая легкая улыбка тронула его губы, и тут же пропала.

Сережа ничего не ответил мне и до конца урока был поглощен своими мыслями.

Разговорить его не получалось даже по пути домой. Он старался не смотреть на меня и, хоть и отвечал на мои вопросы, все же казался отстраненным.

— Слышишь? Это поет зяблик, — подсказала я, когда мы проходили мимо двора, половину которого занимал сад то ли яблонями, то ли с вишней. — Мне Слава сказал вчера, когда мы за сладкой водой ходили. Их тут много.

Ну, вот. Уже начала болтать о птицах.

— Вы с ним подружились? Раньше ты так много о нем не говорила, — заметил Сережа.

— Вроде того. В последнее время мама дуется на меня, и мне кажется, что он пытается компенсировать общение с ней.

— Дуется?

— Обиделась, что у меня плохие оценки по математике. Будто я не стараюсь, — я засунула руки в куртку и стала смотреть под ноги. Не любила я говорить о наших ссорах. Хотя у Сережи с мамой куда сложнее отношения.

— А она... она не против, если я приду? Вы же не общаетесь… Ну, получается, она не знает?

— Это дом Славы, так что я спросила у него, — ответила я, и, заметив на лице друга страх, тут же поспешила его успокоить. — Он уж точно не против. Сказал только, чтобы руки не распускал.

Сережа покраснел и тоже перевел взгляд под ноги.

— Что он несет? Какие руки… Будто он не знает меня.

— В каком смысле?

Отчим еще ни разу не упоминал, что знаком с Сережей лично.

— Вячеслав Дмитриевич очень помог моей семье, когда отца… не стало, в общем. Помог перевести его вещи, кое-что выгодно продать. Даже денег дал, чтобы мама первое время могла кормить и себя, и меня. Тогда-то она и…

Сережа замолчал. Я ничего не говорила, только взяла его за руку. Он перестал краснеть, даже сжал мою ладонь в ответ.

— Тогда она начала пить, — закончил он, хотя я не ожидала, что он продолжит. — Связалась с такой же пропащей компанией. Как-то раз они не закрыли газ у плиты и ушли. Я остался дома один. Меня разбудила соседка, которая иногда приходила проведать маму — хорошая женщина, но как мама запила, почти перестала общаться с ней. Она через дверь учуяла, забежала, забрала меня, и вызвала пожарных. Меня полгода продержали в детском доме после этого. И если бы не Вячеслав Дмитриевич, так бы я там и остался.

— Там было хуже, чем здесь?

— Наверное. Мне просто не повезло с ребятами в комнате. Как-то они разбудили меня посреди ночи, хотели заставить целовать ноги главному среди них. Вроде такой церемонии приветствия. Я отказался. Помимо того, что после этого я неделю провел в больнице, после они еще подговорили других детей со мной не общаться.

— Какой ужас! Тебя хотя бы отселили от них?

— Да, благодаря очень хорошей воспитательнице. Не знаю, как они правильно называются, но я их всегда называл так. Только она решила помочь мне.

Мы замолчали. Трудно было найти какие-то слова, чтобы утешить его. Да и нуждался ли он в утешении? Но и поддерживающие слова было крайне трудно подобрать. Мне казалось, что сказать что-то обязательно нужно, чтобы он не переживал, чтобы показать, что мне его жаль.

— Ты, наверное, самый сильный человек, которого я встречала, — все же призналась я, сжав его ладонь сильнее.

Он покачал головой.

— Нет. Вряд ли. Я знаю человека сильнее.

В моих мыслях почему-то мелькнула Люба. Наверное, он имел в виду кого-то другого, хотя бы и Славу. Но для меня примером сильного духа была именно она.

— Почему? — Спросила я, надеясь, что он сам назовет мне имя.

— Просто, — улыбнулся он и вновь закрылся.

Тишину нарушал гогот гусей и собачий лай. Одна особо агрессивная собака всегда начинала истошно лаять, когда я проходила мимо ее дома. Вот и сейчас она зашлась страшным скрипучим лаем, отчего я вздрогнула.

— Бедная, — пожалел Сережа, как я думала, меня, но оказалось, что жалел он это огромное чудище, — простыла, наверное. Слышишь, как сипит?

Я только кивнула. Конечно, было жалко страдающее существо, но если бы эта собака не пугала бы меня каждый день, то я куда охотнее проявляла бы к ней сочувствие.

— Какой фильм будем смотреть, кстати? — Спросил Сережа вдруг. — А то заставишь меня смотреть свои любимые мультики про фей…

Мне нравилось, как он оживился. Будто скинул с себя тяжелый груз. Теперь он шел более спокойным и расслабленным. Разительно отличался от того юноши, что краснел, едва взглянет на часы. Неужели он боялся, что я брошу его и откажусь от дружбы? Поэтому решил рассказать об этом до прихода домой? Чтобы я знала, кого приглашаю? Мне было крайне непонятно такое мышление. А потом вдруг подумалось, наверное, он уже сталкивался с чем-то похожим. Может, это была Люба? Но вроде нет, она ведь и знала, где он живет и спокойно гуляла с ним. Да и не верилось, что Люба могла быть на такое способна.

Но друзей у Сережи до меня было не так уж и много. Небольшая компания парней, разве что. В сентябре я замечала, как они оставались после школы на турниках и занимались. Но о каких-то близких отношениях он не говорил. Неужели он настолько стеснялся того, к чему не имел никакого отношения?

— Все в порядке? — Встревожился он.

— Да, конечно, — улыбнулась я, пытаясь убрать с лица следы моих печальных рассуждений. — Просто слегка обиделась на то, как ты пренебрег моим увлечением, вот и все.

— Увлечением? Феи — твое увлечение?

Я посмотрела на него так, будто он сказал самую глупую вещь на свете.

— Хорошо-хорошо! Занимайся, чем хочешь, — засмеялся он. — Не осуждаю. Просто не заставляй меня. Я по горло сыт мультиками. У меня два младших брата и сестра. Я уже наизусть знаю некоторые серии «Ми-ми-мишек» этих.

— Вообще, я и не думала пытать тебя сегодня. Заманчиво, но, думаю, за меня это сделает надвигающееся сочинение. Поэтому я подумала посмотреть что-то старое и ностальгическое. Сначала думала про «Мумию», но там целая трилогия, да и атмосфера скорее летняя…

— Разве там не два фильма?

— Нет, есть третий про Китай. Но не суть. Мой выбор пал на «Ван-Хельсинге».

Мне понравилось, как просиял Сережа. Хоть с фильмом я не прогадала.

— Классный. Помню, как нравился в детстве.

И я помню. Впервые мне показал его дядя. Это был наш любимый фильм. Иногда я пересматривала его, и тогда чувство тоски и одиночества так захлестывало меня, что досматривать до конца не было сил. Но это неправильно. Хочется уже стать такой же смелой, как Люба. Хочется перестать избегать всего, что мы раньше делали вместе с дядей.

Шашки я забросила давно, в классе седьмом. Каждый раз, даже не на соревнованиях, а просто в обычный тренировочный день сердце начинало биться чаще, пульс бился в горле, а голова начинала сильно кружиться. Мне становилось так страшно, казалось, будто это сердечный приступ. Когда же мне сказали, что это лишь волнение, я не поверила. Пришлось бросить это занятие.

Но вот, совсем недавно со Славой все получилось. Мне нравилось с ним играть, мало-помалу, правда, мысли о дяде все равно возвращались. Но это и хорошо. Несмотря на эти мысли, я продолжила спокойно играть. Значит, получится и с кино.

К моему удивлению, Слава оказался дома. Обычно в это время он был еще на работе. Они поздоровались за руки, отчим даже поинтересовался у Сережи, как мама. А когда мы поднялись ко мне, предложил вместе пообедать. Но Сережа отказался.

— Если хочешь, у нас есть мороженное, — предложила я, когда Слава ушел. Дверь он оставил открытой на щелочку, так что я говорила тише.

— Почти зима ведь, — удивился Слава.

— Моя маленькая слабость, — я пожала плечами и пошла к ноутбуку выбирать кино. — Когда-то я могла позволить мороженное только летом, да и то недорогое какое-нибудь. Постоянно с завистью смотрела на одноклассников, которые на переменах бегали в магазин за всякими сладостями, в том числе и за мороженным. У меня же не было карманных денег от слова совсем. Тебе, конечно, это кажется детским… Но мне просто было обидно.

— Почему детским? Вполне нормально хотеть лучшего.

У меня чуть слезы не навернулись, когда я вспомнила, как выпрашивала у одноклассницы, которой я иногда помогала с домашней работой и давала списывать контрольные, попробовать ее молочный коктейль. Это был первый раз, когда я его попробовала, обычный, без каких-либо добавок. А девочка так удивилась — как это так, не пробовать такую простую вещь! Но как бы она ни смотрела на меня и чтобы ни думала, все же отдала мне его целиком.

Все было замечательно. Сережа полулежал на одной стороне кровати, я сидела, обняв ноги на другой. Между нами лежал ноутбук, на котором была уже середина фильма. И ничего плохого со мной не происходило. Иногда, когда мне казалось, что вот-вот случится тахикардия, я тыкала Сережу в руку, он поворачивался ко мне, улыбался, и все проходило.

Пока не зазвонил телефон. Сережа поставил кино на паузу.

— Алло? — Сказала я незнакомцу.

— Эй, ты сегодня свободна? — Спросил странный юношеский голос. Динамик у меня был хороший, и Сережа все слышал. Он сел на кровати.

— Кто это?

— Ласковый медвежонок…

Голос засмеялся, вместе с ним раздалось еще несколько голосов. Кто-то на заднем плане просил передать трубку ему, кто-то просил пригласить меня к ним. Я отключила звонок.

— Кто это был? — Спросил Сережа.

— Не знаю. Там было много голосов…

— Мне показалось, что это Сиплый.

На мой недоуменный взгляд он ответил, что это парень из девятого класса, противный и постоянно тусующийся с компанией Никиты.

— Он ведь знает мой номер…

С этой догадкой меня захлестнула волна страха. Вчера некоторое время позади меня шел незнакомый парень, прямо до дома. Я утешила себя тем, что он направился дальше, ведь прямо по улице можно было выйти к остановке. Но этого парня я раньше не видела, а что, если это тот самый Сиплый? Что если они знают, где я живу?

Сердце забилось так, будто поднялось к самому горлу. Руки тряслись. Я начала дышать сильнее, начала бродить по комнате, а после и вовсе начала задыхаться. Мне казалось, что воздуха вокруг стало совсем мало, горло так сжалось, будто на мгновение перекрыло воздушный проход полностью.

Сережа позвал Славу. Тот пытался выпытать у меня, что случилось, что происходит. Только сейчас я поняла, что еще и плачу. В голове крутились разные мысли: как эти мальчишки проникают в наш дом или как преследуют меня до дома и бьют по голове, как нападают на Славу или маму, как бьют Сережу, бросившегося меня защищать, ножом…

Сквозь рыдания я попыталась объяснить, что Сережа ни при чем. Что все было хорошо, пока все не испортили они… Кто «они» я пыталась не говорить. Слава выбежал из комнаты, быстро вернулся со стаканом воды и какой-то таблеткой.

— Пей, — приказал он суровым тоном, и я даже не подумала о том, чтобы узнать название таблетки. Руки тряслись, губы тоже. Но все же мне удалось запить эту несчастную маленькую таблеточку. — Что случилось? Не может она, так скажи ты! — Обратился он к Сереже.

— Ни… ни… не… надо…

Слова с трудом выходили из моего сдавленного горла. Но Сережа все же рассказал. Лицо Славы по мере рассказа вытягивалось сильнее. Мне казалось, сейчас он скажет что-то вроде «я же тебе говорил!», но ничего подобного.

Таблетка начала действовать — постепенно я успокоилась, перестала дрожать. Но ужасно захотелось спать.

— И ты ничего не говорила? — Удивился Слава. Он взял мои руки в свои. — Ты что, с ума сошла?

— Я думала, какая разница? Это же просто глупые мальчишки…

— Дорогая моя, — серьезно сказал отчим, — страшные поступки совершаются именно глупыми мальчишками. Я сейчас съезжу к его родителям, посмотрим, что за фрукт.

— НЕТ! — Я пришла в настоящий ужас от этой идеи. После этого Никита сделает все, чтобы я стала изгоем. А если его злости хватит еще на что-нибудь неприятное, то он сделает все, чтобы превратить мои школьные будни в ад.

— Так, тебя уже никто не спрашивает. Сереж, останешься с ней, пока ее мать не приедет?

— Конечно, — согласился он.

— Как никто не спрашивает? Слава, очнитесь, он же псих! — Попыталась я его вразумить. — Мало ли что он выкинет? От злости, может, захочет убить меня!

— Пока ты развязываешь им руки своим бездействием, они и будут творить, что хотят. Как маленькая, чес-с-с слово. Один раз по шее получит, и уже — ты подумай хотя бы так — не тронет другую девчонку. Тебе повезло — голова на плечах осталась. А другая, какая-нибудь влюбчивая деваха, вот так попадет. И что он с ней сделает? Да что захочет.

Его последние слова будто отрезвили меня. Ведь и правда. Пока он чувствует свою безнаказанность, пострадать может кто-то еще. Я кивнула Славе, хотя ему не особо требовалось мое одобрение. Мы остались с Сережей наедине.

— Я хочу спать. Посидишь со мной? Усну я вряд ли.

Но я себя недооценила. Прошедшая истерика выкачала мои нервы. Проснулась я только от шуршания гравия. Пока я дремала, Сережа накрыл меня одеялом и приоткрыл окно.

— Это, наверное, твоя мама. — Сказал Сережа, выглянув на улицу. — У Вячеслава Дмитриевича ведь черная машина? У вас есть еще одна?

Я подошла тоже посмотреть.

— Нет. Мама обычно на маршрутке ездит.

Перед воротами остановилась синяя машина. Номер и форма показалась знакомой.

— Может, подвез коллега? — Предположил Сережа. Но я тут же схватила его за руку и оттащила от окна.

— Нет! Я знаю, чья это машина!

Очень тихо я поведала Сережа про тот случай, когда Любина мама села в такую же машину. И про то, что мне рассказал дед Василий.

— Разве дело не закрыто за недостатком улик? — Спросил Сережа.

— Вообще да, но похоже… Стоп. А ты откуда знаешь?

Если бы я не поймала его с поличным, он вряд ли признался в этом.

— Люба сказала.

— Она говорила с тобой об отце?

У него появилось такое же выражение лица, как когда сегодня он пытался рассказать о матери. Кивнул, при этом весь покраснел, стал отводить взгляд, развернулся и сел на кровать.

— Что ты скрываешь? — Спросила я прямо.

— Ничего, — как будто бы правдиво ответил он.

— Что вы оба от меня скрываете?! — Крикнула я, ощущая, как бурлит внутри злоба. — Сколько уже можно юлить, честное слово!? Как дети вокруг до около ходите, будто я вам чужая! Вы думаете, я буду как от чумных шарахаться или что?

— Просто это наше с ней дело. Если захочет, пусть сама скажет, — пожал плечами Сережа.

Зря он это сказал. Я так взбесилась, что просто-напросто зарычала. Было необходимо выплеснуть это как-то, и почему-то решила закосплеить львицу.

Но, похоже, это было слишком громко, потому что в комнату зашла мама.

— Что происходит? — Спросила она, переводя взгляд с Сережи на меня.

— Все в порядке, — с интонацией психопата ответила я. И именно таким взглядом они оба меня одарили.

— Я повторяю свой вопрос: что здесь происходит? — Продолжила наседать мама. Видимо, она имела в виду Сережу, ведь я с ней о нем не говорила. Это разозлило меня еще сильнее.

— Ни-че-го! — По слогам выкрикнула я.

— Слушай, как ты со мной разговариваешь? — Ледяным тоном спросила она. Сережа сидел между нами, как под перекрестным огнем.

— Как с человеком, который общается со следователем, ведущим дело об убийстве дяди!

Я выкрикнула это так быстро и громко, что аж сама испугалась. Со мной точно что-то не в порядке. Сегодня я сама не своя.

Мама вдруг побледнела, выскочила за дверь, и только через некоторое время вернулась.

— Давай так — ты ничего такого не говоришь при Славе, поняла? — Спросила она тоном, не терпящим отказа. Я кивнула. Потом она обратилась к Славе: — Ты тоже! Раз уж стал свидетелем этой истерики.

Сережа согласился. Только тогда мама, такая же бледная и нервная, вышла и закрыла дверь. Мой пыл поостыл. Теперь было ужасно жалко, что я так обошлась с ней. Они ведь с дядей были близнецами, ей тоже было больно.

— Ты, наверное, жалеешь, что пришел ко мне сегодня? — Хмыкнула я и оперлась руками о подоконник.

— Нет.

Он ничего не пояснил, поэтому я продолжила его пытать:

— Почему?

— Что «почему»?

— Почему ты не жалеешь, блин?

— А должен?

Я не неопределенно покачала головой.

— Наверное. Я ведь все испортила.

— Эй, ты ничего не портила. Даже не думай обвинять себя! Предлагаю набить морду Никите: я буду держать, а ты — бить!

Я засмеялась и немного расслабилась. Только сейчас я поняла, как была напряжена.

— Слушай, расскажи все-таки, что у вас с Любой за секреты?

Вновь между нами появилась тяжесть. Я физически ощутила нарастающую в груди тревогу, будто прочла его чувства.

— Пожалуйста, ну, хватит уже меня терзать, — спокойно попросила я, потеряв желание скандалить.

Сережа молчал. Через время он все же сдался, тяжело вздохнул и сорвал оковы с их секрета:

— У нас есть только одна тайна, за которую стыдно нам обоим. Мы ведь встречались в девятом классе, я доверял все ей, а она мне. Забавно, ведь мы поклялись все рассказывать друг другу и ничего не утаивать. И как-то раз нас увидел один из мужчин тети Тамары. Вот Люба и рассказала мне то, что ее мать рассказала о нашем отце.

Я не сразу сообразила, что он имеет в виду и переспросила:

— О вашем отце?

— О нашем отце, — повторил Сережа. — Общем.

Глава 8

— Я что попала в мыльную оперу? — Орала я на ничего не понимающую Любу, которая сидела на детской крутящейся качели и смиренно выслушивала мою тираду. — Что сложного было сказать: «Ой, извини, как оказалось, мы идеальные доноры друг для друга. Знаешь почему? О, мы оказывается брат и сестра!».

— Вообще-то сиблинги не всегда идеальные доноры, — невозмутимо заметила она, слегка раскачиваясь в разные стороны. Я остановила ее ногой, и чуть не поплатилась за это потерей равновесия.

— Да прекрати ты кататься, у меня сейчас голова закружится!

Дождей не было почти неделю, поэтому качели и скамьи успели высохнуть. И все равно садиться на них не было никакого желания.

Солнце находилось в зените. Небольшие облачка постоянно скрывали его. Ветер тоже не давал забыть, что скоро придет зима.

— Скажи, пожалуйста, как я могу вам доверять?

— Да? — Наигранно удивилась Люба. — Доверять нам не можешь? А, может, это мы не можем доверять тебе? Это ведь ты наши секреты разведывала, врывалась в наше личное пространство, рылась в нашем нижнем белье, можно сказать!

На это мне нечего было ответить. Как-то так получилось, что она оказалась права. Но признавать этого не было никакого желания. Так что я просто отвела взгляд.

— Неприятно, когда тебе тычут в лицо твоими поступками? — Продолжала она наседать.

— Слушай, ты какой-то неправильный психолог! Ты заставляешь меня чувствовать себя хуже, а должно быть наоборот.

— Слава Богу, я еще не психолог. И у меня будет шанс стать правильным специалистом, не волнуйся.

Меня злила эта ее способность сходу парировать все мои выпады. Я сложила руки на груди, ногти впились в ладони. В конце улицы показалась мамочка с коляской. Может, они сейчас придут сюда, и все нам испортят. Хотя, что именно испортят? Тем более на детской площадке именно мы можем им все испортить.

Трава вокруг площадки сильно выросла, и даже приближающаяся зима ее не пугала. Горка уже начала ржаветь. С «весов» частично слезла краска. У качелей на цепях были заменены доски для сидений. А «крутилка», на которой сидела Люба, пару недель назад вообще валялась на другом конце площадки. Говорят, местный выпивоха поспорил на бутылку водки, что сможет вытащить ее из земли. И ведь смог же, зараза. Еще одно доказательство силы мотивации.

— Будешь продолжать дуться? — Поинтересовалась Люба. Ответом ей был мой злобный взгляд. — Понятненько, а на что ты злишься, скажи, пожалуйста?

— Та хотя бы на жителей деревни! Посмотри вокруг! У нас в детстве было два турника, и все! Понятно, почему мы всякой опасной ерундой занимались, на нас же все плевать хотели!

— Еще жалобы будут?

— Злюсь на Жабу с ее идиотской контрольной! «Вам нельзя подсматривать в таблицу квадратов. Ее вообще-то выучить нужно было. В следующий раз за шпаргалки выгоню», — попыталась я сымитировать ее голос, только добавила чуть больше мерзотности и высоких ноток. — Она вообще слышит, что ей говорят? Может, она глухая, я не знаю! Уже триста раз сказала ей, что сдаю базовую математику, там задания простые! Пусть попробует выучить все реакции-исключения для азота, посмотрю, как она без шпаргалок будет обходиться!

— Продолжайте, юная леди. Считаю в вашем случае необходим выплеск накопившихся эмоций, — с видом опытного специалиста сказала Люба.

О, как же после этого я разошлась. Под удар попали все: и мама, скрывающая какие-то расследования, и Никита со своими дружками, и Слава со своей заботой, и Сережа, вечно стесняющийся и робкий, и учителя, пугающие экзаменами.

— Еще кто? — По-театральному взбудоражено спросила Люба. — На кого ты злишься, Зуко?

— О, нет, не дождешься! Ведь я злюсь не на себя! А на тебя! Сначала винила меня ни пойми в чем, кричала, срывалась, а теперь сидишь, сама невинность. Перекинула на меня свою злобу и сидит довольная! Скрываешь какие-то секреты, хотя у меня все детально спрашивала, даже то, что я сначала не хотела говорить. А еще… еще… меня бесит, что пока я страдала после убийства дяди и, наверное, не отошла до сих пор, ты нашла в себе силы быть активной, жизнерадостной. А я — нет! Почему у тебя все получается, а я так не могу?

— Дорогуша, я три года занималась с клиническим психологом и психотерапевтом, чтобы мне стало лучше. Ты думаешь, почему я выбрала эту профессию? Именно потому что мне самой когда-то помог хороший специалист. Вот и все. А про то, что все получается — ты, верно, забыла, что единственный симпатичный и при том хороший парень на районе, оказался моим братом?

Забавно, но мне и правда стало легче, когда я все это высказала. И Люба это понимала. Сидела с видом довольного кота у опрокинутой елки.

— Твой источник внутренней энергии иссяк? — Спросила она и протянула руку. — Лучше дай мне еще раз посмотреть то сообщение.

Вчера вечером Сережа огорошил меня одним наблюдением:

«Слушай, помнишь ту синюю машину, на которой приехала твоя мама? Я тут подумал, и вроде как вспомнил ее. Около полугода назад, летом, к нам приезжал один мужик на похожей тачке. Спрашивал про отца, не остались ли у нас какие-то его вещи, типа книг или дисков. Странный какой-то, мама его тряпкой погнала и запретила мне отвечать, если еще раз приедет».

Все это показалось мне странным. Как будто этот следователь собирал сведения от кого угодно. При этом искал что-то конкретное. И теперь втянул в это наших с Любой мам. А ведь у нас только все наладилось…

— Знаешь, вот это уже кажется мне очень странным. Этот мужик меня пугает, — призналась Люба, возвращая мне телефон.

— Ты его еще не видела! Может, он совсем не страшный, — попыталась пошутить я.

— Меня пугают его действия. Делу уже сколько лет. К чему его ворошить?

Я проводила взглядом летящую против ветра чайку.

— Неужели тебе не хочется, чтобы убийца наших родных получил по заслугам?

Люба не ответила. Пожала плечами, сжала губы и махнула рукой. Мы еще немного посидели и направились по домам. Нужно было много чего обдумать.

***

Как же я ошибалась, когда считала Жабу своей главной угрозой в школе. Когда я возвращалась из женского туалета в кабинет, уже близилось время начала урока, коридоры были почти пусты. Из-за поворота мне навстречу вышла компания гогочущих парней и остановилась, едва завидев меня.

— Вы поглядите, что за крошка, — сказал один из них. Узнать голос оказалось нетрудно, это он звонил мне недавно. — Ходи, оглядывайся, девочка. Нажаловалась папочке и думаешь, это сойдет тебе с рук?

— Он мне не отец. И нечего меня запугивать.

На самом деле я очень боялась. Их пятеро, а я одна. Если решат подкараулить на улице, мне от них не уйти.

Я обошла их и направилась в класс.

— Посмотрим, быстро ли ты бегаешь! — Крикнули мне в спину, но я быстро закрыла за собой дверь. Не хватало, чтобы Сережа опять услышал. Хотя было бы неплохо попросить его проводить меня до дома.

Следующие дня два я только и делала, что оглядывалась. Любой прохожий казался мне преследователем, любой поворот таил в себе угрозу. Сколько бы я ни убеждала себя в обратном. Когда вечером Слава предложил прогуляться до магазина, мне пришлось уговаривать его остаться сегодня дома. Мне было так тревожно, что в какой-то момент даже мама не выдержала и дала мне успокоительное. Но на их вопросы я отвечала кратко — пугает грядущее сочинение, только и всего.

Забавно, как легко взрослые верят тебе в одном случае и как быстро раскрывают ложь в другом. Например, мою маму никогда нельзя было обмануть, сказав про плохое самочувствие. Но всегда любое плохое настроение или тревогу я могу спокойно приписать контрольным или экзаменам, и расспрашивать про это дальше не будут.

Забавно еще и то, что любой факт, начинающийся с этого самого «забавно», можно легко заменить на «печально», и смысл не изменится.

Но на третий день случилось нечто удивительное. В кабинете географии, когда наш урок подошел к концу и мы принялись складывать контурные карты и учебники, в кабинет вошел Никита. Игнорируя гневные выпады Ираиды, он продолжил идти прямо к моей парте.

— Я хотел… хотел… — Слова давались ему тяжело, губы то и дело презрительно поджимались. — Хотел извиниться. Ничего между нами не было, я все выдумал. И хотел извиниться.

Весь его класс, казалось, максимально набился в дверной проем, чтобы это увидеть. Что уж говорить про наших, которые так и обомлели.

— Ну, продолжай, — я решила подумать, как бы на моем месте ответила Люба. — Ты хотел, но не извинился.

Со стороны наших мальчиков раздалось поддерживающее улюлюканье. Челюсть Никиты так и сжалась от злости. Было приятно наблюдать, как напрягаются все его лицевые мышцы, чтобы произнести ненавистные для него слова.

— Прости меня. Пожалуйста.

Мне кажется, Люба заставила бы его повторить какими-то такими словами: «Что? Повтори, а то я не расслышала». Но это было совсем уж не по мне. Все-таки я христианка, как можно отказать в такой просьбе, пусть и не искренней.

— Я прощаю тебя. Слышишь? Прощаю. Только скажи своим дружкам не трогать меня, ладно? Твой Сиплый тут недавно угрожать мне начал.

Казалось, он был удивлен. Этот парнишка явно лишь пытался подмазаться к Никите, и вряд ли добивался обильного внимания. Так, был шутом во время вечеринок.

— Конечно, я поговорю с ним. Они тебя не тронут.

Я собрала вещи и торжествующе вышла из кабинета. Наконец, эта эпопея закончилась. Зато началась другая. Позади меня шел Никита, он хотел что-то сказать, но каждый раз толпа мешала. И едва мы вышли, как меня за руку схватила Люба и оттащила в сторону. Сережа за нами не пошел.

Ее подружки тоже подошли. Все говорили, что это было очень круто и интересовались, как мне удалось заставить его извиниться.

— Я ничего не делала. Даже не думала, что он извинится. Просто мой отчим узнал и, видимо, хорошо поговорил с его родителями.

— Да уж, «хорошо» поговорил, — с завистью сказала Вика. Порой она так сильно красилась, что казалась мне на десять лет старше. — Мне бы такого. А то только пьет и футбол смотрит, никакой защиты.

— Вика! — Осадила ее Надя, высокая светловолосая девушка, которую я до сих пор считала самой красивой среди наших классов. — Нельзя так говорить!

— Да ладно тебе. Просто сказала. Не пристает — уже хорошо, конечно, но было бы еще лучше, если б что-то полезное делал.

Люба закатила глаза и махнула на них рукой.

— Все равно как-то быстро Никита сдулся. Неужели папочка наругал по попе? — Высказала она мои опасения вслух.

Как бы я ни радовалась тому, что за меня заступился кто-то вроде временно исполняющего отеческие обязанности, все же такие извинения казались мне странными.

— Может, его отец сильно уважает Славу? — Предположила я. Люба пожала плечами, но все в ней говорило, что это объяснение ее не устроило.

— Или боится, — добавила Вика в шутку.

Я не знала его хорошо, но надеялась, что такое он не практикует. Хотя и мама ведь странно вела себя при нем… Нет, это все глупости. Тогда она психовала, а до этого все было нормально. Да и сейчас вновь стало по-прежнему. По утрам перед работой целовала его в щеку, возобновила нашу чайную церемонию и сама на ней подавала всем чай. Да, за ручки не держались, но они ведь и не подростки, чтобы таким заниматься.

— Нет, — я решительно покачала головой. — Слава так проблемы не решает.

Разговор прервал школьный звонок. Я попрощалась и рванула к следующему кабинету.

Ни по истории, ни биологии, ни по географии, ни по каким другим предметам нам ничего не задали, кроме как по алгебре с геометрией. Жаба встала в позу, мол, ее не интересует, что в середине следующей недели у нас будет итоговое сочинение.

Зато мы все тряслись. Это стало единственной темой для разговора между нами, девочками. Мы перебирали произведения или примеры из жизни, которые могли бы помочь в раскрытии тех или иных тем, жаловались друг дружке на несправедливые серьезные темы.

— Да что нам вообще знать о любви? — Жаловалась Вероника, нервно сжимая лямку своего нового фиолетового рюкзака с каким-то аниме рисунком. Ее детские заколочки всегда умиляли меня, хотя многие из-за этого над ней смеялись. Сейчас она заколола свои длинные прядки маленькими заколочками в виде «шарингана» и «бьякугана» из «Наруто». — Как из-за тупости Ромео погубила себя маленькая девочка? Или как Наташа Ростова в «Войне и мире» бегала от одного мужика к другому?

— Напиши про Сакуру и Саске, — предложила Света, близкая подруга Ираиды. Только вот девочки часто ссорились, что не могло радовать. Среди девочек нашего класса Света была самой низкой и при этом самой саркастичной. Некоторые мальчишки называли ее «чихуахуа», мол, такая же маленькая и злая.

— Ой, заткнись. Очень смешно, — скривилась Вероника. — Я до сих пор от этого финала не отошла. Сакура должна была остаться с Наруто…

— Вообще, можно ведь не только из русской литературы приводить примеры, — быстро перевела тему Ираида, пока Веронику совсем не понесло. О своих любимых сериалах та могла говорить бесконечно долго. Я как-то попалась в ее ловушку, пришлось весь урок информатики выслушивать про какие-то корейские дорамы. — В любви можно привести пример Элизабет и Дарси из «Гордости и предубеждения».

— А ненависть где? — Спросила Марина, самая спортивная среди нас. Она редко посещала занятия, так как постоянно разъезжала по разным танцевальным соревнованиям.

— Ну… Может, мистер Беннет, — вставила и я свое слово, когда многие пожали плечами. — Хотя это не говорится напрямую, но, мне кажется, он старался быть как можно дальше от миссис Беннет и всячески выказывал презрение. Типа, он же часто осаждал ее своими высокопарностями.

— Притянуто за уши, — возразила Света.

Так мы и спорили все перемены. Одни только мальчишки оставались в стороне, будто это их вовсе не касалось. Иногда мне становилось жаль, что я не могу относиться ко всему так же спокойно. Понятное дело, почему это не тревожило Сережу. Когда у тебя есть заботы с младшими братьями и сестрой, за которыми ухаживаешь в основном ты, школьные дела уже не кажутся катастрофой. Но у Влада, например, таких проблем не было — младший сын в семье образованных родителей, не курит, на вечеринках, если и пьет, то напивается сильнее всех. Его родителям будто бы все равно на его оценки и школьные успехи. Только и слышно от него про прохождение очередной игры, особенно про ассасинов.

А я так не могла. Если я плохо напишу это сочинение, то мама мне этого никогда не простит. Если и не выгонит из дома — потому что формально он Славин — то разговаривать точно перестанет. В голове постоянно мелькали картинки, как я, одинокая и покинутая, сижу под дверью их спальни, как котенок, и жду ее прощения. Такие мысли часто начинали меня преследовать перед сном, живот сразу сводила тяжелая боль, я много крутилась перед сном. И после мне снились кошмары, в основном, про то, как мама от меня отрекается и выкидывает на мороз.

В день сочинения меня ужасно воротило от одного вида еды. С утра мама приготовила бутерброды с маслом и сыром. Я только пила чай, пока меня буквально упрашивали что-нибудь съесть.

— Ты должна позавтракать! — Говорил Слава. Казалось, будто ему не все равно. Обычно в это время он уже шел к машине, но сейчас он задержался ради меня. — Ты же в обморок рухнешь прям перед бланком. И тогда все будет зря!

Я судорожно кивнула.

Мама взяла меня за руку. Вот теперь я удивилась. Ей тоже было будто бы не все равно именно на меня.

— Солнышко мое, не волнуйся так. Ты все знаешь, все напишешь. Но если не поешь, то просто не сосредоточишься.

Я заставила себя проглотить целый бутерброд, хотя на глаза наворачивались слезы. Мне хотелось, чтобы так было всегда — я, мама и папа, оба переживают за меня, а не за какие-то там оценки, оба любят меня, поддерживают и помогают. Только нужно не только перед экзаменами. Да и отчим — не папа.

— Пойдем, я подброшу тебя до школы, — предложил Сережа, когда я закончила.

В машине он включил радио и обогрев. Дрожала я, правда не от холода.

— Ты разве не опаздываешь на работу? — Спросила я, не заметив, как перешла на «ты».

— Пфф, я начальник. Когда прихожу, тогда и начинается рабочий день. Это, как говорится, остальные рано пришли, — улыбнулся он мне.

Это было невероятно приятно. На душе вдруг стало так тепло, я даже перестала дрожать. Мама не провожала меня даже на экзамены в девятом классе, а тут тратят время, чтобы довести меня до школы. Я закрыла глаза и представила, что Слава мой настоящий папа, что моя заветная детская мечта сбылась. Правда, пришлось вспомнить о том, что тогда у меня есть еще два старших брата, но это ничего. Так даже лучше. Довольно одиноко, когда вы с мамой остаетесь одни, а три новых члена семьи — очень даже неплохо.

Когда мы подъехали к школе, я несколько раз промазала по кнопке ремня.

— Вот и все, — вздохнула я, не решаясь выйти. Перед школой стояла группка моих одноклассников, но я все равно к ним не спешила. Школа была для нас пуста — никакой привычной толпы перед школьными воротами не было.

— Все будет хорошо, — заверил меня Слава и положил руку на плечо. — Мужайся, казак — атаманом будешь.

— Терпи, казак, — поправила я и хмыкнула.

— Разве? Забыл, получается. Вот это старость, представляешь?

Конечно, он ничего не забыл и не перепутал. Просто хотел отвлечь меня.

— Извини, что я так замешкалась с завтраком и тебе пришлось меня везти, — сказала я и уже настроилась выходить.

— Что значит «пришлось»? Я сам захотел тебя отвезти. Это ж событие — дочка сдает первый экзамен! Я вечером еще тортик куплю — ну, просто сказочный. Обалдеешь.

Моя рука на мгновение замерла на дверной ручке. Не поворачиваясь, я поблагодарила и попрощалась, а затем выскочила из машины. Слава помахал мне и уехал.

«Дочка», — крутилась у меня в голове. Будто он прочел мои мысли. Что-то часто люди стали их читать. Может, не такие уж они и сложные? Или, как сказала бы Люба, это очередная моя когнитивная ошибка.

Раньше бы на это я ответила со смехом, но не сомневаясь: «Это не когнитивная ошибка, это я — сплошная ошибка», но не теперь. С этого дня я не ошибка. Я — дочка.

***

Увидев темы, я пришла в ужас. Взглянула на Сережу, сидящего за соседней партой. Он сделал мне удивленную мину, затем улыбнулся и подмигнул. Видимо, его темы напугали не так, как меня.

«Верность и измена» — какая-нибудь Анна Каренина подойдет. «Равнодушие и отзывчивость» — кажется, у нас было похожее сочинение на уроке, когда мы репетировали данное событие. Тогда мою работу назвали лучшей, так что тема даже неплохая. «Цели и средства» — вообще непонятная. Про что тут можно написать? Ладно, может, что-то и можно, но на это нужно больше времени. Хм… Остались «Смелость и трусость» и «Человек и общество». Если с последним стало понятно сразу — это тема явно мимо, то над смелостью я задумалась.

В голове сплыл один момент, который не позволил бы мне выбрать иную тему. Мне было лет шесть, мы еще жили здесь. Мы с дядей были на лугу, вывели пастись коз. Я бегала, не в меру счастливая, наперегонки с маленьким козленком. Дядя кричал, чтобы я была осторожна. Но что могло случится ясным летним днем на открытом лугу? Мне казалось, что именно здесь место для беспечности, поэтому спокойно убегала от дяди вслед за беспечным козленком. Как вдруг передо мной промчался конь, огромный гнедой жеребец. Но потом будто передумал, развернулся и помчал на меня. Так страшно мне еще не было. Я замерла на месте, наблюдая, как грациозно и красиво несется на меня эта страшная сила. Козленок был умнее — резко побежал в другую сторону, к своей маме. Помню, чей-то голос вдали, может, даже крик. Или это были мои же мысли? Это плохо отложилось в голове. Но хорошо запомнилось другое. Дядя повалил меня, накрыл собой. Из-под его руки я видела, как конь встал на дыбы, лязгнул его в плечо, заржал и умчался прочь. Или его согнал его хозяин. Это тоже смутно осталось в памяти. Но то, как дядя накрыл меня собой плотно засело в голове. Я даже помню горьковато-древесный запах, исходивший от его одежды. После этого ему пришлось забинтовать почти полтела — плечо и пара ребер были сломаны, врачи даже удивились, как они не задели сердце. Удивительный поступок и поразительная любовь. Когда я плакала и просила у него прощения, он только смеялся и говорил, что предупреждал об опасности, и впредь я всегда должна слушаться страших, но он ни о чем не жалеет. Он говорил, что главное — моя жизнь. Говорил, что я — самое ценное для него.

А ведь он так и не оправился до самой гибели. Все еще ходил криво, все еще страдал от боли в районе сердца. И долгое время мне казалось, что я виновата в его гибели. Что если бы не тот случай с конем, то он был бы в хорошей форме и не дал бы себя убить. Не знаю, насколько это так. Просто однажды, почти сразу как мы переехали в город, зашла в маленькую церквушку возле школы и так разрыдалась, что бедная свечница больше часа проводила со мной сеанс психотерапии. Она тогда сказала: «Ты виновата в этом настолько же, насколько виновны бабка с дедкой в том, что не уследили за Колобком». Некоторые вещи просто случаются, и мы не можем знать, что было бы, если б что-то пошло иначе. Это просто не в наших силах.

Конечно, я не описывала в сочинении ничего, кроме конкретного случая с конем. Попыталась описать настолько красочно и детально, будто это случилось только что. Перечитала, подправила ошибки, но потом вдруг ужаснулась. Я же не знаю, что писать в трусости! Мой взгляд метнулся к часам. О, ужас! Прошел почти час.

Я оглянулась на ребят. Все склонились над листами и что-то быстро писали. Сережа тоже внимательно работал над сочинением. Никто не сидел, как я, и не паниковал. Руки тут же принялись дрожать. Нужно ли сменить тему? Выбрать другую? В чистовик я еще ничего не вносила, и время есть. Только идей никаких… Тем более я уже так красиво все описала.

Все, кроме трусости. Кого бы мне ни удалось вспомнить, все никак не сходились по смыслу с первой «храброй» частью. А ведь смысловая линия крайне важна для сочинения. Нельзя же написать, что храбрый хороший только потому что храбрый, а вот трусливый — плохой, потому что он не храбрый. Бред же! Хотя на самом деле я понимала, что даже такую мысль смог бы донести кто-то более талантливый, нежели я.

Мое место было на последней парте у стены, нас рассаживали учителя строго по списку. Так что и в окно посмотреть я не могла — все время натыкалась на пишущих ребят и начинала волноваться. Вдох-выдох. Вдох-выдох! О, НЕТ! Кто-то уже переносил сочинение на чистовик! Время показывало, что прошло полтора часа, не мудрено!

Я попыталась глубоко вдохнуть и медленно выдохнуть. Решение проблемы не представлялось чем-то легким. Но, поднатужив свои нервные окончания, я сумела добиться того самого яркого, почти шокового озарения.

Онегин! Как же я не любила этого напыщенного пижона, испортившего жизнь стольким людям. Да, принято винить Ольгу за легкомыслие, ведь где это видано, чтобы женщина хоть где-то была невиновна. И раньше я тоже ее винила в том, что она быстро забыла Ленского. Но откуда мы знаем, что она чувствовала и как переживала? Она лишь отвечала на ухаживания Онегина, который умел быть обольстительным, когда хотел. Гордыня и баловство толкнули Евгения оскорбить друга, а добавившаяся к ним трусость не позволила закончить дуэль мирно. Ведь тогда про него стали бы пускать слухи, тогда бы он перестал быть таким замечательным в глазах других людей. Он струсил спасти друга ценой своей пресловутой чести, что явно контрастировало с поступком дяди, рискнувшим своей жизнью ради меня. Это я сделала своим главным тезисом.

После того, как я несколько раз перечитала сочинение и перепроверила ошибки, в том числе и логические, настало время переносить все в чистовик. Многие одноклассники к этому времени уже сдали свои работы. Но до конца экзамена оставалось еще полтора часа, так что я особо не переживала.

Вышла я предпоследняя. Зато в работе была уверена. Каким же усталым, должно быть взглядом, я провожала Сережу, когда он все написал еще два часа назад! Узнать бы у него, как он написал. Забрав телефон, я направилась к выходу, но тут, к моему удивлению, меня с ног сбила Люба.

— КАК ТЫ НАПИСАЛА? — Прокричала она мне на ухо. — Я выбрала про равнодушие, а теперь думаю — не дура ли? У нас почти все это выбрали, а, значит, это простая тема. Я теперь волнуюсь! ВОЛНУЮСЬ! Вдруг я опозорюсь на самой простой теме? Какой ужас — какой ужас!

Она принялась ходить по холлу школы прямо напротив дверей в гардеробную, где другие наши однокашники ожидали друзей.

— Думаю, нужно успокоиться! — Люба коснулась висков, помассировала их и стряхнула руки. — Все хорошо! Мы все сдадим! Это же как шторы, верно? На шторы же мы сдавали, так и тут сдадим, что страшного, верно?

Очень странно, но я сейчас была абсолютно спокойна. С улыбкой наблюдала, как подруга носится из одного конца в другой, абсолютно уверенная в том, что у нее все будет хорошо. Это я ей и прокричала, когда поймала проходящую мимо за плечи.

— А ЧТО НАПИСАЛА ТЫ?

— Девочки, вы ненормальные? — Вышла из комнаты Женя и покрутила пальцем у виска. — Другие еще пишут сочинения.

— Они на другом конце школы, отвянь, Косолапая, — ответила ей Люба и хотела замахнуться на нее балеткой, когда та отвернулась. Но я вовремя ее остановила.

— Мировой психолог, — заметила я, за что она наградила меня яростным взглядом. — Хорошо-хорошо, я отвечу, ласковая ты моя. Я выбрала тему «Смелость и трусость».

Люба посмотрела на меня, как на врага народа.

— Сложная тема… Наверное, только самые умные ребята решились ее взять.

— Так, не загоняйся! — Приказным тоном сказала я. — Ты умная, начитанная. Уверена, ты все написала на отлично.

Она хотела уже что-то ответить мне, но тут мне пришло несколько сообщений — выходя из аудитории, я включила звук на телефоне. Они приходили один за другим, и я никак не могла их проигнорировать.

— Спам? — Встревожилась Люба.

Я покачала головой. Это были сообщения от Сережи.

«Срочно».

«Пожалуйста, ответить мне».

«Ответь, как придешь с сочинения».

«Пожалуйста, позвони, как освободишься».

«Если просто не читаешь, тебе же хуже».

«Отвечай».

«Отвечай!».

И еще несколько в таком же духе. Мы переглянулись, и я тут же набрала его номер. Судя по его голосу, он бежал:

— Извини, надеюсь, ты выключила звук на экзамене, — тут же, задыхаясь, выпалил он.

— Что с тобой? У тебя все хорошо? — Спросила я. Люба прижалась ухом к телефону.

— Да. Да, если можно так сказать. Я тут такое узнал… Короче, бегу к школе, расскажу лично. Но это срочно.

— Да что такого могло случится за пару часов? — Меня действительно начинала пугать эта ситуация.

— Это касается твоего дяди.

Глава 9.

Мы втроем сидели на спортивной площадке около школы. Неловкие переглядки Любы и Сережи вскоре сошли на нет, ведь нашлись проблемы посерьезнее.

— Вот он просто так тебе рассказал? — Спросила Люба у Сережи, нервно сжимая прутья «лесенки».

Он кивнул.

— Я ведь иногда спрашивал его про отца. Они же когда пьют, то редко знают меру. Язык развязывался только так — главное, чтобы мать не слышала. Однажды она одного собутыльника чуть ножом не зарезала за одни только разговоры о нем.

По лицу Любы было видно, что мнение об этой женщине у нее невысокое.

— Мы вообще можем верить словам собутыльников твоей мамы? — Спросила я, почти не заботясь о том, как это может для него прозвучать. Здесь шла речь про дядю — только это волновало меня в данный момент.

— Конечно, — в голосе Сережи не было и тени обиды. — Я же говорю, у них язык развязывается, как не родной.

Люба взглянула на наручные часы.

— Еще только час дня. Быстро же они.

— Время интересует их в последнюю очередь, поверь мне, — с тяжестью в голосе ответил Сережа.

В голове почему-то было пусто, хотя разные мысли роились в голове. Но было такое ощущение, будто все они лишь немного касаются моего разума, не задерживаясь надолго. Скользили, прыгали то одна, то другая. Даже заболела голова.

— Значит, по словам этого Ивана, их кто-то предал, так? — Решила уточнить я. — Значит, они состояли в каком-то объединении. Но где? Мама ничего не говорила ни про клубы интересов, ни про…

— Слушай, это были девяностые и двухтысячные, какие клубы? — Закатила глаза Люба. — Исходя из того, что нам известно — твой дядя купил комнату в коммуналке, а мой отец достроил дом. Вам это ни о чем не говорит? Ни на какие мысли не наводит?

Сережа сжал губы и молчал. Я покачала головой, но не потому, что не догадывалась. Даже сама мысль об этом была отвратительна.

— Нет, это не может быть что-то незаконное. Тут что-то другое.

— Ага, вязали варежки на продажу.

Я начинала закипать.

— Если ты можешь представить своего отца за таким занятием, то это не значит, что мой дядя был таким. Не сравнивай их, пожалуйста.

Мой едкий тон и грубые слова явно задели ее. Она резко отпрянула от прутьев, будто по ним пустили кипяток, и собралась уходить, но ее за руку остановил Сережа. Люба так взглянула сначала на него, потом на их руки, будто до этого никто и никогда не касался ее.

— Не надо взрываться, — попросил он. — Хотя бы сейчас.

— Ты слышал, что она сказала? — Возмутилась Люба и сбросила его руку.

— Тоже, что сказала мне когда-то ты. Или забыла?

Люба надула губы, но осталась. Теперь нас вновь было трое, и даже трое не знали, что делать дальше. Мне казалось, мы простояли там неделю, хотя прошло не большо получаса. За это время светло-серые тучи потемнели и начал накрапывать дождь. Мы засобирались домой.

— Тебе не кажется, что мы заслужили отдых? — Спросила меня вновь ставшая довольной Люба. — Несмотря на то, что кто-то решил испортить нам настроение, — при этих словах она смерила Сережу злобным взглядом.

— Ладно, понял, виноват. Больше не буду ничего тебе рассказывать! — Сережа тоже начинал закипать. Они и впрямь были похожи — два тропических райских острова со скрытыми в лесах действующими вулканами. — А то нашей принцессе придется что-то делать, ручки запачкать.

Люба уже приготовилась к острому ответу, но я встала между ними.

— Вы оба — перестаньте! Что за детский сад вы тут устроили?

— Ты это ему скажи!

— Я говорю вам обоим! Неужели вы не видите, как вам повезло? Вы — брат и сестра, разве это не круто?

Люба попыталась прикрыть мне рот рукой, но я увернулась.

— Ты что, совсем тупая? — Она принялась оглядываться по сторонам. — В наших-то местах о таком говорить! Это хорошо, что мы с ним в разных поселках живем, хотя бабушка говорила — и так судачили раньше.

— Все-все, поняла! Только перестаньте, наконец, собачиться. — Я выставила руки в примирительном жесте, а потом выбрала самую драматичную позу, какую только могла изобразить в неудобном, толстом пуховике. — Причинив боль друг другу, вы причините боль мне!

Мой драматизм оценила только Люба. Сережа стоял столбом, пока мы заливались смехом.

— Видишь, он токсик, как и Джейкоб, — сказала Люба в сторону брата. — Ладно уж, мир. Но только ради тебя, — тыкнула она мне пальцем в грудь, — и только пока ты не начинаешь обижать меня и моих близких. И пока не уезжаешь без предупреждений в другой город, ясно?

Я торжественно кивнула. Сережа попрощался и направился домой. Ну, я надеялась, что домой.

— Ну, что? — Спросила Люба. — Ко мне?

— Не, давай лучше ко мне. Отчим обещал купить торт на вечер.

— Отчим? Торт? — Брови Любы изогнулись изящной волной. Я тут же попросила ее научить меня делать также. — Эй, я тебе не Эмилия Кларк, мои брови мне не подчиняются! Это само собой происходит.

— А она их тренировала?

— Конечно, и драконов тренировала, и брови. Кого только не тренировала. Mother of брови.

— Серьезно? — Я попыталась точно также изогнуть брови, но Люба прыснула и пальцем попыталась исправить их. Продержаться долго они не сумели, и мне пришлось признать, что изящно изгибать брови — это не мое. — Не знаешь, что брови по-английски eyebrow?

— Иди ты, — она толкнула меня локтем и двинулась вперед. — Пошли, ты мне обещала тортик!

Этот вечер надолго закрепился в памяти, как один из самых приятных. Мы посидели с мамой и Славой, попили чай, за которым отчим съездил в другую станицу и пошли ко мне в комнату играть в The Sims. Да, мы, семнадцатилетние клуши играли, как маленькие, в любимую с детства игру и смеялись со всего на свете. Это был уютный, наполненный светом вечер.

Уже после нам пришлось что-то думать насчет дела. Сначала мы собрались втроем после школы у меня, когда никого из взрослых дома не было. Рассматривали дядину записную книжку вдоль и поперек, пытались разобрать некоторые шифры.

— «В. К. инф.» в три часа, «Иг. Ник. доп.» в пять часов. «Табл.» в шесть часов… — в который раз зачитывала Люба содержимое одной из последних страниц. — Ну, люди просто так не шифруются.

— Держи в курсе, — с нескрываемой иронией сказал Сережа, сидя на полу спиной к стене с закрытыми глазами. Я бросила в него плюшевого ежа. — Эй!

— Я просила не вредничать! — Напомнила я ему, хотя они, в общем-то ничего мне не обещали. Но было бы приятно, если б они перестали постоянно грубить друг другу.

— Угу.

Мы ничего не нашли и проболтали прямо до будильника, который предупреждал, что через час родные будут дома. Именно сейчас ребята познакомились с моей самой стыдной особенностью. Почти пятнадцать минут я бегала по дому, проверяла, закрыты ли краны, хотя мы их даже не трогали, выключена ли печка, а от входной двери, которую я раз за разом дергала, проверяя, точно ли она закрыта, ребята отрывали меня силой. Далее наш маршрут лег к Сереже, поскольку его мать уходила на подработку. Что это за подработка, мы не спрашивали. Но Люба шепнула мне потом, что ничего незаконного в этом не было — в местный сетевом магазин на главной улице требовалась уборщица.

По дороге мы зашли в детский сад за младшими братом и сестрой Сережи. Маленькие очень радовались нам с Любой, и мы не решились нарушить их мечты о том, что мы пришли с ними поиграть. Первой посидеть с ними вызвалась Люба. Дети потащили ее в холодную детскую, где продувало даже заклеенное ватой и скотчем деревянное окно. Сережа натаскал дров и зажег печь. Я хотела помочь, но он только отмахивался. От городских, мол, никакой пользы. И то верно.

Мы поднялись на чердак. Там, среди укрытых пыльной тканью коробок, на угрожающе скрипящем полу мы провели за раскопками не меньше часа.

— Большую часть вещей увез Вячеслав Дмитриевич, но некоторые мама не смогла выбросить, — пояснил Сережа, открывая одну из коробок. Когда же поднял взгляд, мягко провел руками по моим волосам. Мурашки пробежали по всему телу. А в руках у него осталась паутинка. — Извини, так неловко.

Я махнула рукой и принялась помогать ему разбирать коробки. Мы нашли несколько старых документов о найме рабочих, чеки с оплатой строительных материалов, несколько смятых пустых пачек из-под каких-то лекарств и пару коротких записок с извинениями, видимо, подкинутых под дверь.

— Столько денег… — Удивилась я, просматривая чеки. — Построил и одной женщине, и второй по дому?

— Скажем так, отреставрировал, — хмыкнул Сережа. — Это дом моих деда и бабки. Одна часть дома, где кухня и ванная, совсем разваливалась. Только ее он и успел доделать. После его гибели никто нам, конечно, не платил.

«Нам», — зацепилась я за неосторожное слово. Несмотря на все, что сделала его мать, он все же любил ее. Это было видно и по тому, как он говорил, если разговор ее касался, и по тому, как много делал по дому, чтобы только иметь возможность быть с ней и остальной семьей. Не только ради братьев и сестры он здесь оставался.

—Больше, вроде, ничего нет, — объявил Сережа, но на всякий случай проверил оставшиеся коробки. В одной лежали старое пальто и шуба, в нескольких других — пустые трехлитровые банки, еще в одной — новогодние игрушки. Сережа слегка потряс ею и решил забрать ее вниз.

Все нужное мы снесли на кухню и позвали Любу. Она еле передвигалась из-за маленькой девочки, вцепившейся ей в ногу.

— Аля, отпусти ее, — попросил Сережа.

— Нет! — Крикнула она и прижалась к ноге еще сильнее. Люба даже придерживалась о стены, чтобы идти.

— Слушай, — сказала она маленькой, — если ты меня не отпустишь, у меня оторвется нога. Я буду плакать.

— О-о-о, — протянула я, с улыбкой наблюдая за этой картиной, — плакать, орать и неестественно выгибаться.

— Спасибо! — Сквозь зубы сказала Люба, уже вовсю тряся ногой, чтобы согнать девочку. Сережа пошел силой ее отлеплять. — Удручающая перспектива.

Сереже все же удалось освободить сестру от… другой сестры. Шекспировские страсти. Но девочка все никак не хотела идти к другому брату, Феде, увлекшемуся игрой на телефоне Любы.

— Не надо было давать ему телефон, — возмутился Сережа.

— Не надо было долго торчать на чердаке, — ответила ему Люба. Они перекинулись гневными взглядами, и только сейчас я поразилась, как они похожи.

— Поиграй со мной! — Захныкала Аля, цепляясь за руку к Любе. Сереже пришлось взять ее на руки. Тогда она попросила уже его поиграть.

— Погоди, зайка. Мы сделаем домашнюю работу и поиграем, хорошо?

Я умилялась с этого каждую минуту. Маленькая девочка накручивала отросшие волнистые волосы брата, обнимала его, даже как-то лизнула ухо, чтобы он обратил на нее внимание.

Мы склонились над столом, на котором разложили все находки.

— Есть идеи? — Спросила я, изо всех сил стараясь найти что-то общее между вещами и записями дяди.

— Да, есть один. Я просила у мамы макбук. Почему она его мне так и не купила? — Надула губы Люба. Сережа смерил ее презрительным взглядом, на что она рукой отвернула его от себя. — Не смотри на меня так. У нее, похоже, была такая возможность.

— Она же купила твоей сестре квартиру, — напомнила я, оторвавшись от книжки.

Она щелкнула пальцами.

— Точно. Как я могла забыть. Женечке ведь можно покупать что-то.

— Слушай, кончай нудеть, — попросил Сережа, за что Аля засунула ему палец в ухо.

— Не обижай мою Любу! — Крикнула она.

— Закройтесь все! — Повысила я голос, и подняла выпавший из записной книжки на стол пожелтевший чек. Просмотрев его глазами, я вспомнила, что он всегда вызывал у меня недоумение. Некоторые позиции были обведены синей ручкой — обезболивающее «Н…» и успокоительное «Е…». Это что-то напомнило. Я потянулась к коробке, в которой мы оставили одни упаковки из-под лекарств. — Вот оно…

Я показала ребятам свою находку. Особо энтузиазма она у них не вызвала.

— Ну, таблетки. У твоего дяди была же рана какая-то, — пожала плечами Люба.

— Рана, рана, рана, — повторяла Аля, стуча брату по голове ладошкой.

— Тот же препарат, — напомнила я, вцепившись в потускневшую бумажку.

— У нас тут одна аптека была в центре! Конечно, один препарат, других просто могло не быть!

Тут я не могла не согласиться. Доводы Любы казались весомее моих подозрений. Больше ничего не было. Мы ушли ни с чем, и это не могло не расстроить меня. Хотя через некоторое время, как оказалось, подобные вещи стали наименьшей из моих проблем.

Глава 10

В меня со всего размаху полетел зонтик.

Специально или нет, но мама промазала. Зонт с жутким треском попал в кухонную тумбу. Я так сжала кружку с чаем, которую до этого остужала, что не заметила, как покраснела рука.

— Ах, ты дрянь! — Закричала мама на весь дом. Она была вне себя от ярости. Глаза навыкате, лицо раскраснелось, и холод тут был ни при чем. Я ждала этого, ведь уже ничего не могла изменить. — Скотина такая! Довольна? Чего ты добиваешься, скажи? Вот чего?

Она стояла в нескольких шагах от меня. Пару лет назад она прописала бы пару тумаков, не задумываясь. Интересно, она просто считает, что я выросла, или боится Славы?

К слову, отчим прибежал довольно быстро. Это странное ощущение, когда ты видишь взрослого, который может тебя спасти. Просыпается столько надежды на то, что тебе сейчас помогут, защитят, а потом обязательно успокоят маму, и все будет хорошо, что невольно содрогается душа. Но все взрослые, дабы не ссориться с мамой, обычно проходили мимо, делали вид, что ничего не произошло, а я провожала их полными надежд взглядами.

— Что случилось? — Обеспокоенно спросил он. Перевел взгляд на меня, потом на зонтик. Только сейчас боль в руке заставила меня оторвать от нее руку. — Что ты сделала?

— Не мешай, — рявкнула мама.

Они начали спорить. Вот как оно делается в полных семьях? Забавно, но неприятно. Обычно между мной и мамой никто не решался вставать. Теперь я боялась давать волю той робкой надежде о спасении.

Они все продолжали кричать, а я тихо заплакала. Комок в горле стал невыносимо тяжел.

Слава тоже уйдет. Сейчас они раскричатся, он захлопнет дверь и спрячется у себя в кабинете. Я всегда остаюсь одна.

Но внезапно он осадил ее.

— Ты не смеешь так разговаривать с моей дочерью!

Близко же он предполагает наше родство на бумаге. Но это было очень мило. Так мило, что слезы едва не перекрыли мне дыхание. Нос забился.

Так странно. Я будто и здесь, но в тоже время где-то далеко. Их странные слова не сразу доходили до моего сознания.

— Решил поиграть в героя? — Разъярилась мама и ударила его по щеке. — Где ты был, когда она была маленькая, и мне нужны были деньги, чтобы купить хоть какой-то еды? Ах, точно — у тебя были другие дети и другая жена, если ты не забыл!

Слава так сильно сжал челюсти, что я испугалась за маму. Желваки так и пульсировали.

— Если ты не забыла, то о дочери я узнал год назад! То, что у тебя не было денег — это только твои проблемы. И то, что у твоего ребенка не было денег — это тоже только твои проблемы. Все могло быть иначе, но ты, как всегда, решила все сама. И знаешь что? Я никогда тебя в этом не упрекал.

Она замахнулась на него еще раз, но он перехватил ее руку. Стало так неприятно и больно, будто удар предназначался мне.

— Делай, как знаешь, папашка. Не собираюсь с вами разговаривать! — Сказала мама и вышла из кухни, громко хлопнув дверью.

Слава присел около меня. Теперь я сверху вниз могла рассмотреть его лысеющую голову.

— Что случилось? Она так истерила, я толком ничего не понял. Что ты такого натворила?

Я не смогла сразу ответить.

— …знала, ч-ч-ч-то т-так б-бу-бу-будет, — глотая слезы, сказала я. Слава нахмурился.

— Ничего не понимаю. Что ты знала?

Слава передал мне кухонное полотенце, и я высморкалась. Понадобилось еще время, чтобы хоть как-то успокоиться. Внутри стало невыносимо тяжело. То, чего я боялась, случилось. Теперь меня будто придавил танкер — так тяжело было в груди. И эта тяжесть мешала мне говорить, мешала думать и даже дышать.

— Сегодня было родительское собрание. Т-там, — голос мой дрогнул, и я едва не зашлась новыми рыданиями. — Там ей рассказали, что я больше не отличница. Мне по алгебре поставили четыре…

— И все? — Удивился Слава. — Из-за этой вот ерунды такой скандал?

Слезы вновь овладели мной. Слава обнял меня и говорил, какая это все ерунда. Но какая же это ерунда? Для меня это было важно! Одиннадцать лет я шла к цели — принести маме золотую медаль, и теперь этой цели меня лишили. Что мне теперь делать? Она не заговорит со мной, не обнимет, не будет хвалиться перед другими моими успехами… Про меня забудут.

Я попыталась объяснить это Славе, но он продолжал твердить, что это пустое. Он не мог меня понять, а значит, не мог помочь. И все же он дождался, пока я успокоюсь, заменил остывший чай в кружке, заставил выпить все до капли и только тогда проводил до лестницы.

В комнате я упала на кровать, легла на бок, обняв ноги, и уставилась в окно. Голое дерево неистово дрожало под порывами ветра. Серые облака во все небо неслись пугающе быстро. Перед моими глазами день постепенно сменился сумерками. В комнате стало темно, но мне будто бы не было до этого никакого дела. Телефон в сумке иногда жужжал от сообщений. Они тоже были совершенно неинтересны. Я будто отделилась от собственных мыслей. Тревожные или, напротив, умиротворенные наблюдаемой за окном погодой — они будто отделились от меня невидимой стеной. Я наблюдала их со стороны, как за подкинутыми к двери орущими котятами. Откуда они пришли? Разве они мои? Нет, я никак не отношусь к ним, извините. В первый раз вижу.

Было так пусто и в тоже время так больно, что трудно передать. Конечно, мне не сломали пальцы, не разбили нос и никак иначе не повредили тело. Но душе было больно. Иногда я задумывалась — как понять, что душа есть? Понятие о ней ведь возникло так давно, еще до христианства. Что-то интересовало людей внутри нас самих, до чего нельзя коснуться или распознать на вид. Наблюдали несчастных, которых сейчас зовут душевнобольными, и думали, что именно в них не так? Ощущали «бабочек в животе» при виде предмета воздыхания и чувствовали надлом каждого их крыла при отказе? Было бы интересно почитать, что думали мыслители древности про душу…

По комнате скользнул луч света. Навряд ли это мама. Но даже со Славой не очень хотелось сейчас говорить. Вероятно, он подумал, что я сплю, поэтому также тихо прикрыл дверь.

О чем я думала? Ах, да, про Древний мир. Интересно, почему именно после падения Римской империи мир так сильно изменился? Говорят, в Европе до сих пор главные дороги построены по примеру Древних времен. Здорово, наверное, проложить такой маршрут, который будет актуален на тысячелетие…

Наверное, я даже не заметила, как уснула. Но проснулась, когда дверь вновь тихонько зашуршала по паласу, и приглушенный свет из коридора осветил часть комнаты.

— Спишь? — Едва слышно спросил Слава. По началу мне не хотелось отвечать. Не хотелось ни с кем говорить. Но едва прямоугольник света начал уменьшаться, я подала голос тихим: «Нет». Губы пересохли, и с трудом отрывались друг от друга.

Слава присел на край кровати. Поначалу спрашивал, как я себя чувствую, не болит ли чего, а я односложно отвечала. Странно, но даже физически ощущалась какая-то неуверенность от него, какая-то неловкость. Мне стало дурно.

— Ты… — Слава тяжело выдохнул. Слова давались ему нелегко. — Ты же помнишь, о чем мы говорили с мамой сегодня днем?

«Говорили»? Если он так считает, то пусть будет так. Но разговором я бы это не назвала.

— И что ты думаешь?

Я пожала плечами. Ничего не думаю.

— Ты не… Ну, не знаю… Совсем не рада? Может, злишься? Может, ненавидишь меня?

— Вы-то тут при чем? — Устало спросила я. Хотелось уже поспать, так что присутствие отчима лишь напрягало и даже немного раздражало.

— Я твой отец.

Я фыркнула, заляпав слюнями подушку. Неужели он не понимает, что мне не до шуток?

— Конечно, мне приятно, что вы так цените ребенка жены, но можете не утруждаться. У вас и так есть дети, а мне от такого отношения только больнее.

— Ты не поняла. Я не отчим. Ты моя биологическая дочь.

Смысл слов дошел до меня не сразу. А как дошел, я тут же медленно приподнялась на локтях. Сна не было ни в одном глазу. Мне не хотелось ничего об этом слушать, но Слава все равно рассказал, что у них с мамой был всего один случай, и он никак не думал, что я его дочь. А год назад, как раз после первой их встречи за много лет, мама принесла ему тест ДНК, где указывалось наше родство.

Это было похоже на какой-то розыгрыш. В детстве я часто представляла, как к нам приходит отец, как извиняется передо и покупает все игрушки на свете. В школьные годы мне нравилось представлять, что один из водителей школьного автобуса на самом деле мой отец, который тайно следит за моей жизнью и стесняется признаться. Но уже давно эти сказки были отодвинуты на задние полки моего сознания. Это не правда.

— Мама говорила, ты нас бросил, — колебалась я.

Меня бросало от одной мысли к другой. С одной стороны я была готова броситься ему на шею, как маленькая девочка, а с другой — разрыдаться и убежать. И чем больше он говорил, тем сильнее второе желание перевешивало.

— Да я даже не знал, говорю же тебе! Ты мне не веришь?

Нет, не верю. Но вслух не сказала. Только пожала плечами. А ведь и правда — верю ли я ему? Почему мама не говорила мне о нем раньше? Хотя бы имя. Отчество у меня дедушкино, хотя я бы предпочла дядино. Да, наверное, как бы оно ни было, но Слава мне не отец. Единственный папа, которого я знала, был дядя. Но его больше нет, значит, и отца у меня нет.

— Понимаю, это нужно переварить, — хмыкнул Слава. Но мой ответ, вернее, отсутствие оного, его заметно расстроил. Он протянул мне ладонь, и, не сразу, но я все же накрыла ее своей. — Обещай подумать об этом, ладно? Мне тоже нужно было время, но я так обрадовался дочке… Жаль, что все так вышло. Мы могли бы жить совсем по-другому.

Когда я осталась одна, то вновь крутилась в постели. Мне не верилось, что мама могла скрывать от нас такое. Хотя я не была на ее месте и много не знаю. Может, это Слава мне врет? Но зачем тогда спустя столько лет жениться на маме? Или она подделала тест у тети Инны из лаборатории? Но опять же — зачем?

Мысли крутились в голове одна за другой так быстро, что ни одну мне не удалось нормально обдумать. Еще долго не шел сон. Я решила все-таки проверить сообщения. От долгого лежания затекли мышцы, спина неприятно захрустела.

Люба спрашивала, как у меня дела. Сережа прислал какую-то смешную картинку. Староста спрашивала, сфотографировала ли я домашнее задание по английскому. И, конечно, множество сообщений в беседе класса, в которой я отключила уведомления. Прислали памятку от участкового, который в последний день перед каникулами читал нам лекцию о правилах поведения на воде. Я вдруг вспомнила его лисьи глазки, и меня бросило в дрожь.

Когда-то в детстве он был одним из тех, кто меня опрашивал. Мама просила меня говорить, что кроме тел я никого не видела. Но я и впрямь никого другого не видела, так что даже не знаю, зачем она меня настраивала. Не знаю, какое у него в то время было звание, может, даже такое же, но с детьми тогда он разговаривать не умел. Помню, я расплакалась и убежала. Но меня вернули и расспросили еще.

Все каникулы я плохо спала. Засыпала далеко за полночь и просыпалась от маминой громкой музыки. Будь ее гордость не такой всеобъемлющей, она бы предпочла наорать на меня лично. Но мое наказание молчанием еще не окончилось, поэтому сон прерывался на расстоянии. Со Славой я старалась не пересекаться. Если же встречи нельзя было никак избежать, то быстро здоровалась и убегала к себе. Я напоминала полевую мышь, вздрагивающую при каждом непонятном шорохе и убегающую в безопасную норку.

Мне было одиноко. Люба с мамой отправились в небольшое путешествие. Как она рассказывала, у тети Тамары уже давно есть такая особенность — внезапно срываться в дорогу только по первому блеску желания. Бывало, что она жалела о своей порывистости, но такое осознание обычно находило на нее уже далеко в поезде. Я завидовала им. Они просто взяли и сорвались вдвоем в другой город, ходили в кафе и театр. Когда Люба написала об этом впервые, я расплакалась.

К празднику приехали сыновья Славы. Мои единокровные братья. Странно было так теперь их считать. Олег, внешне очень похожий на своего… нашего отца, приехал с женой, Лилей. Про себя я ее часто называла Брик, но только из-за имени. На самом деле она очень милая и даже скромная. Ваня был его полной противоположностью — тонкий прямой нос, без единой горбинки, вытянутая форма лица, тонкие губы и чуть раскосые глаза. Я видела как-то фотографию его матери, он очень на нее похож.

Мама так и не сказала мне ни единого слова. Только Слава, Олег и Лиля хоть как-то со мной взаимодействовали. Ваня по началу тоже, но потом как будто перестал в упор замечать. Я не навязывалась, но все равно было обидно.

Ужин проходил скверно. Я поклевала немного оливье и котлет, даже потом съела кусочек тортика. Странное чувство: будто бы жутко голодный, а съесть ничего не можешь. Лиля рассказывала, как они закончили с ремонтом в ванной:

— Знаете, — сказала она, прожевав винегрет, — я всегда мечтала о большой ванне, чтобы можно было лечь в полный рост, кинуть бомбочку и зажечь аромасвечи, — Лиля мечтательно улыбнулась и положила себе третью порцию селедки под шубой. Ее аппетиту можно было только позавидовать. — А когда сказала об этом Олеже, он тут же такой — давай сделаем такую.

— Не, ну, ты ж мечтала, — с набитым ртом отметил Олег.

— Действительно, — искренне поддержал сына Слава. — Почему б не сделать, раз мечтала.

— Ну… Он же хотел душ по началу, — поджала губы Лиля. — У нас уже был план… А так, пришлось на ходу менять планировку, искать хорошую чугунную ванну…

— Вот горе-то, — хмыкнул Ваня, за что получил красноречивый взгляд отца.

— Это и правда вроде бы пустяк, — честно согласилась Лиля, будто бы не заметив сарказма. Но по тому, как неловко она стала елозить вилкой по тарелке, было понятно, что все она поняла. — Просто не хотелось доставлять проблем и свои желания ставить превыше чужих.

Слава тут же нахмурился.

— Ничего ты не доставляешь, — он принялся наполнять бокалы шампанским. Лилю, по ее просьбе, он пропустил. Я еле сдерживалась, чтобы не осушить свой бокал залпом. Терпеть не могу шампанское, но пива тут не наливают. — Я всегда говорил Олегу, в ванне ты легко можешь и под душем помыться, а в душе ты ванну не сделаешь. Тем более, парни у меня хорошо воспитаны, еще б он не уступил тебе — я б его наследства лишил!

Слава с Олегом засмеялись, это была их какая-то дежурная шутка. Но мне показалось, что Ваня как-то косо глянул на меня. Неприятно засосало под ложечкой. Слава ничего не говорил насчет того, знают ли о моем происхождении парни.

— Ванна действительно практичнее, — заметила мама. — В свое время я тоже о ней мечтала. В коммуналке особо не поплаваешь.

Мне показалось, она хотела уколоть Славу. Хотела или нет, во всяком случае, задела его точно. Но и он не подал вида. Вот так и поступают в больших семьях — одни грубят, другие терпят ради сохранения хоть какого-то порядка? А ведь когда-то о такой семье я неистово мечтала.

Мне было лет четырнадцать, мы с мамой отмечали Новый год вдвоем. Сидели за столом и смотрели кино по телевизору, болтали и смеялись. На столе не было алкоголя, я не засыпала побитая в слезах. Утром не было традиционных извинений за произошедшее. Мы правда тогда хорошо отметили праздник. С тех пор мама сильно изменилась, перестала пить и даже начала иногда гулять в городе. Тогда я думала, что для полного счастья нам не хватает папы.

Но чего нам не хватает сейчас? Я смотрела, как мама накладывает себе мясо по-французски. Мое любимое блюдо, но я к нему даже не притронулась. На меня мама даже не взглянула.

Я обратила свое внимание на телевизор. Стол мы решили поставить в гостиной, только громкость убавили, чтобы не заглушать беседу. Но я бы с удовольствием послушала что угодно, даже от исполнителей, которых на дух не выношу, только бы отвлечься.

—… это и правда очень хорошая машина, — услышала я часть ответа Лили, прервавшей мое прислушивание к перепевке «Jingle Bells».

— Семейная, — улыбнулся Слава. — Хорошо, что мы знакомы с подрядчиком. А то такая тачка на рынке сейчас стоит, как квартира в Москве.

— Кстати об этом… — Лиля замялась, и рука ее стала чуть подрагивать. — Мы все хотели как-то красиво вам рассказать за ужином. Но я даже не знаю, мне так неловко…

— Хочешь, чтобы сказал я? — Предложил Олег. Я заметила, как мама загадочно улыбается, попивая шампанское. Ну, тут даже я не могла не заметить, как припухла Лиля и как она пьет таблетки от тошноты. — Папа, Ася, ребята — у нас с Лилей будет лялька.

Я видела, как Слава замер, на полпути не донеся до лица бокал. Потом по его лицу разлилась блаженная улыбка, он пришел в восторг. Принялся поздравлять сына и невестку, расспрашивать о сроке, даже бросился обниматься с сыном, едва не завалив того. Даже Ваня искренне порадовался за брата и обнял его. Почему-то стало неловко.

— Что рад, дядя? — Олег потрепал младшего брата по волосам. — А тетя? — Он внезапно обратился ко мне, и я едва не задохнулась. Ваня тут же изменился в лице и мрачно отошел к дверям. — Лялька как раз должна родиться к твоему выпуску, успеешь до университета понянчить.

— Д-да… конечно, — замялась я, но отнюдь не из-за лукавства. Искренняя моя радость за них была тиха, я не ожидала, что ее придется выставлять на свет. Мне все еще не было до конца ясно, знает ли Олег о нашем родстве или он сказал это из вежливости. — «Лялька» — так мило, — вот тут я уже лукавила. Это слово почему-то раздражало меня.

— Так мы ж не знаем еще, кто будет. А как-то звать надо.

Пока мама перевела внимание молодых на себя и начала давать медицинские советы, Ваня выскользнул из комнаты, а вскоре за ним вышел и Слава. Мне как раз очень хотелось в туалет, поэтому буквально сразу я тоже покинула комнату.

Я думала, мне придется идти в туалет на втором этаже, но на первом он оказался свободен. Зато из кабинета рядом стали доноситься голоса.

— Сколько я должен это терпеть? — Ваня едва ли не кричал. — Променял маму на какую-то швабру так теперь и ее выродку признал?..

Раздался звук шлепка. Я вздрогнула.

— Не смей так о них говорить! — Прошипел Слава.

Я обернулась. В гостиной продолжались разговоры о детях.

— Вот увидишь, они кинут тебя! Она скорее всего подделала тест, а ты и рад поверить!..

— Я сделал еще два специально для твоего спокойствия, — сухо заметил Слава.

Ручка дрогнула, и я пулей метнулась к лестнице. Спряталась в тени, прижавшись к ступеням.

— Смотри, ко мне можешь не обращаться, — бросил Ваня и закрылся в туалете. Я дождалась, пока Слава вернется в гостиную и поднялась на второй этаж, где была еще одна уборная.

Теперь возвращаться совсем не хотелось. Сами собой потекли слезы. В последнее время плачу я больше обычного. Можно сказать, за несколько дней выплакала годовой уровень осадков. Послышались шаги. Я включила кран, чтобы не было слышно всхлипов.

Постучались.

— Десять минут до Нового года, — напомнила Лиля. — У тебя все хорошо?

— Да-да! — Заверила ее я. — Уже мою руки.

— Хорошо, ждем тебя.

Но теперь я зарыдала с большей силой. Никто меня не ждет. Но мне было стыдно перед Лилей, которая специально поднялась за мной, поэтому пришлось взять себя в руки и спуститься.

Бокалы были наполнены. На щеке Вани виднелся едва заметный красный след. И снова все делали вид, что все нормально.

— Наконец-то! — Просиял Слава. — Я уже переживать начал.

Я только глуповато улыбнулась. Самое забавное, что я сидела возле Вани. Но возвращаться на место после того, что он наговорил, совершенно не хотелось. Поэтому я села на диван, сославшись на боль в спине.

— Честно говоря, я бы тоже села на диван, — призналась Лиля и присоединилась ко мне.

Все оставшееся время до речи президента мы поздравляли друг друга с успехами в этом году и желали чего-то приятного. Я изо всех сил старалась быть вовлеченной, но мне куда сильнее был интересен Меладзе в телевизоре, чем какие-то успехи.

Под бой курантов мы поднялись, дождались двенадцатого удара и еще раз подняли бокалы. Забавно, почему-то все всегда ждут двенадцатого удара, хотя новый год наступает после первого. За окном прогремели салюты — их было так много, что даже заложило уши.

Поэтому я не сразу услышала звонок.

— Алло? — От шампанского кружилась голова, я даже не посмотрела, кто звонил.

— С Новым годом! — Крикнул в трубку Сережа, стараясь перекричать залпы. — Не хотел отвлекать до курантов. Ты можешь выйти?

— Что-то случилось? — Встревожилась я.

— Нет, просто.

Пока все были заняты разглядыванием цветных всполохов в небе, я пошла к дверям. Нацепила куртку на скорую руку, уже начала обуваться, как в коридор вышел Слава.

— Да-да, здравствуй! С Новым годом! Да-да, у нас тоже бахают, слышишь? Так, погоди… — Слава отставил телефон и обратился ко мне. — Ты куда?

— Салюты смотреть, — почему-то решила соврать я.

— Не надо, там опасно.

— Я быстро, не переживай.

Казалось, он не разрешит. Но даже так, я все равно пошла бы. Но Слава кивнул и вернулся к разговору.

— Да-да, Сокол, и тебя тоже. И Веру поздравь от меня, да.

Я замерла. Сделала вид, что зашнуровываю сапоги, а на самом деле прислушивалась к разговору. Но они только поздравляли друг друга. Мафиози так делают? Мои познания в криминальном мире ограничивались кино, и все же, мне казалось это странным. Когда он закончил, я решила выяснить все, не увиливая.

— А с кем ты говорил?

Не знаю, на что я рассчитывала. Сказал бы он мне: «Ну, это мой босс из криминального мира, который помог мне убить твоего дядю и его друга». Навряд ли. Но что-то же он должен был сказать.

— Это? Виктор Соколов, ты его не знаешь. Мы вместе бизнес начинали, еще в девяностых занимались грузоперевозками, поставками всякими. Теперь вот, партнеры.

Он вернулся к другим, а я вышла. К этому времени салюты заканчивались, и я извинилась перед Сережей.

— Та ничего. Это ж я тебя на мороз позвал. Ты, наверное, с семьей хотела побыть? — Сережа виновато потупился.

— Вовсе нет, просто я кое-что узнала… В общем, наверное, в сентябре я неправильно поняла Славу…

Сережа будто слушал в пол-уха. Просто пожал плечами и ничего толкового не ответил. Он даже как-то скис.

К нам подбежал его брат десяти лет. Мы пару раз с ним виделись при Сереже, и еще иногда видела его в толпе в школьном коридоре.

— Привет, Тимур. С Новым годом! — Поздоровалась я, и он также приветливо ответил.

— Уговорил меня сходить к вам, посмотреть салюты, — пояснил Сережа. — У нас-то их нет почти.

— А остальные?

— Спят дома.

— Ты оставил их одних? — Удивилась я.

— Они оба крепко спят. — Успокоил меня Сережа. — Но этот уже не в том возрасте, чтобы до курантов ложиться спать.

— Мы сидели с ним вдвоем, как мелкие спать ушли, — поделился Тимур. — Ну, и решили хоть салюты глянуть, раз все равно делать нечего.

Я стукнула Сережу по руке.

— И ты молчал?!

— А чего говорить? Меня-то все устраивает, это вот он, — Сережа указал на брата, — неугомонное создание.

— Он маленький, конечно, ему хочется праздника! — Возразила я и еще раз стукнула друга по руке. Для надежности. Внутреннее чутье мне подсказывало, что Люба назвала бы меня абьюзером.

— Я не маленький!

— Маленький!

Тимур хотел меня пнуть, но Сережа сработал на опережение и оттащил его. Дал подзатыльник и попросил погулять где-нибудь недалеко.

— Вот это у тебя реакция, — хмыкнула я. — Заправская из тебя вышла мамочка.

— Не очень, — Сережа показал замотанный марлей палец. На мой испуганный вид он пояснил: — Аля схватила нож, пока я салаты резал. Хорошо хоть сама не порезалась.

Мы замолчали, и чтобы хоть как-то скрасить возникшую неловкость, я начала расспрашивать его про работу. Тимур услышал нас и заявил, что он на конюшне уже несколько недель работает один, тогда как брат ушел резать металл на завод. Я опешила.

— Ты в своем уме? Тебе сколько лет? — Сейчас, к своему ужасу, во мне проснулись материнские гены. Если бы это был кто-то другой, может быть, я бы просто покачала головой и сказала, что такой опыт работы не слишком безопасен для столь юного возраста. Но сейчас все во мне было готово накричать на Сережу и заставить его бросить это дело. В свою очередь он одним взглядом дал понять брату, что тот получит дома по самые не балуй. — Ты хоть понимаешь, как это опасно? Взрослые мужики пальцев лишаются, а ты такой умный и хороший справишься, да?

— Да.

Поняв, что продолжать он не собирается, я завелась еще сильнее.

— Ты в своем уме?! — Повторила я только еще громче. — Тебе заняться нечем?

— Слушай, так надо. Там платят больше. Куда больше.

Внутри меня кольнула совесть и сочувствие. Как бы ни было нам плохо, но мама никогда бы не довела нас до такого состояния. Мне никогда не приходилось выбирать между работой в конюшне и заводом. Хотя бы за это можно было быть благодарной.

— Но это же незаконно. — Уже мягче сказала я. — И опасно. Тебе хоть технику безопасности рассказали? Ты носишь защитную каску?

— Слушай, будь у них защитные каски, у них не было бы столько вакантных мест.

Я чуть не прибила его. Пока он вырывался и, сквозь смех, пытался объяснить, что пошутил, начался новый залп салютов. В окне прихожей появились тени — Олег с Лилей все же решили тоже позапускать фейерверков. Я их не очень-то любила, поэтому схватила за руку Сережу и потащила его в сторону. Он хотел зайти к Любе, но я не хотела ее отвлекать.

Все праздники в их доме были веселыми и интересными. На Новый год к ним приезжала тетя с детьми — дом полнился гула и приятных хлопот. Обменивались подарками, как в рождественских иностранных комедиях. Сейчас им хорошо, а у меня слишком кислая мина для праздника. Не хочу тревожить Любу.

— Да и ты — не подарок, — честно сказала я Сереже. — Ты давно спал? Судя по внешнему виду, как будто бы да.

Он ничуть не обиделся, и мы прогулялись вдоль улицы. Все мои попытки завести разговор о заводе Сережа пресекал моментально. Зато с удовольствием рассказывал о том, как они с мальчишками в девятом классе заперли прежнего учителя по алгебре и геометрии в кабинете. За это он устроил им нагоняй и грозился устраивать контрольные до тех пор, пока кто-нибудь не выдаст виновных. После третьей контрольной одна из девочек со слезами осталась в классе, дождалась пока все уйдут. Мальчишки хотели уже идти признаваться, думая, что она их сдала. Но она взяла вину на себя, мол, думала, что закрыла одного обидевшего ее одноклассника. Ее даже не наказали, так еще учитель смотреть на нее полгода боялся.

— И этой девочкой был Альберт Эйнштейн, — прервала его я, и оба брата прыснули.

— Не знаю, поверил он или нет, но контрольные прекратились, — улыбнулся Сережа, заканчивая рассказ. — Такого теперь мы не делаем, постарели. В нас пропал дух авантюризма.

— А ты бы хотел что-то такое повторить? Представь сделать такое с Жабой — никакие слезы не помогут. Она пьет наши слезы на завтрак.

— Она мерзко с тобой поступила. Отвратительная женщина.

Зря я заикнулась о ней. Остатки настроения, кое-как пробудившиеся благодаря другу, прокисли. На душе вдруг вновь стало пусто и слякотно.

— Ты знаешь, не бери в голову, — Сереже приобнял меня за плечи, и щеки мои вдруг вспыхнули. — У нас через пару домов живет Вадик, он пару лет назад закончил одиннадцатый класс. Недавно домой приезжал, разговорились, я ему про это рассказал, переживал ведь за тебя сильно. Он и рассказал, что она всех валит, чтобы к ней ходили на дополнительные занятия. Так что проблема вовсе не в тебе.

— Что? — Смысл слов будто не сразу до меня дошел. Я остановилась. — Как занижает?

— Так сказала ему другая учительница по математике. Это такая у Жабы схема заработка. Кто успеет к ней записаться, и получит хорошие оценки. Вадик ходил к ее «конкуренте», хотя они в одной школе лет сорок работают, поэтому и получил тройку в аттестате.

Глава 11

Во время зимних каникул не хотелось ни с кем говорить. Как назло, Слава звал нас с Ваней провести время вместе на котке или в кино. Мне было неловко отказывать, но каждый раз я сваливала все на домашнюю работу. Ваня также не горел желанием общаться. За неделю прибывания под одной крышей мы и пары предложений друг другу не сказали.

Читать совершенно не хотелось. Недочитанная «Эмма» Джейн Остин делила стол с «Сильмариллионом» Толкиена, «Убийством Роджера Экройда» Агаты Кристи и «До встречи с тобой» Джоджо Мойес. Я занималась читательскими «перекусами» — хватала книгу по настроению, читала пару абзацев, переходила к другой, а после все равно бросала это занятие. Чего-то мне не хватало, а чем заполнить это «что-то» я не имела никакого понятия.

Когда Ваня уехал, Слава потерял всякую надежду как-нибудь провести со мной время. Стал пропадать на работе даже в выходные. Мама брала дополнительные смены в одном из санаториев в курортном поселке. Я оставалась одна, совсем, как в детстве.

Учиться мне тем более не хотелось. Какая разница, сколько сил ты будешь прикладывать, если все может пойти прахом в один момент ради чьего-то заработка? Но душу кололо и нечто иное — если бы мама не отреагировала так остро, возможно, и четверка эта не задевала бы меня так.

Хотелось отвлечься, но это трудно, когда постоянно торчишь наедине с собственными мыслями. Есть не хотелось, ничего смотреть тоже. Отдушину я находила только в компьютерных играх — у Славы в кабинете стоял мощный компьютер, и он дал мне от него пароль. От Вани на нем осталось много классных игр: и новых, и старых. Так что я целыми днями играла и пила сок, но ровно до семи вечера, пока не возвращались родители. Потом я запиралась в комнате и делала вид, что ложусь спать.

Пока однажды на пороге моего дома не появилась Люба. Открыл ей Слава, оставшийся в тот день дома. Чтобы не пересекаться с ним, мне пришлось сидеть в комнате. Но вот он позвал меня, и я увидела свою подругу, без стеснений снимающую куртку и обувь.

— Мы с мамой сегодня едем в город, — без всякого приветствия начала она. — Походим по торговому центру, закупимся продуктами. Скоро ведь у Ба день рождения. И ты едешь с нами. Я тебя уже отпросила.

Я переводила недоуменный взгляд с нее на отчи… на отца. Оба стояли довольные и радостные. Мне совершенно не хотелось никуда ехать, тем более я еще не чистила зубы… пару дней. Но признаваться в этом, конечно, не собиралась.

— Давай, поезжай, — сказал Слава. — А то сидишь в четырех стенах, чахнешь. Так и каникулы пройдут.

Жаль он не знал, что раньше все мои каникулы проходили именно так. Кроме тех случаев, когда меня пару раз приглашала троюродная тетя в деревню. Но ее дети постоянно издевались надо мной, а она сама заставляла меня кормить их кур. Поэтому больше таких ошибок я не повторяла, на звонки не отвечала и попросила маму сказать, что я наказана и никуда ехать не могу.

— Не то, чтобы это плохо, — пожала плечами я. — Если бы я так и провела их, то не сильно бы и расстроилась.

Люба сложила руки на груди.

— Или ты идешь со мной, или я ухожу и до конца учебного года с тобой не разговариваю.

Тон у нее был совершенно серьезный. Внешне она напоминала свою бабушку, когда та пилила дедушку Васю. Но я знала, что она блефует.

— Ты так не сделаешь, — нагло заявила я, на что в ответ получила лишь насмешливый взгляд. Люба так и продолжила молча стоять, потом развернулась и пошла обратно к куртке. Слава молча наблюдал за этим безобразием, даже не пытаясь как-то помочь. — Да это же наглая манипуляция!

Люба начала просовывать руки в рукава.

— Па, скажи ей!

Слава покачал головой и сделал примирительный жест руками. Влезать он не будет.

— Психолог, блин, — сквозь зубы прорычала я и позвала ее обратно. — Пошли, я оденусь и поедем.

— Мне не нужно одолжений!

Я закатила глаза. Конечно, она уже снимала куртку и явно сказала это в шутку. Но мамский тон мне совсем не понравился.

— Вот скажешь еще что-нибудь, как моя мама, и уж точно никуда с тобой не поеду, — мрачно шепнула я ей.

— Ой, делай, что хочешь! — Спокойно ответила мне Люба, будто не замечая моего яростного взгляда.

Собрали меня быстро. Прошлой ночью выпал снег, но в городе должно было быть тепло. Люба подсказала, что лучше надеть, что не взопреть и не замерзнуть. Она даже хотела успеть меня накрасить, но с улицы уже засигналила машина. Перед выходом Слава всучил мне свою карточку.

— Я не могу… — Попыталась отмахнуться я, но ничего не получилось. Слава всучил ее Любе и сказал потратить, как можно больше. Я находилась будто в каком-то далеком сне. Все было так, как я обычно представляла в детстве — появляется заботливый, богатый папа и дарит мне все на свете. На улице Люба передала карту мне и попросила купить в подарок одну книгу, которую ей никто не догадался подарить. Я как раз ничего не приготовила для нее на Новый год… Ни для кого я ничего не приготовила и никого так и не поздравила.

Тетя Тамара оказалась на редкость рада мне. Я боялась, что ее реакция на меня будет такой же, как в начале осени на маму. Но между нами не возникло неприязни или какой-то натянутости. Меня осыпали вопросами о жизни в столице края, о тамошних школах, друзьях и даже об улицах.

— Я давно там не была, — призналась она, внимательно следя за дорогой. Перед нами как раз ехал большой грузовик, который нужно было объехать. По обе стороны от дороги белели бесконечные поля. — Говорят, там прям стаи собак бегают, и никто с этим ничего не делает.

— Ага, — тяжело вздохнула я и вспомнила того мальчика, которого мельком видела в больнице. — У нас возле дома была стая, собак двадцать. Загрызли мелкого шпица у кого-то, и стало на некоторое время их поменьше. Потом разродились, щенки мне как-то сапоги чуть не прокусили, когда я мусор выкидывала. В последний раз, когда мы туда заезжали за вещами, их снова было около двадцати.

Пока я говорила, тетя Тамара объехала грузовик и прибавила скорость. Люба, сидевшая на переднем сидении, выбирала музыку.

— Жуть какая. И вот кто после этого может говорить, что город лучше? — Сказала тетя Тамара. — Школы переполнены, на улицах нет фонарей, собаки бегают, люди творят невесть что…

— Будто у нас такого нет, — фыркнула Люба. — На нашей улице тоже нет фонарей и что?

— А чего тебе там рассматривать? Как бабушка цветы поливает? Или как дядя Семен крышу чинит? Ты всех тут знаешь, даже каждая собака на улице признает. Чего тебе бояться?

Я много обращала внимания на взгляды. Глаза многое могут сказать о настроении человека, их выражение порой красноречивее любых слов и эффектнее действий. Вот и сейчас один лишь быстрый взгляд на мать выдал столько мыслей Любы, что я даже удивилась ее выдержке. Обычно она не держала язык за зубами. Тетя Тамара внимательно следила за дорогой, но если бы отвлеклась, то прочла бы во взгляде дочери немой вопрос: «Что же случилось тогда, одиннадцать лет назад? Не знакомые ли с отцом всю жизнь люди осмелились на такое?».

Люба поставила музыку, и я удивилась, что это не шансон и не современная попса, как любит моя мама. Звучал альтернативный рок известных российских и иностранных групп, инди-рок и даже фолк-рок. Многим песням подпевали и мать, и дочь. На глаза сами собой навернулись слезы. Почему же у меня не так?

От грустных мыслей меня отвлек пейзаж. Все же я любила наш край, даже осознавая все его несовершенства. Не было конца белоснежному полю, на котором летом будет расти пшеница, подсолнух или помидоры. Пройдет еще совсем немного времени, и поля зацветут, деревья оденутся в зеленые одежды, прикрыв мрачную наготу, и природа проснется ото сна. Сейчас же лесополосы являли собой весьма гнетущий вид.

Ближе к городу снег постепенно таял. В проталинах появилась пожухлая прошлогодняя трава. Снег перестал скрывать человеческие оплошности. Чем больше открывались заросшие травой пустыри, тем ярче выделялись на ней пустые бутылки, множество разных упаковок, фантиков и сверкающей фольги. Зато я стала ценить очарование снега, вернувшего хотя бы иллюзию чистоты в такие места.

Торговый центр находился на окраине города и только это уберегло нас от ужасных пробок. Тетя Тамара с ужасом наблюдала на экране навигатора красные линии, испещряющие город, будто кровоточащие раны.

— Все возвращаются после праздников, — сокрушалась она.

На парковке было много машин, в супермаркетах — столпотворение. Но я вдруг ощутила себя, как будто дома. Странное чувство — после небольшого поселка вернуться в жужжащий улей, полный жизни и суеты. Вот маленькая девочка плачет с мамой у кассы, потому что ей не купили шоколад. Проходит мимо смеющаяся парочка — парень целует руку девушке, та прижимается к его плечу. Мужчина в деловом костюме, виднеющимся из-за расстегнутого пуховика, с кем-то ругается по телефону. Детский смех, множество голосов, слившихся в звенящий унисон, улюлюкание в толпе подростков, заедающая рекламная музыка — все это будто холодной волной окатило меня.

Люба потащила нас в один из своих любимых магазинов, но на полпути я заметила отделение банка. Захотелось узнать, сколько хоть на карте денег, а то как разгуляюсь. На кредитку она не была похожа, просто дебетовая. ПИН-код от карточки я знала — меня иногда посылали в магазин на велосипеде. Я была готова к многому, но когда на экране банкомата увидела сумму, то так и замерла. Люба любопытствовала, но ей не давала подойти мама. Трясущейся рукой я позвала ее подойти, ибо ничего сказать я не могла.

— Ох, елки! — Воскликнула Люба, точно также тупо уставившись в экран.

— Кажется, ты хотела макбук, — с глупой улыбкой вспомнила я.

— Не ерунди, пожалуйста, — охладила меня подруга и оглянулась по сторонам. — Вытаскивай скорее, пока никто не увидел.

В магазине теперь у меня разбегались глаза. Честно говоря, это был первый поход в магазин лет за пять. Мы редко могли позволить покупать одежду в таких местах, и обычно ходили на вещевой рынок. Сейчас же мне казалось, что у меня руках такая сила, что я могу купить все, что захочу. Да даже что не захочу, просто что на глаза попадется. От этого кружилась голова.

Люба с мамой ходили мимо вешалок, подсказывая, что мне больше подойдет.

— Это прямо под цвет твоих глаз, — улыбнулась Люба, подставляя к моей груди светло-голубой лонгслив. Ну, так значилось на этикетке. Для меня это была просто кофта.

Заваленная горой одежды, я тем не менее подошла с этой кофтой к зеркалу. И правда, под цвет глаз. И когда я в последний раз обращала внимание на это? Оказывается, у меня на носу были едва заметные веснушки.

Отвлекла меня подруга, зовущая меня в примерочную. Ее мама была оценщиком наших образов. Я ощущала себя героиней фильма нулевых. Еще и музыка в магазине стояла достаточно задорная.

— Ну… — Тетя Тамара нахмурилась, разглядывая Любу в белой рубашке и черных обтягивающих брюках. — Надень лучше голубую, а то эти рюшки на груди выглядят, как у маленькой. О. дорогая, — вздохнула она, едва я раздвинула шторку. — Это уже третья толстовка. У тебя ведь столько рубашек, примерь-ка их.

Странно для нее, наверное, но до этого дня у меня не было толстовок. Хороший свитер, куртка и шапка куда практичнее, по мнению мамы. А до моды ей не было никакого дела.

Я смотрела на себя в зеркало, будто видела впервые. Распустила темные волосы. Надо же, они у меня красивого древесного цвета. Перед моим глазами всплыло воспоминание, как мы бегали с Любой по лесу после дождя, и потемневшая от влаги древесная кора была как раз похожего цвета.

Когда я вновь открыла шторку, то сдерживалась от слез изо всех сил. Но едва тетя Тамара похвалила мой выбор, а Люба назвала красавицей, я разрыдалась и завыла, как соседская собака по ночам.

— Ты чего?.. — Люба усадила меня на пуфик, а сама опустилась рядом. Тетя Тамара достала из сумки бутылку с водой. Я и сама не понимала, отчего так расклеилась. Мне уже давно не было так хорошо, но все равно я отчего-то плачу.

В итоге, в магазине одежды пришлось задержаться. Никто в вину мне это не ставил, но в продуктовом супермаркете пришлось не терять зря времени. Мы катались от колбасного отдела к овощному, от бакалейного к хлебному, и так по кругу. Несмотря на список, тетя Тамара то и дело что-то забывала. В какой-то момент Люба забрала у нее список и взялась зачитывать сама:

— Крупа манная… Но мы же только что проходили мимо круп!

— Ну, и что? Она вон, почти в конце списка написана! — Оправдывалась тетя Тамара.

— Ты же этот список и писала! — Закатила глаза Люба и продолжила. — Масло — есть, хлеб — взяли, молоко…

На полпути к молочному отделу Люба заметила, что в другой части списка написан «йогурт». Если б я хоть раз посмотрела на маму так, как сейчас это сделала Люба, мы бы уже под страшные крики бросили тачку с продуктами и поехали домой.

— Женщина, — обратилась она к матери, — ну, ты же сама просила нас поторопиться!

— Ой, ладно тебе, — тетя Тамара махнула рукой. — По темноте ездить что ли не умею?

Почти два часа мы промотались по продуктовому магазину. Те самые десять тысяч шагов, которые резко стали рекомендуемой какими-то специалистами нормой, мы прошли только тут. Когда возвращались к парковке, то край глаза зацепился за вывеску известного детского магазина. С пакетами в обоих руках я подошла к такой же нагруженной Любе и постаралась спросить так, чтобы нас не услышала тетя Тамара:

— Слушай, мы уже домой поедем?

— Думаю, да. А что? — Спросила Люба и почесала нос о плечо.

Я закусила губу.

— Ма, можно мы еще по магазинам походим? — Тут же огорошила меня Люба. Я аж вся сжалась, но тетя Тамара кивнула.

— Только не долго, — попросила она. — Я в аптеку тогда забегу и буду ждать в машине. Вам полчаса хватит?

Люба перевела на меня вопросительный взгляд.

— Хватит, — пискнула я, хотя не была в этом уверена.

Люба думала, что я хочу затащить ее в книжный магазин. Но вместо этого я повела ее в шумный, пестрящий всеми цветами магазин игрушек. Здесь плакали и кричали дети, громко спорили о подарках взрослые и играла заедающая, попсовая мелодия.

— И зачем мы тут? — Спросила Люба, неприятно поглядывая на ковыряющегося в носу мальчика лет пяти. Я потянула ее вглубь магазина.

— Раз я могу что-то купить, а от нового ноутбука ты отказываешь, можно порадовать еще кого-то.

— Боюсь представить, о ком ты.

Я стала бегать мимо полок, высматривая самые классные игрушки. Для брата и сестры Сережи, которые еще ходят в детский сад, я выбрала большой набор гоночный машин, рекламу которых часто крутили по телевизору, и пару диснеевских принцесс. Думаю, они будут в восторге. Но вот с его средним братом никак не клеилось.

— Слушай, ты не знаешь, что нравится Тимуру? — Спросила я Любу, но тут же пожалела, глядя на ее скисшее выражение лица.

— Мы за этим сюда приперлись? Думаешь, куклами сделаешь им больно лучше?

— Просто приятнее, — отвернулась я и принялась разглядывать какие-то бластеры из «Звездных войн». — Не думаю, что у Али много кукол. Я бы на ее месте обрадовалась.

— До первого ремня от мамки.

— И даже после, — от ее слов мне стало обидно. Никак не могло уложиться в голове, отчего она не понимает? — Могу сказать по опыту, обнимая куклу и зная, что в эфемерном «потом» ты сможешь с ней поиграть, терпеть порку легче.

Люба прикусила язык. Ее виноватый вид вызвал во мне сладостную волну злорадства. Да-да, подумай о тех, кому не так сильно повезло!

Но это чувство, волной захватившее меня, вдруг обернулось противным и липким стыдом. Все внутри меня кричало о том, что Сереже, Але и мальчикам нечего ждать такой подачки, которая досталась мне. Как бы ни было плохо или голодно, я никогда не была в таком ужасающем положении, чтобы уже подростком иметь нужду в работе ради выживания. Но эти деньги все равно достались мне.

— Купи ему настольный футбол, — нехотя посоветовала Люба. — Вроде он что-то такое пару лет назад писал деду Морозу.

— Пару лет назад? — К данной идее я отнеслась достаточно скептически. — Не слишком ли давно?

— Уж извини, мы не то, чтобы общались последние годы.

С этим спорить было трудно. Уже на кассе я озвучила ей то, что вызывало у меня большую тревогу:

— Нужно же что-то подарить Сереже. Но не какую-то ерунду, а что-то полезное. Вроде ноутбука.

— Что ты заладила со своими ноутбуками? Нашлась мать Тереза, спонсор всея…

— Да-да, я поняла, моя саркастичная королева… Что? А, да, два больших пакета, пожалуйста. Но я думаю о том, что ему еще нужно будет учиться.

— Думаешь, ноутбук ему в этом сильно поможет?

Ее сомнения передались и мне. Забрав покупки, мы прошли мимо еще нескольких витрин с интересными платьями и мужскими костюмами на манекенах.

— Тогда что ему поможет? — Прямо спросила я.

— Деньги, — также прямо ответила Люба. — Но он их не возьмет.

— Ну… Можно ведь купить конвертик и положить туда наличные.

— Говорю тебе — не возьмет.

Мы остановились к одной из больших белых колонн. Рядом стояло устройство с интерактивной картой торгового центра. Новогодние украшения еще не убирали, поэтому рядом еще стояла композиция с искусственным снегом и маленьким снеговиком.

— Да и слушай, как ты объяснишь такие траты Славе? — Задала вполне дельный вопрос Люба. Я как-то уже и забыла, что скорее всего ему приходили на телефон сообщения обо всех денежных операциях за сегодня.

— Уговорила. Но кое-что я все-таки сниму. И не смотри на меня так, я просто хочу хоть как-нибудь помочь Сереже. Стыдно мне, понимаешь?

— За что?

— Ну… за то, что у меня много чего есть, а у него нет, хотя он пашет больше меня. У тебя такого не бывает?

По ее лицу сразу было понятно — не бывает. Но она тут же отмахнулась.

— Бывает, и коза теленка рожает, — невозмутимо ответила Люба, поправляя свой высокий хвост.

— Ты точно сдаешь биологию?

— Я же не шестерка, чтобы кого-то сдавать, — хмыкнула она и взяла один из больших неудобных пакетов. — Банкомат есть на первом этаже. Пошли скорее, я уже есть хочу.

***

Когда я ввалилась домой с кучей пакетов, полных новой одежды, то едва сдерживала тряску в коленках. Что если Слава все же решит дать мне по шее за такие траты? Это я еще уговорила себя не покупать очередную сумочку с явно накрученным ценником.

В коридоре свет не горел. Зато из кабинета Славы доносился звук работающего принтера. Я глубоко вздохнула. Подарки детям не хватило духу привезти с собой. Договорились, что они будут лежать в гараже Любы до следующих выходных — мы навязались к Сереже попить чай. Его конверт тоже оставила у нее. Решили, что неплохой отмазкой станет оплата выпускного, мол, попросили сдать наличными. Что будем делать, когда придется платить за него уже по-настоящему, решили придумать когда-нибудь потом. «Проблемы решаем по мере их поступления!», — заключила Люба, до жути напомнив своей решимостью Скарлетт О’Хара.

Но в кабинете Славы не оказалось. Вместо него за компьютером печатала мама, которая при виде открывающейся двери так и подорвалась.

— Ох, это ты, — она заметно успокоилась. — Слава с тобой?

— Нет, я только приехала.

— Машина его стоит?

— Нет, а что такое?

Мне была совершенно непонятна ее суетность. Ну, понадобилось ей что-то распечатать, что тут такого? Но мама тут же принялась складывать распечатки в папку, закрывать все вкладки и отключать принтер.

— Если что — ты меня тут не видела, поняла? — Спросила она строго. Я кивнула. Потом взгляд мамы скользнул по моим пакетам, содержимое которых я планировала показать Славе. — Что это?

— Это?.. Слава дал мне денег и отпустил с Любой и тетей Тамарой в магазин.

Мама смерила меня противным взглядом, будто я сделала что-то постыдное. Потом стремительно вышла из кабинета, хлопнув передо мной дверью. Ладно, сегодня она такая же странная, как всегда.

Мой взгляд прошелся по столу. Вкладки-то она закрыла, но скорее всего не стерла историю последних открытых документов. Ну, конечно! Пришлось мне исправлять мамину оплошность, раз уж она решила скрывать ее от Славы.

«Налоговые вычеты», «Договор об оказании услуг перевозки» и много чего еще такого же скучного. Я уж думала, там будут переписки с тайным поклонником или распечатка чеков из интернет-магазина. И зачем ей могли понадобиться эти отчеты?

Взгляд упал на разбросанные по столу бумаги. Слава не любил убираться, и был благодарен мне за то, что это делала я, когда приходила поиграть. Но сейчас не беспорядок удивил меня. Поверх стопки каких-то бумаг лежало старое пожелтевшее письмо с хорошо знакомым мне кривоватым подчерком.

Дрожащими руками я потянулась к нему и, откинувшись на спинку офисного кресла, принялась читать:

«Дорогая сестра, все пропало. Приезжай скорее, я попал в передел. Помнишь я говорил, что в школе задерживают зарплату? Так вот, нам сказали, что оплаты еще несколько месяцев не будет. Поэтому я решил устроиться «грузчиком» у Славы — он сам предложил. Вот уже больше полугода катаюсь в город, развожу товар, куда они мне скажут. Ты же все понимала, да? Так хоть ты в городе могла жить, учиться, да и есть где переночевать. Но самому мне даже коммуналку бы не потянуть. Хотел бы я добиться этого по-другому, но не те времена сейчас. Но ребята уже переходят границы! Недавно гляжу: у школы, за гаражами, мальчишки не просто бычки курят, а кое-чо покруче. Начал выяснять, а они мне — продали в аптеке, что наши крышуют. Уже и здесь продают, тем более детям. Колька один меня поддержал. А остальным будто и все равно. За пыль под ногами считают, вот и все тут. Забери-ка ты мамку да ляльку в город. Что-то переживаю за них. Ежели решат, что я им не нужен — быстро все сделают, никто и не узнает».

Внизу была приписка: «Заберешь с собой кассету — записал на ней кой-чего важного».

Комок встал поперек горла. Дядя… Что он там натворил? Я постаралась отогнать первичный шок и достала телефон. Едва я положила письмо обратно, как в комнату вошла мама. Я сделала вид, что полностью увлечена включением любимой игры.

— Все играешься? — Грубо спросила мама, забирая несколько пустых офисных листков и, как бы между прочим, захватывая забытое письмо. — Уроков нет что ли?

— Скоро начнется учеба твоя любимая, не волнуйся.

Я старалась делать самый невозмутимый вид, на какой только была способна. Но внутри меня все так и переворачивалось. Мама вышла из комнаты, перед этим включив для меня свет. Фото я тут же отослала Любе и Сереже, но только сейчас заметила, что из-за дрожащей руки оно получилось слегка смазанным. Пришлось дописать на всякий случай.

Никто ни про какую кассету не знал. Я решила, что искать ее сейчас в кабинете Славы глупо, спрашивать у него — еще хуже. Спросить бы у мамы, но такие разговоры с ней опасны. Шаг влево, шаг вправо — разозлится и прогонит. Но, если упомянутый Колька — это отец Любы и Сережи, то как раз она-то у тети Тамары спросить сумеет!

Правда, когда я написала ей об этом, она прислала мне смайлик, крутящий палец у виска.

«Ты что? Спрашивать такое у мамы, все равно что обеспечить себе домашний арест до конца учебного года. Папа для нее больная тема», — написала она.

Все было тщетно. Мысли о том, что дядя мог сделать что-то противозаконное жгла изнутри. Я не могла ни о чем другом думать. Мама что-то печатала, а что — я теперь сама же и не узнаю. Если она не хотела, чтобы это узнал Слава, тогда это точно связано с ее тайными встречами со следователем.

Теперь стало как-то жутко рядом со Славой. Особой эйфории я не испытывала, хотя и была рада, что отец у меня все же появился, причем весьма щедрый. Но настороженность и какая-то опасливость после прочтения письма усилились. Если раньше я боялась, что едва привяжусь к нему, то тут же выяснится какая-то ошибка в тесте на отцовство или что все это вообще был какой-то мамин план-капкан и никакие мы со Славой не родственники, и в который раз меня бросит папа, то теперь я боялась, что один близкий мне человек убил другого.

Я начала думать, что вовсе без отца было как-то проще.

«Но никто не защитил бы тебя от Никиты, не проводил бы ночью до дома, не подвозил бы до школы», — ныл внутренний голос, напоминая лишний раз, что раньше это было моей светлой детской мечтой.

По ночам я долго ворочалась в постели, потом не помнила, как уснула. Совсем не высыпалась. В школе стала рассеянней обычного. Пару раз чуть не зашла в мужской туалет. Мне грела мысль только о том, что на выходных мы пойдем к Сереже.

В пятницу третьим уроком была биология. Домашнее задание, заданное на каникулы, я не выполнила. Даже забыла про него. Когда все сдающие экзамен по этому предмету положили на стол выполненный вариант, я судорожно стала вспоминать, куда вообще дела свои распечатки. Кажется, еще в первый день каникул эти листы упали за стол, откуда я не смогла их достать. Я, конечно, хотела попросить Славу подвинуть его, но сначала заленилась, а потом и вовсе забыла про это.

Сказать, что я не сдаю и делать мне ничего не надо было — глупо. Вера Васильевна знает меня в лицо. Есть все-таки и минусы в школах с малым количеством учеников. Я уверена, что в городской школе про меня без напоминания даже не вспомнили бы.

Я слышала ее шаги в маленьком кабинете-лаборантской, примыкающем к классу. Вот-вот должен был прозвенеть звонок. Мысли роились в голове, я уже представляла, как она ругает меня, а весь класс насмехается над моей глупостью. «У нее же еще четыре по алгебре, что с нее взять», — усмехается в моей голове Настя, у которой всегда были отличные оценки по математике и тройки по русскому языку. Даже не знаю, почему в мыслях меня поносила именно эта добрая и открытая девочка, а к ее насмешкам присоединялась Ираида, которая смогла остаться отличницей, но взглянув на них обеих я так живо представила свои страхи наяву, что с бешено колотящимся сердцем выскочила в коридор, сбежала по лестнице и направилась в сторону нашего класса. «Нашим» был класс русского языка и литературы: там мы оставляли верхнюю одежду и обувь, отмывали его каждые пару месяцев и ежедневно кто-то оставался после уроков, чтобы в нем подмести полы и помыть доску.

Еще с другого конца кабинета было слышно беснующихся пятиклассников. Я очень надеялась, что это наша классная руководительница задерживается в столовой, и пулей подлетела к классу. И правда — в классе не было учителей, а при виде меня дети на секунду замолкли.

— Че надо? — Спросил один из мальчишек в помятой, высунутой одним концом из-за пояса, рубашке.

Я молча прошла в конец кабинета, заглянула за шкаф, служащий нам некой ширмой, за которым находились вешалки. Быстро схватила вещи и помчалась к выходу.

— А мы все расскажем, — сказал другой мальчик противным детским голоском.

— Будешь фестеркой, — передразнила я его, и класс зашелся смехом. — У ябед голос никогда не сломается.

Когда они поутихли, по-серьезному попросила про меня ничего не говорить. В коридоре я услышала знакомый стук каблуков по старому скрипучему деревянному полу. Я могла только по звуку обуви и характеру скрипа определить, кто именно идет. Пришлось спрятаться за дверью, что вела в подвал. Нам строго-настрого запрещали туда ходить, но на ключ его почему-то никогда не запирали. Дождавшись, когда классная руководительница зайдет в класс, я немного постояла, проверив, не выдадут ли меня дети. Вроде после ругани на шум, учительница перешла к проверке домашнего задания, и никто ничего не вякнул.

Я направилась к выходу, надеясь не встретить по дороге завуча. Но на моем пути к свободе встал только охранник, сурово поинтересовавшийся, не прогуливаю ли я.

— Что вы, мне плохо стало, — я попыталась сделать настолько ослабевший голос, насколько только могла. — Можете у Зои Ивановны спросить, она меня отпустила.

Конечно, он ничего не станет проверять, я это знала. Сменные балетки я запихала в рюкзак — никогда не любила носить сменку в руках. Поэтому у меня никогда не могло быть красивых сумочек для школы, только какие-нибудь огромные рюкзаки, в которых можно, в случае чего, уместить хорошие кроссовки.

Домой идти нельзя было из-за Славы. Да и по улице тоже не следовало шастать, соседи могли настучать родителям. Нужно было придумать такое место, где меня бы никто не знал и даже не видел.

Печальная мысль охладила разожженный первым прогулом авантрюрский запал. Такое место было, и меня там точно никто не узнает.

Моя старая улица находилась на другом конце поселка. Путь был не близкий, я надела наушники и, проверяя, не выбежала ли из какого проулка на меня какая-нибудь собака, направилась к дому, в котором выросла.

Чем дальше от школы я уходила, тем печальнее становился вид. Более современные кирпичные дома с хорошим забором и небольшим насаждением вечнозеленых кустиков перед участком постепенно сменялись аккуратненькими побеленными хатками со свежевыкрашенными синими или зелеными ставнями, гогочущим подворьем, оглушительно работающими пилами где-то в гараже или в отдельной мастерской. Но потом все чаще между такими участками попадались заросшие засохшим плющом покинутые дома с пустующими окнами, пустыри, на которых навсегда покинутыми оставались развалины старого семейного гнезда, неухоженные, дряхлые домики, в которых еще горел свет, а на цепи чахли дворняги со слипшимися гноем глазами.

Я шагала около часа, а попала в какой-то иной мир. Даже убрала наушники. Раньше это место было таким… живым. Дело не только в голых деревьях или грязи на гравийной дороге. Дело в страшной, мрачной тишине, которую нарушали редкие вороньи крики.

И все же несколько живых домов еще наблюдались. Видимо, их скупили по дешевке, не заботясь о том, что происходит вокруг. Таким людям и депрессия не страшна. Будь такими большинство, психологи бы разорились.

Сердце сжималось от одной мысли о том, во что превратился наш дом. Мама говорила, что продала его хорошим людям, но насколько хорошим? Живут ли они там еще? Может, мама тут и была после переезда, но точно без меня.

Как бы ни было страшно представлять осыпавшуюся, вздувшуюся побелку дома или выбитую пьяницами-дебоширами дверь, разбитые окна, за которыми в темноте виднелась бы разоренная гостиная или спальня, я все равно побежала. Рюкзак неудобно трепыхался позади, больно ударяя по копчику. Спина быстро вспотела. Но это было неважно.

Я пробегала мимо дома деда Степы, у которого были самые злые гуси района. От них мы вдоволь набегались с Любой и мальчишками, когда лазили воровать вишню. Пронеслась мимо дома бабушки Веры, у которой когда-то был самый красивый деревянный забор, выкрашенный в нежно-персиковый цвет. Оставила позади садик тети Русланы, в котором я часто играла одна с куклами в фей, когда никто больше не хотел гулять. Вокруг меня пестрым вихрем проносились наполненные цветом и жизнью воспоминания, тут же сменяясь черными и серыми красками реальности. Садики заросли пожухлыми сорняками, заборы сгнили, обнажив целые метры нескошенной травы, остатки ставен покосились, гусей сменили вороны и грачи, вишневые деревья срубили.

Помнит ли еще кто-нибудь о них? О добродушной тете Руслане, которая всегда угощала меня печеньем, когда я была вынуждена вести одинокую игру в ее саду. О бабе Вере или бабе Даше, которые часто передавали через меня домой закрутки или сало, и как бы ни бранились, но всегда поправляли на мне покосившееся платьице или нерасправленный воротник. О дяде Зигфриде, над именем которого мы все детство смеялись, а он все равно при встрече дарил нам конфеты и всегда отвлекался от работы со своей старой «ласточкой», чтобы перекинуться с нами парочкой слов.

Мне не хотелось думать о них всех, но мысли и воспоминания были сильнее моей воли. Они хозяйничали в моей голове и даже когда в груди закололо, они все равно не хотели меня отпускать.

Еще издалека я заметила, что на нашей улице есть живые дома. Светлые, покрашенные заборчики, мычащие коровы, колокольчик, звенящий на ветру, ругающиеся на мое присутствие собаки. И да, мой дом также был живым.

Побелку обновили, ставни заменили пластиковыми окнами. Из трубы шел дым. Старой будки Тузика уже не было, но какая-то миска стояла у крыльца. За внутренним забором из литых пластин слышались куры, козы и индюки. Слегка запущенный садик можно было списать на холодную пору. Прислушавшись, я даже услышала старенький телевизор из дома.

В последнее время я стала плакать по любому случаю. И здесь я не могла обойтись без слез. С одной стороны я радовалась, что не застала покинутый, разоренный пустырь, а с другой… Наверное, это было похоже на то, если бы я увидела своего бывшего парня с другой девушкой. Мы уже не вместе, нельзя даже возмутиться, ведь это не измена, и все равно грустно, ведь у вас такая история за плечами.

Я поплелась дальше. Знала, что по прямой выйду к дороге из поселка, ведущей к полям и скромной рощице, которую мы гордо именовали лесом. Рощу пересекает речка, после впадающая в море.

Наверное, это все же лесок, потому что по памяти деревья там были разные. Отсюда его не было видно за лесополосами. Но меньше, чем через полчаса прогулки по пустующему шоссе, вдоль сначала луговин, а потом и пустующих полей, я вышла к скрытой посреди заросшего пустыря тропинке. Шоссе уходило влево, вдалеке на холме показалась легковая машина. Мой же путь лежал впереди, к темнеющим стволам берез и осин.

Однако дорога оказалась не из приятных. Последний дождь нещадно размыл тропку, идти было невозможно. Я прошла шагов десять, после чего убедилась, что сапоги сильно вязнут в этом грязевом болоте, а вокруг меня столько мусора: разбитых бутылок, брошенный ржавый велосипед, огромная тракторная шина, что находиться здесь мне опротивело.

Я вернулась к дороге.

К моему ужасу, машина, которую я видела на горизонте, притормозила возле меня. Но бежать спасать к лесу не понадобилось — из окна показалось добродушное, слегка полноватое и пышущее жаром лицо местного участкового.

Мы поздоровались, и он поинтересовался, что я вообще забыла в этом месте.

— Я… ну… — Нужно было срочно что-то придумать, да такое, чтобы потом сработало и на Славе. Ведь они с ним друзья, участковый не сможет об этом не сболтнуть. — Нам в школе сказали подготовить презентации… э-э-э… на конкурс «Малая родина». Там фотки нужны авторские, понимаете?

— О, это дело хорошее, — мужчина расплылся в чеширской улыбке. — Тебя подкинуть? Могу до «Ларисы» довезти.

Предложение доехать до магазина было крайне заманчивым. Пешком идти туда точно около двух часов.

— Да не стоит, наверное… — Замялась я, переминаясь с ноги на ногу.

— Понимаю, садиться к малознакомому в машину не очень хорошо, хвалю, — сказал он и достал телефон.

— Эм… а кому вы звоните? — Спросила я, почувствовав страшную подставу. И оказалась права.

— Да, Славик, привет. Слушай, дочку твою встретил у старого въезда, ехать со мной не хочет. Не, ну, а как я мог проехать? Поговори, пусть не боится меня. Да, да. Ага-ага. До «Ларисы» ее докину, хорошо? Все, говори.

Он протянул мне трубку, а я уже стояла красная, как спелый кубанский помидор. Во рту все пересохло, и я могла только мямлить да «угукать». Но кое-как я все же донесла мысль про конкурс, и он даже поверил. Наругал только за то, что не попросила его подвезти.

— Это же далеко, чего тебе приспичило одной туда тащиться? — Недоумевал он. Потом попросил купить хлеба домой и повесил трубку.

Я села в серебристый джип на переднее сидение. Наверное, для местных зимних дорог самое то. Руки сами собой нервно сжимали рюкзак.

— Ты в каком классе? — Спросил мужчина, не отвлекаясь от дороги.

— В одиннадцатом.

— О, экзамены скоро сдавать будешь?

— Угу.

— Что сдаешь?

После небольшого рассказа о выбранных предметах и желаемой в будущем профессии, мы некоторое время молчали.

— Не знаете, кто сейчас живет в этом доме? — Тыкнула я в сторону своего старого участка.

— Кочубеевы, вроде, — едва бросил взгляд мужчина и вновь вернулся к дороге. Открыл окно и закурил. — Тебя не продует, нет? Тогда хорошо.

Мы немного помолчали, но потом он продолжил:

— Да-а, хороший у вас дом был, жаль продали. Да, мы часто там собирались компанией, не помнишь? Дядя твой любил праздники устраивать. Жизнь — она для радости, говорил. Ты правда не помнишь? Ну, ладно. Ты прям козочкой вокруг него бегала. Сидим мы, значит, пьем, а тут ты вечно вьешься — ни о девках ни поговорить, ни о политике.

Он засмеялся, потом закашлялся и вновь затянулся сигаретой.

— Однажды подавилась, бедняжка. Игорь тебя давай водой поить, спокойный такой, а у меня шесть потов сошло. Ниче, сидела потом, еще за обе щеки уплетала.

— Не помню, — улыбнулась я и вновь перевела взгляд на окно.

Отчего-то было неловко. С одной стороны хотелось, чтобы он рассказал что-нибудь еще, а с другой — за день впечатлений мне хватило.

— Ну, ты не переживай, — сказал он, выкидывая в окно окурок. — Это хорошие люди, ладно за домом следят. И уезжать не планируют.

— Хорошо, — вновь выжала я из себя вежливую улыбку.

Когда мы приехали, я его вежливо поблагодарила и, наконец, спокойно выдохнула. Есть такие люди, которые своей настырностью и какой-то излишней суетливостью заполняют собой все пространство, что аж в свободном салоне оказывается тесно.

Вернувшись с хлебом под мышкой домой, я сразу поднялась к себе. Есть не хотелось, ничего не хотелось. Ответила на сообщения Сережи, которые из-за беззвучного режима остались незамеченными. Успокоила Любу, которую он уже успел взволновать моим молчанием. И рано легла спать.

Выходные стали моей отдушиной. Столько радости в глазах детей мне давно не приходилось видеть. Мы спрятали подарки под елкой, пока дети были на улице. Только Тимуру пришлось вручить лично, поскольку в деда Мороза он не верил примерно никогда. Не то чтобы он был прям рад, но хотя бы поблагодарил и тут же ушел в детскую распаковывать свой настольный футбол.

— Понравилось, — заверил Сережа.

— Думаешь? — Я все еще сомневалась, но он меня успокоил.

— Уверен. Иначе б кинул у двери и пошел бы смотреть телевизор.

Конечно, мой подарок Сережа долго не хотел принимать. Пытался сослаться на гордость, неловкость, даже на старинные приметы — через порог почему-то деньги передавать нельзя. Тогда я просто положила конверт на стол, но он вернул мне его в куртку.

— Ты ведешь себя, как ребенок! — Жаловалась я, возвращая его на стол.

— Зато ты, как эгоистка!

— Какая эгоистка? Я же не на себя потратила!

— Но ты даже не спросила, нужно ли мне это!

— А тебе не нужно?

— Не нужно!

— Здорово, пойду куплю себя офигенно большой набор… для стрит-арта и буду школу раскрашивать!

Скепсис в его взгляде только сильнее разозлил меня.

— Или новый телефон! — Добавила я для громкого словца.

— Ну, так иди и сделай это, — с усталостью в голосе сказал Сережа, и я так и уставила на него.

— Ты меня прогоняешь?

Тут он изменился в лице, стал извиняться, даже забирал у меня из рук куртку. Я сделала очень снисходительный вид и как можно более высокомерно заверила:

— Только если примешь мой подарок.

Было интересно наблюдать, как в нем борются две крайности: мужская твердолобость и дружеская солидарность. Но он все же сдался:

— Ладно. Только теперь мне придется сделать какой-нибудь подарок в ответ. А я терпеть не могу этим заниматься. Кто ж знает, что тебе нужно!

— На эфоф слуфай у фепя ефть я! — С набитым кремовыми пирожными ртом произнесла Люба.

— Ты жуй, балда, — сказал Сережа и присел за стол. Конверт он загадочно вертел в руках, а потом осмотрел комнату. — Нужно куда-то деть, чтобы мама точно не нашла.

Мы с Любой переглянулись, но ничего не сказали. Оставались у них ровно до пяти часов, пока у его матери не заканчивалась смена в магазине. Едва ли я сумела съесть хоть одну пироженку. С едой в последнее время у меня были натянутые отношения. Зато мы много поговорили, Сережа рассказал, как он его на каникулах хвалил начальник. Потом он провел нас до развилки и вернулся к детям.

— Знаешь, если бы не скорые экзамены, я бы считала это время самым любимым, — поделилась Люба, пока мы шли домой.

— Я тоже, — на тот момент честно ответила я.

***

В школьной столовой стоял ужасный шум. Не любила я эту огромную очередь, толкотню, даже саму еду в столовой терпеть не могла, но мама заверяла, что есть в это время необходимо. Успеть доесть это невообразимо разбавленное пюре с сосиской за десять минут — настоящее достижение. Мне приходилось довольствоваться бутербродом с сосиской, на который я поливала это пюре, как соус.

Но сегодня что-то было не так. Какой-то страх тугим узелком скрутился внизу живота и не отпускал. Я крутила в руках граненный стакан, стараясь не думать о скором уроке у Жабы. В начальной школе мы смотрели число на внешней стороне дна у таких стаканов. Сколько там будет — столько тебе и лет.

Я откусила мой нехитрый бутерброд, чуть прожевала, и паника так резко охватила меня, что я едва не начала звать на помощь. Страх бешенной волной прокатился по телу, оставляя после себя слабость. Руки уперлись в стол.

Я не могла проглотить. Что-то внутри меня кричало, что еда застрянет, и даже физически выполнить этот врожденный человеческий рефлекс у меня не выходило. Не думая о том, как это выглядит со стороны, я выплюнула содержимое рта на тарелку. Девочки вокруг меня неприятно поморщились.

— Фу, ты чего? — Спросила Вика, чуть отодвигаясь.

Я резко подорвалась, и уронила табурет. Воздуха не хватало. Попыталась запить чаем, но ничего не выходило. Мне все также требовалось больше воздуха.

Одноклассники заволновались. Я начала задыхаться, кинулась к окну и раскрыла его настежь — даже не думая о том, что это строжайше запрещалось.

— А ну, закрыли окно! — Гнусаво закричала повариха.

Кто-то приобнял меня сзади.

— Что с тобой?

— Знает кто прием Геймлиха?

— Она же выплюнула все, зовите медсестру!

У меня закружилась голова. Я жадно глотала воздух, а его все равно не доставало. Еще одно касание ко мне отозвалось во мне электрическим разрядом.

Я словно была здесь и не здесь. Перед глазами была темнота, я смотрела сквозь узкую щелку за кем-то с фонарем. «Сиди тихо! Ни звука!», — Услышала я строгий приказ дяди, отчего вжалась в шершавый полый пень, как мышка.

Что-то прямо в лицо говорила завуч. Но я ее не слушала. Словно по другой волне я вслушивалась в другой разговор, но не могла разобрать.

Тише! Дайте услышать! Но ни сказать, ни тем более закричать я не смогла. Голоса в темноте остались неузнанными, а в щелку удавалось разглядеть лишь неясные силуэты. Вдруг неровный свет фонаря ударил прямо в глаза, и я отпрянула.

Раз! Раздался выстрел!

Я попятилась и ударилась спиной о шкафчик с салатами. Перед глазами все плыло. Выстрел. Я слышала выстрел.

Глава 12

Я ужасно мало ела. Сначала мама не обращала внимания на то, что я пропускаю завтраки. Слишком уж часто на мою долю приходились опоздания. Но когда я пропустила уже пятый ужин, она что-то заподозрила.

Тогда я рассказала ей все.

Уже неделю мне снились кошмары, в которых я видела застывшее лицо дяди. Его тащили к реке, и на некоторое время он попал в поле моего зрения. Спиной я больно упиралась в сундучок, в котором мы с Любой спрятали наши секретики. По руке проползло что-то противное и склизкое. Но этого всего я будто не замечала. Это было неважно. Прямо перед полым деревом, в котором пришлось спрятаться, сквозь небольшую дыру, в которую мог пролезть семилетний ребенок, я наблюдала, как тащили тело, чтобы спрятать в реке.

Луч фонаря снова небрежно освещает именно дядино лицо в момент, когда мой взгляд падает в темноту. Каждый раз я вздрагиваю, не в силах даже пискнуть от переполняющего меня страха.

И самое страшное — это вовсе не сон.

— Что со мной?! — Закричала я прямо маме в лицо и вывернулась из ее объятий. Отошла как можно дальше от нее, забилась в угол, дрожа, как припадочная. — Почему я это вижу? Что это было?

Она молчала, совершенно потерянная, не знающая, что предпринять. Такой я ее видела впервые.

Мне пришлось буквально учиться заново есть. За неделю я ела столько, сколько раньше за день. Истерики у меня были стабильно каждый день, вне зависимости от приема пищи. Мама и Слава не знали, что делать. Они садились около меня, гладили по рукам и по голове, но от этого мне становилось только хуже. Я чувствовала себя беспомощной, но хуже того — беспомощной по собственной воле, а не по уважительной причине.

Спустя недели две я смогла отойти от детского питания и начать есть более-менее твердую пищу. Чтобы желудок совсем не потерял этот навык, питание я дополняла бананами, иногда заедая их хлебом. Мало того, что от них уже тошнило, так еще в интернете начиталась, что такая «диета» может привезти к гиперкалиемии.

— Мама, я хочу кушать! — В слезах воскликнула я, с громким звуком роняя вилку с пюре в тарелку.

— Все хорошо, мы же с тобой, — мягко говорила мама. Я даже забыла, что она так умеет.

Слава смотрел на меня с молчаливым бессилием. Мне было больно осознавать, что этот почти чужой мне человек вынужден сидеть со взрослой девицей, как с ребенком. Но еще хуже было от того, что в голосах тех, кто был тогда с дядей в лесу, я каждый раз боялась узнать его.

— Вы нужны были мне раньше! — Сорвалась я, даже не зная, отчего начала злиться. — Сейчас мне просто нужно поесть. Я просто хочу поесть…

Я спрятала лицо в ладонях и истошно зарыдала. Мне было ужасно плохо, но как от этого избавиться, было совершенно непонятно.

Слава подорвался и заметался взад-вперед, пытаясь успокоиться.

— Ей нужно к врачу, чего ты тянешь, я не понимаю? — Закричал он на маму, отчего я зашлась еще сильнее.

— Не ори, — попросила мама, продолжая поглаживать меня по спине.

— «Не ори»? — Повторил он и развернул мамин стул. Теперь он смотрел ей прямо в лицо, да с такой яростью, что даже у меня внутри все сжалось. — «Не ори»? Как мне не орать на тебя? Что ты сделала с ней? Как довела до такого?

— Я сделала?! Не надо перекладывать все на меня! Я виновата, но и ты…

Если бы я могла передать этот разговор дословно, то тут было бы несколько страниц, полностью исписанных матерными выражениями разной степени вульгарности. Но, к сожалению или к счастью, такое считалось бы высшей степенью безвкусным. Да и смысла в себе особого не несло. Обычные попытки уколоть друг дружку больнее. Ничего вразумительного.

— Я тебе сколько уже твержу — давай обратимся к психотерапевту, но ты…

— Моя дочь — совершенно здоровый человек! Она не нуждается ни в каких медикаментах!

Но ей все же пришлось пойти на уступки. Как-то вечером мне будто что-то сдавливало горло. Странное, ужасающее чувство, лживое и пугающее. Дышать-то я могла. Но мне было как никогда страшно. Я носилась по комнате, открывала окна, пыталась вдохнуть как можно сильнее. Не помню, когда бы мне было так страшно. Даже когда мне стали приходить сообщения от Никитиных дружков, было не так плохо. Но вот почему мне так страшно?

Слава нашел частного психотерапевта, у которого я бывала на приеме трижды в неделю. Даже не представляю, во сколько ему это обошлось. Только вот ничего не помогало. Прошло больше месяца, наступила весна, а я похудела так, что стали видны ребра.

В то утро я никак не могла встать с постели. Мама несколько раз приходила меня будить, но потом побежала на работу, боясь опоздать. Раньше она никогда не опаздывала. Когда зашел Слава и спросил, не нужно ли меня подбросить до школы, я, не поворачиваясь и не отрывая головы от подушки, еле слышно сказала:

— Я не хочу в школу.

Кровать заскрипела, матрас чуть провис. Он присел на край постели.

— Хорошо, как скажешь, — довольно быстро согласился он. В последнее время он старался сделать голос как можно более бодрым. Возможно, так посоветовала мой психотерапевт. Иногда я слышала. Как он с ней созванивался в кабинете. — Только давай спустимся вниз, поедим. Я вчера купил твой любимый йогурт.

Одинокая слеза упала на подушку. Где появилась одна, там будет и истерика — такое правило действовало на меня.

— Давай, пойдем, нужно уже таблетки пить — Слава легонько потряс меня за руку. Так могло быть каждое утро. Он мог будить меня маленькую также ласково, как и сейчас большую и беспомощную.

Мне хотелось рассмеяться. Хотелось обнять отца, которого у меня никогда не было, и ощутить себя принцессой из сказки. Ощутить себя в безопасности. Показать, как сильно я ему рада. Но я лишь беззвучно зарыдала.

Слава поднялся.

— Если захочешь… я буду в кабинете, — в голосе его теперь было лишь сожаление.

Ну, вставай, клуша, обними его, возьми за руку и идите вместе завтракать! Хватит уже лить слезы!

Но я не могла. Дверь закрылась, а я закричала в подушку. Грудь будто сдавили железными тисками. Я опять причинила ему боль, хотя Слава делал ради меня все. Я мерзкая, ужасная, гадкая…

Я била себя по лицу. Не знаю, зачем и почему, но тогда мне казалось, что так правильно. Лучше физическая боль, чем то, что творилось у меня внутри. Будь в тот момент моя воля, я бы собственными руками достала из горла тот злополучный комок, что всегда появлялся в минуты слабости, и выбросила в печь. Но благо так далеко я не зашла.

А если бы Слава был со мной с детства, был бы он также благосклонен? Стал бы он так потакать мне? Какой вообще я могла быть, если бы выросла в полной семье?..

Ну, честно говоря, неизвестно, какой была бы я, да и моя жизнь в целом. Вдруг он бы ненавидел меня? Может, из-за скандала его бывшая жена запретила бы ему видеться с сыновьями? Хотя с чего я решила, будто он бы развелся с женой? Маму он вновь встретил уже после развода. Если бы он знал обо мне с самого начала, то мог сознательно отказаться, выбрать ту семью, а не нас.

За окном шел дождь. Эта зима получилась более снежная, чем предыдущие, которые я провела в городе. И все же зимнего настроения не доставало. Почему-то снег ассоциировался у меня с чем-то прекрасным и волшебным. Может, из-за новогодних мультфильмов, на которых я выросла. Поэтому мне казалось, что отсутствие снега лишило меня и волшебства. И встречать весну было как-то особенно безрадостно.

На юге, особенно в крупных городах, обычное дело, когда осень плавно перетекает в весну, соизволив лишь пару раз за сезон расщедриться на несколько сантиметров снега. Помню, правда, еще в начальной школе как-то выпал снег в конце марта. Только и разговор было, что о погоде. Мы шутили, что тридцать первого марта вновь придется праздновать Новый год.

Я поднялась и спустилась вниз. Осторожно приоткрыла дверь кабинета. Слава работал за компьютером почему-то в офисной одежде, а не в домашней.

Дверь скрипнула, и он повернулся ко мне с обычной улыбкой.

— Это ты убил моего дядю? — Спросила я, и мелькнувший страх заставил проснуться.

Я не заметила, как уснула. За окном все еще было светло. Спать хотелось еще сильнее. У меня не было ни на что сил. Вот только если я не поем, это состояние никогда не уйдет. Пришлось через силу подняться. Голова слегка кружилась. А кто-то ведь считает голодание лечебным.

Я осторожно открыла дверь кабинета. Слава работал за компьютером в домашних спортивных штанах и синей футболке, с которой маме недавно пришлось выводить соус. Очки сильно сползли вниз. Он был так увлечен, что не замечал собственного носа, не то, что меня.

— Слава… — Мой голос дрогнул. Нужно было, наверное, научиться звать его «папа», но язык не поворачивался. Возможно, это мне уже не по возрасту. — Пойдем завтракать?

Он поглядел на старинные настенные часы, хотя время показывалось и на компьютере.

— В обед… уже неплохо, — Слава улыбнулся и тут же отложил все дела. — Хорошо, что ты еще не завтракаешь вместо ужина. В твоем возрасте этим страшно страдал Ваня.

На кухне он приглушил радио, я включила кофемашину. Для Славы я решила намазать масло на хлеб. Даже слюнки потекли — обожаю бутерброды с маслом и сыром. С самого Нового года их не ела. Я не была уверена, что тоже буду их есть, и все же страшно хотела попробовать. Слава тихо подпевал едва слышному из-за работающей кофемашины хиту девяностых.

— У нас еще есть яйца, — сказал он, тщательно изучая содержимое холодильника. Мама бы уже прикрикнула в своей любимой манере, что это не шкаф, и попросила закрыть. — Могу сделать омлет… Да, могу, еще осталось молоко.

Омлеты я терпеть не могла с детства, но сейчас это было одно из немногих блюд, которых я могла не бояться.

На тумбочке завибрировал телефон. Я взглянула на экран, и тут же на душе заскребли кошки.

— Кто-то звонит? — Аккуратно спросил Слава.

— Нет, пишет.

— Сережа?

— Люба, — я даже не притронулась к телефону. Продолжила резать сыр. Слава принялся за омлет.

— Не ответишь?

— Отвечу. Часов через шесть, — в голосе моем послышались жесткие нотки.

Сливочное масло на сковороде быстро начало таять. Если бы я умела готовить, то непременно была бы в восторге от такой хорошей плиты, особенно в сравнении с предыдущими. С ужасом вспоминаю иногда, как в соседнем многоэтажном доме у кого-то взорвалась газовая плита или что-то такое, после чего в нашем районе все резко перешли на электрические. Может, без этого опыта мой кулинарный навык развивался бы лучше.

— Объяснишь?

Слава ловко разбивал яйца одной рукой. У меня так не выходило. Правда венчиком он пользовался куда как активно, и уже заляпал столешницу. Мама бы его уже осадила, но мне было все равно. В конце концов, это его столешница.

— Пару недель назад у них были какие-то районные соревнования по волейболу. И для мальчиков, и для девочек. И там ей вроде как понравился какой-то мальчик, они познакомились, и он даже приезжал к ней. Теперь она все время торчит с ним и говорит… Ну…

Слава меня не торопил и дал спокойно подобрать слова.

— Говорит, что я опять как бы сама первая бросила ее, никуда не зову, почти не пишу. А ей хочется с кем-то общаться. И я как будто это понимаю, но мне все равно обидно. Понимаешь?

На сковороде вовсю шипел омлет. Запах стал такой, что слюны стало в разы больше. Мне казалось, что даже в детстве, когда, бывало, и есть-то нечего, я не была такой голодной, как сейчас.

— Да, вполне. Но знаешь, друзья — не собаки. Их не привяжешь на цепь и не заставишь ждать хорошего настроения.

На самом деле было кое-что еще, что я не могла рассказать Славе. Я рассказала Любе, что видела все своими глазами. Думала, честность для друзей ведь важна. Но после этого она заговорила со мной только через два дня, будто обдумывала, как к подобной новости относиться. Это было обидно и горько. Мне казалось, друзья должны быть рядом и помогать друг другу, а не бегать от проблем и не закрывать на них глаза. И как мне теперь ей доверять?

— Вернее, так, конечно, можно сделать. Только это незаконно, — пошутил Слава, и мне пришлось хохотнуть.

Сегодня я ела быстрее обычного. Не знаю, подействовали ли таблетки, или Луна встала в нужную фазу. Но отчего-то даже было легче.

— Может, у меня что-то не так с горлом? — Спросила я, когда от омлета осталось совсем ничего.

— Мы же обследовали тебя с головы до ног. Все у тебя хорошо.

Действительно, так много времени я проводила в больнице только в детстве вместе с мамой на смене. Зато я узнала, что у меня красивый мозжечок, достаточно большие боковые полушария, аккуратненькая щитовидная железа и даже хорошие анализы по железу. Ну, были, ведь на прошлой неделе мои анализы биохимии крови стали резко далеки от нормы.

Таблетки пить я боялась ужасно. Но теперь мне приходилось потреблять их целое ведро. Магний, железо, витамины B и D, успокоительные, противотревожные, даже в случаях бессонницы кое-что посильнее. Но сегодня даже эта задача казалась мне посильной.

— Как дела на работе? — Тишина и звон вилок о тарелки казалась мне уже невыносимой. — Есть что-нибудь интересное?

— Да что у нас может быть интересного? — Слава ответил не задумываясь, даже с какой-то грустинкой в голосе. — Ну… Камаз на прошлой неделе пришлось ремонтировать, а водитель там…

Он ведь только и делал, что с водителями общался. Этот сразу показался ему каким-то странным, дерганным. Потом вообще оказалось, что он скрыл, что лишен водительских прав и виновен в каком-то ДТП — съехал с трассы и повредил какой-то то ли шланг, то ли трубу. Я внимательно слушала, хотя ничего не понимала.

— Да уж, — сказала я и многозначительно вздохнула, когда он закончил. Наверное, я привыкла к рассказам с маминой работы. Вот там каждый день могло случаться что-нибудь интересное. Однажды был случай с мужчиной, который поспорил на бутылку водки, что сумеет перетащить своего друга на спине до самого дома. Когда они переходили через неглубокий овраг с ручьем по мосту, то перевернулись через перила и упали в воду. Решили не выкарабкиваться и ждали скорую, чтобы они их вытащили, а те госпитализировали их с подозрениями на внутреннее кровотечение. В итоге, у одного нашли патологию в почках, у другого — проблемы с легкими. Если б не их глупый спор проблемы могли заметить намного позже.

У Славы на работе ничего подобного не наблюдалось. Поэтому мне и не хотелось выбирать подобную работу. Может быть, сейчас я сильно романтизирую, но быть ученым кажется невероятно захватывающим. Можно изучать животных в экспедициях, отправлять в плавание для сбора материала, работать в лабораториях хоть с клетками растений, хоть с человеческой кровью. Невероятный размах. Может, когда Слава еще работал механиком, то испытывал нечто подобное. Однако сейчас он явно не так уж и радовался работе.

Взгляд мой упал на его дорогие часы на руке. Ладно, в его работе было кое-что получше интереса.

— То есть вы сейчас с Любой совсем не общаетесь? — Зачем-то решил уточнить Слава.

Я покачала головой. Волосы чуть не упали в тарелку. Стоило их завязать, но с тех пор, как в той примерочной я поняла, какие они у меня красивые, то решила ходить с распущенными как можно чаще.

— Может, стоит помириться?

Чай вдруг показался совсем несладким, хоть я и добавила в него ровно две ложки сахара, как и всегда.

— Ну… мы с ней переписываемся иногда, — все еще было неприятно осознавать, что мне было обидно — казалось, она променяла меня на какого-то мальчишку. Хотя, с учетом того, что она не просто простила меня в начале учебного года, но и возобновила дружбу, жаловаться было сродни кощунству. — Просто она все время торчит со своим этим Юрой. Юра то, Юра это. Пусть катится со своим Юрой куда подальше.

Слава хмыкнул и как-то странно посмотрел на меня.

— Я понимаю, что это неправильно, — я тут же принялась оправдываться под гнетом подобного отечески-мудрого взгляда, — но в тоже время меня обижает ее лицемерие.

— Лицемерие?

— Да. Она совсем как другие девчонки, которые на словах ярые феминистки, а потом бегают за парнями, как гончие за лисами.

— И ты такой никогда не будешь? — Ухмыльнулся Слава.

— Не буду.

Моя категоричность, видимо, сильно его забавляла.

— Может, — Слава почесал шею, — это просто у них период такой. Конфетно-букетный. И им хочется получше узнать друг друга. Поэтому они и проводят вместе столько времени. Потом все устаканится, и они начнут уделять внимание и другим. А?

Я закатила глаза. Тоже мне, конфетно-букетный период! Глупость какая-то. Кому вообще это нужно в современном мире?

— Предавать подругу для этого несколько жестоко, разве нет? — Я уже начинала злиться. Не люблю это дело. Всегда казалось, что стереотипное подростковое поведение не для меня, но все в последнее время я все чаще срываюсь на других.

— Предавать? Ты слишком переоцениваешь ее поступки. Она просто влюбилась, вот и все.

Ой, я чуть не проговорилась Славе. Конечно, он не понял, какое именно предательство имелось в виду. Те два дня, что Люба со мной не разговаривала, выжидая чего-то. Мне было больно, хоть я никогда ей об этом не говорила. И Славе тоже не должна проговориться. Мама строго-настрого запретила упоминать при нем воспоминания о самом страшном дне в моей жизни.

Помню одну нашу ссору на этот счет еще в начале месяца. Слава задерживался на работе, хотя, подозреваю, просто не хотел возвращаться в дом, где его недо-дочь каждый вечер устраивала истерики. Вот и в тот вечер все было так.

Передо мной на столе стояла овсяная каша с медом. Мама сидела рядом, мы смотрели что-то на моем ноутбуке, ведь обычный некогда процесс теперь занимал у меня куда больше времени.

— Не могу! — Просидев битый час, выкрикнула я и бросила ложку. Руками закрыла лицо. Ужасно хотелось спать, но живот крутило так, что даже думать об этом нельзя было без лишней крошки во рту.

— Ты все можешь, — спокойно ответила мама, похлопывая меня по коленке. Ну, как же она не поймет? В тот момент я испытывала такую злость на нее, что едва сдерживалась, чтобы не заорать: «Ты что, совсем тупая?», как раньше она кричала мне.

— Да ладно? Тебе-то, конечно, лучше знать!

Она медленно перевела взгляд от экрана ноутбука на меня. Ее округлое лицо впервые показалось мне постаревшим. Мешки под глазами стали заметнее. Без тональной основы стали хорошо заметны морщинки вокруг рта и лица. А может, косметика и вовсе была ни при чем, и это я просто невнимательна?

— Слушай, это просто небольшая проблема, которую ты сама себе внушила, — она вновь принялась за психоанализ, но мне было слишком тошно его с ней обсуждать.

— Спасибо, Фрейд, но папочка платит достаточно моему психотерапевту, чтобы мы с ней пообсуждали это.

Мама тяжело вздохнула. Наверное, не слишком хорошо так думать… Нет, это просто ужасно по отношению к человеку, который меня родил и воспитал, но мне было очень приятно ее злить. Не знаю, почему. Но это будто меня успокаивало. Стоит сказать, что сейчас мне ужасно за это стыдно.

— Прекрати хамить и ешь уже! — Теряя терпение, сказала мама. Руки она сложила на груди, а это значило, что нервны ее доведены почти до предела.

Я смотрела то на тарелку, то на нее, и никак не могла понять, отчего между нами такая пропасть. Да, именно между нами тремя. Что такого случилось, отчего я не могу никак взять себя в руки?

Делать было нечего, пришлось хоть немного пожевать. Овсяные шелушки от зерен постоянно застревали в зубах, отчего я вся сосредоточилась исключительно на этом, и пропустила, почему Хуанита в который раз рассталась с Рамиресом. Хотела попросить маму перемотать, но опять поняла, что еду мне не проглотить. Я поднесла ложку к самому рту, чуть сплюнула, проглотила и только потом смогла доесть остальное. Ужасно, конечно, но теперь я делала так очень часто, что ужасно раздражало маму. «Зато я теперь похожа на пингвиниху», — пошутила я как-то, но мама посмотрела на меня, как на дуру. Одного ее взгляда обычно хватает, чтобы я замолчала и почувствовала себя самым глупым человеком на Земле.

— Хватит! — Вспылила мама и яростно нажала на пробел. Я даже испугалась, как бы кнопка после такого не выпала. — Вот что ты делаешь? Думаешь, я не вижу?

Она сверлила меня взглядом. Я же предпочитала смотреть на кашу. Мне казалось, что сплевывать у меня получалось совсем незаметно.

— Ты абсолютно нормальная, но устраиваешь непонятный цирк! Зачем ты это делаешь?

— Наверное, мне нравится, — съехидничала я и поводила ложкой по еще довольно внушительному количеству каши. Мама, конечно, даже не улыбнулась.

— Именно, тебе это нравится. Ты просто привлекаешь так к себе внимание, вот и все. Когда ты это поймешь…

Я со злостью стукнула ложкой по столу. Часть каши заляпала стол, часть даже упала на пол. Позже я обнаружила мелкие подсохшие капли даже на ноутбуке.

— Как ты можешь так говорить? — Слезы сами собой навернулись на глаза. — Хоть раз в жизни я врала тебе, чтобы привлечь внимание? Почему ты не веришь мне?

— Я не говорю, что ты врешь. Но ты веришь в это, потому что сама себе и внушила. Внушила, чтобы привлечь к себе внимание. Понимаю, в этом много моей вины, но…

Я спрятала лицо в ладонях. Мне было невыносимо слушать ее поучения, особенно когда они не совпадали с реальностью.

— … но ты способна справиться сама. Тебе даже специалисты говорили, что ты совершенно здоровый человек…

— Но они даже не знают, что я видела!

Мама посмотрела на меня так, будто готова была испепелить. Ее длинные, прямые, темные волосы упали на глаза, но она этого будто не заметила.

— Я просила тебя об этом не упоминать, — прошипела она сквозь зубы.

— Так я и не говорю никому! — Я вновь повысила голос, за что пару лет назад уже давно получила бы затрещину. — Может, поэтому мне не могут помочь?

— Тебе и не нужна их помощь! Ты понимаешь, что ты здоровый человек…

От этой фразы меня аж передернуло. Мне казалось, что она по-настоящему ненавидит меня и радуется моим проблемам, раз не помогает их решить. Я подскочила так резко, что опрокинула стул, на котором сидела.

— Не понимаю! И никто не понимает! Если я им расскажу, то, может…

— Даже не вздумай! — Губы ее почти не шевелились. Еще никогда она не была так зла на меня. — Если узнают врачи, узнает и он…

— Зачем ты вышла за него? — Закричала я, хватаясь за голову. Даже когда Славы не было в доме, разговаривать о случившемся было табу. Но сейчас молчать стало уже невмоготу.

— Тебе не кажется, что это не твое дело?

— Нет, мое! Пока ты разбираешься со своим… следовательшкой, я…

Тут она схватила меня за плечо.

— Если скажешь Славе хоть о чем-то… — я могу поклясться, что изначально она хотела сказать нечто иное, — то предашь не меня, а его.

Она никогда не называла дядю по имени. Но всегда, когда речь заходила о нем, голос ее становился каким-то особенным. Такой тон ни с чем не перепутаешь.

Воспоминание расплылось, но горечь осталась.

«Только нашла отца, но делиться проблемами с ним нельзя», — досада вновь захлестнула меня. Зато в раздумьях я даже не заметила, как все съела. Пустая тарелка сверкала в белом свете лампы.

— Может, будешь? — Спросил Слава, подталкивая ближе ко мне тарелку с двумя оставшимися бутербродами. Я все же взяла один. Покрутила в руках. Думала, только лизну или разве что понюхаю. Но вцепилась в него, как бездомный кот в щедрый кусок колбасы.

Небольшой кусочек я ела минут десять. Чай уже давно остыл, но это было неважно. Я ела, и это уже было кое-что.

До конца дня я сидела на различных форумах, читая что угодно, кроме необходимых книг и пособий для экзаменов. От них меня уже начинало мутить. Я была согласна даже на уборку, лишь бы не учиться.

Хотя, обведя глазами комнату, по которой будто прошелся ураган, я осознала, что с выводами изрядно поторопилась. Книги неровной стопкой лежали на прикроватном столике, венчаясь погнутой зарядкой для мобильного телефона. Некоторые пособия по химии и биологии неуверенно выглядывали из-под кровати — охота учиться иногда одолевала с наступлением темноты, а заниматься на полу оказалось почему-то более привлекательным, чем за столом. Возможно, все дело в оккупировавших его кружках, липких от сладкого чая, раскиданных тетрадях, ручках, вырезках из журналов и кое-как помещающейся среди этой кутерьмы алмазной мозаике.

Особую достопримечательность моей комнаты являл собой стул. Это могло стать еще одной причиной, по которой стол потерял свое учебное назначение. Поскольку именно на стул прямиком из шкафа постепенно переехала моя одежда. Некоторые вещи я надевала всего один раз, что уже для многих могло показаться достаточным для стирки. Однако еще свежи были те воспоминания, когда у меня было только одно красивое платье или только две пары джинс, и приходилось растягивать ношение на несколько дней минимум. Поэтому и сейчас вещи, которые уже было жалко складывать в «чистую зону», то есть, в шкаф, высокой горкой скопились сначала на спинке стула, а затем и на сидении. Когда-нибудь я вновь начну наряжаться, но сейчас мне казалось это бессмысленным.

Какая разница, что ты носишь, если в любой момент может сбить машина? Зачем выходить из дома, если можно подхватить любую заразу от других людей? Зачем гулять, особенно в таких поселках, как этот, если в любой момент на улице может показаться бешенный волк и покусать?

Я лежала на кровати, раскинув руки в стороны, и только думала, думала, думала. Никакие форумы уже не могли отвлечь меня от грустных мыслей. В комнате постепенно темнело, и на душе отчего-то становилось тоскливее. Скоро наступит ночь и принесет лишь еще более тревожные и тяжелые мысли.

В какой-то момент на телефон стали неустанно приходить уведомления. Мне даже стало стыдно, ведь я совершенно забыла про сообщения Любы. И все же пока надоедливый звук не надоел окончательно, мне не хотелось брать его в руки.

Писала Ираида. Она никак не могла решить домашнее задание по химии. Я сфотографировала свое решение, что стало не такой уж и простой задачей. Тетрадь мне пришлось искать минут десять, и только потом я вспомнила, что не вынимала ее из рюкзака. Пришлось еще и объяснить решение на всякий случай. Учительница предупредила, что в следующей самостоятельной работе будут похожие задания. Мне не сложно, а Ираиде будет только полезно. У нее-то еще есть шанс получить золотую медаль.

Наконец, я прочла сообщение Любы. И едва не завыла от собственной глупости. Она звала меня погулять и извинялась, что уделяет мало внимания. Я поклялась себе, что ни за что не расскажу об этом Славе. Скорее уж признаюсь, что видела ночью в детстве из дерева.

Пришлось придумать очередную глупую отмазку, почему я целый день не отвечала. Затем уже начала предлагать погулять завтра, но задумалась и стерла эти строчки. Мне не хорошо — вот краткое содержание сообщения. Я поняла, что мне совсем не хочется ее видеть. Да и писать никому особенно не хочется.

А тут опять начала писать Ираида. Но уже не про химию. «Ты пробовала пиццу в новой кафешке в центре?», — спрашивала она. Стало горько, и вновь защипал нос. Но сил на слезы не хватило. Это похоже на ложное чихание, вроде вот-вот заплачешь, но не выходит.

«Нет», — таков был мой короткий ответ.

«Жаль, так хочется попробовать, но новым местам не доверяю. И никто туда еще не ходил. Не хочешь сходить на выходных?».

Даже не знаю, чем я заслужила сегодня столько внимания. Хотелось написать ей всю правду, чтобы она не подумала чего-то дурного ни обо мне, ни о себе. Иногда мне становилось ее жаль. Было видно, что она все время не в своей тарелке, даже проучившись среди одних и тех же людей одиннадцать лет. Я недалеко от нее ушла, и в лучшие дни мы могли бы подружиться. Два изгоя-одиночки с синдромом отличницы, что могло быть прозаичнее? Но сейчас не лучшие дни, и общение мне сейчас не так уж и нужно.

Я написала, что на выходных записана к врачу. Это даже не было враньем, потому как по субботам я действительно ходила к психотерапевту. Только потом я стукнула я себя по лбу — надеюсь, Ираида не подумала, что я имела в виду обычные поликлиники. По выходным они ведь закрыты. Это была бы очень глупая отмазка.

Еще несколько дней я пыталась избегать общения с ней. Было как-то неловко. Но рядом с Сережей можно было обо всем забыть. В пятницу на физике мы сидели на последней парте и смотрели все тот же испанский сериал про Хуаниту. Самой трудной задачей было не засмеяться во весь голос. Мы решили, кого выгонят первым, тот будет должен сотку.

— Но ты говорил, что любишь меня! — Кричала Хуанита, пока ее кавалер прижимал к себе за талию стереотипную блондинку-американку. Кожа миндального оттенка, лицо сердечком, прямой нос без единой горбинки, даже идеальная талия — казалось бы, актриса, играющая Хуаниту, идеальна. Но за плечами у нее было два развода, и оба из-за измен со стороны мужей.

— Детка, я получил от тебя, что хотел, — второй рукой мерзавец курил толстую сигару. — Ты предала Рамиреса, и теперь с его бизнесом покончено!

— Я не предавала! Ты накачал меня хлороформом и отправил то письмо от моего имени!

— Но он-то думает, что это была ты, — мужчина с девицей злорадно засмеялись.

Сереже приходилось придерживать беспроводной наушник рукой, чтобы не выпал. Иногда он так начинал подхихикивать, что наушник грозился вылететь на пол. Учительница как-то подозрительно поглядывала на нас, но мы старательно делали вид, что решаем тесты из пособий для подготовки к экзаменам.

Я поправила свой наушник. Нужно будет еще раз поблагодарить Олега с Лилей за подарок на Новый год. Вновь вспомнилось, как он говорит «лялька», и меня аж передернуло.

— Ты чего? — Спросил Сережа.

Я махнула рукой и перевела тему:

— Как тебе? Я же говорила, что сериал классный.

— Да, если вообще не думать.

— Ну, то есть прямо для тебя, да?

Он легонько пнул меня по ноге. Как раз в это время Хуанита в который раз упала в обморок. И прямо в руки Педро — еще одного любовника, к которому убегала от Рамиреса.

— Спорим, она беременна? — Сказал Сережа, вырисовывая в тетради изящное дерево.

— Даже не буду спорить.

— И еще серий двадцать они будут выяснять, кто отец: Педро или Рамирес?

— Все-все, ты доказал, что умеешь думать, молодец.

Сережа толкнул меня плечом. За это я нарисовала кое-что неприличное в его тетради, пока он отвлекся на очередной душещипательный разговор влюбленных. Я до сих пор помню, как он закатил глаза и перевел на меня многозначительный взгляд. Тогда меня кольнула странная мысль, что на самом деле, у него на редкость красивые серо-зеленые глаза, хотя раньше я этого как будто не замечала.

— Я вообще-то планировал нарисовать там собаку, — пожаловался он. — Теперь нарисую тут тебя.

Я прыснула.

— И как ты из этого сделаешь меня?

— А вы чем-то похожи. Как говорят генетики? Близкородственное?

Теперь уже я пнула его плечом, но очень неосторожно. Стесанный, будто кто-то собирался отскрести верхний слой, расписанный многими поколениями учеников и изрядно шатающийся стол покачнулся. Телефон с громким стуком выпал из пенала. Учительница даже не обратила внимания, поглощенная спором с Федором по поводу применения им закона Ома для полной цепи. Но несколько одноклассников обернулись с глупыми ухмылками.

— Мне кажется, у нее будет дочь, — сказал Сережа, когда прозвенел звонок и мы начали собираться.

— Почему?

— Ну, это классический такой троп, когда у серьезного, крутого дядьки рождается дочь, и с ней он становится «папулей-лапулей».

— Папулей-лапулей? — Меня уже второй раз за час передернуло от странных обращений.

— Именно. Говорю же — троп избитый.

Перемена была длинная. Не обычные десять минут, а пятнадцать. Я даже успела отвыкнуть от городских коротеньких перерывов. С тех пор, как в прошлой школе ввели третью смену, почти все перемены сократили до пяти минут. Нечего удивляться, что в итоге у меня случилось такое расстройство пищевого поведения.

К моему удивлению, Сережу остановил Витя. Руки, по обыкновению, засунул в карманы, рубашку одним концом небрежно выпустил наружу. Коротко стриженные волосы и накинутая спортивная куртка дополняли его образ классического гопника.

— Пошли, подымим? — Предложил он Сереже, и тот, к моему удивлению, согласился. Я привыкла, что мои прежние одноклассники ходили за гаражи вместо уроков труда, но здесь я с таким встречалась впервые.

Сережа согласился. Я уперла руки в бока.

— Никуда ты не пойдешь, — заявила я важным тоном.

— Я сейчас за курткой сгоняю, — сказал Сережа Вите, проигнорировав мой выпад. Я схватила его за руку.

— Кажется, ты не понял. Ты. Никуда. С ним. Не пойдешь, — отчеканила я.

— По-моему, это называется абьюз, — процитировал он сестру, чем окончательно меня взбесил.

— Это называется втолковыванием ума бесхребетному созданию, идущему на поводу у типа «крутых» ребят, — выпалила я, повысив голос. На нас стали оборачиваться проходившие мимо ученики.

— Тебе не пришло в голову, что это может быть мой выбор?

— Приходило. Потому что такая тупость могла прийти только такому идиоту, как ты!

Я развернулась и направилась в другую сторону. Меня ужасно злило, когда абсолютно здоровые люди решали вдруг вредить себе же. Взгляните на меня — эта худоба не мой выбор. А у вас есть возможность жить обычную, хорошую жизнь. Глупо портить ее, тем более собственноручно.

Рядом с кабинетом информатики, закрытым не только обычной дверью, но и решетками, находился актовый зал. Я думала, учитель будет на месте, ведь еще ни разу не видела его обедающим в столовой, но потом вспомнила, что на этой неделе по школе дежурит именно его класс. Поэтому он просто был обязан каждую перемену проводить в столовой и следить за порядком.

Из актового зала доносилась красивая мелодия на пианино. Или фортепиано. Я не разбиралась. Но даже несмотря на фальшивые нотки, на взгляд далекого от музыки человека вызванные расстроенным инструментом, в мелодии чувствовалась страсть и красота.

Мое любопытство давно уступило место суровой рациональности. Но сейчас, в основном от нечего делать, мне захотелось хоть одним глазком заглянуть в актовый зал. Может, там проходила репетиция ко Дню космонавтики? Или на Девятое мая уже что-то готовили?

Дверь оказалась не заперта. Выкрашенная дешевой голубой краской с застывшими подтеками, она противно скрипнула. Но юноша за инструментом этого будто не замечал. В зале сейчас были двое — он и музыка, и это завораживало. Казалось, для него остальной мир не существовал. Меня всегда восхищали такие люди, которые могут утонуть в любом занятии.

Спина его показалась знакомой. Я вдруг поняла, что прищуривалась, пытаясь его разглядеть. Это явно было не очень хорошим знаком, но разводить панику мне не хотелось. Носить очки я не планировала лет до тридцати.

Очередная гнусавая нота заставила юношу со злостью убрать руки от клавиш. Он отодвинул нижнюю переднюю панель, за которой находились внутренние механизмы пианино. Пока он разбирался, я все продолжала приглядываться. Юноша явно был в десятом-одиннадцатом классе. Хотя у нас есть такие девятиклассники, что выглядят старше моих ровесников.

Проходящая мимо стайка младшеклассниц визгливо засмеялась. Юноша резко обернулся, и прежде, чем успела сообразить, я опустила дверь и отпрянула. Метнулась к ближайшей лестнице и сбежала вниз, чтобы он и вовсе не заметил меня.

Сердце колотилось, как бешенное. Теперь уж точно нельзя подниматься, пока не прозвенит звонок. Ведь тем юношей оказался Никита. Как же мне стыдно! Надеюсь, он не успел меня увидеть. Пусть считает, что это те девчонки шпионили за ним.

На информатике я демонстративно проигнорировала Сережу и села вместе с Ираидой. Мы разговорились, и я в который раз почувствовала себя дурой. Ничего лишнего она не надумала и просто была рада хоть с кем-то поговорить о чем-то, кроме школы. Пока сдающие информатику, а их было целых два человека, решали у доски какие-то свои задачки, мы поболтали про недавно вышедшую «Черную пантеру», и я узнала, что наша староста большая фанатка фильмов о супергероях, немного посплетничали про недавно женившегося трудовика. И, конечно, разговор плавно перетек к теме еды.

— Знаешь, кто его жена, кстати? Помнишь, нам мальчики на восьмое марта заказали роллов и пиццы? Вот, ее брат владелец той кафешки, — сказала она, совсем позабыв, что в тот раз мне пришлось уйти с празднования, сославшись на спешку к репетитору. До сих пор помню запах моей любимой пиццы с колбасой и мясом.

— Угу, прикольно, — я поджала губы.

Ребята сидели, уткнувшись в мобильные телефоны. У доски Толик и Денис пытались совместно решить сложную задачу из последней части экзамена, но пока только глядели в пособие и молча искали ошибку в решении. Среди опустившейся на класс тишины вновь послышалась игра Никиты.

— Слушай, — едва слышно шепнула я Ираиде. Той пришлось наклониться ближе, чтобы расслышать меня. — Никита умеет играть на пианино?

Какой-то частью я все еще надеялась, что ошиблась. Но Ираида решила, видимо, меня добить:

— Раньше он даже выступал на всяких праздниках. Особенно на девятое мая. Без него эта старая рухлядь уже б развалилась давно.

Странно. После того случая, я стала подозревать его в отсутствии сердца и каких-либо моральных принципов. Но исполнять музыку так вдохновенно такой человек не смог бы. Я повернула голову в сторону двери, и, пытаясь продраться слухом сквозь вновь поднявшийся рой голосов одноклассников, попыталась прислушаться получше. Ничего не вышло, хотя мне казалось, что в какой-то момент Никита вновь сердито стукнул по клавишам. Все десять нот будто поднялись над гомоном и вновь в нем потонули.

На каждом уроке нам напоминали о приближающихся экзаменах. И хорошо, если только напоминали. Яна Сергеевна каждый раз наседала на ребят и сам воздух будто уплотнялся при ее словах:

— Ужасно! Просто ужасно! Как можно не знать дат чартистского движения в Англии? Как вы вообще собрались сдавать историю? — Она медленно, будто акула, прохаживалась между столами и раздавала сдающим экзамен ребятам последние проверенные работы. Удары каблучков по деревянному полу рассекали тишину подобно щелчку кнута. — Может, вы даже не знаете, что это вообще за движение? Вика, а ну, расскажи-ка мне, что знаешь про него.

Вика даже не поднялась, принявшись неуверенно елозить на стуле. Я хотела повернуться к Сереже, спросить, что написал про это он, но тут же столкнулась взглядом с Ираидой. Стало стыдно, ведь даже из головы выпало, что теперь сижу с ней. И почему натворил дел он, а страдаю из-за этого я? Тоже мне, семейка. Что Люба, променявшая меня на парня, что ее брат, выбравшись дурную привычку, наплевав на мое мнение.

Вдруг Ираида толкнула меня в плечо. Я подняла взгляд от тетради, в которой до этого что-то яростно вырисовывала, и поняла, что учительница уже некоторого время раздраженно не сводила от меня глаз. Пришлось подняться, но вряд ли я выглядела увереннее Вики.

— Расскажи-ка, что знаешь про чартизм, — приказала она мне, и я задумалась.

— Ну… я не уверена… Это направление появилось в Англии где-то в середине девятнадцатого века…

— Точнее.

— В тридцатых-сороковых, точнее не скажу, — она вновь принялась прохаживаться по кабинету, и с каждым ударом каблука меня все сильнее распаляла злость. — Было направлено на защиту интересов рабочего класса. Началось с принятия «Закона о бедных», которое лишало взрослых какой-либо социальной помощи везде, кроме работного дома. Там вроде в это время как раз был высокий рост безработицы, — стук каблуков уже отдавался мне в голову, эхом проносился в моем разуме, — Ну, и с этого закона начались сборы подписей, создания хартий. Первую парламент вроде отклонил, а вторую даже не рассмотрел почему-то. То ли подписей мало собрали, то ли пытались обмануть с их количеством.

— Хартий было как минимум три, вторую тоже отклонили, хотя подписей было уже несколько миллионов… — поджала губы учительница, даже не глядя на меня. Я была так ошарашена собственной ошибкой, что даже перебила ее, пытаясь реабилитировать свой статус заучки:

— Точно-точно, я вспомнила! Между второй и третьей парламент как раз пошел на поводу у чартистов и выполнил некоторые их требования. Вроде ограничения детского труда и отмены «хлебных законов», которые вводили высокую пошлину на иностранное зерно.

К моему удивлению, Яна Сергеевна указала на меня ладонью и сказала сесть.

— Вот почему человек, который даже не сдает этот предмет, знает про чартистов, а вы — нет? — Обратилась она ко всем, но смотрела при этом только на Вику. Та упорно делала вид, что ей все равно, а сама нервно теребила брелок на совсем не школьной кожаной сумке.

И вот почему учителям всегда нужно сравнивать кого-то? Неужели они думают, что кому-то от этого лучше? Так уж получилось, что история меня интересовала всегда, но это не значит, что я знаю ее лучше. Просто отложилось в голове именно это. Я уж точно не смогу вспомнить всех Валуа, а Вика как-то в раздевалке перечислила чуть ли не всех королей в хронологическом порядке. Несправедливо.

Нет, это не учительница виновна. Мне самой захотелось сумничать. Почему-то мне было важно доказать, что я это знаю, что я самая умная.

Проходя мимо Вики к выходу, я уж точно не ощущала никакой гордости и тем более радости. Она толкнула меня корпусом, и я отлетела к раковине. Больно ударилась сильно выпирающей тазовой костью.

— Что случилось? — Спросила учительница, которая до этого что-то записывала в ежедневник.

— Поскользнулась, — поджала я губы. И вот опять. Ну, что я сделала этим людям?

Ираида все видела, но промолчала. За что я была ей благодарна.

— Это еще ничего, — сказала она, когда мы спускались по лестнице. — Хорошо, что Женя ушла после девятого.

— Что за Женя?

— Женя Железо. Тягала железо. — Ираида показала ладонь. На некоторых пальцах виднелись рубцы от швов. Мизинец был как-то странно выгнут. — Хорошо, что вообще зажил. Он тогда пострадал куда сильнее остальных. Хотя я больше переживала за средний…

— И ей ничего не сделали? — Со стороны, наверное, мой вид напоминал больного базедовой болезнью — так широко я раскрыла глаза.

Ираида пожала плечами.

— Я сказала, что упала в Красном доме. Не говорить же правду. Тогда одной рукой точно не обошлось бы.

Мы дошли до развилки. Ей нужно было налево, мне — направо.

— А что за Красный дом? — Спросила я, стараясь не думать о том, какие здесь ждали бы меня перспективы пару лет назад.

— Недострой на Партизанской. Но мы в детстве рассказывали истории про то, что это дом маньяка, в котором он убивал своих жертв. Одна история красочней другой.

Мы обнялись и разошлись. Мне не давала покоя эта история с Железной Женей. В прошлых школах со мной могли не разговаривать, не приглашать в разговор, сильно пасовать на физкультуре — особенно остро это ощущалось во время игры в баскетбол, до сих пор поэтому его не люблю — могли даже разрисовать тетрадь. Но только узнавали, что я отличница, и все менялось. В каждой из трех школ было одно и тоже. Я становилась человеком только тогда, когда кто-то мог меня использовать.

Дома было тихо. Я взяла ноутбук и направилась в гостиную. В последнее время в моей комнате стало совсем плохо с интернетом, поэтому приходилось спускаться на первый этаж. Еще два часа пришлось заниматься с репетитором по химии, который будто стал относиться ко мне хуже, с тех пор как Ваня узнал о нашем родстве. И только потом наступило время уделить внимание себе. Я залила какао кипятком, добавила холодного молока, на всякий случай лизнула зефирку, но тут же отбросила даже мысль о том, чтобы съесть ее. Вернулась в гостиную, включила сериал, но едва допила какао и прилегла на подушку, как тут же уснула.

Проснулась, когда на улице уже стемнело. Странно. Все должны были вернуться. Проверила телефон. Никаких сообщений. Помыла кружку, забрала ноутбук и решила пойти спать к себе. Но в моей комнате уже горел свет.

На полу сидела мама и перебирала коробку с моими вещами.

— Что ты делаешь?

Она вздрогнула, будто не заметила, как я вошла. В руках у нее была открыта записная книжка дяди.

— Привет, решила тут перебрать вещи. Может, что отдать можно…

— Мои вещи? — Злиться совсем не хотелось. Тем более, когда у нее хорошее настроение. Но стало так горько и обидно, что скрыть это казалось невозможным. — Ты роешься в моих вещах, чтобы отдать их кому-то?

— И только попробуй сказать, что ты не барахольщица, — улыбнулась мама и закатила глаза. Она ведь даже не разбудила меня, хотя терпеть не могла, когда я ложилась спать днем. И приветливая сейчас. Может, просто захотела почитать дядину книжку и просто придумывает оправдания? Да, что же еще это может быть.

— Я барахольщица, но давай не будем пока ничего выбрасывать, — я положила ноутбук на кровать и сама присела рядом.

Мама отставила книжку страницами вниз. Принялась перебирать вещи и демонстрировать мне разные безделушки:

— Старый школьный бант. Когда ты в последний раз его надевала?

— Этот бант ты мне надела на День знаний в первом классе, — сказала я и сразу вспомнила фотографию, где бант был явно больше моей головы.

— И что? Его теперь нужно хранить?

— Да. Он дорог мне, как память.

— Знаешь, Альцгеймер тебе пока не грозит, — сказала мама и отложила бант в сторону. Достала цепочку с небольшим ключом от шкатулки. — А это что?

— Наши ключики дружбы с Любой.

— Понятно, — мама вернула его на место. Потом достала грамоту «Русского медвежонка» за первое место в регионе и тетрадь к ней. — А это что за детский сад?

— Это же мои награды.

— Можно же было сложить их в папочку. Сколько они будут тут лежать? Фу, а это что?

Мама покрутила в руках баночку для анализов.

— Мои молочные зубы. Ты же мне их сама отдала, когда мне исполнилось пятнадцать.

— Не помню.

Да уж, потому что ты так напилась на мой день рождения, что мне пришлось тебя до дивана чуть ли не на руках тащить. Еще и тазик потом всю ночь выносила. Вспомнила сейчас, и вновь мурашки по рукам пробежали.

— Ты сказала, что мышки всегда возвращают зубы на пятнадцатый день рождения, — напомнила я.

— Да-да, кажется, что-то такое припоминаю, — ее лицо озарилось на этот раз настоящей улыбкой. Как понять, что улыбка настоящая? Она не похожа на приклеенную на скорую руку маску. Настоящая улыбка возвращает лицу молодость, а глазам сияние. — Ты еще сказала, что мыши скорее всего болели лептоспирозом, и брать что-то от них было бы глупо.

Я хмыкнула.

— Это я так пошутила.

— Надеюсь. Это ведь волшебные мышки. Они точно не болеют.

— Ма-а-ам…

— Что? Я как медработник говорю.

Перебирая старые тетради с наклейками, мама спросила:

— А у тебя не осталось дисков или, может, кассет каких?

— Каких?

— Ну… Любых. Помню, у нас их целая куча была. Остались на квартире?

Я нахмурилась:

— Ты запретила их брать с собой. Помнишь, я просила бабушку забрать из старого дома мультики, но ты сказала, что не хочешь захламлять комнату. Наверное, они там и остались.

Мы еще долго перебирались старый хлам. Под конец она забрала порванную скакалку, на которой я впервые научилась прыгать, пластиковый стаканчик из-под молочного коктейля, который она как-то купила во время нашего совместного похода в парк, сломанную линейку, после поломки которой мальчик впервые признался мне в любви, ручку, которую подарила мне первая настоящая подруга в городе — вскоре она переехала, и мы больше не виделись. Взяв все это и еще несколько мелочей, в том числе бант, она осторожно подхватила записную книжку дяди. Думала, что я не замечу.

— Ужинать будем или Славу подождем? — Спросила она в дверях.

— Подождем.

Она кивнула и закрыла дверь. Я подождала, пока она включит в гостиной телевизор и направилась на кухню. Достала из мусорки все выкинутые ею вещи и вернулась в комнату. Мне не давало покоя ее странное поведение, но его смысл стал еще менее очевидным, когда на следующий день она принесла мне дядину книжку и извинилась. Сказала, что случайно нашла и решила перечитать. Но если бы маме была нужна именно она, то вряд ли бы книжка так скоро вернулась бы ко мне. Нет, ей была нужна не книжка.

Глава 13

Бывают такие дни, когда все идет не так. Начиная от ночных кошмаров, заканчивая надетой шиворот-навыворот рубашкой. Пока я переодевалась в туалете, Ираида держала мой рюкзак и читала сообщения в беседе класса:

— Вика пишет, что ей не нравится оформление альбома. Говорит, что это не розовый мрамор, а кусок мяса. Витя и Денис пишут, что им все равно. Лера категорически против розового.

— А Сережа? — Спросила я, застегивая последние пуговки.

— Ничего не ответил. Мне кажется, он просто промолчит.

— Похоже на него.

Я вышла, и мы постарались успеть на биологию. С улицы ужасно пахло жженой резиной. Пришлось сидеть с закрытыми окнами, но даже так постоянно хотелось закрыть нос прищепкой.

— Как душно, — пожаловалась Ираида, грустно глядя в сторону окна.

— Это еще урок не начался, — закатила глаза Катя, сидевшая на соседней парте. — Вот начнет Ирочка затирать, какие мы никудышные, вот тогда и начнется духота. Как она надоела со своими тестами! Вечно докапывается.

«Ирочкой» она называла Ирину Витальевну, которая вела биологию и химию. Кате действительно доставалось больше других. Как-то учительница сказала — будет большая удача, если она получит хотя бы шестьдесят баллов на экзамене.

Но сегодня ей выдали выходной. За нее на смену вышла я.

— У тебя всегда такие хорошие работы были, — посетовала учительница, в голосе которой читался серьезный укор. — А сейчас — что это? Неужели ты не знаешь, в каком порядке на глаз поступает изображение? И почему таранную кость не отметила среди костей нижних конечностей? Это же еще в восьмом классе проходят! Позор. Просто позор! В том классе мне про зародыш бредятину такую написали, а вы как будто отставать не желаете. Вот, Катя, смотри. У тебя в четырнадцатом задании…

Половину урока мы посвятили разбору наших работ. К моей она возвращалась еще не раз, на весь класс посмеиваясь над моими ошибками. Я молча рисовала в тетради.

— Разве ты не знаешь законы Менделя? — Спросила она меня в который раз и заставила выйти к доске и прорешать несколько задач по генетике. — Смотри, вот тут идет же расщепление, да? Так какой будет ответ?

— Черного с нормальными крыльями потомства будет меньше всего? — Съязвила я, уже порядком устав от ее упреков.

Учительница тяжело вздохнула.

— Ну, хотя бы решетку Пеннета помнишь. А нормальный ответ будет какой?

— Сорок один с половиной процента будут серыми с нормальными крыльями, такой же процент черные с маленькими крыльями, а восемь с половиной процента разделят между собой мухи с черным телом и нормальными крыльями и с серым телом и маленькими крыльями.

Я с такой силой вернула мел на место, что подставка под доской опасно зашаталась.

— И почему ты так в тестах не можешь писать?

Вместо ответа я пожала плечами. Иногда все получается как-то само, а иногда все идет кувырком — будто что-то стеной ограждает меня от решения. И неужели учителя сами забыли, как это бывает? Неужели мы должны знать все и вся? Разве нельзя нам допустить ошибку? Что-то мы знаем хорошо, что-то — не очень. Неужели взрослые совсем об этом забыли?

Я еще помню, как ребята рассказывали мне, что их прямо заставляли уходить после девятого класса, чтобы они не опозорили школу своими результатами экзаменов. На тех, кто остался и настоял на своем, еще долго давила администрация, пытаясь согнать их хотя бы после десятого класса. Особенно доставалось Сереже. Завуч даже лично приходила к нему домой и просила его забрать документы. Странно было бы ожидать от таких людей какого-то понимания.

Вновь нас оставили после занятий писать пробный экзамен. Я нервничала и никак не могла вспомнить, относится ли овогенез к половому размножению организма. Потом вообще задумалась, что это такое? Точно уж с оводами не связано. Так-так-так… Не могла же я пропустить такой простой термин. Ведь он попался в первой части, значит, не мог пройти мимо.

Ладони вспотели, ручка постоянно выскальзывала. В какой-то момент в ушах бешено забился пульс. Не могла же я такое забыть… Ладно, нельзя терять времени. К этому вопросу можно вернуться позже.

Со схемой строения уха я расправилась довольно быстро. Вот с заданием, где нужно было правильно распределить функции листа и корня, пришлось попотеть. Ботаника всегда давалась мне тяжелее других разделов биологии. Ну, а определить какая характеристика к какому типу тканей относится оказалось намного проще.

Задание с анализом таблицы показалось мне подозрительным. Нужно было вставить пропущенные значения в одной из трех колонок: термине, функции или расположении в клетке. Сложность была в том, что как будто было несколько правильных последовательностей цифр. Но ведь так не бывает. Вроде бы. Как будто такое уже случалось, когда я решала задания дома. Но вспомнить наверняка не удавалось. Неуверенность не позволяла принять иной исход. Поэтому пришлось признать, что такого не бывает, и нужно искать только один правильный ответ. Но ведь ДНК бывает и в ядре, и в митохондриях… Но за что отвечает рибосома — за биосинтез белка или гликолиз? А, может, вообще за транскрипцию? Нет, глупости, транскрипция происходит в ядре. Но что тогда выбрать для митохондрий?

Под конец экзамена разболелась голова. В кабинете царила ужасная духота, так еще кто-то из девочек так надушился, что казалось, будто все цветы мира зацвели в один момент. Хуже всего было Любе. У нее с детства аллергия на пыльцу и резкие запахи. Даже сидя далеко от источника аромата, она то и дела тихо чихала.

— Ты как? — Спросила я, когда мы сдали работы и вышли в коридор. Глаза у подруги покраснели.

— Нормально, — улыбнулась она. — Я с утра таблетки от аллергии приняла. Просто уж очень надушились девчонки.

Она вновь чихнула. Я вдруг подумала, как бы я жила с такой проблемой. Скорее всего переживала бы в два раза больше. И ходила бы в респираторе.

Надя вышла из кабинета с расстроенным видом. На ней буквально не было лица.

— Ты в порядке? — Спросила Люба. Как будто о ней самой не стоило беспокоиться. Всего-то аллергия. Как будто это пустяк.

Надя покачала головой. Затем устало прислонилась к стене и сползла на пол. Поджала ноги в груди, обняла их руками и спрятала от нас лицо. Но даже так было понятно, что она плачет.

Мы присели рядом на корточки. Люба сочувственно погладила ее по руке.

— Дома меня просто убьют, — наконец, поделилась Надя. В ее тихом прерывистом голосе сквозил не столько страх, сколько усталость.

— Ну-ну, — Люба прижалась щекой к ее плечу. — За что?

— Ирина Витальевна сказала, что придет на с-с-следующее родительское собрание и покажет эти раб-б-боты.

— Ну, и чего?

— Ты смеешься? — Надя резко подняла голову. Любе даже пришлось отодвинуться. — Я завила вторую часть полностью! Задачу вообще кое-как решила. Дома опять устроят нагоняй. «Зачем мы платим деньги репетиторам?», «Что ты вообще делаешь на занятиях?», — при этих словах голос ее стал карикатурно противным. — И так каждый день выслушиваю, а теперь еще хуже станет.

Она вновь уронила голову на сложенные руки, а у меня по коже прошелся холодок.

— Овогенез… — Прошептала я, вспомнив то самое задание.

— Что овогенез? — Не поняла Люба. Да я и сама бы не поняла. Но отвечала ей так, будто это было самой элементарной вещью на Земле:

— Я вспомнила. Овогенез — это синоним оогенеза.

Подруга так и продолжила сверлить меня непонимающим взглядом.

— Задание из пробника!

— Да помню я! — Люба тоже повысила голос, и мне стало стыдно. Не нужно было на нее кричать.

— Я забыла про это задание, — пояснила я уже спокойнее. Хотя внутри все переворачивалось.

— Ну, и что? Это всего лишь одно задание.

— Если в других не было ошибок, — меня раздражало, что она не могла понять мою проблему. Хотя сейчас я легче могу принять ее позицию. Ее мать терпимее относилась к ошибкам и оценкам. Таким людям просто не понять, что даже за четверку можно получить нагоняй. — Я совсем не уверена в шестнадцатом задании. Филогенетический ряд лошади — это сравнительно-анатомический или палеонтологический метод?

— Палеонтологический, — не поднимая головы, ответила Надя.

— Но там же изучаются анатомические особенности, — от нервов я прикусила большой палец. Даже не подумала о том, что с начала экзамена не мыла руки.

Надя заплакала пуще прежнего. Люба наградила меня осуждающим взглядом, а я, будто не замечая, кивнула ей, мол, как получилось у тебя?

— А что ты на меня смотришь? — Она развела руками, прямо, как любила делать в детстве. — Я вообще это задание наугад сделала.

Ноги ужасно затекли. Пришлось встать и пройтись. Но я тут же начала нервно носиться взад и вперед, пока Люба не попросила перестать.

В этот момент из кабинета вышла учительница. Черно-зеленая сумка с искусственной крокодиловой кожей странно сочеталась с коричневым легким пальто.

— Что у вас тут за собрание? — Спросила Ирина Витальевна, обводя подозрительным взглядом нашу компанию. Видимо, боялась, что мы поджидаем ее, чтобы просить о чем-то.

— Да так… — Люба захлопала глазами, и тут учительница спросила, не плачет ли Надя. — У нее…

Она замялась, активно придумывая отмазку, поэтому я решила ей помочь. Но случилось так, что мы одновременно выпалили:

— Кошку задрали собаки.

— Вылетел попугай.

Учительница нахмурилась, а я не придумала ничего лучше, как продолжить врать:

— Из-за кошки вылетел попугай, а отец Нади выгнал кошку на улицу. А там как раз ошивалась собачья стая…

Я постаралась выглядеть настолько убедительной, насколько могла. Морщинки на ее лице разгладились, взгляд приобрел мягкость и сочувствие. Ирина Витальевна подошла к Наде и погладила ее по голове.

— Не переживай так. Знаешь, главное — не принимать близко к сердцу, — искренне попыталась она утешить, а сидевшая рядом Люба старалась не рассмеяться. — «Не стоит нервничать, а то заболеешь» — не слышала такое? Все болезни от нервов. А ведь еще экзамены впереди. Не засиживайтесь, девочки, хорошо? Проводите Надю домой.

Мы кивнули и проводили ее взглядом. Я боялась, что Надя обидится на нас за эту выходку, но она даже посмеялась.

— Ну, вы и стелете. У отца на шерсть аллергия.

— Она же об этом не знает, — беззаботно пожала плечами Люба.

В слепой надежде, что учительница забыла закрыть дверь, я подошла к кабинету. Все-таки закрыла. В ушах вновь застучало.

— Что ты делаешь? — Ко мне незаметно подошла Люба. Я даже вздрогнула.

Стыдно было признаться, но я хотела исправить ответы. Нельзя, чтобы Ирина Витальевна показала эту работу маме. Аж поджилки затряслись.

— У нее не было с собой пакета, — будто поняв мою затею, сказала Надя.

— И что? Не хотите же вы сказать…

Люба обвела нас ошарашенным взглядом.

— Или хотите? Боже, и это два светоча нравственности в нашем темном царстве дремучей невежественности! Знаете, я всегда «за», если нужно проникнуть в какой-нибудь класс и сделать пакость, но вы…

— Кончай толкать мораль, — нетерпеливо прервала ее я. — Знаешь, где достать ключ?

Она задумалась, взглянула на номер на двери, полезла в телефон и что-то кому-то написала.

— У старосты девятых классов. Денис сказал, это кабинет девятого «Б».

Где-то внизу громко хлопнули дверьми. Я шарахалась от каждого шороха, будто мы уже находились в кабинете и проворачивали свои темные делишки.

Люба позвала нас за собой, точно зная, где искать загадочную старосту. Мы с Надей не были так уж уверены в ее знаниях, и все же ничего другого не оставалось. Не знаю, насколько наши ситуации похожи, но не думаю, что Надя решилась бы отступить. Трус, Балбес и Бывалый — только посмотрите! Только вот отчего-то нам совсем не смешно. И как бы ни было стыдно перед незнакомым мне человеком, придется просить старосту о столь необычной просьбе.

На улице уже потеплело. Мы даже не надели легкие курточки, которые очень пригождались ранним утром. Солнце перевалило за зенит, и все же его силы не ослабли. В городе уже было бы душно, но в этих местах близость к морю позволяла временами наслаждаться сильным прохладным ветром. К лету это преимущество оставит эти места, и жара вовсю войдет в силу.

Большинство деревьев обновили листочки. Их веселый шелест вторил нашим шагам, пока мы двигались на задний двор, в сторону футбольной площадки.

Старые ржавые турники недавно покрасили, и они вновь приняли более-менее приличный вид. Два столба для волейбольной сетки одиноко прятались в зарослях сорняков. Траву в этом году еще не косили.

На футбольном поле, огражденном покосившемся заборчиком, играли мальчики и одна девочка. Команда последних активно поддерживалась группой девчонок на деревянных скамьях для болельщиков.

— Настя! Настя! Настя! — Скандировали они, позабыв про мальчишек, отчего они то и дело шутливо огрызались: «Мы вообще-то тоже играем!».

Люба направилась прямо к красивой блондинке с ярко подведенными глазами. Глядя на таких девушек, мне всегда было обидно, что такие же чудеса с косметикой совсем мне не удавались. Если бы не Люба, то я даже не знала бы, что перед нанесением тонального крема нужно смачивать спонж.

— Привет, Кристин, — она чмокнула девушку в щечку. Это и есть староста девятого класса? На вид она казалась старше нас. — Как играют?

— Да продуют сто пудов, — ответила Кристина, не переставая при этом следить за подругой на поле. — Настя ногу недавно подвернула, а Пашка с велика свалился. Еле бегают.

— Понятненько, — Люба замялась на пару секунд, а потом просто выпалила: — Слушай, не одолжишь ключ от вашего класса?

Кристина удивленно перевела на нее взгляд.

— Зачем это?

— Ну, надо.

— «Ну», значит не дам.

За спиной раздался громкий металлический лязг — мяч пролетел мимо ворот и ударил по забору.

— Ну, кто так кидает? — Кричал вне себя Игорь. Еще я узнала среди других сверстников: Диму, Егора и, к моему удивлению, Никиту. Еще человек пять-шесть были мне незнакомы. — Передай Паше, ну, он же открыт был.

Люба пыталась умаслить старосту, но делала это так неумело, что я даже подивилась. Неужели за столько лет она не научилась врать? Надя уже потеряла всякую надежду — глаза вновь наполнились слезами.

— А когда вы дымили в женском туалете, я почему-то даже не подумала про правила, — заявила Люба, когда спор зашел в тупик. — А ведь по правилам нужно было сказать завучу.

— Слушай, мы же не можем кого попало пускать в кабинет! — Староста уже начинала злиться. — Там лежат личные вещи учительницы, острые предметы, ноутбук в конце концов в шкафу!

— Этому ноутбуку сто лет в обед. Кому он нужен?

— Какой ноутбук? — Раздался голос позади. К нам подошли футболисты, решившие сделать перерыв. Я даже не заметила, когда они перестали играть. Девушка тут же потянулась к бутылке с водой, а когда увлеклась, ее выхватил прямо из рук Игорь и отпил сам.

— Фу, — поморщился Паша, глядя на них. За это Игорь вылил остатки прямо на него.

Футболистка прикрыла глаза от яркого солнца и как-то больно пристально стала меня разглядывать. Стало даже как-то неуютно, и я придвинулась к Любе.

Девочки на трибуне открыли упаковку шоколадок. Желудок тут же заурчал, а во рту показалась горечь. Сколько я не ела шоколад? Наверное, больше месяца. Как будто снова оказалась в детстве, когда шоколадка была сродни подарку. Только теперь я сама ставлю себе ограничения.

Не то чтобы я не пробовала шоколад за все то время, что меня пожирает этот ужасный страх. Просто едва я начинала его разжевывать, слюна становилась вязкой и противной, по коже пробегали мурашки, и мне казалось, что вот-вот поперхнусь. Приходилось после жевания тут же выплевывать. Сколько бы я себя ни уговаривала, мне пришлось оставить эту затею.

— Ну, слушайте, это действительно уже перебор, — сказала одна из девочек на трибуне.

— Кристине потом прилетит, если что-нибудь пропадет или сломается, — поддержала ее подруга.

Я не сводила глаз с блестящей упаковки от шоколадки, сверкающей на солнце. Как же хотелось есть!

— Люба, блин, ну не могу я дать тебе ключи от кабинета. Не ставь меня в такое… хреновое положение.

— Та ладно, так они и просят лично, чтобы украсть… что там вообще можно украсть? — Паша покрутил пальцем у виска, а потом поставил ногу на скамейку и оперся на нее. — Там даже реактивов нет. Из ценного — только фикус, которому лет двадцать. Его еще мой отец помнит. Исторический артефакт.

Игорь грубо оттолкнул его ногу и сел на скамью. Девушка, которая играла с ними, Настя, села ему на колени.

— Слушай, это не ты со мной под зонтиком шла? — Спросила она.

Я честно не могла ее припомнить, пока Настя подробно не рассказала про тот день. Тогда я встретила ее, дрожащую от холода под деревом.

— А я думаю, ты — не ты? — Засмеялась Настя, а потом обратилась к Кристине: — Дай им ключ.

— Слушай, если так хочешь, можешь пойти с ними, — Кристина поджала губы, но взгляд ее заметно подобрел. Даже девчонки с верхних скамеек стали упрашивать ее разрешить нам пройти.

— Я оставила… кольцо от близкого мне человека, — я сделала настолько печальный вид, насколько только могла. Но тут вспомнила, что колец не ношу, а вокруг стоят мальчики из моего и параллельного класса, которые могли это знать. — Я не ношу его на пальце, только в кармане или пенале. И вот он на уроке вывалился, карандаши попадали, и, наверное, тогда из него выпало кольцо. Нигде не могу его найти, а оно очень важно для меня.

Кристина задумалась, но под просящим взглядом Насти все же полезла в карман и протянула нам ключ с желтой пластмассовой этикеткой, на которой указывался номер кабинета.

— Через полчаса жду вас здесь, — сказала она Любе. — Ну, вы будете играть?

— Дай отдышаться, слушай! — Заскулил Паша.

— Да пошлите уже, — согласился с Кристиной высокий незнакомый мне парень. — А то опять недоиграем.

Настя поднялась, подмигнула мне и пошла на поле. Игорь, к моему удивлению, протянул мне руку.

— Спасибо, что не оставила мою дуреху тогда под дождем, — мы пожали руки, и стало как-то необычайно приятно. Даже несмотря на то, что его ладонь была потная. — Слушай, у меня будет тусовочка для выпускников перед экзаменами. Где-то в конце мая. Буду рад тебя видеть. И вас девчонки, — обратился он к Любе и Наде. — Остальным позже скажу. Надеюсь, придут все.

— А… эм… Сережа? — Мне было неловко спрашивать его, но идти куда-то без друга, пусть мы с ним и не общаемся сейчас, казалось предательством.

— Да, конечно, позову его. Мы с детского сада знакомы. Переживаешь?

— Да. Он, знаешь ли, скромный малый, сам не попросится. А идти без него было бы не по-пацански.

Внезапно он второй раз протянул мне руку и даже приобнял. Я опешила и с испугом посмотрела на Настю. Но та только улыбнулась. Забавно, в прошлой школе одна девочка набила мне синяк за то, что я написала ее парню. Хотя кто вообще знал, что у него есть девушка, если даже он сам об этом не сообщил? С тех пор об отношениях даже думать себе запретила. Даже жаль, что сама же изменила этому правилу.

Мы пошли в кабинет. Открывала Люба, и руки ее дрожали. Она испуганно оглядывалась по сторонам, просила обступить ее с двух сторон, чтобы не видно было в камеры, которые и так не работали. В итоге дело взяла в свои руки Надя.

Пустующий кабинет без шума и гвалта снаружи казался необычайно умиротворенным местом. Но мы тут же спугнули все спокойствие из него, когда принялись капаться в ящичках стола. Кабинет закрыли изнутри, чтобы точно никто не нарушил нашего покоя.

Когда нашли работы, уже руки Нади задрожали. Мы принялись перелистывать листы, едва не помяли несколько, но все же отыскали нужные. Мы с Любой сели вместе за первую парту, Надя осталась стоять подле нас и даже не заметила, когда ей предложили взять стул. Взгляд ее лихорадочно бегал по листу и выискивал ошибки.

Я исправила несколько заданий у себя, затем мы с Надей принялись обсуждать их, пока она искала правильные ответы в Интернете. Люба все это время спокойно списывала мою работу, хотя я пару раз в шутку прикрывала мои решения.

— У тебя в решетке Пеннета есть пара ошибок, — сказала Люба, за что я ее едва не испепелила взглядом.

— Я просто торопилась.

— Ты не должна оправдываться, — хмыкнула она, — я же тебя ни в чем не обвиняю. Просто подсказываю.

На самом деле внутри меня все скрутилось от страха и злости. Так бывало каждый раз, когда кто-то указывал на мои ошибки. Но почему? Люба действительно не хотела ни в чем меня обвинить.

— Вот, кстати, насчет филогенетических рядов…

Но Надю я слушала только в пол-уха. Основное внимание переключилось на изящную руку Любы, что спокойно сравнивала ответы в наших работах, исправляла свою, если видела другую цифру у меня. Она совсем не думала о том, что я или Надя могли посчитать ее глупой — только спокойно делала то, что было ей нужно.

— … примерами могут служить пресмыкающиеся, археоптерикс и птицы. Думаешь, в этом задании может получиться…

— Ага.

— И я вот думаю, на счет задачи. Лучше подробнее описать используемый закон…

— Ага.

— Вот, а если я еще сделаю вот так — будет вообще идеально. Ей даже докопаться будет не до чего!

— Угу.

Мне уже было так все равно на эти работы. Люба сидела довольная и листала ленту соцсетей. Наде проверяла все задания по третьему кругу. Я же просто уставилась в печатные листы и вообще ни о чем не думала. Такая пустота вдруг накатила, что вообще ничего не хотелось.

— Думаю… все! — Торжественно заявила Надя. Мы осторожно сложили листы, положили на прежнее место, закрыли дверь — благо закрывала не я, а то еще полчаса пришлось бы дергать ручку, чтобы проверить, точно ли она закрыта — и ушли. Опоздали к назначенному сроку только минут на десять, но Кристина простила. Команда Насти как раз начала вести в счете, поэтому настроение их болельщиков сильно поднялось.

Надя поспешила домой, хотя Люба предложила прогуляться в какое-то красивое место.

— Ты ведь не знаешь, но весной у нас так классно, — сказала она и тут же чихнула.

— Помню. Если ты не забыла, я тут жила когда-то.

К моему удивлению, она не ответила никакой колкостью. Ее глаза вдруг загорелись какой-то идеей, хотя поначалу казалось, что это сильная аллергическая реакция.

— Тогда ты помнишь, как мы купались на речке? Нас еще твой дядя учил с тарзанки прыгать. Ее, правда, пришлось убрать, когда старую иву спилили, но там все еще также красиво.

Мне пришлось признаться, что не помню. Но фотографии такие действительно были. Ее дедушка как-то нас фотографировал, потом ездил в город, напечатал два экземпляра. Иногда я даже представляла, будто что-то вспоминаю: смех, брызги, голоса. Но это было лишь разыгравшейся фантазией.

Мы направились именно туда. Деревянный мосток поскрипывал, иногда встречались чуть выпирающие гвозди.

— Осторожно, — предупредила об одном таком Люба. — Он тут постоянно выскакивает, но дядя Петя старается следить за ним.

Речка текла довольно мирно. Далее по течению она впадала в море и образовывала илистый лиман. Вот его я хорошо помнила. Когда-то дядя любил устраивать пикники на песчаном пляже, особенно на день рождения.

Мы пришли уже к закату, и солнце стало совсем рыжим. Его блики на воде слепили глаза, но было так красиво, что не хотелось отворачиваться. Люба присела на самый край, сняла кроссовки и опустила ноги в прохладную воду.

— Ты не боишься церкариоза? — Поинтересовалась я, подозрительно всматриваясь в реку, будто могла разглядеть маленьких личинок.

— Оно ведь бывает в стоячей воде. А ты погляди, какое тут течение! — В доказательство она подняла ногами брызги.

— В реках тоже может быть, особенно, — я показала руками на заросли камыша, — рядом с растительностью.

— Поэтому тут и сделали мостки. Да к тому же скоро их опять уберут. У нас тут за рекой следят. А вообще, я тебя не заставляю. Смотри еще, простудишься. А там еще пойдут осложнения. Ты слышала об одном случае в Мексике, когда человек после купания в речке…

— Все-все, я поняла, — пришлось и мне повторить за подругой. Сперва вода и вправду показалась ледяной, что шутка с простудой не стала казаться такой уж шуткой. Но ноги быстро привыкли, но вот держать их на весу из-за прохладного вечернего воздуха было куда сложнее.

Мы болтали про выпускной. Люба рассказывала смешные ситуации на прошлогодних линейках. Однажды просто пошел дождь, и всю школу отправили в скромный по размерам спортзал. В другой раз кто-то из семиклассников сорвал линейку, когда притащил козу на выпускную церемонию брата. Была еще девочка, которая пришла в таком пышном платье, что ее одноклассник во время танца свалился прямо вместе с ней, да еще и порвал юбку.

В какой-то момент она чем-то зашелестела в сумке.

— Будешь? Можем съесть напополам.

Она предложила мне сладкую булочку, и живот болезненно заурчал. Но я с легкой улыбкой отказалась.

— Ты и в столовку перестала ходить, — протянула Люба. Мне совсем не понравился ее тон. — Да и похудела… У тебя случайно не булимия?

Под ее пристальным взглядом стало как-то не по себе. Мне не хотелось врать, но и говорить правду желания не было. А вдруг выслушает и поможет? Вдруг не высмеет и не отвернется? Нет, так рисковать нельзя. Мы только начали вновь общаться, не за чем пугать ее. Вдруг еще решит, что я полоумная или надумает еще что похуже.

— Просто нервничаю, а в такие моменты кусок в горло не лезет.

И не соврала, получается, но и не выставила себя в дурном свете. И все же стало как-то тоскливо. Опять мы разговорились об экзаменах, а я только и думала, может, все же рассказать, когда подвернется удобный случай?

Но так и не решилась. В груди появилась какая-то тяжесть. Разве могут давить несказанные секреты? Нет, просто я себя накручиваю опять, вот и все.

Мы шли обратно по незнакомой мне дороге. Люба утверждала, что она короче, а так как занимались сумерки, нам обеим хотелось как можно скорее добраться до дома. Ногам было холоднее всего. Ужасно хотелось надеть теплые носки и выпить горячего чая.

Но проходя мимо однотипных одноэтажных домиков с металлическими заборами, мне попалось на глаза кое-что сильно выделяющееся. Собаки. Целая стайка собак играла посреди улицы, через которую нам следовало пройти. Слева — одинокий ряд небольших домиков, за которыми начинались огороды, за ними поля. Казалось, мы на краю света, и никто не сможет нам помочь в случае чего.

Однако Люба была совершенно спокойна.

Я вцепилась ей в руку, когда одна из шестерых собак — большая рыжая с белым дворняга — повернула к нам слюнявую голову. Возможно, где-то в ее роду были лабрадоры.

— Ты чего, собак боишься? — Хмыкнула Люба, будто я боялась плюшевых, а не настоящих.

— Давай пройдем другой дорогой?

Она наотрез отказалась.

— Ты просто не бойся их, делай вид, что вообще их не замечаешь. Они чуют страх.

— А если это они замечают меня?

Люба оставила последнюю фразу без внимания. Мы подходили все ближе и ближе, и тогда заметили, что вокруг рыжей с белым прыгают еще и два щенка, а сама она недобро оскалилась.

— Ладно, знаешь, давай все-таки обойдем, — сдалась Люба и потащила меня за руку на обратно.

Мы обогнули крайние дома и прошли на другую улицу через покосившийся деревянный заборчик. Здесь дома уже были повыше, но многие стояли недостроенными или заброшенными. Заборы иногда представляли собой просто плетенную леску на железных столбиках. Издалека доносился собачий лай.

— Они за нами не идут? — Спросила я и опять вцепилась в ее руку.

— Нет, конечно, успокойся.

— Успокойся? Думаешь, я бы не хотела? С удовольствием, только бы…

За соседним забором в виде натянутой вокруг участка металлической сетки послышался звон цепи. Уже в следующее мгновение на нас лаяла огромная немецкая овчарка, натянув цепь до упора. Я опешила и забежала в примеченный до этого заброшенный недострой. Красный кирпич местами осыпался, деревья стояли вплотную, их листва через пустующие окна проникала внутрь, сквозь треснувший пол и кучи мусора проросли сорняки. Второй этаж едва-едва начали, под лестницей развелось целое паучье царство. Гигантская паутина напугала меня едва ли не также сильно, как лающая до сих пор собака.

Едва я зашла, чуть не поскользнулась на разбитом кирпиче. Пол был устлан строительным мусором, пустыми пакетами чипсов, битым стеклом, потускнувшими упаковками каких-то таблеток, соков и печенья.

— Ты смеешься? — Развела руками Люба, приближаясь к дому. Заходить, однако, она не спешила. — Она на цепи и за забором.

— Там такой забор, что его и чихуахуа порвала бы.

Любе явно было неуютно рядом с этим домом. Она смотрела наверх так, будто он мог осыпаться в любой момент.

— Слушай, пошли отсюда. Это старый хлам, ненадежный…

— А я думала, ты любишь опасные места.

— Не знаю, с чего ты так решила. Самое опасное место, которое мне довелось посетить — это кабинет алгебры, — скривилась Люба.

Мне стало неловко, ведь я ляпнула, не подумав. Поэтому решила перевести все в шутку:

— Жаль, с виду ты авантюристка.

— Здоровое стремление к приключениям часто приводит к проблемам, если выключить разум. Особых проблем у меня нет, так что, сама видишь, разум у меня на месте.

Что-то пробежало рядом, и я с дрожащими руками включила фонарик. Прижимаясь к ближайшей к выходу стене, я пыталась отыскать источник шороха.

— Слушай, я не верю в приведений и все такое, — ворчала за спиной Люба. — Но сюда часто приходит не самые благородная часть населения. Если ты понимаешь, о чем я. И пьют они тут не только сок. А еще иногда пацаны используют его, как туалет. Так и зовут — Красный туалет.

Свет скользнул по темному углу под лестницей, и руки вновь стали дрожать. Я сдвинулась правее, чтобы рассмотреть лучше, и Любе пришлось заглянуть внутрь.

— Что ты…

— Смотри! — Почти крикнула я, освещая потускневший рисунок на стене.

— Ну, птица, да. Красивая…

— Люба! — В тот момент мне казалось, что я в шаге от того, чтобы сойти с ума. — Это же сокол!

***

До самой развилки, что разделяла дальнейший путь до наших домов, мы спорили о том, является ли сокол из Красного Дома тем самым. Я была уверена, что да. Эта странная деталь не давала мне покоя все это время, а теперь все как будто стало ясно. Вот, о чем писал дядя. Осталось только сопоставить все остальное. Любе же это все казалось обычным совпадением.

Когда я пришла домой, было уже совсем темно. Думала, устроят нагоняй, но случилось куда более страшное.

— Ты за этим вышла за меня? — Кричал Слава из-за дверей кабинета. — Ты хоть понимаешь… да как это вообще… Как тебе такое в голову взбрело?

— Как взбрело? Мне напомнить, как ты крышевал тут все? Как бедные продавщицы тряслись от одного вида ваших машин?

— А ты бы хотела, чтобы у нас было, как в Ивовке? Тебе сказать, что там делали с продавщицами? Мы и пальцем никого не тронули — без нас тут бы такое…

— Только не строй из себя благородство! Есть только одна причина, по которой ты этим занимался…

Когда-то давно я завидовала девочкам, которые рассказывали, как ссорятся их родители. Они бы обиделись, если бы я сказала это вслух, но совсем не понимали, как порой тяжело без отца вовсе. Но теперь я не видела в этом ничего, чему стоило бы завидовать. Зазналась или поумнела?

В конце концов это было просто больно слушать. Я поднялась к себе, но оставила небольшую щелочку. Ничего конкретно слышно не было, только отдельные слова. И даже этого мне было достаточно. Через какое-то время Слава просто-напросто хлопнул дверью и куда-то уехал посреди ночи.

Мама плакала. Может, стоило ее утешить или что-то такое. Но я не знала, что нужно говорить и как утешать. Поэтому решила просто дать ей побыть одной. В какой-то момент она начала писать мне — спрашивала, где я. Но я не отвечала. Лежала на кровати под тонким одеяльцем, отвернувшись к окну. Когда мама пришла проверить меня, то решила, что я уже сплю.

Несколько дней прошли в ожидании того, когда мне напишет Слава. Мне было неловко писать первой, тем более звонить. И мои мысли постоянно скакали от одной крайности к другой: «Вдруг он обидится, если я не позвоню?», «Вдруг он не хочет меня видеть?», «Вдруг я ему просто надоела?», «Вдруг они с мамой порвали навсегда, и он просто исчезнет из моей жизни, будто его и не было?». И в тоже время ужасная, мерзкая тревога острыми когтями скребла душу. Где он? Что с ним?

В какой-то момент я не выдержала и посреди ночи написала ему: «С тобой все хорошо?». Естественно, человек со здоровым графиком сна ответил мне только утром, когда я собиралась в школу. Оказывается, он остался у Олега с Лилей, но просит меня не переживать. Пока я отвечала на его вопросы про школу, даже забыла застегнуть брюки, чуть так и не пошла. Весь путь до школы я не отрывала взгляда от телефона, потому как Слава все спрашивал и про меня, и про маму, и пытался выяснить, что я слышала в вечер их ссоры, старался донести, чтобы я вообще на это не обращала внимание. «К тебе это не относится. С мамой у нас свои отношения, с тобой — свои. Ты всегда можешь на меня положиться».

Положиться на него? Эта мысль была также странна, как и заманчива. Ужасно хотелось сказать: «Давай рванем куда-нибудь прямо сегодня? Хоть в пиццерию. И кино можно посмотреть», но здравая моя часть осознавала, что наши отношения совсем не похожи на те, что рисовало мне богатое воображение.

К тому же меня все еще беспокоил их брак с мамой. Едва только почувствовав жизнь в полноценной семье, я могла тут же все потерять в один миг. Это не на шутку меня тревожила, аж даже живот скрутило.

Из-за этих болей я решила не идти на физкультуру. В прошлом месяце нам пришлось поменять местами ее с астрономией, поэтому теперь мы переодевались вместе с другим одиннадцатым классом. Тогда я и поделилась с Любой переживаниями.

— Слушай, твой хотя бы тебе пишет, — хмыкнула Настя. Сегодня она надела широкую футболку с горящими черепами. На мой взгляд, обтягивающие вещи шли ей больше. — Мой только звонит и постоянно орет в трубку. Будто по-другому я не услышу.

— Ну, он говорил, что ради Вани ему пришлось научиться, — ответила я, чувствуя какую-то странную гордость внутри. — Типа он иначе со Славой отказывался общаться.

— Серьезно? Не удивлена, — Света закатила глаза. Сказала она это таким тоном, что я не могла не уточнить, что она имеет в виду. — Просто он весь из себя вот такой, — она сделала неопределенный жест рукой, — напыщенный и очень уж гордый. Мой брат с ним учился в параллельных классах. Ну, такой зазноба, я не знаю. Как-то в классе седьмом что ли даже унижал брата за то, что у того старый кнопочный телефон.

В это было трудно не поверить. Никто из здесь присутствующих, кроме Любы, не знал, что Ваня мой кровный брат. Даже в моей голове это все еще укладывалось с трудом.

Вскоре девочки начали использовать дезодоранты, и по раздевался распространился сладковатый туман.

— Когда мои родители поссорились, я упала в обморок, — сказала Вика, размахивая ладонью перед носом, чтобы разогнать насыщенный запах. Даже открытое под потолком окошко, дотянуться до которого могли лишь несколько высоких девушек, и то, только встав на лавочку, не спасало.

— В обморок? — Спросила Люба. — Не знала, что ты от нервов падаешь в обморок.

— Дурочка? — Без обиняков ответила Вика. — Ты меня с третьего класса знаешь. Я не падаю в обморок. Но тогда мне просто пришлось это сделать. Мама позвонила папе, он тут же приехал, потом они вместе повезли меня в больницу.

— А разве врачи не поняли, что это был ложный обморок?

— Сослались на стресс, как я и думала, — пожала плечами Вика.

Тогда я ничего на это не ответила, хотя очень хотелось сказать, как было неправильно отвлекать врачей по надуманному поводу. И все же эти мысли меня не отпускали.

Ираида тоже не переодевалась, и учительница отправила нас не бегать по гравийной дорожке вокруг футбольного поля, как остальных, но ходить. Поэтому мы могли вдоволь с ней наговориться:

— Я не думаю, что это хорошая идея, — высказала Ираида и мои мысли тоже. — Все же врачи люди занятые. Итак хватает олухов, которые при тридцати семи вызывают скорую, а тут…

— Ну, они же сами повезли ее, как я поняла…

— Да какая разница? У тебя мама врач, думаешь, она хотела бы разбираться с такой ерундой, пока ее ждут пациенты с реальной угрозой жизни?

— Медсестра, — аккуратно поправила я. — Но да, не хотела бы. Ты права, в общем-то. Просто мне бы хотелось, чтобы они вновь жили вместе. Хотя они часто ссорились, но в основном из-за… — я осеклась, поскольку в последнее время их ссоры были связаны исключительно со мной и моим состоянием. Противное, холодное чувство вины вновь захлестнуло меня с головой. Но Ираиде знать этого не обязательно. — Из-за какой-то ерунды в общем-то.

— Знаешь, — Ираида потянула меня в сторону, чтобы дать пробежать запыхавшемуся Сереже, — если люди в браке ссорятся из-за ерунды, это не то, чтобы счастливый брак. Я не хочу тебя как-то обидеть, но, может, они просто не подходят друг другу?

«Но они подходят мне», — хотелось ответить, но я, как обычно, промолчала. Вскоре учительница отвлеклась на мальчишек, решивших поиграть в футбол, и девчонок, играющих в волейбол. На нас она перестала обращать внимание, и поэтому мы сошли с дорожки в противоположном конце от остальных, и направились в заросли сирени и жимолости с пряными желтыми цветками. Сели на выступающие корни огромной раскидистой ивы. Здесь было тихо и прохладно.

— Думаю, мне бы все же не удалось их так свести, — сказала я, когда разговор о популярном сериале сошел на нет, и повисла тягучая тишина. Только шелест листьев и далекие крики одноклассников раздавались нарушали наш покой. — Мама с ходу бы отличила настоящий обморок от выдуманного.

— Дурная это затея, — тут же нахмурилась Ираида. Ей явно не нравилось возвращаться к этой теме. — Тем более, что твоя мама действительно повидала их немало.

При этих ее словах я отвела взгляд от двух сцепившихся у ног пожарников и вперилась в нее взглядом.

— Видела…

А что, если она не увидит его, а услышит? Тогда ей ничего не останется, кроме как сообщить Славе. И тогда он приедет и… Нет. Я же знаю маму — она быстро меня приведет в чувство и вызовет скорую. А уж потом будет звонить кому-то еще. Нет, для меня это не подходит.

***

Неожиданно Слава предложил заехать за мной на выходных, чтобы мы поехали с Лилей И Олегом выбирать коляску. Про маму было спрашивать неловко, так что я просто спросила ее разрешения. Надеялась, что она скажет, что ее тоже пригласили, но, конечно, ничего такого не случилось. Против она тоже ничего не имела, так что оставалось только в нетерпении дождаться заветной субботы.

Пока мы выбирали коляску, ничего особого не случилось. Это было утомительно и не очень интересно, зато мы много времени провели вместе. Лиля показалась мне более разговорчивой, но все еще такой же скромной. Славу она звала исключительно по имени и отчеству, да и то довольно редко. Олег показался ужасно усталым, ему будто и не хотелось где-то ходить и что-то выбирать. Но при этом каждую предложенную женой коляску осматривал и оценивал с дотошностью, будто выбирал новую машину. А когда за спиной остались пять магазинов и выбор был сделан, он будто оживился и предложил сходить в кино.

Навряд ли Славе вообще было это интересно. Скорее всего он просто хотел, чтобы я стала хотя бы немного ближе с ними. В кино мы смотрели какую-то совершенно глупую комедию, но не на ужастик же идти с беременной женщиной, правда? Каждый раз, когда меня пробивал смех, я машинально поворачивалась к Славе. Иногда мы переговаривались по поводу очередного странного поступка главного героя. «Ну, я сделала бы также», — улыбнулась я, когда герой на экране подстроил так, чтобы его противный сосед получил деревянной доской по лбу. «Да ладно, не верю. Ты скорее кинулась бы его спасать», — ответил мне на это Слава.

А вот когда мы приехали к дому, и выяснилось, что он не вернется со мной, тогда вся прелесть совместной прогулки куда-то испарилась. Тягучая, странная тяжесть сдавила мне грудь. Вот он сейчас уедет, и мы увидимся только через несколько недель. Разве это правильно? Я едва обрела этого родного мне человека, причем мне настолько легко и свободно с ним, что сегодня даже удалось съесть два наггетса, маленькую картошку фри и мороженное в общественном месте! Почему взрослые не могут оставить свою гордость и хоть немного подумать и о моих чувствах?

С этими мыслями я поняла, что именно сейчас должна сделать выбор. Они освещали фарами дорогу до калитки. Тогда я специально как будто запуталась в связке ключей, несколько раз не сумела попасть ключом в замок, а потом и вовсе схватилась за голову.

— Солнце, все хорошо? — Обеспокоенно спросил Слава в открытое окно.

Нужно было срочно что-то делать. Назад пути нет, нужно и дальше играть в недомогание. Но и обмороков делать нельзя. Мама быстро все раскусит. А вот если закружится голова, то она свалит это на изнеможение и недостаток еды.

Поэтому я сделала несколько маленьких шагов назад, схватилась за лоб и упала на колени. Да, так лучше всего.

Олег и Слава тут же выбежали из машины и принялись спрашивать о моем состоянии. Пришлось постараться их успокоить и убедить, что все хорошо, чтобы никому из них не пришло в голову вызвать скорую.

— Наверное, это просто из-за того, что я мало ем, — сказала я, пытаясь сделать голос одновременно твердым и слабым.

Слава отнес меня домой на руках. Сказать, что я была потрясена, ничего не сказать. Он тут же позвал маму и спросил, нужна ли скорая. Что тут началось! Олега послали за маминой коробкой с таблетками, Славу — за тонометром, сама мама принялась измерять мне пульс и задавать наводящие вопросы.

— Еще можно измерить сахар, — сказала мама Славе, и тот вновь скрылся за дверью.

Все начали бегать вокруг меня и интересоваться самочувствием. Вдруг я ощутила себя такой нужной, что даже порадовалась использованной уловке. Только когда Лиля тоже показалась в дверях, мне стало ужасно стыдно. Заставлять ее беспокоиться совсем не входило в мои планы.

— Мы же говорили, что ты мало поела, — сказала она, поглаживая огромный живот. Олег с ней согласился и добавил, что скромность в таких делах совершенно не нужна, а даже опасна.

— Просто она нервничает из-за экзаменов, — подмигнул мне Слава. На первый взгляд он заметно успокоился. Как бы это ни было эгоистично, но мне понравилось, как он за меня переживал.

И давление, и сахар в крови оказались в норме. Мама предложила попить чай. Но Олег с Лилей отказались. Когда и Слава собрался уезжать с ними, я едва не схватила его за руку, чтобы остановить. Но вместо этого лишь попросила:

— Не уезжай.

— Я еще приеду, не волнуйся. Звони, пиши, — он потрепал меня по голове, как маленького ребенка и пошел обуваться. Но в это время у Олега зазвонил телефон.

— Что ты говоришь? Успокойся… Успокойся, скажи нормально…

Мы замерли. Лиля оперлась о стену. Она ближе всего находилась к Олегу и в какой-то момент, судя по ее реакции, услышала что-то страшное.

— Вань… ты что такое говоришь? — Олег, казалось, опешил. Перевел на Славу какой-то пустой, невидящий взгляд. — Почему она не сказала мне?..

И тут даже я услышала. Ваня плакал. Причем навзрыд, как ребенок. Слава тут же выхватил телефон из рук сына и пошел в кабинет. Мама подошла и положила руки мне на плечи.

— Что случилось? — Спросила она, но никто из нас троих не мог ответить. Лиля придержала Олега, который, казалось, вообще перестал понимать, что происходит.

Все вокруг казалось каким-то сном. Все изменилось в один миг. Мама хлопотала вокруг паникующей Лили и находящегося в шоке Олега. Слава кричал на Ваню и просил его рассказать нормально. Если я что-то и понимала, то только то, что случилось нечто ужасное.

Чай все-таки я сделала. Странно, я не хотела, чтобы мое желание исполнилось так. Я правда не хотела! Но почему-то все внутри кричало о том, что это именно моя вина. С кем-то случилось что-то страшное, а все из-за того, что я притворилась больной! Это карма, наказание свыше…

Руки Олега дрожали. Лиля размешала сахар вместо него. Но он как будто забыл, что чай нужно пить, а не смотреть на него. Мы с мамой тактично молчали. Но в какой-то момент, когда в кабинете Славы все стихло, она одними глазами намекнула, чтобы я к нему сходила.

Вдох-выдох. Костяшки пальцев замерли в нескольких сантиметрах от двери. Почему-то было очень неловко его прерывать. Вдруг он хотел подумать? Вдруг хочет побыть один?

Но если бы что-то случилось с Ваней, он бы уже ехал к нему, правда? Это не может быть что-то совсем страшное. А вдруг с ним и впрямь случилось что-то страшное? Вдруг он в больнице? Вдруг…

— … но почему ты не позвонила мне сразу? — Донесся из-за двери его тихий, усталый голос. Он подолгу молчал, видимо, кто-то на другом конце провода тяжело подбирал слова. — Послушай, ты не должна переживать сейчас. Нет, ну, раз врач сказал, значит, все ведь будет хорошо, верно? Нет, ты даже не думай о деньгах, слышишь? Нет… Нет, не желаю ничего слушать. Я все оплачу, даже не смей спорить.

Это мама Олега и Вани. Только о ней могли так сильно все переживать. В груди вновь появилась тяжесть. Каким-то первобытным чувством мне казалось, что это именно я накликала на эту семью беду. И ведь знала же, что нельзя с таким шутить, а все равно сделала!

Моя рука так и не коснулась двери. Я вернулась к остальным и молчала, пока мама отвлекала Лилю расспросами о коляске. Возможно, мне стоило сказать что-то ободряющее Олегу, пойти к Славе и обнять его, но я не знала, ни что сказать, ни нужно ли им мое сочувствие вовсе. Поэтому я решила сделать то, что у меня получалось лучше всего. Помолчать.